Граф Владимир Николаевич Коковцов

ИЗ МОЕГО ПРОШЛОГО

Воспоминания выдающегося государственного деятеля Российской империи о трагических страницах русской истории

1903–1919

Дела давно минувших дней…

А. С. Пушкин

© «Центрполиграф», 2022

* * *

Вступление

Владимир Николаевич Коковцов относился к числу незаурядных государственных деятелей царской России. Много лет он занимал должность министра финансов (с небольшим перерывом, с 1904 по 1905 г. и с 1906 по 1914 г.), а после трагической гибели П. А. Столыпина был назначен еще и на пост председателя Совета министров. Совмещать две правительственных должности такого уровня — дело очень непростое, но Коковцов нес этот груз с честью.

Помимо всего прочего, на долю Владимира Николаевича Коковцова выпало управлять финансами необъятного и столь сложного во всех отношениях государства, как Российская империя, в тяжелый исторический период — проигранная Русско-японская война и затянувшаяся Первая русская революция 1905–1907 гг. грозили обрушить экономику страны, только-только на рубеже веков добившуюся ощутимых успехов. И вот теперь страна балансировала на грани пропасти. Гораздо менее сложные проблемы вызывали страшные финансовые кризисы, преодолевать которые приходилось годами…

Но ответственный, вдумчивый и осторожный министр финансов сумел стабилизировать экономику и избежать краха банковской системы, не допустил девальвации рубля и даже не отказался от свободного обмена бумажных ассигнаций на золотые рубли (что считал особо важным преимуществом национальной валюты Российской империи).

Как ни странно, это десятилетие вопреки всем проблемам и бедам, оказалось одним из самых благоприятных для экономики страны. Велось масштабное железнодорожное строительство, связывающее далекие регионы России с центром, развивалось промышленное производство; выпуск продукции увеличивался на сотни процентов. Шаги, предпринятые для наделения малоземельных крестьян посевными площадями, распространения современной сельскохозяйственной техники, агрономической культуры и образования, выпуск удобрений промышленного производства ставили Россию в число ведущих стран производителей и экспортеров аграрной продукции.

В. Н. Коковцов в своих мемуарах привел некоторые статистические данные, характеризующие экономическое развитие России и вызывающие настоящее удивление. К примеру, объем вкладов в государственных сберегательных кассах, любимом детище Коковцова, где хранили свои сбережения простые люди — крестьяне, рабочие, ремесленники, мастеровые, прислуга и мелкие чиновники (сберегательные кассы — не элитные банки и не коммерческие общества инвесторов), увеличился за этот период вдвое — с 1 млрд 22 млн руб. в 1904 году до 2 млрд 100 млн руб. к концу 1913 года, то есть в два раза. Баснословные деньги по тем временам! И рост доходов населения вызывал у Коковцова неподдельную гордость. Он не случайно в начале XX века руководил комиссией, исследовавшей благосостояние сельского населения в губерниях Средней России в сравнении с другими областями страны, и позже всеми силами старался это благосостояние повышать.

Много им было сделано для крестьянства, для решения остро стоявшего земельного вопроса. Достойный наследник начинаний П. А. Столыпина, Коковцов проводил важнейшие мероприятия для наделения крестьян землей.

Впрочем, у В. Н. Коковцова было множество ответственных дел кроме обычной министерской работы — от курирования строительства и эксплуатации Китайско-Восточной железной дороги в Маньчжурии до приобретения в казну частных коллекций предметов, связанных с именем А. С. Пушкина и ставших основой собрания Пушкинского Дома. В. Н. Коковцову суждено было оказаться и последним попечителем Императорского Александровского лицея.

Пользовавшийся огромным уважением среди европейских правителей, Коковцов делал все, чтобы не допустить втягивания России в войну, вопреки политике военного министра В. А. Сухомлинова, заявлявшего: «Все равно войны нам не миновать, и нам выгоднее начать её раньше… Государь и я, мы верим в армию и знаем, что из войны произойдет только одно хорошее для нас».

В 1913 году мудрый подход премьер-министра Коковцова помог избежать вступления России в войну на Балканах, но его «противник» Сухомлинов продолжал плести интриги. В начале 1914 года император освободил Коковцова от занимаемых в Совете министров должностей. Отставка была почетной, с присвоением графского титула и назначением на престижные посты (от которых, увы, мало зависела государственная политика).

Через полгода разразилась Первая мировая война, со всей ясностью показавшая, насколько был прав Коковцов. К весне 1915 года стало очевидным плохое снабжение армии, бывшее на совести военного министра Сухомлинова, и злоупотребление им финансовыми средствами, о чем регулярно докладывал Коковцов, пока его не отстранили от дел. Сухомлинова сняли с должности, потом начали расследование его деятельности, уволили из армии, весной 1916 года подвергли аресту… Но положения это уже не спасло, роковые события, погубившие Российскую империю, продолжали развиваться. Приближался революционный 1917 год.

Фигура В. Н. Коковцова была слишком известной и заметной в обществе. Хотя в 1917 году он был уже не у дел, но продолжал оставаться вдумчивым и государственно мыслящим свидетелем происходящего, оставившим потомкам искренний рассказ о пережитом. Его, как царского министра, допрашивала Чрезвычайная комиссия Временного правительства, потом арестовала ВЧК большевиков, конфисковавшая почти все его бумаги… Чудом его выпустили на свободу, но было ясно, что ненадолго. Многие его коллеги по правительственной работе были арестованы и погибли, до бывшего премьер-министра доходили слухи, что его вот-вот вновь арестуют и уже не отпустят. Речь шла буквально о жизни и смерти. Надо было бежать из Петрограда, но Владимир Николаевич не мог оставить жену, понимая, что тогда аресту и расстрелу подвергнут ее. С невероятным трудом и опасностями, бросив все, лишь со сменой белья в бумажном свертке, супругам Коковцовым удалось вместе перейти границу с Финляндией…

Но какой болью отозвалось в его душе это вынужденное бегство из родной страны, которой было отдано столько сил, веры и таланта! Российская империя, которую бывший министр всегда мечтал видеть процветающей, влиятельной и богатой, перестала существовать. На ее землях развернулась жестокая, братоубийственная Гражданская война, и от ее исхода зависело — сможет ли Россия удержаться как единое государство, или окончательно распадется на мелкие осколки и исчезнет. В. Н. Коковцов был очень разочарован действиями бывших союзников — страны Антанты совсем не стремились по-настоящему помочь России справиться с бедами, а руководствовались собственными расчетами.

Но ясно было одно — какая бы из сторон ни взяла верх в войне, многим, очень многим людям придется навсегда оставить свою родину. Послереволюционное рассеяние русских людей по миру осталось тяжелой трагедией в судьбе России…

В отличие от многих русских эмигрантов революционной поры у графа В. Н. Коковцова на чужбине все сложилось относительно благополучно. Графу не пришлось голодать. Его лично знали в правительственных и финансовых кругах европейских стран, опыт и незаурядный талант финансиста оказались востребованы. Он, уже не молодой человек, достигший шестидесятипятилетия, получил предложение возглавить международный банк. Но все это не заменяло прошлой жизни и не избавляло от тоски по утраченной родине, горькой, отчаянной тоски, которая сквозит среди строк его воспоминаний, хотя в них он дает довольно объективную оценку прошлому и раскрывает многие тайны нашей истории.

В. Н. Коковцов сохранил верность своей стране, оставаясь русским и помогая соотечественникам, находящимся в сложных обстоятельствах. Даже те, кто вольно или невольно причинял ему неприятности в давней, навсегда ушедшей царской России, теперь приходили к нему за помощью и, как правило, получали ее.

Был граф Коковцов предан и своему погибшему государю, которому всегда с честью служил, в эмиграции основав и возглавив «Союз верных памяти императора Николая II».

Скончался граф В. Н. Коковцов в 1943 году, в оккупированном Париже…

Печатается по изданию:

Коковцов В. Н. Из моего прошлого: Воспоминания, 1903–1919 гг. / Граф Владимир Николаевич Коковцов. — Париж: Иллюстрированная Россия, 1933.

Т. I. — 505 с.

Т. II. — 504 с.

Текст книги приведен в соответствие с современными правилами орфографии.

Вместо предисловия

В декабре 1872 года, имея от роду 19 лет, я окончил курс Императорского Александровского лицея[1].

По настоянию трех известных профессоров юридической специальности того времени А. Д. Градовского, Н. С. Таганцева и С. В. Пахмана я хотел посвятить себя ученой карьере и избрать для себя специальностью государственное право. Для этой цели я задумал поступить в Санкт-Петербургский университет по юридическому факультету, пройти насколько окажется возможным быстро полный его курс и затем попытать счастья выдержать магистерский и докторский экзамены и добиться соответствующих ученых степеней.

В этом моем желании меня горячо поддержал мой отец, сказавший мне, что он обеспечивает мне безбедное существование на все время моих научных занятий и настаивает на том, чтобы я не стремился зарабатывать непривычным трудом средства к жизни, отнимая время от научной работы.

Судьба решила, однако, иное. Прошло всего два месяца с того дня, когда прямо с лицейского выпускного акта я отвез в университет мой лицейский диплом и состоявшееся особое обо мне постановление, как скончался скоропостижно мой отец, и вся наша многочисленная семья оказалась в очень трудном материальном положении.

Мне пришлось отказаться от моего желания и пойти по обычной для того времени, для всех окончивших курс лицея, дороге — искать поступления на государственную службу.

10 марта 1873 года я поступил кандидатом на штатные должности в Департамент Министерства юстиции; сначала по статистическому, затем по законодательному и, потом, по уголовному отделениям и, в течение ровно 44 лет, до марта 1917 года, без всякого перерыва, я оставался на государственной службе.

Февральская революция 1917 года положила конец этой моей службе.

Временное правительство, сменившее царское, простым декретом прекратило существование Государственного совета, к составу которого я принадлежал более двенадцати лет. Я разделил поэтому общую участь — оказался просто выброшенным за борт, недоумевая, как и все, на что решиться, что предпринять. Шесть месяцев спустя, подчиняясь также общему уделу, я лишился всех моих скромных сбережений и всего моего имущества, и год спустя, в ноябре 1918 года, спасая жизнь жены и свою, я покинул родину, без всякой надежды когда-либо увидеть ее.

За 44 года моей службы мне пришлось пройти довольно разнообразный путь.

После шести лет службы в Министерстве юстиции — одиннадцать лет моей жизни, в самые молодые мои годы, с 1879 по 1890 год, я отдал работе в должности старшего инспектора и помощника начальника Главного тюремного управления в период коренного переустройства этой отрасли управления на началах, выработанных выдающимся государственным человеком того времени — статс-секретарем К. К. Гротом.

Я вспоминаю эту пору моей деятельности с величайшею благодарностью. Она дала мне возможность приобрести самые разнообразные познания в нашей административной службе, и им я обязан тем, что во многих случаях моей последующей работы я оказался более подготовленным, нежели многие из моих сослуживцев.

Шесть лет, с 1890 по 1896 год, я принадлежал к составу Государственной канцелярии[2], занимая в ней должности: помощника статс-секретаря, статс-секретаря и товарища государственного секретаря. Эти годы дали мне возможность близко изучить вопросы бюджета и государственного хозяйства и подготовили меня к следующим шести годам, с 1896 по 1902 год, которые я провел в должности товарища министра финансов, в бытность министром графа Витте.

После короткого промежутка в два года, с 1902 по 1904 год, когда я занимал должность государственного секретаря, я снова вернулся в Министерство финансов, чтобы оставаться в течение десяти лет на посту министра, который я совмещал почти три года, с 1911 по 1914 год, с должностью председателя Совета министров.

В ту минуту, когда мне пришлось покинуть мой двойной пост в конце января 1914 года, я сказал себе, что за последнюю пору моей жизни судьба поставила меня свидетелем и даже деятельным участником немалого количества событий и на мне лежит, до известной степени, моральный долг оставить, в виде моих воспоминаний, след тому, что я видел, в чем участвовал и что я делал среди этих событий.

К тому же эти последние годы моей активной деятельности с 1903 по 1918 год вообще мало освещены. Воспоминаний, дающих правдивый и обоснованный пересказ того, что было в эту пору, вообще немного. Большая часть очевидцев и деятелей этого времени умерли, не опубликовав своих воспоминаний и даже, вероятно, не оставив их. Таким образом, целая эпоха, которая, во всяком случае, достойна быть освещена, может просто не оставить следа, если не будет сделано попытки сказать про нее правдивое слово.

Поэтому мне казалось, что на мне лежит именно этот долг — сохранить от забвения и уберечь от неправды то, что проходило передо мною, хотя бы потому одному, что у меня еще хорошая память обо всем, что было, а еще более потому, что я случайно сохранил также все, что мне удалось записать в свою пору, в виде коротких заметок, хотя и не сопровожденных подробными записями, но зато, в последовательном порядке, оставивших след почти всем событиям, на которых останавливалось мое внимание.

Эти записи послужили для меня тем источником, из которого я мог почерпнуть воспоминания, почти день за днем, о том, что я видел, что пережил и что и сейчас напоминает мне все мое прошлое и не дает печальной действительности затушевать его, а тем более уничтожить его.

Я даю себе ясный отчет в том, что условия моей жизни после 1914 года мало благоприятствовали тому, чтобы придать моим воспоминаниям тот объем и тот характер, который мне хотелось дать им в ту минуту, когда я начинал приводить в порядок мои записи и отметки.

Сначала война, потом революция и, наконец, уход в изгнание — все это отняло от меня то спокойствие духа, а может быть даже, и возможность вполне объективно сосредоточиться на прошлом, на деталях, без которых самый пересказ о том, что пережито и испытано, может показаться недостаточно уравновешенным, а отчасти даже и недостаточно интересным, по сравнению с теми событиями, которые пришли ему на смену.

Я решил поэтому сузить объем моих воспоминаний, ограничив их только последнею порою моей жизни и деятельности на родине, так как за эту пору я был не только свидетелем, но и деятелем моего времени и несу за нее известную ответственность.

Я не пишу историю моего времени. Я говорю только о том, что было при мне и при моем непосредственном участии. Я составляю, так сказать, путевой журнал пройденного мною пути, и в нем я останавливаюсь перед отдельными явлениями, встреченными мною на моей жизненной дороге, и даю им фотографический снимок, без ретуши и, тем более, без всякой попытки осветить их искусственным светом.

Я старался избегать всякого рода обобщений и широких выводов. Единственное, от чего я не хотел отойти в моем рассказе ни на минуту, — это от того, чтобы всегда говорить правду, одну правду, но зато и — всю правду.

Отсюда, по необходимости, все мои воспоминания окрашены чисто личным освещением. В этом их большой недостаток, но зато, быть может, и некоторое достоинство.

Часть первая

На посту министра финансов до моего первого увольнения

1903–1905 годы

Глава I

Отставка С. Ю. Витте и назначение управляющим Министерством финансов Э. Д. Плеске. — Обстоятельства, при коих состоялась, неожиданная для Витте, его отставка. — Болезнь Э. Д. Плеске и мое участие в бюджетной работе 1903 г. — Первые слухи о порче отношений с Японией. — Нападение на Порт-Артур и начало войны. — Мое назначение управляющим Министерством финансов

Лето 1903 года, как и лето предыдущего года, когда я только что был назначен на должность государственного секретаря, мы проводили у себя в деревне близ станции Веребье Николаевской железной дороги. Я собирался в начале августа поехать в Гамбург, куда должна была приехать к концу моего там пребывания жена, и мы должны были вместе съездить на две недели в Париж, перед тем, чтобы окончательно вернуться в город на зиму. Время шло в деревне, как всегда, мирно, беззаботно. Государственный совет был закрыт, и ничто не нарушало того идеального покоя, который был так дорог после шести трудных лет моей службы на должности товарища министра финансов.

Готовясь к отъезду за границу, я приехал на несколько часов в город и зашел в Государственный банк к моему другу Э. Д. Плеске, чтобы узнать от него, не могу ли я навестить в тот же вечер на даче в Парголово его и его семью, с которою я был также дружен и даже, пожалуй, еще более близок, чем с ним самим. Мы условились, с каким поездом мне лучше всего поехать, но сам он не мог поехать одновременно со мною, так как был позван на обед к министру финансов С. Ю. Витте.

Я собирался было уже ехать на Финляндский вокзал около пяти часов, как раздался телефонный звонок с дачи Витте, и мадам Витте от имени мужа и своего просила меня непременно обедать у них, сказав, что мужу очень хочется видеть меня и он обрадовался, узнав от Эдуарда Дмитриевича о моем приезде из деревни.

Зачем именно понадобилось позвать меня на обед, я так и не понял, потому что никаких особых разговоров со мною не было, и я уехал оттуда довольно рано, одновременно с Плеске, торопившимся к себе на дачу, и очень сожалел о том, что я не попал в Парголово, так как на следующий день в три часа я выехал обратно в деревню.

Если я упоминаю об этом обеде у Витте, то только потому, что все разговоры за столом вертелись исключительно около намеченной Витте поездки его с семьею в половине августа на Черноморское побережье, на его дачу около Сочи, и он не раз упрекал меня за то, что я не имею дачи на побережье, так как там, по его словам, настоящий рай — не то что «в вашей любимой загранице», как выражался он, утверждая, что терпеть не может поездок на Запад. Затем не раз Витте касался всевозможных вопросов, застрявших в Государственном совете, просил меня помочь двинуть их в самом начале сессии, намекал на его постоянные трения с министром внутренних дел Плеве, и решительно ничто не говорило за то, что он собирается покидать министерство.

Наутро Э. Д. Плеске позвонил ко мне по телефону, чтобы передать сожаление его семьи по поводу того, что я не был у них вчера, и прибавил: «Смотри, как бы тебя не вытащили из твоего прекрасного далека».

На вопрос мой, что это значит, он мне сказал только: «У нас много говорят о том, что будет скоро большая перемена, и кому же, как не тебе, возвращаться на старое пепелище». Я не придал этому никакого значения, вернулся в деревню, просидел там еще около трех недель и в самом начале августа выехал в Гамбург, без остановки в Берлине. В половине августа, 16-го или 17-го числа нового стиля, подхожу я к источнику пить воду, навстречу ко мне идет Столпаков и показывает третье прибавление к франкфуртской газете, в котором напечатано известие из Петербурга о назначении Витте председателем Комитета министров и о замещении его в должности министра финансов Э. Д. Плеске.

Прямо от источника, не заходя домой, я прошел на телеграф и послал горячую приветственную телеграмму моему другу и товарищу детства, желая ему самым искренним образом успеха на трудном посту. Прошло два дня, и ответной телеграммы от него не было. Только ночью второго дня, когда все спало мирным сном в тихом и уютном Гамбурге, я проснулся от сильнейшего стука в калитку виллы Фелль, в которой я занимал комнату в нижнем этаже с выходом прямо в сад.

Никто не выходил на стук, я встал, надел халат и вышел в сад. Оказалось, что давно уже напрасно добивается открытия калитки посланный с телеграфной станции для передачи именно мне двух депеш, — одной простой, другой срочной, которая и оправдывала, собственно говоря, ночную доставку, так как по правилам того времени телеграммы доставлялись на дом только до 9 часов вечера. Первая депеша была от Плеске с выражением самой теплой благодарности за приветствие и надежды на помощь в трудную минуту, а вторая — от моего товарища по должности государственного секретаря, барона Икскуля, с извещением, что с председателем Государственного совета великим князем Михаилом Николаевичем случился удар, что его жизнь в опасности и что, по совету многих близких мне людей (я понял, что дело идет о графе Сольском), мне необходимо немедленно приехать в Петербург и получить от кого следует (то есть от государя) соответствующие указания.

Вечером того же дня я выехал в обратный путь, предварительно попросив того же барона Икскуля предварить жену о моем приезде.

Помню хорошо, что я приехал домой в воскресенье; в то же утро, несколькими часами раньше меня, приехала жена из деревни, и мы сидели дома, когда около трех часов к нам приехал в мундире и ленте Э. Д. Плеске, делавший в этот день официальные визиты. День был очень жаркий и душный.

Когда он вошел ко мне в кабинет, мы оба с женою не могли удержаться от вопроса, что с ним, настолько нас поразил его внешний вид: бледный, с бескровным лицом, покрытый потом, он едва держался на ногах и с трудом опустился в кресло, ища какого-то положения, при котором он меньше бы страдал. Он ответил нам, что устал от разъездов по городу и его окрестностям, но что это только минутное утомление, которое, вероятно, скоро пройдет. Тут же он рассказал нам, как состоялось его назначение, которого он никак не ожидал, как не ожидал своего увольнения Витте, несмотря на то, что разговоры об этом уже ходили в городе. До меня они не дошли. Я помню хорошо этот рассказ и воспроизвожу его со всею точностью, так как он представляется во всех отношениях весьма характерным. Вот как передал мне покойный Плеске этот инцидент.

В конце июля он доложил своему министру, что никогда не бывал в Сибири и находил крайне полезным для дела побывать там и направить работу отделений Государственного банка, в которых замечалось чрезвычайно резкое повышение всех активных операций, под влиянием большого оживления всей экономической жизни края. В особенности его заботил личный состав отделений, мало приспособленный к новой обстановке. Жаловался также торговый класс на то, что Государственный банк мало реагирует на требования жизни и на то, что частные банки пользуются этими недостатками и жмут торговлю своими тяжелыми условиями.

Витте отнесся к этому предположению очень сочувственно и поставил только два условия: чтобы поездка произошла одновременно с его собственным отъездом на юг и не заняла более одного месяца, так как к началу хлебной кампании он желал бы, чтобы Плеске вернулся из поездки. Предположение это было доложено им государю, не встретило никаких с его стороны возражений, и Плеске стал готовиться к отъезду, около 15 августа. Все было уже приготовлено, найден удобный салонный вагон, подобраны спутники из состава ближайших сотрудников по Государственному банку, испрошены путевые пособия, и оставалось только выждать отъезда министра и отправиться в путь следом за ним.

Поздно ночью 14 августа, когда всё на парголовской даче Плеске спало уже мирным сном, раздался стук в двери, и появился курьер министра Жуковский с запискою Витте, набросанной карандашом: «Сейчас получил приказание государя привезти Вас завтра с собою на доклад. Будьте на Петергофской пристани к 9 часам».

Пришлось разбудить прислугу, послать в город за мундиром, и только под утро удалось все наладить, так как передвижение между Парголовом и городом на лошадях потребовало немало времени. Во время совместной с Витте поездки на пароходе Плеске ничего не узнал, так как Витте сказал ему только, что, вероятно, государь желает видеть его перед его отъездом в Сибирь, так как всегда интересуется Сибирью, тем более что и сам государь собирается через несколько дней выехать в Крым.

Тут же Витте повторил Плеске, что просит его постоянно сноситься с ним по телеграфу шифром, и сказал, что Путилову (директору Общей канцелярии) передано уже распоряжение о снабжении его новым шифром. Во время доклада Витте государю Плеске сидел в маленькой приемной с дежурным флигель-адъютантом и вел самый обыкновенный разговор. Доклад длился очень долго, и собеседник Плеске заметил даже: «Как бы не задержал ваш министр государя с завтраком, этого здесь не любят».

Витте вышел из кабинета государя с весьма смущенным лицом, подал Плеске руку, я сказал ему только: «Я подожду вас на пароходе». Когда Плеске вошел в кабинет, государь посадил его против себя к окну и без всякого вступления, самым простым тоном сказал ему: «Сергей Юльевич принял пост председателя Комитета министров, за что я ему очень благодарен, и я решил назначить вас управляющим Министерством финансов».

Смущенный такой неожиданностью, Плеске несколько времени молчал, а затем сказал, что он не имеет достаточно слов, чтобы выразить свою благодарность за оказываемое доверие, но очень опасается, что не сумеет его оправдать, так как здоровье его очень неважно, да он и не обладает многими свойствами, без которых пост министра ему будет не под силу. На это государь сказал ему: «Но вы обладаете тем преимуществом, которым не обладают другие, — моим полным к вам доверием и моим обещанием во всем помогать вам. Я думал сначала дать вам возможность побывать в Сибири и назначить вас уже после вашего возвращения, но так будет лучше, вы успеете съездить в Сибирь и в качестве министра, когда сами выберете подходящий момент».

Никаких разговоров больше не было, и государь простился со словами: «До будущей пятницы, после чего я сам скоро уеду на отдых в Крым».

На пароходной пристани Плеске застал Витте мирно беседовавшим с кем-то из моряков, но, когда они вошли на яхту и сели в каюту, Витте не удерживался более и разразился нимало не скрываемым неудовольствием. Плеске не передал мне отдельных слов и выражений, но я хорошо помню из его рассказа, что Витте и не подозревал об увольнении его от должности министра и совершенно не был к этому готов.

Он сказал Плеске, что весь его очередной доклад был выслушан с полнейшим вниманием, все одобрено и утверждено. Витте закончил все очередные вопросы испрошением указаний решительно обо всем, представил государю отдельный экземпляр шифра для сношения с ним во время пребывания его в Ливадии и просил разрешения телеграфировать по всем срочным вопросам, и уже собирался встать и откланяться, как государь, в самой спокойной и сдержанной форме, сказал ему: «Вы не раз говорили мне, что чувствуете себя очень утомленным, да и немудрено устать за 13 лет. Я очень рад, что имею теперь возможность предоставить вам самое высокое назначение, и сделал уже распоряжение о назначении вас председателем Комитета министров.

Таким образом, мы останемся с вами в постоянных и самых близких отношениях по всем важнейшим вопросам. Кроме того, я хочу показать всем мое доверие вашему управлению финансами тем, что назначаю вашим преемником Плеске. Надеюсь, что это доставит вам только удовольствие, так как я хорошо помню, как часто вы говорили о нем в самых сочувственных выражениях, да и со всех сторон я слышу о нем только одно хорошее, его очень любит и моя матушка».

«Вы понимаете, — сказал Витте, — что меня просто спустили. Я надоел, от меня отделались, и мне следует просто подать в отставку, что я, конечно, и сделаю, но не хочу сразу делать скандала».

В конце сентября или в самых первых числах октября того же года, под конец нашего пребывания в Париже, мы с женою собирались уже в обратный путь домой. За день или за два до отъезда, — мы жили тогда в отеле д’Альбани на рю де Риволи, — к нам зашел покойный Я. И. Утин и сказал, что только что встретил на улице Витте, который, узнав, что я здесь, сказал ему, что очень хотел бы меня видеть.

Я отправился по указанному мне адресу, в отель «Вестминстер» на рю де ла Пе, где жил и Утин, и спросил консьержа, дома ли Витте. Тот ответил мне, что никакого Витте у них нет, но есть господин Еттив (те же буквы, читаемые с конца), — «что, впрочем, — прибавил он, — одно и то же».

Я застал его дома, также как и его жену, и его беседа носила характер прямого обвинения государя в неискренности и самого раздраженного отношения к увольнению его с поста министра финансов. На мой вопрос: когда думает он вернуться обратно, он сказал мне, что не принял еще никакого решения, так как ждет некоторых разъяснений о своем увольнении, ибо, прибавил он, «до меня доходят слухи о возможности моего ареста по требованию Плеве, благодаря проискам которого я и уволен».

Я старался обратить весь разговор в шутку, в него вмешалась М. И. Витте и сказала, между прочим, «как вы должны благодарить судьбу за то, что не попали в министры финансов и остались на таком прекрасном, спокойном месте, как должность государственного секретаря». Витте прибавил к этому: «Если бы я только предполагал, что меня уволят, я, конечно, указал бы государю на вас, как на единственного подходящего кандидата, так как Плеске не справится, и ему все равно сломят шею, да к тому же он тяжко болен и не сможет оставаться на этой должности».

Я нимало не сомневаюсь, что он поступил бы как раз наоборот и ни в каком случае не сказал бы ни одного слова в мою пользу, как не говорил, вероятно, ничего доброго про меня, когда я занимал пост министра финансов. Мы расстались на том, что я сказал, что чувствую себя прекрасно на своем месте, никуда не стремлюсь и буду рад помочь Плеске во всем, в чем это окажется для меня возможным, по Государственному совету.

Я пробыл в Петербурге только четыре дня, видел за это время государя, получил от него приказание составить указ о назначении графа Сольского временным заместителем председателя Государственного совета, впредь до выздоровления великого князя, и вместе с женою выехал за границу, следом за уехавшим в Крым государем.

Вернулись мы около 6–7 октября, и первым моим шагом было навестить Плеске, который показался мне сильно похудевшим, даже против того, как он был при нашем отъезде. Тут же я узнал от него и от моих близких, что в нем, очевидно, таится какая-то тяжелая болезнь, но какая именно, никто не говорит, и только вскользь кто-то упомянул, что у него, по-видимому, внутренняя опухоль, которую называли «саркомою».

Так потом и оказалось. Рассказывали при этом, что уже с начала лета он жаловался на какую-то неловкость с левой стороны, избегал ходить, почти отказался от любимой игры с детьми в теннис, и как-то в начале августа, еще до назначения его на новую должность, поехал к своему двоюродному брату на дачу в Знаменку и возвращался оттуда в Новый Петергоф на железную дорогу на его одиночке.

Лошадь чего-то испугалась в парке, понесла, и он и жена его воспользовались удобною минутою, выпрыгнули из экипажа, сам Эдуард Дмитриевич прыгнул прямо на ноги и тут же почувствовал жгучую боль во всей левой тазовой полости, и с той минуты эта боль уже не проходила и усиливалась день ото дня. Он переносил ее со стоическим спокойствием, не показывая близким своих страданий. Знала о них, по-видимому, только его прелестная старшая дочь, Нина, не оставлявшая своего отца ни на минуту и в уходе за ним потерявшая окончательно свое хрупкое здоровье. Под влиянием страданий, пережитых ею у постели нежно любимого отца, у нее развилась чахотка, и через три года после кончины отца не стало и ее.

С возобновлением сессии Государственного совета, 1 ноября, Э. Д. Плеске стал было появляться в его заседаниях, но ненадолго. Было очевидно, что всякое движение ему просто не под силу. Он не мог подняться по лестнице даже во второй этаж в зал заседаний и пользовался лифтом, которым не пользовался никто, кроме не владевшего ногами графа Сольского. Скоро начались сметные задания по четвергам, ему, видимо, хотелось бывать во всех них, но силы не позволяли ему высиживать почти без перерыва с часу до пяти и иногда даже до шести, и после одного из них меня кто-то из семьи попросил заехать вечером, хотя мы с женою заходили часто в Государственный банк, — где Плеске все еще оставался, так как квартира для него в здании министерства была далеко не готова, да так он в нее и не переехал.

Это мое посещение оставило во мне глубокое впечатление. Я прошел прямо в его спальню. Он попросил свою милую старшую дочь, его бессменную сиделку, выйти на минуту и сказал мне, что просит меня дать ему дружеский совет, как ему поступить. Он сказал, что чувствует крайнюю необходимость бывать во всех сметных заседаниях, но положительно не видит к тому никакой возможности, так как его здоровье не улучшается, и доктор требует полного отдыха, запрещая вообще какие-либо выезды.

У него явилась поэтому мысль написать об этом откровенно государю, высказать, что без личного участия министра нельзя вообще составить бюджета, и потому он вынужден просить освободить его от должности, которую он не может добросовестно занимать, и позволить себе даже высказать откровенно, что в моем лице государь имеет человека гораздо более подготовленного, чем он.

Я просил его не делать этого и, во всяком случае, не упоминать обо мне. Два месяца тому назад, сказал я, у государя была возможность выбора лица по его непосредственному усмотрению, и он остановил свой выбор на нем, а не на мне. Очевидно, под влиянием временного недомогания — я не знал еще, что болезнь его безнадежна, — государь не согласится отпустить человека, к которому он питает доверие, и нельзя ставить государя в тяжелое положение, в особенности когда он только что приехал на отдых.

Я предложил ему поэтому пока ничего не делать, перестать ездить в Совет, написав об этом только графу Сольскому, которого я обещал расположить в пользу такого решения, и — располагать мною во всем, в чем я могу быть полезен ему для сметных заседаний, так как его товарищ[3] Романов действительно не годится для проведения бюджетных заседаний. Что происходило в душе этого скрытного, но утонченно благородного человека, я, конечно, не знаю, но думаю, что он уже и тогда чувствовал безнадежность своего положения и только не показывал окружающим. Он обнял меня, благодарил за совет и за готовность помочь, обещал подумать, прося меня ничего пока не говорить графу Сольскому.

Несколько времени спустя я узнал в разговоре с женою Эдуарда Дмитриевича, что он получил от государя крайне милостивое письмо, с выражением ему полного своего доверия, с просьбою беречь себя для будущей работы и отнюдь не обременять себя никакими второстепенными делами.

Было ли это письмо ответом на обращение самого Плеске или же самостоятельным порывом государя под влиянием дошедших до него слухов о болезни, я не знаю, но уже гораздо позже, как-то спросив государя к подошедшему слову, — писал ли ему Плеске о своей болезни и просил ли он освободить его от непосильной работы, узнал, что Плеске ему писал еще в Ливадию, а на вопрос, указывал ли он на желательность заместить его мною, государь также ясно и категорически ответил мне, что этого положительно не было, и обещал даже поискать письмо Плеске, «которое, вероятно, сохранилось у меня», — сказал он, прибавив, что «я помню, как растрогало это письмо меня и императрицу своею удивительною теплотою и благородством, сквозившим в каждом слове».

По мере того как подвигалась сметная работа в Департаменте экономии, мне пришлось принимать все большее и большее участие в ней. Вышло это как-то само собою. Между мною и графом Сольским существовали самые близкие отношения. Он просил меня, не стесняясь формальными условиями прохождения смет по Департаменту экономии, помочь «Романову, которого просто забивают представители министерств» и припомнить «доброе старое время, когда вы защищали финансовое ведомство», и я стал просто во всем помогать Романову.

Не проходило заседания, чтобы он не благодарил меня за помощь, хотя она фактически была оказываема больше графом Сольским, чем мною, ибо последний пользовался огромным авторитетом среди всего чиновничьего мира, и мои справки и объяснения принимались только потому, что он их всегда поддерживал. Часто, почти каждый день, я заходил к Плеске, и он всякий раз горячо благодарил меня, а как-то раз, уже в начале декабря, сказал при покойном И. И. Кабате: «Мне придется испросить разрешение государя предоставить государственному секретарю давать за меня объяснения и в общем собрании по бюджету, так как он составлен и проведен им одним».

Все время до конца января прошло как-то серо и незаметно. Поговаривали смутно о том, что начинают портиться отношения с Японией; в так называемых кулуарах Государственного совета все чаще и чаще слышались разговоры о Ялу, о концессии Безобразова, о чем я ничего не знал, но жизнь шла своим обычным ходом, и ничто не предвещало близкой грозы. Среди всяких пересудов господствовало презрительное отношение к Японии и японцам, и наиболее самоуверенные речи приходилось слышать от военного министра Куропаткина, который, ссылаясь на свою недавнюю поездку в Японию, постоянно твердил одно: «Разве они посмеют, ведь у них ничего нет, и они просто задирают нас, предполагая, что все им поверят и испугаются».

Столица жила своею обычною жизнью и даже веселилась больше обыкновенного. В Эрмитаже дан был даже, после большого перерыва, придворный спектакль, на котором присутствовал весь дипломатический корпус, не исключая и японцев, явившихся, как всегда, в полном составе. Правда, с появлением их как-то стали больше переговариваться втихомолку, а во время театрального перерыва в залах стали собираться группы, и из их среды раздавались голоса о том, что из Владивостока пришли какие-то известия о каком-то морском столкновении в Порт-Артуре, но никто ничего толком не говорил, и все разъехались в самом благодушном настроении.

Наутро получилось, однако, совсем иное. Газеты сообщили открыто, что на рейде Порт-Артура, без всякого предупреждения, совершено нападение японскими миноносцами на нашу эскадру, и два броненосца — «Паллада» и «Ретвизан» — выведены из строя. Война между Россией и Японией началась без объявления ее. Общее настроение было, конечно, полно возмущения от такого явного нарушения обычаев всего света, но никакой тревоги не было. Все смотрели на это как на эпизод, никто не придавал ему никакого значения, и презрительные слова «макаки» по отношению к японцам, приправленные полнейшею уверенностью в быстром окончании «авантюры», не сходили с уст. Стали, однако, тотчас же принимать нужные меры.

Я не знал в первую минуту, что делалось по военному ведомству, но в тот же день — 28 или 29 января — граф Сольский пригласил меня к себе и решил созвать чрезвычайное заседание департаментов Государственного совета для решения вопроса о пересмотре только что утвержденного бюджета. Работа пошла энергично, и в несколько дней последовали сокращения по всем ведомствам. В этой работе мне пришлось принять уже совершенно открытое участие. С этим фактом, хотя и выходившим из пределов законных рамок и обычаев, все примирились. Министерство финансов не возражало и оказывало мне всякую помощь, поворчал только государственный контролер Лобко, но и его убедил его товарищ Философов в необходимости помочь Романову, которому не справиться с этою работою. Впрочем, через неделю с небольшим все дело приняло нормальный и законный ход с моим назначением на должность управляющего Министерством финансов.

Это назначение состоялось 5 февраля. Ему предшествовал следующий эпизод.

Тотчас после начала военных действий граф Сольский, как председатель Финансового комитета, собрал у себя на дому заседание комитета. В нем участвовал и Витте, который после увольнения от должности министра был назначен членом Финансового комитета. При открытии заседания граф Сольский заявил, что Финансовому комитету следовало бы принять решение — каким порядком следует утверждать расходы, связанные с начавшеюся войною, но ему неизвестно, выработаны ли какие-либо предположения финансовым ведомством и готов ли товарищ министра Романов представить их комитету от имени министра.

Романов ответил, что война возникла столь неожиданно, что министерство не могло приготовить никакого своего плана, в особенности при ежедневно ухудшавшемся здоровье министра, которого он положительно стесняется тревожить таким вопросом. Весь комитет, не исключая и Витте, согласился с тем, что необходимо обождать представления соображений ведомства, тем более что, очевидно, изменившиеся обстоятельства потребуют быстрого решения вопроса о том, не последует ли какой-либо перемены в самом управлении ведомством, при тяжкой болезни Э. Д. Плеске.

Финансовый комитет в этом заседании решил только просить государя усилить состав комитета двумя новыми членами для того, чтобы ближе следить за ходом дел в связи с войною. В кандидаты предложили меня и Шванебаха. Участники этого заседания, как передавал мне потом граф Сольский, обменялись под конец некоторыми их взглядами, но все были того мнения, что вопрос о способах покрытия расходов войны не представляется еще особенно спешным, потому что военные действия будут, несомненно, развиваться медленно, на первое же время имеются, хотя и небольшие, ресурсы, в сокращениях, произведенных в бюджете.

Общий тон разговоров был совершенно спокойный, так как большинство участников заседания разделяли общее настроение о том, что война не может принять слишком значительного объема. Назначение новых членов Финансового комитета состоялось 3 февраля. Помню хорошо этот день. Это был вторник. Плеве позвонил ко мне по телефону и спросил, что обозначает такое назначение? Я объяснил ему только то, что знал от Сольского, и в шутку прибавил: «Как бы эти броненосцы Финансового комитета не подверглись той же участи, какая постигла наши суда в порт-артурской бухте. Не знаю, какую пользу принесут они делу».

На другой день, в среду вечером, Плеве опять позвонил ко мне и сказал, что «из двух броненосцев, „Паллады“ и „Ретвизана“, — один, не знаю уж который, взорван, и ему предстоит занять пост не особенно приятный в настоящую минуту. Сердечно желаю ему успеха, но скорблю о том труде, который выпадает на его долю». Расспрашивать его по телефону я не мог, да и по характеру моего собеседника знал, что больших подробностей от него не услышу, тем более что для меня было ясно, что идет речь именно о моем, а не Шванебаха назначении, так как Плеве, конечно, не сказал бы мне ни слова, если бы дело касалось Шванебаха.

Ясно было также и то, что решение стало известно Плеве из первоисточника, так как потом, уже в конце этого дня, стало известно, что он был в Зимнем дворце у государя, вне очереди. Во весь вечер и даже утром следующего дня я не получил никаких подтверждений этого сообщения и после завтрака, около половины первого, пошел, по обыкновению, пешком в Государственный совет для участия в очередном заседании Департамента экономии.

Не успел я войти в заседание, как ко мне подошел камер-лакей и сказал, что меня вызывают по спешному делу из дома по телефону. Я пришел к себе в кабинет, у телефона была жена, которая передала мне, что из Зимнего дворца дежурный камердинер при комнатах государя передает, что мне приказано быть у государя в два часа с четвертью. Я попросил немедленно прислать мне кучера в санях с лентою и белым галстуком, и ровно в два с четвертью я был в приемной государя, где никогда до того не бывал.

Глава II

Прием у государя и императрицы. — Обстоятельства, при которых состоялось мое назначение. — Встреча с Витте. — Необходимость быстро принять решение о том, каким должно быть направление нашей финансовой политики в связи с войною. — Мое решение было принято в тот же день и встретило полное сочувствие. — Первые мои действия по изысканию средств на ведение войны. — Чрезмерные требования кредитов со стороны главнокомандующего генерала Куропаткина. — Моя беседа с генералом Куропаткиным до отъезда его на театр военных действий. — Ликвидация лесопромышленных предприятий на Ялу. — Приспособление Китайской железной дороги к требованиям военного времени. — Мой конфликт с В. К. Плеве по поводу его проекта передачи фабричной инспекции в ведение Департамента полиции

Государь принял меня немедленно следующими словами:

«В другое время я должен был бы спросить вас, не хотите ли вы доставить мне большое удовольствие принять вместо вашего покойного места место более неприятное — министра финансов, а теперь я просто скажу вам, что я уже распорядился о назначении вас управляющим министерством на место бедного Плеске, который давно просил меня освободить его от непосильной ему работы, но теперь, конечно, не может оставаться номинальным министром, когда нас постигла такая неожиданная беда.

Я знаю вас давно и не допускаю, конечно, ни на одну минуту и мысли о том, что вы откажетесь в такую пору, и потому хотел только, чтобы вы узнали о моем решении от меня, а не из указа, который будет мною сейчас подписан». При этом государь перекрестил меня, обнял и поцеловал, прибавив: «Я понимаю, как трудно быть министром финансов всегда, а во время войны в особенности, но я уверен, что мы скоро покончим войну полною победою над нашим врагом, и я обещаю вам помогать вам во всем и поддерживать вас в вашем труде. Повидайте сейчас же императрицу. Она очень хочет познакомиться с вами и очень рада, что мой выбор пал на вас, так как мы часто говорили с нею о вас».

Я ответил государю, что повинуюсь его воле, так как хорошо понимаю, что в таких условиях никто не имеет права уклоняться от исполнения своего долга, и просил только о помощи и поддержке, так как знаю по давнему опыту, что самое трудное для министра финансов — это домогательства всех ведомств о новых средствах, а во время войны нужно думать только о том, как добыть средства на войну, не расстраивая всего будущего страны. Мы расстались на том, что государь предложил мне осмотреться в течение недели и приехать с первым докладом в следующую пятницу.

Императрица вышла ко мне в гостиную, рядом с Малахитовым залом, поздравила с назначением, сказав (разговор шел по-французски), что она была вполне уверена в том, что я не откажу государю в помощи в такую трудную минуту, и прибавила, что «Мне уже говорили раньше, что вы фактически заменяете министра финансов более трех месяцев и вам нет ничего нового в вашей новой работе. Я хотела вас видеть только для того, чтобы сказать вам, что государь и я, мы просим вас всегда быть с нами совершенно откровенным и говорить нам правду, не опасаясь, что она иногда нам будет неприятна. Поверьте, что если даже это минутно неприятно, то потом мы же будем благодарны вам за это».

Я обещал неуклонно следовать такому справедливому желанию и сказал, что меня всегда считали скупым и неуступчивым, когда я был еще товарищем министра финансов, и только потому, что я всегда одинаково отстаивал интересы государства в спорах как с сильными, так и со слабыми ведомствами, а теперь должен быть еще более неуступчив, потому что война не шутка, и потому я прошу ее величество оказать мне доверие и дать мне возможность правдиво отвечать на жалобы и на неудовольствия на меня, когда они будут, — в чем я нимало не сомневаюсь, — доходить до государя или до нее самой.

Императрица меня также благословила, обещала не верить никаким слухам, а если ей будут жаловаться на меня, то тотчас же вызвать меня и разъяснить всякое недоразумение.

Кто содействовал моему назначению?

Государь мало знал меня лично и никогда не имел случая входить до того в прямые со мною отношения. Он помнил меня в лицо потому, что, в бытность его наследником престола, он аккуратно приезжал в общие собрания Государственного совета по понедельникам и, сидя рядом с председателем, видел меня постоянно перед собою, читающим журналы предыдущих заседаний, иногда весьма длинные, а уходя из заседания, не раз спрашивал меня из любезности: «Вы не очень устали от такого чтения? Я бы его просто не вынес».

Не подлежит никакому сомнению, что, вернувшись еще в декабре из Крыма и узнав, что болезнь Э. Д. Плеске не поддается лечению, он говорил с графом Сольским, что его очень озабочивает вопрос о его заместителе и ему крайне прискорбно, что рассчитывать на симпатичного ему человека ему не приходится. На вопрос, заданный графу Сольскому, как смотрит он на замещение должности министра финансов, Сольский горячо рекомендовал ему меня, но государь медлил с разрешением этого вопроса и, вероятно, еще долго оставался бы в нерешительности, если бы начавшаяся война с Японией не заставила его принять то или иное решение.

Граф Сольский был вызван к государю тотчас после нападения Японии на Порт-Артур, и вопрос о замещении поста министра финансов снова был ему задан государем, и опять граф Сольский повторил ему то, что было уже сказано им еще в конце декабря. Об этой вторичной беседе граф Сольский сказал мне уже после моего назначения, прибавив, что государь просил его никому не говорить о происшедшем между ними разговоре, хотя у него осталось впечатление, что государь вполне склонился на его совет. Прошло, однако, еще несколько дней, а назначения все-таки не было.

Во вторник 3 февраля был с очередным докладом у государя государственный контролер Лобко и в тот же день говорил своим близким, в том числе и своему товарищу Д. А. Философову, что он поддерживал самым горячим и убежденным образом кандидатуру последнего, не скрывая и того, что государь упомянул ему, что он останавливается также и на моем имени, но Лобко не советовал этого делать, говоря — как потом он повторил и лично мне, уже после моего назначения, — что я буду очень тяжел для всех министров, так как хорошо знаю бюджет, буду очень резать новые расходы и стану вообще очень настойчиво проводить мои взгляды.

В среду 4-го числа был вызван в Зимний дворец министр внутренних дел В. К. Плеве, о чем в тот же день говорили в министерствах, и эту поездку потом связывали с моим назначением, приписывая Плеве окончательное устранение колебаний государя с замещением должности министра финансов. Так ли это было на самом деле или нет — я не могу точно сказать, но сам Плеве не отвергал этого ни при первом моем визите к нему, ни при той размолвке, которая вскоре произошла между нами.

Я думаю, однако, что решающее значение в моем назначении имел все-таки граф Сольский, который пользовался уважением государя и считался наиболее компетентным в финансовых вопросах, отношение же его ко мне было с давних пор самое сердечное. По крайней мере, когда я приехал к нему первому, чтобы сказать о моем назначении, и выразил ему, что не сомневаюсь в том, что его поддержка моей кандидатуры имела решающее значение, — он отвергал, конечно, свое влияние, но сказал, не обинуясь, что государь спрашивал его мнение, и он сказал только по совести, как смотрит на меня, и считает, что уже в ту минуту решение государя состоялось, и государь только проверял разговором с ним, как и с другими, правильность его, не давая никому возможности заблаговременно узнать его решение.

Плеве, принимая меня непосредственно после моего визита к Сольскому, на замечание мое, что мне известно его посещение Зимнего дворца накануне моего вызова и что я полагаю, что он склонил окончательно государя остановиться на мне, — не только не отвергал этого, но даже сказал прямо, что он не мог по совести не возражать против мнения государственного контролера о назначении его товарища Философова, считая последнего, при всех его способностях, совершенно неподготовленным для такой ответственной минуты и не имеющим никакого авторитета среди министров. Помню хорошо его слова по этому поводу: «Конечно, если бы назначение министра финансов зависело от плебисцита среди господ министров, то они подали бы голос за кого угодно, кроме как за вас. Я хорошо помню, как в бытность вашу товарищем министра у Витте они терпеть не могли участвовать в заседаниях Департамента экономии при вашем участии и предпочитали иметь дело с Витте, который разозлится в начале, а потом уступит в конце, когда ему скажут несколько льстивых слов».

Встреча моя с Витте в тот же день имела совершенно особенный характер. Объятиям и поцелуям не было конца. Излияния в дружбе, преданности и самой высокой оценке моих знаний, характера, твердости убеждений, моей прямоты лились рекою, приправленные уверениями в том, что я могу во всем рассчитывать на его поддержку, не только в Комитете министров и в Финансовом комитете, но решительно везде, где только я желаю, чтобы его голос был услышан в моих интересах. «Вот видите, — сказал он, — нужна была война с Японией, чтобы посадили в министры финансов единственного настоящего человека, а без этого брали людей не по тому, чего они стоят, а потому, что у них приятные формы и готовность быть приятными наверху». («Пройдет война — и вас спихнут так же, как спихнули меня, а то, что вы сделаете, сейчас же забудется, и вас не будут даже вспоминать».)

Моею явкою к государю и императрице в среду 4 февраля и посещением в тот же день графа Сольского, Плеве и Витте окончилась вся так называемая церемониальная часть, и уже вечером того же дня, не дожидаясь опубликования указа о моем назначении, я пригласил к себе товарища министра финансов Романова, директора Кредитной канцелярии Малешевского, его вице-директора Вышнеградского и управляющего Государственным банком Тимашева и предложил им обсудить тут же возникшее у меня предложение о том, какого направления следует нам держаться в вопросе о способах покрытия расходов войны.

Я просил припомнить наше недавнее время совместной службы, во время которого, даже и на должности товарища министра финансов, я никогда не стеснял никого высказывать открыто свое мнение, всегда относился к нему с полным уважением и просил особенно следовать этому правилу теперь, так как мне пришлось взять в мои руки ответственное дело в чрезвычайно трудных условиях. Я должен сказать, что это первое соприкосновение мое с моими сотрудниками по Министерству финансов оставило во мне самое отрадное впечатление.

Оно не изменилось ни на один день за все десять лет нашей совместной работы и дало мне возможность выполнить мой долг сравнительно легко, несмотря на то что условия нашей общей работы не всегда были легкие. Никто из них не уклонился открыто и с сознанием важности минуты высказать свое мнение, и наше первое совещание, длившееся почти три часа, привело нас всех к единогласному решению, которое мне было тем легче выполнить потом, что оно встретило такое же единогласное одобрение как во всем Финансовом комитете, так и среди членов Государственного совета по Департаменту экономии, близко соприкасавшихся с вопросами нашего денежного обращения, — несмотря на весьма существенные разногласия между ними по другим частям нашей финансовой администрации.

Я изложил моим новым сотрудникам, что то, что я намерен предложить на их суд, созрело у меня не сегодня, под влиянием последовавшего неожиданно для меня назначения на должность управляющего Министерством финансов. Еще с первого дня, как мы оказались в войне с Японией, следя за нашею, а также и французскою печатью и прислушиваясь ко всем суждениям, которые доходили до меня, в особенности среди членов Государственного совета, — я слышал одно и то же суждение, неизменно повторявшееся всеми, кто высказал свое мнение о характере нашего вооруженного столкновения.

А именно, что война для нас неопасна, что наши силы несоизмеримы с силами Японии, хотя бы она была больше нас готова к войне, так как мы к ней не готовились, что наше внутреннее положение совершенно устойчиво и не может быть потрясено начавшейся войною, слишком удаленною от наших центров. Словом, что мы вынесем сравнительно легко это бедствие и завершим столкновение победным концом. Это же мнение разделяется и государем, определенно высказавшим мне его.

Если же это так, то очевидно, что в выборе способов относительно покрытия расходов войны, или, другими словами, в нашем решении относительно нашей финансовой политики на время ведения войны мы должны руководствоваться тем принципом, чтобы не нарушить основных устоев нашего финансового положения, введенных нами с таким огромным трудом и после длительных приготовлений!

Другими словами, мне казалось, что мы не должны отказываться от нашего денежного обращения, основанного на золотом размене бумажного рубля по закону 1897 года, и принять соответствующие этому принципу меры, то есть подкреплять наш золотой запас всеми доступными способами, не разрушая нашего строгого эмиссионного закона. Я не привожу здесь тех доводов, которыми я оправдывал мой взгляд, но придавал исключительное среди них значение тому, что, только в этом случае, мы сохраним устойчивость нашего финансового положения на мировом рынке, устраним колебания наших фондов на этом рынке и быстро исправим все невзгоды войны, тогда как, прекратив наш золотой размен, мы легко можем вовсе не вернуться к нему в течение длинного промежутка времени.

Я встретил среди моих сотрудников полнейшую солидарность. Не поднялось ни одного голоса против такого принципиального взгляда, и целый ряд соображений практического свойства высказан был участниками совещания относительно способов и порядка проведения их в жизнь. Даже наиболее осторожный из всех и, пожалуй, лучше всех нас знавший Японию — П. М. Романов не поднял своего голоса против нашего общего заключения и только настаивал на одном: чтобы во всей Сибири, начиная от Урала, и по всей Маньчжурии мы решительно отказались от фактического выпуска золота из казначейств, ввиду близости Китая и легкости ухода золота туда, и производили все расплаты исключительно бумажным рублем. Так и было принято, и никаких затруднений в этом отношении не произошло во все время ведения нами войны, до самого начала революционного движения во второй половине 1905 года.

В тот же вечер мы условились о составлении подробно мотивированного представления в Финансовый комитет, которое было в течение самого короткого времени прекрасно выполнено начальником отделения Никифоровым и внесено мною на рассмотрение комитета. С его содержанием я тотчас же ознакомил графа Сольского и Витте. Оба они отнеслись к нему с нескрываемым сочувствием, и весь комитет проявил полнейшую солидарность, предоставив мне принять те меры, которые вытекали из принятого решения.

Сущность этих мер была совершенно очевидна и распадалась на две части: на изыскание способов заключить внешние займы, подкрепляющие наш золотой запас и, следовательно, увеличивающие наше право на выпуск бумажных рублей, и извлечение излишних бумажных денег из внутреннего обращения путем заключения внутренних займов, выручка которых обращалась бы на покрытие военных расходов.

В этой мере заключался, так сказать, первый пункт русской финансовой программы по ведению войны.

Если подсчитать, какую сумму получила Россия от этих кредитных операций военного времени, внешних и внутренних, и присоединить к ней обращенные на ту же надобность бюджетные остатки от сокращения государственной росписи на 1904 год и выручку от ликвидационного займа 1906 года, заключенного во Франции в апреле этого года, то и получится тот общий итог расходов на ведение войны с Японией, в сумме двух с четвертью миллиардов рублей, который и был покрыт путем осуществления этого первого пункта финансовой политики военного времени.

Вторым основанием, усвоенным мною и проведенным в жизнь, было соблюдение всеми доступными мерами нашего бюджетного равновесия, то есть сокращение внутренних расходов за время войны до соответствия их действительному поступлению доходов. Новые налоги были введены в самом ничтожном размере.

Первые полтора года войны дали в отношении поступления доходов вполне благоприятные результаты.

До начала революционного движения 1905 года поступление их было вполне нормальное и давало даже превышение, против сметных ожиданий; от населения поступило больше денег, и часть их вернулась через приходные кассы. Только со второй половины того же года начались затруднения в этом отношении, но они относятся уже к причинам иного порядка, и их нельзя относить к обстоятельствам военного времени.

В расходной части вне военного бюджета мое положение было облегчено поддержкою, оказанною мне государем, и в этой области я не испытывал сколько-нибудь ощутительных затруднений.

Вспоминая потом пережитое мною время военной невзгоды, я должен сказать, что по сравнению с последующими годами, когда не было внешнего осложнения, мое личное положение было сравнительно более легким, нежели после окончания войны.

Как это ни странно, но это первое время моей работы среди условий военного времени было, пожалуй, самое легкое и даже приятное из всего десятилетия моей работы на посту министра финансов.

Меня поддерживали решительно все. Финансовый комитет принял мой проект сохранения золотого обращения и мер, направленных к этой цели, не только без всяких возражений, но составил свое заключение в таких лестных для меня выражениях, что резолюция государя дала мне глубокое удовлетворение.

Он написал: «Дай Бог вам сил выполнить этот прекрасный план, который поможет нам выйти с честью из тяжелой войны и довести ее до победного конца».

Но и мое представление, и журналы Финансового комитета, которые я хранил долгие годы, погибли с теми немногими бумагами, которые я хранил у себя до самой минуты моего ареста и обыска в моей квартире 30 июня 1918 года. Что стало с ними потом — я не знаю. Большевики этого доклада тоже не напечатали. Очевидно, он был не выгоден для их целей, — развенчивать все, что было в прошлом, — а может быть, он просто погиб в делах Кредитной канцелярии, когда начался разгром всего после Октябрьской революции.

Со стороны всех без исключения министров я видел одну готовность помогать мне, и отступление от этого исключительного отношения ко мне появилось с той стороны, с которой я его всего менее ждал.

Столь же удачны были и первые мои действия по изысканию средств на ведение войны.

Никто не знал, конечно, сколько времени продолжится война и каких жертв она потребует. Не было, да и не могло было быть составлено общего плана, и было ясно только одно, — что средств потребуется много, что сокращать требования кредитов на ведение военных действий из Петербурга не будет никакой возможности и нужно готовить средства как дома, так и за границей.

Дома — для того, чтобы не слишком обременять себя иностранными финансовыми операциями и не вызывать нареканий на то, что мы не трогаем внутреннего кредита; за границей — для того, чтобы обеспечить себя беспрепятственным покрытием наших долговых обязательств без уменьшения полученного мною от моего предшественника золотого запаса и усилить последний за границею.

Я начал с заграничного займа.

Париж верил в нашу победу над Японией, и мое обращение к французскому рынку было встречено чрезвычайно сочувственно. В какие-нибудь две недели без особых с моей стороны усилий мне удалось заключить пятипроцентный заем в 300 000 000 рублей или 800 000 000 франков в форме краткосрочных обязательств, подлежащих выкупу по истечении пяти лет, то есть в 1909 году, причем группою заключивших этот заем банков было выдано полуофициальное обязательство совершить на том же рынке к сроку погашения займа новый заем для консолидации этого займа. Успех займа превзошел все наши ожидания, и все приветствовали меня с таким успехом.

Должен сказать по совести, что моих заслуг в этом никаких не было, а результат займа зависел только от того, что все верили во Франции, что мы быстро справимся с нашим противником.

Тем глубже было потом разочарование, и тем труднее пришлось мне потом.

Внутренние займы прошли также вполне гладко, и в течение первого года я не испытывал никаких затруднений к покрытию всех военных расходов, а последние были велики и испрашивались самым бестолковым образом. Порядок разрешения военных расходов в то время был весьма простой и не вызывал ни сложных предварительных манипуляций, ни больших прений в Особом совещании под председательством председателя Департамента государственной экономии графа Сольского, авторитет которого среди министров, входивших в состав совещания, стоял необычайно высоко и облегчал мою задачу до последней степени.

Не проходило ни одного заседания, чтобы все министры, не исключая и генерал-адъютанта Сахарова, заменившего генерала Куропаткина, назначенного главнокомандующим, не убеждались воочию, что кредиты требуются без всякого обоснования, а иногда и просто вопреки здравому смыслу, но приходилось отпускать их беспрекословно, принимая меры только к тому, чтобы их не расходовали при изменении к худшему военных обстоятельств.

Я думаю, что если бы удалось разыскать теперь журналы заседаний Особого совещания, то едва ли нашлось бы среди них много таких, в которых министр финансов не заявлял бы о явной несообразности предъявленных требований, но, после критики их и в ответ на настояния военного министра, не заявлял, что он согласен на отпуск средств, дабы не давать главнокомандующему повода заявить, что неуспех военных операций зависит от недостаточного отпуска денежных средств.

Из этой области моя память удерживает в особенности один характерный случай.

Перед тем как наша армия, потерпевшая поражение под Ляояном, начала отступать к северу, главнокомандующий генерал Куропаткин настаивал перед Особым совещанием, разумеется по телеграфу, о необходимости начать постройку ответвления от Китайско-Восточной дороги, к юго-востоку, чтобы вести наступление по двум направлениям — одному прямо с севера на юг, вдоль главной линии, другому в обход правого фланга японцев.

Деньги, конечно, были отпущены, но к расходованию их не было даже и приступлено, так как началось наше быстрое отступление от Ляояна, и начальный пункт главной дороги, от которого предполагалось вести боковую линию, оказался в руках нашего противника. При следующем очередном отпуске кредитов я предложил принять эту оставшуюся неизрасходованную сумму к зачету в счет новых кредитов, и мое предложение казалось таким простым и естественным, что никто против него не сделал ни малейшего возражения, и даже государственный контролер Лобко, всегда поддерживавший все требования главнокомандующего, более энергично, нежели даже военный министр Сахаров, допускавший иногда критику весьма поверхностных требований с места, — нашел такую меру вполне логичною.

Решение совещания немедленно было сообщено главнокомандующему по телеграфу. Каково же было удивление всего совещания, когда от главнокомандующего был тотчас же получен по телеграфу протест против решения совещания и требование немедленно ассигновать новый кредит, так как он ожидает скорое наступление, при котором к постройке дороги будет, несомненно, приступлено, и кредит потребуется по его прямому назначению.

Даже мягкий по своему характеру и всегда искавший примирительного решения граф Сольский предложил ответить главнокомандующему, что нельзя хранить деньги по отдельным мешочкам и следует испрашивать кредит тогда, когда имеется возможность израсходовать и с пользою для дела, и предложил сначала взять неизрасходованные суммы на то, на что они нужны, а уже потом просить полномочий на производство новых расходов, когда обстоятельства будут отвечать новым потребностям.

Помнится мне и другой характерный для главнокомандующего генерала Куропаткина случай. Это было всего несколько дней спустя после моего назначения. Я жил еще на Литейной в квартире государственного секретаря, так как квартира министра финансов была еще в полном беспорядке.

Генерал Куропаткин только что получил назначение. Печать встретила его назначение с величайшим восторгом. Сам он был полон радужных надежд и говорил открыто, что ему нужно только время собрать армию, а в победе над «макаками» не может быть сомнения.

В один из первых дней после своего назначения он приехал ко мне на Литейную и сказал, что хочет переговорить начистоту по личному вопросу и просит меня дать указание моим представителям в подготовительной комиссии для внесения дел в Особое совещание, чтобы они не резали кредитов и не ставили его в смешное положение — отстаивать в совещании кредит, касающийся его личного положения.

Не зная, о чем идет, собственно говоря, речь, я просил его сказать мне, в чем именно проявляют представители министерства ненужную скупость. Он объяснил мне, что накануне в комиссии рассматривался вопрос о размере содержания его как главнокомандующего. Военное министерство полагает по примеру того, что было назначено в 1878 году главнокомандующему в Турецкую войну на европейском фронте, великому князю Николаю Николаевичу Старшему, определить новому главнокомандующему содержание в размере 100 000 рублей в месяц и, кроме того, выдавать ему фуражные деньги на 12 верховых и на 18 подъемных лошадей.

Представители же Министерства финансов предлагали назначить личное содержание по 50 000 рублей в месяц, так как у генерала Куропаткина не может быть тех расходов на представительство, которые нес великий князь, а против выдачи фуражных денег возражали вообще, заявляя, что едва ли придется пользоваться лошадьми, так как следует полагать, что военные действия будут сосредоточены на линии железной дороги, и главнокомандующему, если и предстоит отлучаться в сторону, то не на такое продолжительное время, чтобы можно было иметь постоянных верховых, а тем более вьючных лошадей.

Долго мы говорили на эту тему, я старался всячески доказывать, что для личного положения генерала важно показать всем его окружающим умеренность в окладе содержания, так как по его содержанию будут определяться оклады и других военачальников, и в особенности просил его не настаивать на таком большом количестве лошадей для его личного пользования, так как их в действительности или вовсе не будет, или число их будет значительно меньше, а выводить в расход «фуражные» на несуществующих лошадей тоже нехорошо, так как это будет служить только соблазном для его же подчиненных.

Мои аргументы не привели к цели, генерал продолжал настаивать и заявил, что внесет свою точку зрения в Особое совещание, что он на самом деле и сделал, и совещание решило вопрос согласно его желанию. Так и получал он все время эти спорные «фуражные», не имея на самом деле ни одной подъемной лошади и всего одну верховую, поднесенную ему, кажется, Москвою при его назначении. Жил же он все время в поездах Китайско-Восточной железной дороги и не отходя вовсе от линии этой дороги.

Но всего характернее при этом была последняя часть нашей первой беседы.

Когда мы исчерпали предмет нашего спора, и каждый остался при своем мнении, генерал Куропаткин стал меня просить вообще поддержать его в трудном положении, говоря, что со своим отъездом вдаль он остается без всякой поддержки, а между тем чувствует, что может в ней очень нуждаться, в особенности в первое время своего вынужденного отступления и тяжелого приготовительного периода.

При этом он взял с моего стола лист чистой бумаги, провел на нем горизонтальную черту и в левом углу поставил довольно высоко над чертою звездочку, прося, чтобы я следил за его изображением.

«Вот, — говорил он, — эта звездочка над горизонтом — это я в данную минуту. Меня носят на руках, подводят мне боевых коней, подносят всякие дары, говорят приветственные речи, считают чуть ли не спасителем Отечества, и так будет продолжаться и дальше до самого моего прибытия к войскам, моя звезда будет все возвышаться и возвышаться.

А когда я приеду на место и отдам приказ отходить к северу и стану стягивать силы, поджидая подхода войск из России, те же газеты, которые меня славословят, станут недоумевать, почему же я не бью „макак“, и я начну все понижаться и понижаться в оценке, а потом, когда меня станут постигать небольшие, неизбежные неудачи, моя звезда станет все ниже и ниже спускаться к горизонту и затем зайдет совсем за горизонтальную черту. Вот тут-то вы меня и поддержите, потому, что тут я начну переходить в наступление, стану нещадно бить японцев, моя звезда снова перейдет за горизонт, пойдет все выше и выше, и где и чем я кончу — этого я и сам не знаю. Вашей поддержки я никогда не забуду».

Этот рисунок долго сохранялся у меня и пропал вместе со всеми моими бумагами, когда нам пришлось покинуть наш дом и родину. Не дожил бедный Куропаткин до восхождения его звезды, а за горизонт он успел сойти, пережил всеобщее забвение, когда последствия Японской войны быстро загладились, дожил и до Великой войны[4], сначала долго был не у дел, затем, в самый последний, бесславный период получил назначение, не успел, да, вероятно, и не мог ничего сделать, участвовал в каких-то военных операциях в Туркестане уже во время большевизма и умер в нищете в деревне, близ своей усадьбы в Псковской губернии, занимая должность волостного писаря.

В первые же дни после моего назначения министром финансов ко мне приехал адмирал Абаза, с которым мне пришлось вскоре ближе познакомиться до другому поводу, о чем речь впереди, и заявил, что имеет повеление государя переговорить со мною о ликвидации лесопромышленного предприятия на Ялу. Я слышал о нем только мельком, решительно ничего не знал ни о его организации, ни о том, кто участвует в нем, чьи деньги вложены в него, и ограничился в эту первую беседу тем, что просто слушал адмирала и не дал ему никакого положительного ответа, пока сам не буду в курсе этого предприятия.

Доклад мне адмирала Абазы носил какой-то детский сумбурный характер, в котором было просто трудно разобраться. Видно было только, что при несомненности нашей победы над Японией нельзя расстраивать этого «великого» предприятия и нужно только «свернуть» его временно, до возможности дать ему окончательное развитие, когда мы «твердо станем на Ялу, по окончании войны», вывезти вглубь Сибири то, что свезено туда, найти подходящую работу всем, кого мы поставили на это дело, и принять пока на средства казны то, что частные лица затратили на это дело, «следуя желаниям государя».

Я не получил даже ответа на вопрос о том, сколько же на это потребуется и кто эти частные лица, которые вложили свои средства в дело. Мне было сказано в ответ: «Мы подсчитаем, но, вероятно, несколько тысяч рублей будет достаточно на первое время, а потом все вернется из огромных прибылей операции».

Я обещал испросить указаний государя после того, как сам соберу сведения и подготовлюсь к неожиданному для меня вопросу. Я стал изучать дело. В Департаменте казначейства я не нашел никаких следов, и начальник бухгалтерского отделения Дементьев сказал мне только, что было предположение выдать какую-то сумму из десятимиллионного фонда, но потом от этой мысли отказались, и выдач никаких из казны произведено не было.

По Государственному банку мне было показано только распоряжение управляющего министерством Романова, с ссылкою на высочайшее повеление о выдачи ссуды в 200 000 рублей статс-секретарю Безобразову, «на известное его величеству назначение», но потом это распоряжение было также отменено, ссуда выдана не была, и было сведение даже о том, что выдача была произведена из особого фонда Кредитной канцелярии, то есть из прибылей иностранного ее отделения.

Но и этому я также не нашел никакого следа. Я обратился к статс-секретарю Витте и просил его сказать мне, что ему известно, и получил от него целый рассказ о том, как он боролся против концессии, как убеждал он государя не допускать этой, по его словам, «авантюры», как убежден он, что наша политика в Корее, занятие Порт-Артура с постройкою южной ветки Китайско-Восточной железной дороги и, наконец, концессия на Ялу и были истинною причиною войны с Японией. Он советовал мне не входить вовсе в это дело и придумать какой-либо способ передать его кому-либо вне Министерства финансов, чтобы меня не запутали в него, «так как, — прибавил он, — деньги вы все равно запретите, но лучше пусть делает это кто-либо другой, а не вы».

Витте припомнил мне при этом, как в бытность мою у него товарищем министра, он говорил мне о разногласиях его с бывшим министром иностранных дел графом Муравьевым по вопросу о занятии нами Порт-Артура, как его «топил» при этом Куропаткин и поддержал только Тыртов и как государь решил вопрос против него и морского министра.

Я, в свою очередь, припомнил ему, как в ту пору я говорил ему, что ему следовало тогда довести дело до конца и просить государя уволить его с должности министра, и как он тогда ответил мне, что министры не имеют права ставить государя в трудное положение, разве что они могут своею отставкою предотвратить большую беду. После этого моего посещения Витте меня навестил еще [один] мой лицейский товарищ В. М. Вонлярлярский, прося о том же, о чем говорил мне и адмирал Абаза, и тут я впервые узнал, что и он участник дела на Ялу и вложил в него свои, по его словам, значительные средства, и принимает даже в нем самое активное участие по его близким отношениям к своему бывшему однополчанину по Кавалергардскому полку, статс-секретарю А. М. Безобразову, «этому гениальному человеку», как прибавил он. Он советовал мне непременно познакомиться с ним поближе при первой возможности.

Этому совету мне не привелось последовать, и я увидел впервые и всего один раз гораздо позже А. М. Безобразова, уже во вторую половину войны, когда он изобрел особый метательный диск, который должен был произвести полный переворот в артиллерийском деле. Он приглашал меня даже присутствовать на опытах его изобретения, но время мне не позволило, и с тех пор я его нигде не встречал, как не имел с ним никаких переговоров по делу о Ялу.

Ни разу не встретился с ним и в эмиграции, хотя он проживал последние годы своей жизни в Париже и умер в полной нищете в 1931 году.

Я не могу по совести сказать, был ли он душою этого несчастного дела или пристегнулся к нему случайно, в силу своих личных отношений к другим участникам этого предприятия.

От Вонлярлярского я узнал также, но тоже как-то вскользь и скороговоркою, что государь дал некоторую сумму денег из своих личных средств на концессию на Ялу, что дал их и великий князь Александр Михайлович, также как граф Алексей Павлович Ипатьев, но сколько именно было дано каждым из упомянутых лиц, — мне осталось совершенно неизвестно, как не было мне суждено вообще ближе подойти к этому делу, и оно как-то сошло на нет совершенно помимо меня.

Уже много лет спустя, в Париже, в беженстве, в 1926 году, Вонлярлярский предложил было мне ознакомиться с его подробною запискою по этому делу, в связи со всею нашею дальневосточною политикою, но потом на другой день взял у меня эту записку назад, обещал мне прислать снова ее, но так и не прислал.

На ближайшем моем всеподданнейшем докладе, после визита ко мне адмирала Абазы, государь сам не заговорил со мною по этому вопросу, и мне пришлось начать самому доклад мой о посещении Абазы. Я воспользовался крайнею неясностью для меня всего дела и высказал совершенно открыто, что мне, поглощенному заботами о войне и о сохранении нашего финансового положения, крайне трудно отдать достаточно времени на изучение дела и на его ликвидацию. Я высказал государю, что был бы крайне благодарен, если бы он нашел возможным поручить разработку всего вопроса о ликвидации кому-либо менее занятому, нежели я, а мне предоставил бы потом, уже после составления плана ликвидации, высказать мое мнение и принять меры к тому, чтобы расходы на этот предмет были сколь возможно скромны.

Государь чрезвычайно охотно и милостиво принял мое предложение и сказал даже в самом шутливом тоне, что это очень хороший исход, так как никто не будет жаловаться на мою скупость, да и сам я буду более свободен критиковать чужую работу, нежели быть и расходчиком и казначеем.

На другой день государь прислал мне записку, что поручает это дело графу Игнатьеву, а меня просит помочь ему. Граф Игнатьев тотчас же собрал у себя небольшое совещание, на котором присутствовал и я, но всего один раз. Кроме меня был еще, в качестве представителя Государственного контроля, В. П. Череванский, но затем как-то незаметно сам граф Игнатьев совершенно стушевался и испросил разрешения государя передать все дело Череванскому, который и закончил его довольно быстро и совершенно спокойно, с затратою из казны сравнительно небольшой суммы. Я не припоминаю теперь в точности, во что именно обошлась эта ликвидация, и можно только пожалеть, что большевики, опустошающие государственные архивы и предающие гласности все, что служит к посрамлению, по их мнению, прошлого, до сих пор не предали гласности этого печального эпизода нашего недавнего прошлого.

Первое время моего управления Министерством финансов самая напряженная работа, кроме изыскания средств на войну и поддержания нашего кредита, ушла у меня на приспособление Китайской железной дороги к неожиданным потребностям военного времени и спешным массовым перевозкам войск, в этой работе я нашел огромное нравственное удовлетворение, которое и было главною причиною того горячего участия, которое я принял в судьбе этого, поистине грандиозного, предприятия.

Об этой работе я хочу рассказать в моих воспоминаниях несколько подробнее, хотя бы для того, чтобы отдать особую дань уважения тем, кто работал на этом деле и заслужил, по всей справедливости, благодарную память не с моей одной стороны.

Китайская дорога была официально окончена постройкою и сдана в эксплуатацию в июне 1903 года, еще при Витте. Но фактически она была далеко не кончена и одни так называемые недоделы, то есть работы, неисполненные к моменту передачи дороги в эксплуатацию, составляли сумму свыше 40 миллионов рублей. Одна эта цифра достаточно красноречиво говорит о том, что дорога не только не была готова к усиленной работе, но даже и ее ограниченное рабочее задание, рассчитанное на скромное движение поездов на первое время, не было обеспечено фактическою готовностью дороги.

С июля 1903 года и до января 1904 года постройка дороги эксплуатационным управлением подвигалась энергично вперед, тем не менее к началу войны по ней могли ходить едва четыре пары поездов, считая в числе их и так называемое рабочее движение, которое не могло не быть сравнительно значительным, если только принять во внимание, что на исполнение «недоделов» требовалось немалое количество вагонов и поездов.

Неудивительно поэтому, что тотчас после неожиданного начала военных действий, — кстати, начатых Японией в самое невыгодное для нас время, когда Амур замерз и не мог служить способом передвижения грузов и войск, а дорога едва начинала свою жизнь, на усиление пропускной и провозной способности дороги было сразу же обращено самое большое внимание.

Как водится у нас, забота об этом приняла довольно своеобразное направление. Два ведомства — военное и путей сообщения — одновременно возбудили вопрос об изъятии дороги из рук Министерства финансов и передаче ее либо одному, либо другому ведомству. Мне сразу же пришлось принять непримиримое положение и возражать против такого непрактического и незаконного предложения.

Непрактического — потому, что ни то ни другое из этих ведомств не были подготовлены к такой передаче и не знали решительно ничего о дороге. Незаконного — потому, что по договору с Китаем дорога принадлежала компетенции ведомства финансов, и всякая передача, куда бы то ни было, противоречила и ее уставу, и заключенному с Китаем договору.

В медовый месяц моего управления Министерством финансов и при несомненном благоволении ко мне государя — мне удалось сравнительно легко отбить эту первую атаку и предложить выработанный правлением дороги план ускорения работ по приспособлению дороги к массовым перевозкам, который я считал возможным гарантировать точным исполнением, если только мне не будут мешать и дадут моим сотрудникам на месте необходимую свободу действий.

Министерство путей сообщения охотно взяло свое предположение назад, признав мои соображения и правильными, и практическими. Зато Военное министерство решительно возражало, требуя себе управление дорогою, и, ввиду особых настояний генерала Куропаткина, пришлось пойти на компромиссное решение — на принятие моего плана к временному исполнению, с тем чтобы на место был спешно командирован генерал Петров, как большой авторитет по всем вопросам железнодорожного строительства, проверил этот план на месте и высказал свое заключение по основному вопросу — о том, кому ведать дорогою.

Генерал Петров выехал с твердым намерением поддержать мою точку зрения и после первых же дней своего пребывания на линии телеграфировал государю, военному министру и мне, что единственная возможность обеспечить порядок на дороге, достигнуть усиления ее в техническом отношении и обеспечить подвоз войск и грузов заключается в оставлении дороги в руках Министерства финансов, в предоставлении ему полной свободы действий и в возложении на него же ответственности за исполнение строительного плана в те сроки, которые будут для того назначены.

Государь потребовал совместного доклада моего и военного министра, сказал нам сразу, что одобряет взгляд генерала Петрова, и спросил мнение каждого из нас. Военный министр Сахаров не возражал, я же просил только, чтобы требования, предъявляемые к дороге как в отношении усиления ее провозной способности, так и сроков для исполнения работ, были установлены по соглашению с управлением дорогою и при участии генерала Петрова, и таким образом этому трудному делу было положено твердое основание, которое впоследствии не раз послужило на его пользу.

Как справилось Министерство финансов с этою задачею, несмотря на всевозможные трудности, проистекавшие не столько из сложной обстановки военного времени и работы на театре военных действий, сколько из обычных ведомственных трений и интриг, — об этом можно бы написать целую книгу, но в этом нет теперь даже и исторической пользы.

Одно, что можно сказать по этому поводу, — это то, что через пять месяцев дорога перешла с 4-поездного графика на 8-поездной, через восемь месяцев — на 14-поездной, а в октябре 1905 года по ней ходила уже 21 пара поездов, то есть максимум того, что допускает однопутная дорога. Незадолго до своего смещения с должности главнокомандующего генерал Куропаткин, считавший себя выдающимся знатоком железнодорожного дела, требовал, однако, для обеспечения победы над Японией довести дорогу до 48 пар поездов, и тогда тот же генерал Петров, при всей своей сдержанности, написал государю, что предъявить такое требование к дороге в один путь возможно только, не давая себе отчета в том, что во всем мире не было еще случая, чтобы однопутная дорога могла пропустить более 20 пар поездов.

Впрочем, справедливость требует сказать, что до самого моего выхода с активной работы, уже после заключения Портсмутского договора, генерал Куропаткин не перестал поддерживать Китайскую дорогу, а когда летом 1905 года появился отчет князя Львова, как уполномоченного земской организации по оказанию помощи раненым, с целым рядом инсинуаций на дорогу, подхваченных оппозиционною печатью, Куропаткин прислал телеграмму, не только опровергавшую помещенные в отчете сведения, но и открыто заявлявшую, что работа дороги и преданность своему долгу всех ее служащих, от управляющего до последнего составителя поездов, — выше всяких похвал, и нет достаточного поощрения, которое шло бы в уровень с оказанною дорогою помощью делу ведения военных операций.

Впоследствии, уже после моего вторичного вступления в управление Министерством финансов, когда мне пришлось сблизиться с японским послом бароном Мотоно, я не раз слышал от него, что в Японии работа Китайской дороги за время войны всегда приводится в пример, как доказательство небывалых успехов, которые были достигнуты в технике перевозок при таких исключительных условиях.

А затем, еще позже, уже перед самым моим увольнением от должности председателя Совета и министра финансов, я представил составленную правлением Китайской дороги работу о том, что и как было сделано дорогою во время войны, какие трения встречала она на своем пути и чего следовало бы избежать в будущем в случае военных столкновений, если мы не желаем встретиться в железнодорожном транспорте с величайшими затруднениями, которые могут привести к роковым последствиям.

Эта работа была представлена мною государю с просьбою разрешить мне разослать ее для сведения во все министерства и сделать ее доступною членам Государственного совета и Думы. Разрешение было мне дано, но я уверен, что никто этой работы не прочитал, так как очень многое из пережитого во время Японской войны повторилось и в Великую войну, но не оставило следа в действительных событиях того времени.

Эта работа, как и все, что я сохранил после моего ухода, конечно, пропала и никогда не увидит божьего света, и мне крайне обидно, что я лишен возможности привести здесь хоть несколько наиболее характерных штрихов из жизни Китайской дороги за 1904–1905 годы.

До половины апреля моя работа, сложная и напряженная, протекала, как я уже сказал, в сравнительно спокойных условиях. На каждом шагу чувствовалось доверие ко мне государя, и окружающие не мешали мне ни в чем. Напротив того, я был окружен атмосферою какого-то небывалого согласия, и военные события отодвигали на задний план явления внутренней жизни и наши обычные разнокалиберные внутренние, незримые течения.

Первое нападение на меня и на мое ведомство появилось оттуда, откуда я его всего менее ждал в условиях переживаемой поры, — от Министерства внутренних дел.

За одним из очередных заседаний Комитета министров ко мне подошел В. К. Плеве и сказал, что ему хотелось бы переговорить со мною по одному вопросу, который озабочивает его. Я предложил приехать к нему, и на другой день был у него.

Начав, по обыкновению, издалека, Плеве передал мне, что революционное движение начинает усиливаться, движение среди рабочих принимает грозное направление и ему приходится думать о принятии решительных мер, которые должны коснуться, между прочим, и некоторого перераспределения функций между министерствами внутренних дел и финансов.

Он находил, что фабричная инспекция действует крайне односторонне, поддерживая исключительно интересы рабочих против интересов хозяев, и вовсе не следит за настроением рабочих, совершенно не зная того, что происходит в их среде, какие подпольные влияния разъедают эту среду, и не оказывает никакой помощи органам жандармского надзора.

У Плеве созрела поэтому мысль о том, что фабричную инспекцию следует передать в заведование Министерства внутренних дел, по Департаменту полиции, и подчинить ее надзору жандармских полицейских управлений, что он докладывал уже об этом проекте государю, который отнесся вполне сочувственно к этой мысли, и он думал бы провести эту меру временно, через Комитет министров, как меру опытного характера, с тем чтобы после некоторого срока, например шестимесячного, внести ее на законодательное решение.

На такое направление дела государь, будто бы, также согласен и поручил ему переговорить со мною, будучи уверен в том, что я не стану возражать, так как у меня и без того слишком много дела, и он понимает, насколько много труда и хлопот дает мне фабричный вопрос. От себя Плеве прибавил, что он рассчитывает на мою дружбу и уверен, что я не поставлю его в трудное положение и не вызову разногласий в Комитете, так как в этом случае он неуверен в том, что все дело пройдет вполне гладко, а главное, что было бы крайне нежелательно заставлять государя принимать на себя решение по такому щекотливому вопросу.

Мне пришлось долго и упорно возражать Плеве и по существу, и в отношении порядка проведения этого дела. По существу, я старался доказать ему, что вовсе не дело фабричной инспекции следить за настроением рабочих и ставить о нем в известность жандармский надзор, что у нее нет на это никаких средств и способов, что ее дело — предупреждать столкновение интересов рабочих и нанимателей, следить за применением на практике фабрично-заводского законодательства, примирять неудовольствия в таком трудном и сложном деле, как заводское, и уметь приобрести доверие рабочих, которое одно в состоянии мирно улаживать возникающие конфликты.

Я напомнил министру внутренних дел хорошо известный ему случай военных забастовок в Московском районе, в 1898 году, когда я, в качестве товарища министра финансов, был командирован разбирать столкновения между жандармским надзором и фабричною инспекциею, причем выяснилась печальная картина этих столкновений и несправедливое и опасное обвинение инспекции жандармами, едва не имевшее крайне печальных последствий.

Подробно развивал я и совершенную для меня, как министра финансов, невозможность согласиться на передачу инспекции в руки жандармов, так как эта мера будет иметь самые гибельные последствия для всей нашей промышленности, и я не могу взять на себя ответственность за такой результат и должен возражать всеми доступными мне способами, а не соглашаться на миролюбивое разрешение вопроса, за который на меня же падает вся тяжесть неизбежных последствий, и закончил мои возражения тем, что, ввиду одобрения такой меры государем, мне не остается ничего иного, как доложить мои возражения ему и просить его, во всяком случае, поручить министру внутренних дел внести такое предположение от своего имени в Государственный совет, а мне дать право, принадлежащее всякому министру, возражать против предположения другого министра, затрагивающего в корне интересы моего ведомства.

Мы расстались более чем холодно, причем Плеве, расставаясь со мною, произнес фразу, которая намекала на условия моего назначения два месяца тому назад.

«Я не думал, Владимир Николаевич, — сказал он — что, помогая вам стать во главе финансового ведомства, я должен буду скоро убедиться в вашей несговорчивости, о которой многие предостерегали меня, и что с вашей стороны я не встречу той помощи, на которую я так надеялся, постоянно поддерживая вас».

С этой минуты и до самых последних дней, предшествовавших его убийству, наши отношения почти порвались. Мы встречались еженедельно в Комитете министров, изредка в Государственном совете, но он ко мне более не подходил, ни о чем не заговаривал, и всем было ясно, что недавняя наша близость исчезла.

Вскоре, впрочем, наш конфликт сделался известен, так как Департамент полиции об этом не молчал, и я могу по совести сказать, что общее сочувствие было на моей стороне, не говоря уже о Витте, который громко возмущался возникшему у В. К. Плеве проекту, хотя злые языки говорили, что он же обещал Плеве поддержать его в Комитете министров, если бы я согласился внести туда это предложение. Через неделю я представил государю письменный доклад, изложив в нем все наиболее существенные доводы против такой меры. На словах я развил их, и государь оставил доклад у себя, обещав мне спокойно и внимательно перечитать его и переговорить с министром внутренних дел.

Что было им сделано по этому поводу и как поступил окончательно Плеве, я не знаю, но ко мне мой доклад больше не возвращался. Плеве со мною более не разговаривал, в Комитет министров этого вопроса не вносил, а с его смертью этот вопрос канул в вечность и больше не возникал до самого моего ухода с должности министра финансов, в октябре 1905 года, когда следом за моим выходом Витте, уже пожалованный в графское достоинство, провел всеподданнейшим докладом образование Министерства торговли, в которое отошла и фабричная инспекция.

До половины лета 1904 года моя память не удерживает никаких событий, которые мне хотелось бы отметить. Мои доклады у государя носили чрезвычайно спокойный и крайне доверчивый ко мне характер.

Не проходило ни одного из них, чтобы государь, видя мои заботы об изыскании средств на войну и на охранение нашего кредита, не старался ободрять и успокаивать меня. Он неизменно говорил о несомненной нашей победе над нашим противником, который «вместе со своими союзниками заплатит нам все, что мы издержали», — это была его постоянная и любимая фраза, выражавшая твердую его веру в нашу победу, и эта вера не оставляла его и гораздо позже, когда уже было ясно, что нашим надеждам не суждено осуществиться.

Глава III

Разрешение конфликта с В. К. Плеве. — Убийство Плеве. — Легенда о бумагах, находившихся в портфеле Плеве в момент его убийства. — Новый министр внутренних дел князь П. Д. Святополк-Мирский и его связь с С. Ю. Витте. — Указ 12 декабря 1904 года. — Д. Ф. Трепов и рабочий вопрос. — Гапоновское движение. — Демонстрация 9 января 1905 года. — Мои возражения, сделанные государю по поводу проекта Трепова о личном воздействии государя на рабочих. — Прием государем делегации рабочих Петроградского района. — Неудавшаяся попытка обследования положения рабочих Петроградского района

В первой половине июля я находился однажды у себя в кабинете, на Мойке, и собирался уезжать на дачу, на Елагин остров.

Раздался телефонный звонок, и я услышал, к моему удивлению, голос Плеве, почти два месяца не входившего со мною ни в какое общение. Он сказал мне, что хотел бы повидаться со мною, так как есть надобность поговорить по одному личному вопросу, и спрашивает меня, когда может он приехать ко мне, не помешав в работе. Я ответил ему, что через несколько минут собираюсь ехать к себе на дачу и охотно заеду к нему на Аптекарский остров, если только не помешаю ему. Он поблагодарил меня и сказал, что будет ждать меня.

Как только я приехал, меня немедленно пригласили в кабинет; в приемной не было никого, и даже обычных дежурных чиновников я не встретил в помещении. Плеве вышел ко мне навстречу, наружно совершенно спокойно, и, как только я сел против него, протянул мне руку и сказал: «Вы сердитесь на меня за происшедшую между нами размолвку».

Я ответил ему, что мне сердиться не приходится, но мне очень грустно, что в результате нашего спора наши отношения совершенно порвались, что он едва отвечает мне на приветствия при встречах, и все видят, что между нами установились совсем необычные отношения. Я не чувствую за собою никакой вины перед ним и все жду, когда он поставит наше разногласие на суд Государственного совета, так как и теперь уверен в своей правоте.

Рассказал я ему, что я представил государю, как предупреждал его, мой доклад, после чего ни разу не возбуждал того же вопроса в личных беседах и не знаю, какая участь постигла этот доклад. «Этот доклад был у меня, — сказал мне Плеве, — и я его вернул его величеству, прося не давать ему пока никакого хода, а теперь я просто не хочу поднимать снова этот вопрос. Кто из нас прав — Бог знает, но в чем я не прав — это в том, что я переменил мои отношения к вам; и в чем я раскаиваюсь, и прошу вас забыть происшедшее, так как вы поступили совершенно открыто и на вашем месте и я, вероятно, поступил бы точно так же.

Но теперь не такое время, чтобы мы отходили друг от друга. Я вас всегда ставил очень высоко и теперь прошу вас дружески, забудьте то, что было, и станем по-прежнему относиться друг к другу, как было до этого случая. Бог знает, долго ли еще придется нам работать вместе. Вы многого не знаете, да и я, пожалуй, очень многого не знаю из того, что происходит кругом нас».

Это были его последние слова. Он обнял меня, крепко поцеловал, опять спросил, не сержусь ли я на него, и совершенно весело довел меня до передней и уже на пороге опять сказал: «Ну, значит, все по-старому».

Мы больше с Плеве не виделись. Через три дня, хорошо помню число — это было 14 июля, мы встретились на совещании под председательством государя в Александрии, по сокращению сметы чрезвычайных расходов на 1904 год.

Плеве решительно поддерживал меня против министра путей сообщения и даже государственного контролера в смысле необходимости сократить до самой скромной цифры все расходы на постройку новых железных дорог и на портовые работы. Совещание кончилось очень быстро, мы вышли вместе на подъезд, и так как нам долго не подавали экипажей, то все стояли под дождем, и разговор шел самый непринужденный, причем Плеве все время трунил над генералом Лобко, уверяя его, что полиция доносит ему, что он слишком долго засиживается в Сельскохозяйственном клубе и задерживает наряд чинов полиции, охраняющий его.

Наутро, в 10-м часу, 15 июля его не стало. Его убила бомба Сазонова, в ту минуту, когда он был уже близок к Балтийскому вокзалу, направляясь в четверг со своим очередным всеподданнейшим докладом.

Подробности этого рокового события всем известны. Мне хочется только, к слову, рассеять одну, связанную с этим событием, легенду, пущенную в ход, думается мне, графом Витте, о том, что будто бы в портфеле своем Плеве вез всеподданнейший доклад о высылке за границу Витте ввиду имеющихся доказательств близкого участия его в революционном движении, особенно усилившемся в то время.

На самом деле ничего подобного не было. Портфель Плеве найден был в полной сохранности в карете и доставлен в министерство, где и был вскоре вскрыт, вместе со всем, что осталось в его столе, по повелению государя, генерал-адъютантом Гессе, при участии директора Департамента полиции Лопухина, сына покойного Н. В. Плеве и еще кого-то из Министерства внутренних дел.

В портфеле не было найдено ни одной строчки, посвященной графу Витте, а в письменном столе был найден короткий всеподданнейший доклад или, вернее, препроводительная записка, при которой государю были представлены две выписки из так называемой перлюстрации, то есть из вскрытой частной переписки, причем ни авторы писем, ни их адресаты не были указаны.

В одном из писем говорилось, что Витте состоит в самом тесном общении с русскими и заграничными революционными кругами и чуть ли не руководит ими, в другом же неизвестный корреспондент выражает своему адресату прямое удивление, каким образом правительство не знает об отношении человека, занимающего высший административный пост, к личности царя, проникнутого самой нескрываемой враждебностью и даже близкого к заведомым врагам существующего государственного строя, и терпит такое явное безобразие. Обе эти выписки, несомненно прочитанные государем, были им возвращены Плеве без всякой резолюции и с простым знаком, удостоверяющим факт их прочтения.

Затем, во всех рассмотренных бумагах не было найдено ни малейшего следа, указывающего на то, чтобы Плеве представлял государю какие бы то ни было данные, а тем более заключение о подпольной деятельности Витте или его интригах против государя.

Не подлежит, однако, никакому сомнению, что Плеве отлично знал, как отзывается Витте о государе, какие питает к нему чувства и насколько не стеснялся он входить в общение с несомненно враждебно настроенными к государю общественными кругами, но, вероятно, в его распоряжении не было неопровержимых доказательств его действий явно тенденциозного характера, так как нельзя допустить, что при этом известном враждебном отношении Плеве к Витте он не воспользовался своим влиятельным положением для того, чтобы обезвредить Витте или, по крайней мере, раскрыть государю глаза на него, тем более что он знал лучше всех, как велико было нерасположение и государя к Витте.

Преемником Плеве, как известно, был избран князь Петр Дмитриевич Святополк-Мирский — близкий Витте человек. Имел ли Витте какое-либо участие в выборе преемника Плеве — я не знаю, но хорошо помню, что, как только стало известно, на кого выпал жребий заменить убитого Плеве, Витте, находившийся в то лето безотлучно в Петербурге, тотчас же написал мне, что он радуется этому назначению и поздравляет меня с ним, так как я найду в князе Святополк-Мирском человека, не способного ни в чем затруднить моего положения.

Характер нового министра внутренних дел стал известен сразу по приему, оказанному им представителям виленской прессы, явившимся к нему поздравить его с высоким назначением и выразить ему сожаление по поводу оставления им управления Северо-Западным краем.

Сославшись на установившиеся между ним и печатью добрые отношения с первых дней вступления его в должность генерал-губернатора, князь Святополк-Мирский заявил, что лозунгом его деятельности должно быть откровенное доверие к общественным силам, что на те же силы он предполагает опираться и в своей новой деятельности ждет от них такого же ясного доверия и помощи, какое он готов проявить по отношению к ним, и не закрывает глаз на то, что правительство, не опиравшееся на общественные силы, будет всегда изолированно и слабо.

Петербургские салоны и бюрократические круги встретили это заявление недружелюбно. Начались, как всегда, пересуды.

Вспомнили так называемую «весну» и «диктатуру сердца» времени Лорис-Меликова, и можно безошибочно сказать, что если печать встретила это назначение дружелюбно, то в правительственных, придворных и бюрократических кругах вообще преобладало недоверчивое отношение и вскоре ироническое ожидание того, чем ознаменуется новый курс.

Отрицательное отношение к князю Святополк-Мирскому шло в особенности из самого Министерства внутренних дел, где его знали по прежней деятельности в Вильне, считали его человеком чрезвычайно слабым, частью в силу его плохого здоровья, не обладающим никаким административным опытом, безвольным, легко подпадающим под всевозможные влияния, нерешительным и совершенно непригодным на борьбу с оппозиционными силами, которые к тому времени стали заметно поднимать голову и вскоре перешли на всем известный путь открытой борьбы с правительством, незаметно перешедшей затем в вооруженное восстание половины 1905 года.

С. Ю. Витте, напротив того, открыто ликовал, встал на защиту нового министра, везде и всюду противопоставлял его покойному Плеве, как образец просвещенности, государственного ума и того нового типа представителя власти, которая должна сменить ушедший со сцены тип полицейского администратора, чуждого пониманию необходимости примирить власть с обществом и приготовить переход к новым приемам управления.

Из этого проявления отношения Витте к новому человеку и в особенности из того, в какие формы вылились их взаимные отношения, какое внимание оказывал он ему при первых его шагах в управлении министерством, какими льстивыми, подчас совершенно ненужными проявлениями покровительства в заседаниях Комитета министров окружал он его, петербургские правительственные круги, а за ними и придворные, очень быстро сделали свои специфические выводы, сразу же оказавшиеся крайне невыгодными для Святополк-Мирского.

«Ставленник» Витте, покорный слуга его велениям и т. д., все эти пересуды сделали то, что очень быстро ожидавшееся обаяние от личности нового министра сменилось недоверчивым к нему отношением, а когда стало известно, что не проходило дня, чтобы не было свиданий этих двух людей между собою и в Министерстве внутренних дел стали появляться наброски каких-то новых актов в духе «доверия к общественным силам», никто не придавал веры тому, что это дело рук министра внутренних дел, a все стали говорить в один голос, что фактическим министром является теперь не кто другой, как тот же С. Ю. Витте, хотя никто не знал хорошенько, в какую форму выльются новые веяния.

Разгадка наступила лишь 12 декабря, когда был опубликовал указ, повелевавший рассмотреть в спешном порядке выработанные председателем Комитета министров основные положения о мерах к укреплению законности в государстве. При этом необходимо помнить, что в ту пору никакого объединения среди министров не было и каждое министерство представляло собою замкнутое, самодовлеющее целое, которое само ведало делами своего ведомства, внося в высшие установления — Государственный совет и Комитет министров — свои предположения по заключению лишь тех ведомств, которые затрагивались тем или иным предположением.

Никаких предварительных совещаний или обсуждений не было, за исключением случаев, когда между отдельными министрами существовали личные близкие отношения, которые и использовались, главным образом, для того, чтобы провести ведомственную точку зрения или одолеть несговорчивого министра, возражавшего против той или другой меры.

Поэтому никто хорошенько не знал о том, что готовилось в тайниках того или другого ведомства, и лично я, несмотря на то что виделся с С. Ю. Витте часто и постоянно находился в общении с графом Сольским, занимавшим в Комитете министров исключительно влиятельное положение, — решительно ничего не знал о подготовке указа 12 декабря и встретился с ним только тогда, когда он был разослан перед заседанием Комитета.

Кто его готовил и какая доля участия в нем принадлежала Святополк-Мирскому, я положительно не знал. Об этом указе так много было писано, что не стоит повторять подробностей рассмотрения его, да и значение его, которое так возвеличивал в свою пору Витте, было совершенно ничтожно и окончательно заслонилось последующими событиями. О них мне также приходится говорить лишь очень поверхностно и вскользь, потому что мне не было суждено играть в них никакой активной роли, как не играли в них и другие министры, являвшиеся более или менее случайными участниками в обсуждении мер, которых они ни предупредить, ни отвратить не могли.

Мои личные отношения к Святополк-Мирскому были по их внешности очень хорошие. Сразу после своего приезда из Вильны он был у меня и сказал, что совершенно не разделяет мысли покойного Плеве о передаче фабричной инспекции в свое ведомство, доложил уже об этом государю, который выразил большое удовольствие по поводу того, что этот конфликт с Министерством финансов устранен, просил меня считать этот вопрос исчерпанным и заявил даже, что он поручил Департаменту полиции сообщать мне все донесения жандармской полиции по фабричному вопросу, предложил прекратить всякие ведомственные препирательства и обещал всяческую помощь своего ведомства в этом трудном деле.

Я позвал к себе товарища министра по отделу торговли и промышленности — Тимирязева, условился с ним, что мы от себя сообщим все, что так обостряло наши отношения при Плеве, и в этих ведомственных трениях наступило временное затишье. Правда, оно было очень кратковременным.

Назначенный в это время товарищем министра внутренних дел заведующий корпусом жандармов Д. Ф. Трепов, вскоре затем переименованный в петербургские генерал-губернаторы, только по внешности шел по пути, указанному ему его министром. На самом деле, пользуясь неясностью полномочий своих по управлению столицею, он начал все более и более вмешиваться в столкновения между рабочими и заводоуправлениями, и его влияние стало постепенно преобладающим.

В его распоряжениях была оригинальная смесь чисто зубатовского[5], самого беззастенчивого заигрывания с рабочими и полицейского нажима на них, угроз по адресу фабрикантов за недостаточную заботливость о нуждах рабочих и предъявление к ним таких требований, которые не только не опирались на закон, но были явно неисполнимы, — и в то же время самое недвусмысленное запугивание рабочих и требование беспрекословного исполнения требований министерства в деле забастовок и разрешения длящихся конфликтов.

После гапоновского выступления — 9 января — эта двойственность приняла еще более резкие формы и вмешала даже лично государя в тревожное состояние, охватившее Петербургский район.

Результат всех этих попыток тоже хорошо известен, и говорить о нем теперь не приходится. Конец 1904 года ушел именно на попытки устранить осложнения среди рабочих, и нужно откровенно сказать, что все усилия в этом отношении ни к чему не привели, да и не могли привести.

Власть в центре была невероятно ослаблена. Слабый и безвольный министр внутренних дел буквально не знал, что делать.

Витте толкал его все время на какие-то эксперименты, сам не давая себе отчета в том, куда он желает идти. Товарищ министра Трепов метался из стороны в сторону, то припоминая московскую зубатовщину, когда он открыто стоял на ее стороне и всячески влиял в том же смысле на великого князя Сергея Александровича, питавшего к нему слепое доверие, то одновременно с этим внушал мысли о необходимости проявления сильной власти для подавления всяких беспорядков. Его выражение «патронов не жалеть» непонятно мирилось с самыми демагогическими обращениями к рабочим.

При этом необходимо помнить, что в ту пору не было никаких общих совещаний представителей отдельных ведомств между собою. Все министры действовали разрозненно, каждый по своей области, а Витте, как председатель Комитета министров, не считал даже себя вправе направлять действия отдельных министров и вел переговоры только с отдельными, более близкими к нему по личным отношениям министрами.

Со мною, в частности, он разговаривал исключительно по финансовым операциям того времени и то — с тою целью, чтобы быть ближе осведомленным о них перед внесением их на рассмотрение Финансового комитета. По рабочему вопросу, составлявшему в конце 1904 года бесспорную ось всего внутреннего положения России, он ни разу со мною не разговаривал, несмотря на то, что мне была подчинена фабричная инспекция и к нему поступали от меня, по его же просьбе, все наиболее существенные донесения фабричных инспекторов.

Но вне сношений со мною, он бесспорно был в самых тесных сношениях как с оппозиционными кругами, так и с самыми разнообразными негласными представителями влиятельных кругов самого рабочего класса. Последующие события начала 1906 года и скандальный эпизод с отпуском 30 000 рублей, при участии Тимирязева, в распоряжение некоего Матюшинского, для влияния на рабочее движение, бесспорно подтверждает мое уверение.

Какую цель преследовал Витте в этом случае, было ли это проявлением какого-либо широко задуманного плана или, как я думаю, скорее всего, случайного влияния на него всевозможных советчиков, кичившихся близкими их сношениями с оппозиционными и даже революционными кругами, — этого я в точности сказать не могу. Думаю, однако, что подтверждением моей догадки служит лучше всего самая подготовка сопротивления Министерства внутренних дел гапоновскому движению на Зимний дворец.

До вечера 8 января 1905 года я не имел никакого понятия о том, что замышлялось в этом отношении. Не имел я понятия и о личности священника Гапона и уже гораздо позже слышал, что, будучи священником женской тюрьмы, он являлся к министру юстиции или начальнику Главного тюремного управления Курлову и говорил, что, имея влияние на рабочую среду, он может сломить забастовочное движение в Петербургском районе.

Впервые, вечером 8 января, меня пригласил министр внутренних дел князь Святополк-Мирский к себе, сказав мне по телефону, что он желал бы поговорить по некоторым частностям рабочего движения.

Это было около 9–9 с половиной часов вечера. Я застал в приемной министра градоначальника генерала Фулона, товарища министра Трепова, начальника Штаба войск гвардии и Петербургского округа генерала Мешетича, поджидали еще В. И. Ковалевского, как директора Департамента торговли и мануфактуры, но его не оказалось дома и он не участвовал в совещании.

Да и совещание то было чрезвычайно коротким и имело своим предметом только выслушать заявление генералов Фулона и Мешетича о тех распоряжениях, которые сделаны в отношении воинских нарядов для разных частей города, с целью помешать движению рабочих из заречных частей города и со Шлиссельбургского тракта по направлению к Зимнему дворцу. Тут впервые я узнал, что среди рабочих ведет чрезвычайно сильную агитацию священник Гапон и имеет большой успех в том, чтобы склонить рабочих на непосредственное обращение со своими нуждами к государю и поставить себя под его личную защиту, так как надежда на мирное разрешение тех вопросов, которые были причинами большого брожения среди рабочих петербургских заводов, заключается в личном участии государя в этом деле, потому что правительство слишком открыто будто бы держит сторону хозяев и пренебрегает интересами рабочих.

Все совещание носило совершенно спокойный характер. Среди представителей Министерства внутренних дел и в объяснениях начальника штаба не было ни малейшей тревоги.

На мой вопрос, почему же мы собрались так поздно, что я даже не могу осветить дела данными фабричной инспекции, князь Святополк-Мирский ответил мне, что он думал первоначально совсем не «тревожить» меня, так как дело вовсе не имеет серьезного характера, тем более что еще в четверг на его всеподданнейшем докладе было решено, что государь не проведет этого дня в городе, а выедет в Гатчину, полиция сообщит об этом заблаговременно рабочим, и, конечно, все движение будет остановлено, и никакого скопления на площади Зимнего дворца не произойдет.

Ни у кого из участников совещания не было и мысли о том, что придется останавливать движение рабочих силою, и еще менее о том, что произойдет кровопролитие.

Витте не мог не знать обо всех приготовлениях, так как князь Святополк-Мирский советовался с ним буквально о каждом своем шаге. Кроме того, вечером того же 8 [января] или, точнее, ночью, к нему приезжали члены назначенного уже в то время Временного правительства с адвокатом Кедриным, членом городской управы во главе, уговаривая его взять все дело в свои руки и отменить распоряжение Министерства внутренних дел о воспрепятствовании силою движению на Зимний дворец.

Витте категорически сказал им, что не имеет обо всем этом никакого понятия и не может вмешиваться в чужое дело. Едва ли это было так на самом деле, потому что у С. Ю. Витте, несомненно, была чрезвычайно развитая агентура, освещавшая ему положение среди рабочих. Через день, в понедельник, уже после всего происшедшего, он подтвердил мне, что не имел никакого понятия о готовившейся демонстрации и о принятых против нее мерах, резко осуждал распоряжения министра внутренних дел и не раз произнес фразу: «Расстреливать беззащитных людей, идущих к своему царю с его портретами и образами в руках, — просто возмутительно, и князю Святополк-Мирскому необходимо уйти, так как он дискредитирован в глазах всех».

На мое замечание, что князь состоит с ним в самых близких отношениях и неужели же он не говорил с ним о готовившемся событии так же, как он не говорил ранее и со мною, Витте ответил мне, обращаясь ко всем присутствовавшим при нашем разговоре, что он не виделся с министром внутренних дел более недели перед событием и решительно не знал ничего. Говорил ли он правду или, по обыкновению, желал просто сложить с себя ответственность за печальный результат, — я сказать не могу.

Утро 9 января, — это было воскресенье, — я сидел за бумагами у себя в кабинете, как около 10 часов послышались залпы выстрелов около Полицейского моста и мимо моих окон по другой стороне Мойки побежала толпа от Невского к Волынкину переулку. Я хотел было выйти из дому, узнать в чем дело, но подъезд мой оказался запертым, и швейцар сказал мне, что только что была полиция и просила никого не выходить из дома, говоря, что необходимо обождать, пока рассеется скопление народа на Дворцовой площади и удастся оттеснить толпу из этого района.

Выстрелы продолжали слышаться все время, и после каждого залпа толпа отбегала в сторону Волынкина переулка и затем снова подвигалась к Полицейскому мосту. К 12 часам стрельба стихла, и после завтрака я вышел на Мойку, обошел кругом по Морской, Дворцовой площади и Мойке, все было уже пусто, и только на Певческом мосту стояли кавалергарды, да в разных местах Дворцовой площади расставлены были пехотные части, и полиция не разрешала скапливаться.

Экипажей видно не было. Из разговоров на улице и из рассказа знакомого мне полицейского офицера я узнал только, что часть толпы, направлявшейся на Дворцовую площадь со стороны Конногвардейских казарм, прорвалась сквозь воинскую и полицейскую охрану и в нее стреляли.

Сколько народа было убито и ранено, нельзя было узнать, но все говорили в один голос, что число пострадавших было невелико.

Из эпизодов этого утра один небольшой, но совершенно неожиданный, врезался в мою память. В то время, как стрельба с Невского у Полицейского моста раздавалась особенно часто, мы с женою стояли у окна и следили за движением толпы по набережной Мойки, из Волынкина переулка, как раз против окон министерства, в промежуток между двумя залпами, появился извозчик, повернувший в сторону Певческого моста, и мы увидели двух наших знакомых дам — Е. В. Герман и ее сестру А. В. Жигалковскую, — направлявшихся к нам. Через несколько минут они пришли к нам и рассказали, что, выйдя в 11 часов на Троицкую, где они жили в то время, они услышали, что толпа будто бы громит министерства иностранных дел и финансов, и решили узнать, в чем дело.

По Невскому их спокойно пропустили до Конюшенной, но дальше они проехать не могли, так как в толпу стреляли вдоль Невского от Полицейского моста, на котором стояла рота Преображенского полка, и они свернули на Конюшенную и Волынкин переулок и чуть не попали под выстрелы вдоль Мойки.

Они пробыли у нас до 4 часов, а когда все стихло, то спокойно вернулись к себе по Невскому. В этот день мы были приглашены к обеду к генералу Мартынову, жившему на улице Гоголя. Приехали мы туда в карете к 8 часам, нас не хотели было пропускать с Невского на улицу Гоголя, но, узнав, кто мы, пропустили, и я попросил, чтобы снова дали проехать моему экипажу, когда он станет возвращаться домой, а затем, около 10, приедет за нами. Долго не подавали обеда, так как все ждали запаздывавшего моего бывшего начальника по Главному тюремному управлению — Галкина-Враского.

Он приехал только к 9 часам и рассказал, что по Невскому двигается компактная толпа, весьма неспокойная, что в его карету бросали камнями и все стекла разбиты вдребезги. Около 11 часов мы выехали с улицы Гоголя и решили проехать на Троицкую узнать, как добрались наши знакомые дамы домой днем. Путь — туда и обратно — был свободен, никто нас не задержал, только около Гостиного двора была небольшая толпа в стороне Большой Садовой, и по адресу нашей кареты раздавались недобрые крики.

Подробности этого рокового дня настолько всем известны, что пересказывать их теперь снова просто нет охоты.

Для меня этот день имел особое значение в двояком отношении. Он произвел огромное впечатление за границею, а как раз в эту пору я вел переговоры о заключении одновременно двух, независимых друг от друга, займов в Париже и в Берлине.

С другой стороны, для ослабления влияния этого дня на среду заводских рабочих в Петербургском районе, а через него и во всей России, Министерство внутренних дел и, в частности, генерал Трепов, как Петербургский генерал-губернатор, выдвинул и стал энергично проводить в жизнь мысль о необходимости личного воздействия государя на рабочих, с целью внести успокоение в их среду путем прямого заявления государя о том, что он принимает их интересы близко к сердцу и берет их под свою личную защиту.

Окончательно подавленный событиями 9 января, решившийся выйти в отставку князь Святополк-Мирский не принимал в этом вопросе никакого личного участия, предоставив все дело Трепову, который не раз докладывал об этом лично государю и передавал мне высочайшие повеления о том, в чем они относились до ведомства Министерства финансов, а затем вскоре Святополк-Мирский вышел в отставку, уступив свое место Булыгину.

Революционная печать приписала эту мысль: вовлечь государя — мне, но это совершенно не верно, так как я ее не разделял и не шел дальше объявления именем государя, что рабочий вопрос близок его сердцу и он повелел правительству принять в спешном порядке все меры к разрешению справедливых нужд рабочих.

Но на моих всеподданнейших докладах государь не раз выражал определенно свое сочувствие мысли Трепова, предполагая, что ему следует лично попытаться внести успокоение в рабочую среду и с этою целью вызвать к себе представителей рабочих столичных фабрик и заводов.

Я высказывал государю, что не вижу пользы от такой меры, потому что устроить выборы с таким расчетом, чтобы представительство от рабочих хотя бы одного столичного района носило характер свободного выражения их мнения, нет никакой возможности потому, что закон не дает никаких указаний на возможность организации выборов, и нельзя ограничивать представительство от одного Петербургского района, не вызывая справедливого нарекания на то, что остальные районы обойдены выборами, да и настроение рабочих не таково, чтобы можно было рассчитывать на глубокое влияние на них личным обращением государя, когда рядом идет несомненная революционная пропаганда, которая воспользуется этим случаем, чтобы дискредитировать выборных в глазах рабочей массы, как представителей искусственного подбора в угоду власти.

Мои возражения не нравились государю. Он был, очевидно, под влиянием противоположных мне доводов Трепова и не раз выражал мне, хотя и в очень деликатной форме, что надеется все-таки иметь хорошее влияние на представителей от рабочих, если только удастся выбрать разумных людей. Моя мысль о том, что, в таком случае, следует дать и фабрикантам возможность увидать государя и услышать от него его желания, тем более что я не раз удостоверял государя в том, что отношение фабрикантов к рабочим проникнуто полною готовностью идти широко навстречу разумным пожеланиям рабочих, но встречает в них самое предвзятое и враждебное к себе отношение под влиянием революционных вожаков, — успеха не имела, и государь отвечал мне всегда, что он вполне этому верит и предоставляет мне объяснить фабрикантам, что он никогда не сомневался в их готовности идти навстречу интересам рабочих.

Началась подготовка выборов представителей от рабочих для представления их государю. Она велась почти целиком генералом Треповым и носила, конечно, совершенно искусственный характер.

От каждого завода Петербургского района было назначено определенное количество уполномоченных в избирательное собрание, которое должно было из своей среды выбрать 30 человек депутатов для представления государю.

Никакого интереса к выборам рабочие не проявляли, а все заботы фабричной инспекции сводились только к одному: чтобы в число депутатов не попали крайние элементы и весь прием не носил в себе демонстративного характера.

Крайние элементы и не проявили никакого участия в выборах. В агитационных листках того времени, крайне многочисленных и почти ежедневно доходивших через фабричную инспекцию как до моего сведения, так и до сведения Министерства внутренних дел (они открыто расклеивались на стенах, на заводах), отношение к приему государем депутации было совершенно отрицательное, чтобы не сказать ироническое.

Трепов это отлично знал, как это знала хорошо и вся жандармская полиция. Докладывал я о них и государю, но он неизменно отвечал одно: «Если это так, то никто не может упрекнуть меня в том, что я безучастен к нуждам рабочих, и они сами будут виноваты в том, что не хотят с доверием подойти ко мне».

Прием рабочих состоялся в Царском Селе в конце февраля или в самых первых числах марта и носил совершенно бледный характер. Государь прочитал небольшую, заранее заготовленную им речь, в которой высказал ряд очень добрых к рабочим мыслей, просил их верить его участию, мирно работать на общую пользу и прибавил, что он уже приказал кому следует назначить особую комиссию для обследования положения рабочих северного района[6], которая вникнет во все нужды рабочих и представит непосредственно ему заключение о том, что должно быть сделано для того, чтобы положение рабочих было улучшено.

Рабочие никаких своих пожеланий не высказали. Государь очень ласково поговорил почти с каждым из них, задавая им вопросы: откуда кто родом, чем занимался до поступления на завод и каково семейное положение каждого. Угостили всех делегатов чаем и сэндвичами, и все разъехались по домам. Трепов был доволен аудиенциею, открыто заявляя, что она прошла блестяще и не может не оставить глубокого следа. Присутствовавший при приеме старший фабричный инспектор был рад, что обошлось без «инцидента», но каждый, — вероятно, за исключением Трепова, — думал про себя, что никакого следа эта попытка не оставит, и все пойдет тем ходом, который определяется военными неудачами и нараставшим оппозиционным настроением в обществе, постепенно переходившим в прямое революционное движение.

Печать не обмолвилась ни одним словом о приеме рабочих, и даже «Новое время» зарегистрировало только один факт приема.

Витте молчал и ни в какие разговоры со мною по этому поводу не вступал. Зато, когда началось выполнение указаний государя о производстве полного обследования положения рабочих, на первых порах в Петербургском районе, и возник вопрос о том, как производить это обследование и кому его поручить, — Витте выступил со своим предложением поручить это дело члену Государственного совета Н. В. Шидловскому. Худшего выбора сделать было невозможно.

Необычайно высокого о себе мнения, не знавший административной жизни, способный только на глубокомысленную критику всех и вся, никогда не стоявший около какого бы то ни было живого, практического дела и помешанный на одних тонкостях редакционного искусства по его многолетней и исключительной службе в Государственной канцелярии, он буквально не знал, что делать, с какого конца приступить к делу, советовался со всеми, с кем только встречался, окружил себя самыми сомнительными элементами фабричной инспекции и сразу подпал влиянию очень способного, но склонного к всевозможным широким замыслам деятеля также фабричной инспекции — Литвинова-Фаленского, старавшегося раздуть это дело в какое-то грандиозное предприятие, с предварительным составлением и внесением в Комитет министров сложной программы. Шидловский все время только сомневался и недоумевал, как приступить к делу, давал длинные интервью в печати, да так и кончил не начав своего обследования и дотянул его до лета, а затем уехал к себе в деревню, в Воронежскую губернию. По правде сказать, ничего иного он и сделать не мог.

Революционное движение росло, стачки множились и развивались, быстро нарастала революция второй половины 1905 года, и не бумажною анкетою было потушить разгоравшийся пожар.

Глава IV

Влияние событий 9 января на переговоры о внешних займах. — Переговоры с домом Мендельсона и заключение в Германии 4,5 %-го займа. — Переговоры о займе во Франции. — Приезд в Петербург главы русского синдиката в Париже господина Нетцлина. — Выставленные им требования. — Прием господина Нетцлина государем. — Два рескрипта на имя нового министра внутренних дел Булыгина. — Подготовительное обсуждение проекта Думы законосовещательного характера. С. Е. Крыжановский и А. И. Путилов. — Моя беседа с адмиралом Рожественским перед отплытием эскадры. — Проект А. М. Абазы о приобретении военных судов в Чили и в Бразилии. — Первые известия о поражении при Цусиме. — Рассмотрение проекта учреждения Государственной думы совещательного характера в совещании под председательством графа Сольского

Влияние события 9 января на второй вопрос, уже прямо затронувший меня, как министра финансов, — на ход моих переговоров по заключению внешних займов для получения средств на ведение войны и на поддержание нашего денежного обращения — было гораздо более реально.

Оно прошло почти бесследно для заключения займа в Германии, так как операция с заключением 4,5 %-го займа мне удалась, — но имело самые глубокие последствия на ход переговоров во Франции.

Начало моих сношений с Германией, в лице банкирского дома «Мендельсон и Ко», относится еще к концу 1904 года, и сейчас, столько лет спустя после этой поры, я не могу не вспомнить с чувством величайшей признательности того, как быстро, согласно и легко для меня шли эти переговоры.

Их не нарушило ни падение Порт-Артура, ни постепенно ухудшавшееся наше военное положение; со стороны этого дома я встретил такую предупредительность и готовность помочь мне, какой не встречал ни разу впоследствии до самого выхода моего в отставку с поста министра финансов в январе 1914 года.

Сначала глава дома — Эрнст фон Мендельсон-Бартольди, затем его правая рука и самый умный из всех финансистов, которых я когда-либо встречал, — Фишель старались всеми средствами облегчить мое положение, не только тогда, когда они верили еще в нашу победу, но и потом, когда для всех было ясно, что нам не кончить войны победою.

Переговоры о займе 1906 года были закончены вскоре после январских событий, и заем был заключен во второй половине февраля и выпущен на германском рынке в самом начале марта, несмотря на все грозные предзнаменования той поры и на открытое выступление разных общественных и в особенности ученых организаций с резкими протестами против деятельности правительства. Все основные условия займа были выработаны подробными предварительными сношениями с Берлином. Припоминаю по этому поводу одну характерную особенность в выработке условий этого займа.

Предупредив меня по телеграфу о дне своего приезда, Фишель пришел ко мне около 10 часов утра с редактированными им окончательными условиями о займе и просил меня утвердить их непременно в тот же день, так как, по условиям берлинского рынка, он находил необходимым спешить с выпуском займа и предполагал на следующее утро выехать в обратный путь.

Этот день у меня был очень занятой, я не мог дать ему достаточно времени в дневные часы и просил его приехать ко мне обедать, с тем чтобы тотчас после обеда посвятить весь вечер на рассмотрение проекта контракта. Я пояснил ему, в чем именно заключаются мои несогласия, и просил его еще раз обдумать спорные пункты.

Мы кончили обедать около половины десятого и принялись за дело. Мы спорили долго и упорно. Фишель делал все возможное, чтобы удовлетворить моим желаниям, но были частности, в которых он затруднялся уступить мне. Я предложил ему отвезти проект контракта в двух редакциях — моей и его — в Берлин к его патронам, с тем чтобы в случае их согласия я мог бы просто утвердить договор телеграммою, а при их несогласии — отложить все дело до лучших дней, так как я не мог принять окончательно его точку зрения на спорные части договора, и сказал ему откровенно, что не внесу их в Финансовый комитет, несмотря на то, что Витте передал мне по телефону, что, переговорив с ним (Фишелем), он предпочитает уступить ему, нежели откладывать совершение займа на условиях, которые ему кажутся весьма выгодными для России.

Наш спор сводился к размеру банкирской комиссии, порядочно поднятой Мендельсонами против прежних займов, и разница в наших взглядах выражалась в сумме не менее 500 000 рублей. Фишель сильно волновался, не желая уехать с пустыми руками, и, видимо, очень желал угодить мне, но, вероятно, имел определенные инструкции от своих хозяев.

Страдая пороком сердца, он не раз за весь вечер уходил в мой соседний кабинет и принимал различные медикаменты. В одну из его отлучек, продолжавшуюся, как мне показалось, слишком долго, я застал его на диване в полуобморочном состоянии и настаивал на том, чтобы он уехал в гостиницу и вернулся наутро, отложив на день свой выезд из Петербурга, но он попросил дать ему еще несколько минут на размышление и скоро вышел ко мне и сказал, что он берет на себя всю ответственность перед берлинским синдикатом, переделал тут же соответствующий пункт контракта, мы подписали его и простились теми же друзьями, какими встретились утром.

На следующий день, перед поездом, он еще раз заехал ко мне, просил не сердиться на его настойчивость и сказал только, что уступил мне потому, что хотел доставить мне личное удовольствие, и берется уладить все дело с участниками синдиката, а в случае их неудовольствия попросить меня только удостоверить, что он настаивал до сердечного припадка включительно.

В ближайшем заседании Финансового комитета, когда я доложил о результатах переговоров с Фишелем, Витте сказал, что он находит совершенно напрасным то, что я так «прижал», по его словам, Мендельсона и что выторгованные мною 500 000 рублей все равно уйдут бесследно среди бестолковых военных расходов. Его мнение не встретило, однако, никакого сочувствия, и даже всегда поддерживавший его и крайне умеренный в своих взглядах граф Сольский отнесся особенно сочувственно к моей настойчивости и благодарил меня за нее.

Совсем иначе шло дело о заключении займа во Франции. В самом начале февраля, без всякого предупреждения меня, приехал в Петербург глава русского синдиката в Париже, представитель Парижско-Нидерландского банка Эдуард Нетцлин и заявил мне, что внутренние события в России, неудачи на войне и, в особенности, то, что произошло 9 января и происходит в фабричных районах, производит самое невыгодное впечатление на французском рынке, наши бумаги падают, поддерживать их от катастрофического падения нет возможности и необходимо решиться на двоякого рода меру:

1) значительно увеличить кредит на поддержку прессы и не требовать, чтобы затраты на это шли на счет банкиров, то есть, другими словами, взять этот расход исключительно на средства русской казны, и 2) найти какой-либо способ внести успокоение в денежную французскую публику, если только мы не отказываемся на долгий срок от заключения во Франции государственных займов. Последнее заявление его мне было крайне неясно, и я просил его выразить его мысль в более конкретной форме.

Тогда Нетцлин совершенно открыто заявил мне, что приехал с ведома французского правительства, хотя и не сказал мне, кто именно из правительства уполномочил его говорить со мною от его имени, что он виделся перед отъездом с нашим послом А. И. Нелидовым, который предполагал писать мне (никакого письма от Нелидова я не получал), и что французское правительство чрезвычайно встревожено ходом наших дел, видит в них величайшую опасность и находит, что правительство наше бессильно бороться с поднимающимся революционным настроением в стране, и ему приходилось уже подмечать в широких кругах политических деятелей Франции сомнение в том, удастся ли русскому правительству овладеть положением и не будет ли оно вынуждено — и на каких именно основаниях — уступить общественному движению и пойти навстречу его желаний, встав на путь конституционного образа правления.

Он оговорил при этом, конечно, что передает мне голос общественных кругов Франции, не имея сам определенного мнения об этом. Я посоветовал ему повидать председателя Комитета министров Витте, тем более что я знал, что он и без моего совета будет видеться с ним, и тут же в присутствии Нетцлина спросил его по телефону, когда именно может он принять только что приехавшего господина Нетцлина.

Витте ответил мне, что он знал уже об этом приезде и примет приехавшего в тот же день. Нетцлин не удовольствовался, однако, этим визитом и просил меня устроить ему аудиенцию у государя, так как ему чрезвычайно важно иметь возможность доложить по возвращении в Париж о том, что он исчерпал все средства для того, чтобы осветить истинное положение дел в России и вместе с тем выяснить нам настроение французского общественного мнения и правительственных кругов.

Я снесся по телефону с министром иностранных дел графом Ламсдорфом, прося его взять на себя испрошение аудиенции Нетцлину как иностранцу, но он уклонился от этого, говоря, что не имеет ни одного слова от нашего посла в Париже и думает, что это всего лучше сделать мне, тем более что и просьба обращена ко мне. В тот же день я написал об этом государю, но получил от него ответ, что он хочет раньше переговорить со мною, тем более что мой доклад приходился как раз через день.

Я повторил изустно то, что писал, развив лишь подробности моей беседы с Нетцлиным и высказанные им соображения, и прибавил, что отказ в приеме Нетцлина будет, скорее всего, невыгоден для нас, как проявление нашего нежелания даже выслушать то, что нам приносят от имени союзной страны.

Государь отнесся к этой просьбе совершенно спокойно и сразу же согласился на нее, сказав мне, что в мысли о необходимости быть ближе к общественному настроению он видит много справедливого и сам находит, что при охватившей общество тревоге, быть может, было бы полезно подумать о том, что могло бы быть принято в этом отношении.

Прием Нетцлину был назначен на другой день. Прямо из Царского Села Нетцлин приехал ко мне в самом радужном настроении и сказал, что государь был с ним исключительно милостив, поручил ему передать, кому он признает нужным, что революционное движение в стране гораздо менее глубоко, нежели предполагают в Париже, что мы справимся с ним, что он, государь, ждет резкого поворота в нашу пользу в военных действиях с прибытием на Восток нашего флота и что сам он серьезно думает о таких реформах, которые дадут большее удовлетворение общественному настроению.

Общий вывод Нетцлина от приема в Царском Селе был самый радужный, и он простился со мною, сказав, что тотчас по своем возвращении предпримет самые решительные шаги к возобновлению переговоров о новом займе. Он не скрыл от меня, что наш успех в переговорах с Мендельсоном будет служить для него поводом влиять на своих коллег по русскому синдикату. Весть о приеме государем Нетцлина попала в газеты, вероятно, через Витте, так как, кроме меня, Нетцлин говорил только с ним, а я никому ничего не рассказывал, и в газетных сообщениях на самые разнообразные лады развивалась мысль о сочувствии государя идее преобразований в духе общественного доверия.

Но тут же, как раз на другой день, 18 февраля, и притом совершенно неожиданно, прозвучал резким диссонансом к этой мысли рескрипт на имя нового министра внутренних дел Булыгина, сменившего князя Святополк-Мирского. В нем указывалось на распространяющееся в стране забастовочное движение, на вред, наносимый им делу вооруженной борьбы с внешним врагом, и на необходимость решительной борьбы с ним всеми доступными власти способами, и ни одним словом не упоминалось о доверии к обществу и не возвещалось никаких реформ.

Витте был крайне смущен текстом рескрипта, поехал в Царское Село и говорил об этом. Говорил и я на моем докладе, указав на то, что в Париже просто не поймут этого после приема Нетцлина. Государь не дал прямого ответа, обещал подумать, и через некоторое время — я не припоминаю теперь в точности этого промежутка времени — появился новый рескрипт на имя Булыгина, с повелением приступить к разработке предположений о привлечении населения к более «деятельному и постоянному участию в делах законодательства».

Как известно, этот рескрипт положил начало выработке проекта о созыве Государственной думы законосовещательного характера, который получил утверждение 6 августа, после длительного и мучительного процесса подготовительной стадии, в котором самое деятельное участие приняли: со стороны Министерства внутренних дел — О. E. Крыжановский, со стороны Министерства финансов — директор Общей канцелярии А. И. Путилов, стяжавший впоследствии известность в качестве председателя правления Русско-Азиатского банка, в особенности в пору нашего общего беженства.

Оба этих лица вели прямо противоположную политику в их предварительной работе. Крыжановский тянул вправо, тогда как Путилов явно шел влево, и не проходило дня, чтобы мне не приходилось встречаться с сетованиями Булыгина на то, что работа не подвигается вперед из-за нескончаемых споров с моим представителем.

Булыгин, совершенно не склонный к захвату власти и поддерживавший со мною самые дружеские отношения еще со времени прежней нашей совместной службы в Главном тюремном управлении в начале 80-х годов, приехал даже однажды ко мне и показал свой письменный всеподданнейший доклад с изложением целого ряда спорных пунктов по разногласию между Крыжановским и Путиловым, с отметками государя в смысле полного несогласия его со взглядами Путилова.

В результате этого мне пришлось дать Путилову прямые указания идти в согласии с указаниями государя, у нас произошло крупное объяснение, и Путилов должен был подчиниться, а потом указывал постоянно, что если бы его послушали, то все дело приняло бы совсем иной оборот и не потребовалось бы ни Манифеста 17 октября, ни усмирения Московского вооруженного восстания. Не стоит развивать полной несостоятельности этого взгляда, так как по настроению того времени никакие либеральные новшества не имели уже влияния на разбушевавшиеся страсти, и последние улеглись только под влиянием решительного подавления Московского восстания.

Весна 1905 года прошла в самом тревожном настроении. Дела на фронте шли все хуже и хуже. Спешные приготовления к отправке эскадры Рожественского и ее путь кругом мыса Доброй Надежды держали всех нас в каком-то оцепенении, мало кто давал себе отчет в шансах на успех задуманного небывалого предприятия. Всем страстно хотелось верить в чудо, большинство же просто закрывало себе глаза на невероятную рискованность замысла.

Да мало кто и знал техническую сторону предприятия.

Морское министерство просто скрывало, что суда были перегружены углем под влиянием опасения не получить его по пути. Правительство не было осведомлено о подробностях. Публика же просто верила слепо в успех, и, кажется, один Рожественский давал себе отчет в том, что может уготовить ему судьба в его бесконечном странствовании кругом Африки, по пути к нашему Дальнему Востоку. По крайней мере, когда нам пришлось, еще в 1904 году, как-то встретиться на Невском заводе на осмотре двух легких крейсеров, приготовляемых для его эскадры, и мы разговорились с ним, возвращаясь обратно на пароходе в город, он сказал мне на пожелания мои об успехе его трудного дела: «Какой может быть у меня успех? Не следовало бы начинать этого безнадежного дела, да разве я могу отказаться исполнять приказание, когда все верят в успех».

Зима и весна тянулись бесконечно томительно и долго. Вести с пути эскадры были тревожны, а после известного инцидента на Доггер-банке[7] везде чуялись японские шпионы, которых в действительности, конечно, вовсе не было, так как японцам нечего было пускаться в напрасный дальний путь и они просто сторожили нашу эскадру у своих вод. Но планов, и притом самого разнообразного типа, в морском ведомстве было великое множество, и все они имели фантастический характер. Один из этих планов дал и мне немало хлопот.

Состоявший при генерал-адмирале, великом князе Алексее Александровиче, адмирал А. М. Абаза, тот самый, который вместе со статс-секретарем Безобразовым и Вонлярлярским был душою предприятия на Ялу, все время после падения Порт-Артура в декабре 1904 года носился с идеей усилить нашу Владивостокскую эскадру путем приобретения судов за границею. Немало всяких дельцов и авантюристов обивало в это время пороги Морского и Военного министерств со всевозможными предложениями услуг по самым разнообразным военным поставкам.

В числе этих господ находился, между прочим, некий американец, Чарльз Флинт, который подал мысль о том, что Чили и Бразилия имеют прекрасные боевые суда — броненосцы и крейсера, — которые можно купить сравнительно недорого, снабдить их русскою командою и перевести во Владивосток, с таким расчетом, что с остатком нашей там эскадры получится грозная сила, способная бороться с японцами и повернуть все военное положение в нашу пользу. Слух об этой затее долгое время доходил до меня только в самой осторожной форме, но не выливался в реальную форму.

Но в конце зимы 1904–1905 годов меня пригласили на совещание к великому князю Алексею Александровичу вместе с генералом Лобко, государственным контролером, и этот вопрос встал на официальную почву. Докладчиком по вопросу был адмирал Абаза, и он с величайшей авторитетностью и апломбом доказывал, что все продающиеся суда должны быть куплены во что бы то ни стало и не справляясь с ценою их. Государственный контролер поддерживал его самым решительным образом, морской министр был более сдержан и указывал на целый ряд чисто практических затруднений к снабжению судов нашим командным составом и к возможности провести их во Владивосток, независимо от того, удастся ли приобрести их или нет.

Мне пришлось сосредоточить мои возражения на чисто финансовой стороне вопроса. Я заявил, что принципиально не буду возражать против расхода на покупку судов, если мне будет объяснено, какие суда продаются, кем именно, за какую цену и как смотрит Морское министерство на осуществление предположения о посадке наших команд на суда, где именно и какая может быть найдена гарантия в том, что помогающая Японии Англия не захватит суда по пути.

Министерство иностранных дел в совещании не участвовало. Генерал-адмирал вел себя чрезвычайно корректно и не раз поддерживал меня в моих требованиях, чтобы деньги за суда были выплачены не ранее сдачи нам судов продавцами и занятия их нашею командою. Совещание разошлось на том, что весь вопрос будет рассмотрен под личным председательством государя, никакого протокола составлено не было, и я просил великого князя доложить государю мою точку зрения, пояснив еще раз, что против отпуска денег спорить не стану, но буду настаивать на всевозможных мерах предосторожности против напрасной уплаты денег каким-либо авантюристам, которые успели уже развить около этого дела самые волчьи аппетиты и о них открыто говорят во всех модных ресторанах, обещая направо и налево огромные комиссии в то время, как совещание решило даже не составлять протокола из опасения огласки.

Совещание у государя, в Царском Селе, состоялось несколько дней спустя. Это было в конце марта. Генерал-адмирал очень корректно и толково изложил все, что было говорено на совещании у него, и государь предложил всем приглашенным высказаться совершенно откровенно.

Абаза был по примеру прошлого раза настойчив и упорен, назвав все мои аргументы придирками, которые могут только испортить дело, сведя к нулю самое простое и ясное предположение. Государь остановил его словами: «Нельзя называть придирками совершенно естественные требования министра финансов устранить злоупотребления всяких авантюристов-посредников, и нужно сначала знать, что именно мы покупаем, за какую цену и не может ли случиться, что деньги будут уплачены, а судов мы не получим».

Между прочим, в этом совещании произошел небольшой инцидент, оставивший, видимо, в государе немалое впечатление. Адмирал Абаза заявил, что суда продаются вполне вооруженные и с полным комплектом снарядов на все орудия.

На мое заявление, известно ли ему, какие это орудия и имеются ли у нас снаряды, пригодные для пополнения израсходованных запасов, так как может случиться, что мы израсходуем снаряды и не будет возможности пополнить их из Петербурга, — я не получил никакого ответа, но морской министр сказал, что это очень важное замечание, и, вероятно, придется, в случае покупки судов, начать сразу же готовить новые снаряды, что потребует, конечно, много времени, так как раньше изучения орудий, очевидно, нельзя знать, какие готовить снаряды.

Совещание кончилось на том, что государь повелел повести это дальше, но предоставил мне принять все меры к ограждению казны от всяких попыток выманить деньги без передачи судов в наше фактическое распоряжение.

Долго тянулось это дело. Немало крови испортило оно мне, но кончилось почти анекдотически. После нескончаемых разговоров и встреч решено было купить четыре чилийских броненосца, известны были и их имена, продажная цена за них была установлена в 58 миллионов рублей, подлежащих выплате в Париже, через дом Ротшильда, но не иначе, как в момент получения телеграммы и принятия судов под нашу команду. Адмирал Абаза получил приказание выехать в Париж, вести там переговоры, но денежная часть ему поручена не была.

Я выговорил, что она остается в моих руках, и был командирован туда же А. И. Вышнеградский, занимавший в то время должность вице-директора Кредитной канцелярии. Абаза принял самый конспиративный вид, обрил свою классическую длинную бороду и появился в Париже в неузнаваемой внешности.

Не прошло, однако, и трех дней, как в бульварных газетах появилось фотографическое изображение адмирала в двух видах: в адмиральской форме, с его классической бородой, и в штатском одеянии, в мягкой дорожной шляпе и с гладко выбритым лицом.

Под этими изображениями помещен короткий текст, объясняющий причину прибытия адмирала в Париж, и, кстати, приведен и адрес гостиницы, в которой он поселился. Долго ждал адмирал своих посредников и комиссионеров, да так и не дождался. Напрасно просидел и Вышнеградский для производства расплаты, и оба они вернулись ни с чем.

Были ли вообще эти чилийские броненосцы в действительности или же — как я думаю — их вовсе не было никогда. Чилийское правительство и не помышляло продавать их нам, а все хитро задуманное предприятие существовало лишь в воображении всевозможных посредников, рассчитывавших на легкомыслие наших представителей.

Как бы то ни было, мне удалось спасти деньги, но адмирал Абаза не раз утверждал после этого, что броненосцы были и если бы ему дали свободу действий, то все было бы сделано, а благодаря моим спорам японцы все узнали и пригрозили чилийскому правительству войною, если только оно вздумает продать нам свои суда. Все это, конечно, чистейший вздор, и государь не раз говорил мне, что он вполне уверен в том, что все это было задумано с целью получить наши деньги, не дав нам никаких судов.

Я должен отдать справедливость покойному Вышнеградскому, оказавшему мне в этом деле очень большую помощь.

По мере того как время шло к весне и поступали вести о движении нашей эскадры, государь все чаще и чаще говорил со мною о ней на моих докладах, а когда накануне одного из них получилось известие, что эскадра адмирала Небогатова соединилась с эскадрою Рожественского, государь встретил меня, радостный, веселый, словами: «Ну что же, и теперь вы не разгладите вашей морщины на лбу и все будете по-прежнему мрачно смотреть на судьбу нашего флота?»

Недолго продолжалось это радостное настроение. В субботу, 15 мая, под вечер, я получил из Берлина телеграмму от Мендельсона с сообщением, что утром этого дня в Цусимском проливе наш флот вступил в бой со всем японским флотом и погиб почти весь, так как лишь одно или два судна успели прорваться на север. Я тотчас позвонил к морскому министру и спросил его, известно ли ему что-либо. Он ничего не знал, но сказал, что тотчас сообщит государю по телефону, со ссылкою на то, что известие получено мною. Поздно вечером, уже около 12 часов, морской министр позвонил ко мне и сообщил, что такое же известие передано ему как нашим берлинским послом, так и морским агентом.

Государя я не видал целую неделю, а когда я пришел в следующую пятницу с очередным докладом, то застал его глубоко расстроенным и в первый раз, по-видимому, отрешившимся от своих обычных надежд на скорое и славное для России окончание войны. О самой катастрофе он совсем не говорил и сказал только, что не видит теперь надежды на скорую победу и думает только о том, что нужно тянуть войну, доводить японцев до истощения и заставить их просить почетного для нас мира. На внутренние беспорядки государь смотрел скорее безучастно, не придавая им особого значения, и все говорил о том, что они охватывают только небольшую часть страны и не могут иметь большого значения.

Тем временем Булыгин внес выработанный им проект учреждения Государственной думы совещательного характера, и с начала лета началось предварительное рассмотрение его в совещании под председательством графа Сольского, а затем, после небольших исправлений первоначальной редакции, дело перешло на окончательное рассмотрение его под председательством самого государя.

В состав последнего совещания был включен целый ряд лиц, обычно не принимавших участия в таких собраниях: граф А. П. Игнатьев, Победоносцев, А. А. Половцов, профессор Ключевский, Стишинский и много других, имена которых не удерживает моя память.

Преобладающий характер приглашенных — это лица с большим служебным прошлым. Прения носили по преимуществу совершенно спокойный характер, никаких принципиальных вопросов затронуто почти не было, и рассмотрение всего проекта заняло всего четыре или пять заседаний, но некоторые частности дали место к довольно любопытным прениям.

Помню, как между мною и Стишинским возник спор о том, каким условиям должны отвечать лица, подлежащие выборам в Государственную думу. Стишинский настаивал на том, что даже простая грамотность не должна быть обязательна, так как, по его мнению, самый надежный элемент представляет собою, как он выразился, «истовые крестьяне, более солидного возраста», а в их среде много совершенно неграмотных людей, но это отнюдь не мешает им хорошо знать местную жизнь, уметь разбираться в самых сложных вопросах сельского обихода, земских нуждах и всего того, что составляет самую сущность будущей деятельности Государственной думы.

Я возражал против такого предложения, доказывая, что никакая «истовость» не принесет никакой пользы, если будущий законодатель, хотя бы имеющий лишь совещательный голос, не сможет прочитать того, что ему будет предложено рассмотреть. Кое-кто из участников совещания поддерживал мою точку зрения, но государь встал на точку зрения Стишинского, и статья законопроекта была редактирована в этом смысле.

Во всем ходе дела по рассмотрению проекта в совещании графа Сольского Витте, как председатель Комитета министров, принимал самое деятельное участие. Он ни разу не возбудил вопроса о том, что совещательный характер Думы никого не удовлетворит.

Зато он очень энергично возражал против включенного в проект воспрещения избирать евреев в члены Думы. Я решительно поддерживал его, вопрос занял два заседания и не был окончен до выезда Витте в Америку.

Перед своим отъездом он особенно просил меня телеграфировать ему в Вашингтон, чем разрешится этот спор, так как он справедливо придавал ему большое принципиальное значение, а резкая оппозиция правых элементов вызывала в нем опасение за судьбу вопроса.

Большинство участников совещания встало, однако, на нашу общую с ним точку зрения, и дело разрешилось вполне благополучно. Телеграмма в Портсмут была мною отправлена, и я получил даже на нее ответ с выражением благодарности, которой не получал потом ни за одну из многочисленных последующих моих депеш.

Глава V

Мирная конференция в Портсмуте. — А. И. Нелидов и Н. В. Муравьев — первые кандидаты на должность главного уполномоченного. — Назначение С. Ю. Витте и его отъезд в Портсмут. — Мои осведомительные телеграммы. — Направление, данное переговорам государем. — Всеподданнейший доклад графа Ламсдорфа по основным вопросам возможного соглашения. — Резолюция государя на этом докладе. — Составленное мною, по приказанию государя, письменное мнение о допустимых уступках Японии. — Решительная депеша государя о недопустимости контрибуции. — Возвращение Витте. — Резкая перемена в его отношении ко мне

В половине июля 1905 года, как известно, президент Северо-Американских Соединенных Штатов Рузвельт предложил нам и Японии свое посредничество в созыве мирной конференции для прекращения войны.

Согласие воюющих последовало, и мы стали спешно готовиться к конференции. Первым кандидатом на должность главного уполномоченного был предложен Министерством иностранных дел и охотно принят государем — наш парижский посол А. И. Нелидов, но он отказался, ссылаясь на свое слабое здоровье (он действительно в это время был болен), а также на незнание им английского языка.

За его отказом этот пост был предложен нашему послу в Риме Н. В. Муравьеву, который был вызван и спешно прибыл в Петербург. Прямо от министра иностранных дел он приехал ко мне на дачу на Елагином [острове] и, не возбуждая никаких вопросов по существу возложенной на него задачи, просил меня только «не урезывать тех кредитов, которые он намерен испросить для себя и своих спутников», ссылаясь на то, что жизнь в Америке безумно дорога, а у него самого совсем нет средств и он не знает даже, как может он продолжать свою службу в Риме.

Мы условились, что завтра же он придет ко мне и привезет подсчет его расходов. Просил он меня также дать ему в помощь кого-либо из моих сотрудников, если он, — как и сам думает об этом, — не ограничится составом чинов Министерства иностранных дел. Прямо от меня Муравьев поехал на том же Елагином к Витте, а наутро получил вызов в Петербург к государю. Что произошло между Витте и Муравьевым и что именно сказал последний государю, — я совершенно не знаю, но на следующий день, около четырех часов, когда я принимал доклады по министерству, Муравьев приехал ко мне и сказал, что, передумав всю ночь, он не решился принять на себя эту задачу, считая себя совершенно не в состоянии выполнить ее с успехом, высказав это откровенно государю, который чрезвычайно милостиво отнесся к его словам, разрешил ему немедленно вернуться в Рим, и когда на прощанье государь сказал ему, что он крайне затруднен выбором кандидата, то Муравьев будто бы сказал, что, по его мнению, есть вполне готовый и подходящий человек — Витте.

В тот же день Витте был вызван в Петергоф, позвонив по возвращении мне по телефону, спросил, не могу ли я прийти к нему, и, когда я пришел, сказал мне, что государь «заставил» его ехать в Америку.

Он прибавил: «Когда нужно чистить канавы, так посылают Витте, а когда предстоит работа почище или полегче, то всегда находятся другие охотники».

Едва ли мы узнаем когда-либо истину о том, как состоялось это назначение. Много разных рассказов ходило об этом потом по городу, но повторять их просто не хочется. Да и к чему! Как бы ни относиться к Витте, справедливость требует сказать, что он вышел с величайшею честью из трудного положения, хотя мало кто знает, какая доля в сравнительно выгодных для России условиях Портсмутского договора принадлежит лично государю. Но об этом речь впереди.

Витте собрался в дорогу очень скоро. Всего через день или через два после его назначения он приехал ко мне в министерство, долго пробыл у меня и в тоне величайшего дружелюбия просил меня помочь ему установлением постоянной связи с тем, что будет делаться в России.

«С той минуты, — говорил он, — как я сяду на пароход, я буду совершенно оторван от России, а между тем знать, что делается здесь, следить за всем и учитывать происходящее для меня крайне необходимо.

Мне будут врать, рассказывая всякие небылицы про Россию, а я должен знать больше, чем кто-либо другой, чтобы парировать выдумки, и если только люди увидят, что я осведомлен лучше их, то мой авторитет будет выше в глазах всех».

Я дал ему самое широкое обещание и выполнил его свято. Не было ни одного обстоятельства в жизни России за это время, о котором я не осведомлял бы его, и немало казенных денег извел я на депеши, но, кроме упомянутой телеграммы о евреях, ни на одну мою депешу я не получил ответа.

Когда он вернулся, я даже спросил его, все ли дошло до него, что я ему телеграфировал, и получил в ответ только: «Кажется, все».

И больше не было им сказано ни одного слова, как не обмолвился он даже простою благодарностью за все, что он получил от меня. Спутник Витте, бывший после моего ухода короткое время министром финансов — Шипов, напротив того сказал мне, что моих депеш они всегда ждали с величайшим нетерпением, и после первой же недели пребывания в Портсмуте Витте разрешил ему сообщать все, что было в них интересного иностранным корреспондентам, которые не раз спрашивали его, какие газеты информируют русскую делегацию так точно и быстро обо всем.

После этого посещения мы больше не виделись с Витте до самого его выезда и расстались с ним в самых теплых, чисто дружеских отношениях. Он обещал мне, в случае заключения мира, остановиться на обратном пути в Париже и попытаться подготовить почву для нового займа, который не состоялся весною, и даже сказал мне на прощанье: «Приезжайте ко мне сами в Париж к моему возвращению, если кончится все благополучно, и мы тут же сделаем все нужное».

Я ответил шутливо, что до октября — ноября Париж пусть [подождет], и не будет же он сидеть так долго в Америке. Я нарочно упоминаю обо всем этом, так как решительно не знаю, что именно произошло во время пребывания Витте в Америке и возвращения его домой, так как он вернулся в самом недружелюбном настроении по отношению ко мне, и с первых же дней после его приезда между нами установились совершенно небывалые отношения, которые и разразились отставкою моею в конце октября.

Не стану говорить о том, что я знаю относительно подробностей заключения Портсмутского договора.

Все детали отлично известны всем, и я могу и даже должен коснуться только того, что известно лично мне, о чем мало кто осведомлен помимо меня и чему до сих пор в широких кругах общественности просто не верят.

Советская власть, опустошая архивы Министерства иностранных дел и вынося наружу то, что она считает нужным в своих целях, почему-то до сих пор не опубликовала ни одной депеши, ни одного письма, относящегося ко времени переговоров в Портсмуте, которые выясняют то, какие инструкции получал Витте из Петербурга, что предлагал он и что ему отвечали, и кому обязаны мы тем, что Россия так мало уступила Японии.

В архиве должно было бы находиться и мое последнее письмо к министру иностранных дел графу Ламсдорфу в ответ на его сообщение мне о повелении государя о том, чтобы я высказал мое мнение по поводу депеши Витте, излагающей необходимость уступок Японии. Письмо это я хранил в копии у себя до самого моего побега из России и глубоко сожалею о том, что его более нет в моем распоряжении и я не могу привести его здесь.

Опубликование его внесло бы немалое изменение в пересказ графа Витте о том, как был заключен мирный договор, да и И. Я. Коростовец, написавший очень интересную монографию о том, чему он был свидетелем и даже участником, должен был бы также внести большие поправки в свое изложение. Не имея же под руками этого документа, я по необходимости должен воспроизвести его по памяти, но думаю, что, несмотря на все протекшие года, моя память удержала все оттенки.

Я пропускаю поэтому все, что касается переговоров в Портсмуте; скажу коротко то, что было перед самым отъездом Витте в Америку, и перейду затем прямо к концу этой эпопеи.

Как только был решен в принципе вопрос о согласии участвовать в мирных переговорах, осторожный и привыкший облекать каждый свой шаг в письменную форму, министр иностранных дел граф Ламсдорф представил государю доклад, испрашивая в нем прямых указаний по основным вопросам, по которым следует ожидать особых настояний со стороны Японии. Проект этого доклада, как и все, что касалось вопросов войны, отношения к Японии, Китаю и Персии, — он прислал мне и просил высказать и мое мнение.

Причина этого заключалась не только в том, что привыкши постоянно иметь самые близкие отношения к Витте, в бытность его министром финансов, граф Ламсдорф перенес часть этой близости на меня, как на его преемника, — но главным образом в том, что все вопросы финансовые, экономические и промышленные сосредоточивались по Китаю, Японии и Персии в Министерстве финансов, и трудно даже сказать, какое ведомство имело наибольшее влияние на дела этих трех стран: дипломатическое ли или финансовое.

За время же войны не было ни одного вопроса, по которому Министерство финансов не было привлечено к самому деятельному и широкому участию, не говоря уже вовсе о делах Китайско-Восточной железной дороги, которые лежали целиком на мне. В этом докладе граф Ламсдорф остановился главным образом на следующих вопросах, которые не могли не быть возбуждены Японией, о чем, как он писал, можно уже теперь судить по статьям английской прессы:

1) Вопрос о Корее, послуживший внешним поводом вооруженного столкновения нашего с Японией.

Граф Ламсдорф говорил, не обинуясь, что нам придется отступить от нашей точки зрения и отказаться от всякого влияния на Корею, если только мы предпочитаем кончить дело миром.

2) Вопрос о контрибуции, который выдвинут прессою на первый план, и следует ожидать, что кредиторы Японии выставят его с особой настойчивостью, ибо финансовое положение Японии не может не озабочивать их в первую голову.

Заключения своего по этому вопросу граф Ламсдорф не высказывал.

3) Вопрос об ограничении наших вооруженных и в особенности морских сил на нашем Дальнем Востоке не может не остановить также особого внимания Японии ввиду преимуществ, достигнутых ею над нами, и, вероятно, стремления ее уменьшить опасность нового вооруженного с нами столкновения.

По этому вопросу я также не помню, чтобы министр иностранных дел выразил определенно свое мнение, и, во всяком случае, удостоверяю, что положительной схемы его разрешения он не предложил.

Доклад графа Ламсдорфа вернулся к нему со следующими надписями государя, которые резко запечатлелись в моей памяти и не изгладились из нее под влиянием пережитых впечатлений.

Наверху доклада государь написал: «Я готов кончить миром не мною начатую войну, если только предложенные условия будут отвечать достоинству России. Я не считаю нас побежденными, наши войска целы, и я верю в них».

Против вопроса о Корее государь написал: «В этом вопросе я согласен на уступки — это не русская земля».

Против вопроса о контрибуции государь написал: «Россия никогда не платила контрибуции, и я на это никогда не соглашусь», причем слово «никогда» было три раза подчеркнуто.

Против вопроса об ограничении наших вооруженных сил на Востоке отметка государя была: «Это не допустимо, мы не разбиты, можем продолжать войну, если нас вынудят к тому неприемлемыми условиями».

Этот доклад и отметки государя, разумеется, были сообщены графом Ламсдорфом Витте, если не до выезда его из России, то, во всяком случае, были ему пересланы в Америку, и можно только пожалеть о том, что никто из его спутников или он сам не упомянули об этом в оставленных ими записях.

Впрочем, справедливость заставляет сказать, что почти никто из спутников Витте или не оставил своих записок, как Шипов, профессор Мартенс, или же их записки и, в частности, записки барона Розена не дошли до меня. И. Я. Коростовец записал только, чему он был свидетелем и участником в Портсмуте. Сам же Витте оставил в своих записках столько неточностей, что нечему удивляться, что в них не нашлось места слову справедливости в пользу государя, а все приписано себе, хотя и отдавая справедливость покойному государю, немало осталось бы заслуг графа Витте в деле заключения Портсмутского договора.

Много раз за время переговоров мне приходилось докладывать о ходе переговоров государю. Еще чаще говорили мы с министром иностранных дел, и потому, когда подошел решительный момент и Витте спросил, что именно может он принять как последнюю уступку, с тем чтобы в случае отклонения его предложения японцами, он был уполномочен прервать переговоры и уехать, предав гласности причину разрыва, — я имел возможность высказать мой взгляд совершенно определенно, не внося никаких оговорок в мой ответ. В этом последнем фазисе я был привлечен выразить мое мнение на письме.

Помню хорошо, что это было в субботу, в первой половине августа. Я кончил мои занятия и собирался уехать в деревню. Жена ждала меня, готовая к отъезду. Мне подали письмо от министра иностранных дел, при котором я нашел копию последней телеграммы Витте на имя государя, с копией на имя министра иностранных дел. В своем письме граф Ламсдорф сообщал мне, что государь желает иметь во вторник утром доклад его по телеграмме Витте и поручает ему представить письменное, как свое, так и мое, заключение, которое он, граф Ламсдорф, представит в подлиннике.

Я взял это письмо с собою в деревню, по дороге в вагоне написал черновик моего ответа, на другой день, в воскресенье, привел его в порядок, перебелил собственноручно и в тот же вечер выехал обратно в город, чтобы в понедельник утром успеть переписать его и вовремя отправить министру иностранных дел. Помню ясно все построение моего письма.

В телеграмме Витте была фраза, что если нам необходим мир, то его нельзя достигнуть иначе, как уступками Японии по некоторым ее требованиям. Я начал поэтому и мое письмо с того, что мир нам, по моему крайнему убеждению, совершенно необходим, но о степени необходимости идти на уступки может судить только тот, кто знает положение дел на фронте.

«Хотя я этого не знаю, тем не менее я не могу высказаться и за то, чтобы запросить об этом главнокомандующего генерала Линевича, так как это может надолго затянуть дело, да и едва ли главнокомандующий в состоянии обнять всю обстановку нашего положения. Поэтому я считаю, что мир нам необходим как по нашему финансовому, так и, в особенности, по нашему внутреннему положению, и высказываюсь открыто за необходимость уступить в том, что не нарушает нашего достоинства».

С этой, последней точки зрения, я особенно решительно возражал против возможности уплатить какую-либо контрибуцию. Россия никогда еще не платила контрибуций, и она не лежит еще окончательно побежденная под пятою врага.

Вместо контрибуции я высказался за возможность уступить южную часть Сахалина и указал, что Япония может найти некоторую материальную для себя выгоду в вознаграждении за содержание наших военнопленных.

В тот же день вечером министр иностранных дел позвонил ко мне и сказал, что мое письмо соответствует тому, что не раз говорил государь, и что он думает, что эту точку зрения будет нетрудно обосновать, тем более что он и сам будет говорить в полном соответствии с этими мыслями. Во вторник днем, снова по телефону, министр иностранных дел сообщил мне, что телеграмма Витте отправлена в этом именно смысле, причем тон депеши был переделан государем лично настолько решительно в смысле недопустимости контрибуции, что он не сомневается в том, что Витте нельзя более вернуться к этому вопросу.

Как известно, через два дня соглашение было достигнуто, и я считаю делом моей совести сказать, что соглашение это состоялось главным образом потому, что государь проявил величайшую настойчивость, которой ему не мог внушить граф Ламсдорф, не способный на решительное сопротивление вообще.

Не было тут никакой заслуги и с моей стороны, так как я не видел государя в последнюю минуту, а письменное изложение тех или иных мыслей никогда не производило на него решающего действия. Я вполне уверен в том, что он ни в каком случае не отступил бы от недопустимости контрибуции и продолжал бы войну, если бы японцы не уступили. К чему бы привело это в конечном результате — это другой вопрос, но справедливость все-таки побуждает сказать, что мы не уплатили контрибуцию только потому, что Витте понял, что государь действительно на нее не согласится.

В пятницу, на докладе, государь был в самом радостном настроении и сказал мне, что он счастлив тому, как окончилось все дело, и что «Витте, очевидно, понял, — подлинные его слова, — что контрибуции я ни в каком случае не оплачу, хотя бы мне пришлось воевать еще два года».

Незадолго до того, как переговоры в Портсмуте привели к окончательному выяснению коренного разногласия между русскими и японскими уполномоченными и наш главный уполномоченный С. Ю. Витте должен был представить их по телеграфу на разрешение государя, испрашивая его последних указаний, — министр иностранных дел граф Ламсдорф и граф Сольский получили от С. Ю. Витте тождественные телеграммы, в которых он высказал свое опасение, что упорство Японии может вынудить нас или сделать тяжелые для нас уступки, или даже прервать переговоры и продолжать приостановленные военные действия.

Такое решение, чреватое своими последствиями, принятое к тому же одним правительством, без всякого участия общественного мнения, естественным образом обратит весь одиум[8] осуждения непосредственно на верховную власть. Для того чтобы избежать этого, С. Ю. Витте высказал, что было бы крайне желательно созвать в спешном порядке совещание из наиболее видных общественных деятелей — представителей земств, городов и дворянства, — которому и предоставить высказать его мнение по поводу намечаемых оснований мирного договора ранее, нежели они поступят на утверждение государя.

Я узнал об этой телеграмме от графа Сольского, когда он пригласил меня, — как он сказал по телефону, — прибыть немедленно по очень спешному делу.

Я застал у него министра иностранных дел, который успел уже до моего приезда высказаться совершенно отрицательно по поводу предположения С. Ю. Витте, выражая свое недоумение, каким образом можно созвать такое совещание и как согласовать его заключение с пределами власти государя. Он особенно настаивал на том, что положение государя может быть даже гораздо хуже, если, получив заключение совещания, он примет решение, несогласное с ним.

Мнение графа Сольского было тождественно по существу, но шло еще гораздо дальше с точки зрения простой невыполнимости намеченного предположения. По его словам, переговоры в Портсмуте и без того настолько затянулись, что еще на днях была получена телеграмма от нашего главного уполномоченного с извещением, что президент Рузвельт начинает терять терпение.

Созыв совещания, даже если бы он мог быть допущен и осуществлен, настолько замедлил бы ответ России, что вся ответственность за неразрешение вопроса падала бы неизбежно на нее, и это одно делает мысль С. Ю. Витте неприемлемою.

Еще более неосуществимым окажется самый выбор участников совещания и выработка каких-либо справедливых и приемлемых для общественного мнения оснований для участия в таком небывалом совещании.

Особенно подробно останавливался граф Сольский на соображениях об особой щекотливости применения такого приема в данном случае и решительно поддержал графа Ламсдорфа в его резко отрицательном отношении к поднятому вопросу. Он просил нас обоих составить совместно краткое изложение высказанных мнений и представить его в письменной форме не далее как завтра утром, непосредственно государю, с тем чтобы он имел возможность обдумать все высказанное и принять свое решение.

Вечером того же дня содержание телеграммы С. Ю. Витте и мнение, высказанное нами тремя по ее содержанию, было передано графу Сольскому и отвезено за общими нашими подписями в Петергоф.

В тот же день около двух часов пополудни министр граф Ламсдорф сообщал мне, что государь без малейших колебаний утвердил представленное ему заключение и высказал целый ряд соображений, незатронутых в нашем письменном заключении, но вполне совпадавших с сущностью непосредственного между нами обмена мнений.

Телеграмма об этом была послана Витте в тот же день; спустя два или три дня пришла от него и депеша, излагающая последний фазис переговоров, послуживший к описанному уже выше окончательному решению, принятому государем.

В правительственной среде, да и в общественном мнении заключение мира прошло как-то малозаметно. Война велась слишком далеко от всех нас, ее отражение на повседневной жизни было слишком мало, и все жило под влиянием тех непосредственных впечатлений, которые чувствовались на каждом шагу, тем более что эти впечатления становились все более и более грозными, и никто не давал себе ясного представления о том, к чему все это приведет.

Забастовочное движение на фабриках росло и ширилось. Движение по железным дорогам становилось все более неправильным, и остановки в пути стали повторяться часто. Балтийский край был весь в самом тревожном состоянии, и, так сказать, под боком у Петербурга нападения на полицию и воинские части делались все более и более частыми. Курляндия шла в этом отношении впереди своих соседок и вызвала необходимость карательных экспедиций, возложенных на гвардейские части.

Я уверен, что многие помнят до сих пор дикую расправу, учиненную над драгунским отрядом в Газенпоте. Заживо сожженные солдаты не могли не вызвать отпора со стороны военной силы, посланной на усмирение восстания, а сплошные грабежи в имениях, с разорением замков, ясно указывали на то, какое направление принимают эти провозвестники событий 17-го и 18-го годов.

Все эти события наложили особый отпечаток на ту область, которая была мне особенно близка. Государственные доходы стали поступать туго, и в кассовом отношении стали замечаться явления, которых вовсе не знали полтора года войны.

Думать о возможности найти необходимые средства с помощью внутреннего займа не приходилось, и мне оставалось только ждать возвращения Витте, тем более что на посланное мною ему приветствие по поводу заключения мира я получил от него очень любезную телеграмму, в которой он напоминал мне, что хорошо помнит о данном мне обещании и остановится нарочно в Париже с этой целью, будучи твердо уверен в том, что легко достигнет успеха, так как отпало теперь главное препятствие. Затем из Парижа я получил от него некую телеграмму с сообщением, что, несмотря на то, что многих из нужных мне людей он не нашел на месте, он имеет самые положительные обещания и рассчитывает на скорый благоприятный их результат.

Что произошло в короткий промежуток времени между пребыванием Витте в Париже и возвращением его в Петербург, я положительно не знаю. Во всяком случае, очевидно, что произошло нечто необычное, вызвавшее к тому же и неожиданные для меня последствия. Вскружил ли ему голову успех в Портсмуте, пришла ли ему, после свидания с германским императором в Роминтене и оказанного ему там приема, мысль о том, что он спас Россию и призван быть теперь единственным вершителем всех ее судеб, укрепился ли он в той же мысли после приема у государя и возведения его в графское достоинство, захотел ли он под влиянием всех этих успехов просто отделаться от меня, так как считал меня всегда недостаточно покорным его воле, — я этого не знаю, но должен отметить, что после первой же нашей встречи, по его возвращении, Витте стал проявлять на глазах у всех совершенно небывалую резкость по отношению ко мне и просто недопустимую нетерпимость к каждому выраженному мною мнению.

Я поехал к нему поздравить его в день его приезда, не застал его дома и оставил ему несколько слов горячего привета. Он посетил меня на следующий день, пробыл всего несколько минут, не сел даже на предложенное кресло и все ходил по моему кабинету как-то вяло, точно не охотно, отвечая на мои вопросы.

Он не обмолвился ни одним словом о том, что я держал его почти ежедневно в курсе всех событий за время его отсутствия, как будто бы я не послал ему ни одной телеграммы. На мою попытку рассказать ему более подробно о том, что происходит у нас, я ясно видел, что он просто не расположен меня слушать, и прервал меня даже словами: «Все это пустяки по сравнению с тем, что будет дальше, и ничего, кроме глупостей, здесь не делается», а на мой вопрос, что именно разумеет он, Витте ответил раздраженным тоном: «Сами скоро увидите», а на просьбу мою сказать мне, что удалось ему сделать в Париже, он ответил также резко: «Да все сделал, можете послать телеграмму Нетцлину, чтобы он приезжал. Шипов вам передаст. Он в курсе всех моих переговоров». После этих слов он подал мне руку и уехал, оставив меня в полном недоумении по поводу этой нашей встречи.

Глава VI

Финансовая ликвидация войны. — Вызов в Петербург господина Нетцлина. — Имел ли граф Витте беседу о займе с графом Бюловым. — Приезд французских банкиров и мои с ними переговоры. — Спешный их выезд из России. — Инциденты, вызванные Витте на совещаниях по выработке проекта объединения деятельности отдельных министров и по проекту об амнистии. — Тайна, которой окружена была подготовка Манифеста 17 октября 1905 года

В тот же вечер ко мне приехал Шипов, которого я просил пояснить мне, что именно произошло с Витте, чем раздражен он против меня?

Уклонился ли И. П. Шипов от откровенной беседы, проявил ли он тут свойственную ему замкнутость и уклончивость, или же на самом деле он ничего точно не знал, — я также не могу сказать, — но, выслушав мой подробный пересказ о нашей встрече с Витте утром, он сделал вид человека положительно ошеломленного и сказал, что он просто своим ушам не верит и думает, что Витте подавлен впечатлениями того, что застал здесь, но убежден, что ничего личного по отношению ко мне нет и в помине.

Рассказал он мне при этом, что каждую мою телеграмму он прочитывал сам, постоянно говорил, что не знает, как благодарить меня за все мои сообщения, что они одни дали ему возможность учитывать наши внутренние события и поправлять неверные факты, подносимые ему газетными корреспондентами, а на вопрос мой, что сделано в Париже, Шипов сказал мне очень коротко, что он знает только, что Витте видел столько раз Нетцлина и очень советовал ему приехать в Петербург, но думает, по тону разговоров, что Нетцлин не очень горячо отдастся этой мысли и, во всяком случае в его присутствии, сказал Витте, что будет ждать моего приглашения, и даже выразился так, что ему было бы приятно, чтобы мое приглашение не имело характера обращения к нему одному, а содержало бы вызов всех представителей русской группы приехать в Петербург, выбрав для этого время по их усмотрению, но не слишком откладывая путешествие.

Я так и поступил. На другой же день, сославшись на беседу с только что вернувшимся графом Витте, я просил, через Нетцлина, представителей русской группы прибыть в Петербург, указывая, что общее настроение правящих кругов должно устранить те затруднения, которые мешали нам до сих пор привести в исполнение тот план, который имелся в виду еще в конце прошлого года.

В моей телеграмме Нетцлину и в объяснительном к ней письме я не мог дать ему сколько-нибудь реальных пояснений того, что происходило у нас в это время, так как не хотел больше освещать мрачную картину нашего революционного брожения, нежели делала это французская и в особенности германская пресса, относившаяся в ту пору сравнительно спокойно к переживаемым нами событиям и не терявшая веру в то, что Россия скоро справится с движением. Не касался я также в моем письме и того, что готовилось в окружении графа Витте по части перемен нашего внутреннего строя, потому что я почти ничего не знал о том, что замышлялось им, да и никто из его близких и друзей, [он] не делился не только со мною, но даже и с кем бы то ни было из правительства о подготовлявшемся Манифесте 17 октября.

Помню хорошо, что в моем длинном пояснительном письме я указывал главным образом на то, что заключенный мир и решимость государя вступить на путь участия народа в работе по законодательству — хотя бы на первых порах с характером совещательным — создают, во всяком случае, более благоприятную почву для финансовой ликвидации войны, а она необходима не только для самой России, но и для всех стран, связанных с нею общностью интересов.

Я помню также, что внизу письма я приписал от руки, что я не сомневаюсь в том, что Германия, и в частности группа Мендельсона, пойдет навстречу нашим стремлениям оздоровить наше денежное обращение и спасти его от введения принудительного курса, чего мы не допустили во все время неудачной войны.

Мне очень жаль, что и это письмо не опубликовано большевиками в том извлечении из моей переписки с тем же Нетцлиным, которое сделано ими и в которое попали гораздо менее интересные мои письма.

Ответ на мою телеграмму получился очень скоро. Нетцлин сообщил мне, что он постарается исполнить обещание, данное им графу Витте, что большинство участников русской группы высказалось уже вполне сочувственно, что медлит только «Лионский кредит», но что он не сомневается и в его согласии — наметил даже вероятное время приезда группы банкиров между 10 и 15 октября. Так оно и было на самом деле. Приехали они перед самым днем издания Манифеста.

Здесь мне приходится невольно сделать небольшой перерыв в изложении последовательного хода событий того времени моей жизни и деятельности и вставить один эпизод, который попал мне под руку уже много лет спустя, в эмиграции, в сентябре 1931 года, когда графа Витте давно не было уже на свете, а я перебирал мои воспоминания из моего далекого прошлого.

В печати появились мемуары покойного канцлера германского князя Бюлова, многолетнего сотрудника императора Вильгельма. Они наделали немало шума своими разоблачениями и вызвали с разных сторон обильную полемику и многочисленными указами на величайшие неточности, допущенные им умышленно или невольно — это безразлично.

В составе этих мемуаров появилась и секретная переписка князя Бюлова с императором, в виде небольшого томика, изданного одновременно на трех языках — немецком, английском и французском.

В этом томике, в его французском издании, на с. 141 содержится следующая выдержка из письма князя Бюлова к императору от 25 сентября 1906 года: «Сегодня утром я имел двухчасовую беседу с Витте.

Он, видимо, враждебен Англии и рассказал мне, что ему удалось в последнюю минуту помешать заключению русского займа во Франции и Англии. Он убедил Рувье, что такой заем был бы направлен против Германии и противоречил бы и интересам самой Франции (?).

Лубэ ему сказал также, что он ничего не знал о таком предположении и, если бы знал, то, несомненно, был бы против вето. Вместе с тем Лубэ поклялся ему, что не существует никакого секретного договора между Францией и Англиею. Витте находит англо-японский договор просто оскорбительным для России. Но что в особенности возмутило Витте, это заявление, открыто сделанное Англиею о ее намерении открыть английский рынок для русских ценностей, до 10-ти миллионов фунтов стерлингов, причем Англия быстро превратила бы это свое намерение в чисто призрачное, выбросив эти ценности на французский и немецкий рынки».

Когда читаешь такое извлечение из несомненного донесения канцлера своему императору и сопоставляешь его с тем, что происходило на моих глазах, то невольно, несмотря на промежуток времени, отделяющий меня от этих событий целою четвертью века, — спрашиваешь себя, не отошел ли в этом случае князь Бюлов от истины, как он сделал это во многих случаях, и мог ли русский государственный человек сказать ответственному государственному человеку чужой страны, что он поступил против своей страны в угоду этой стране, то есть совершил, выражаясь простыми словами, акт просто вредный для его страны?

Граф Витте причинил мне много горя, но я всегда старался быть справедливым к нему и отдавать должное его выдающимся дарованиям.

Мне хотелось бы и на этот раз сказать, что князь Бюлов отошел от истины и что граф Витте не мог сказать того, что ему приписывается [через] 16 лет после его смерти. Но я, по совести, не могу сказать, что князь Бюлов просто выдумал и сообщил своему императору то, чего не мог сказать его недавний гость.

Выдумать такую небылицу просто невозможно, ибо никто в ту пору, кроме графа Витте, не знал о том, что Россия готовит новый заем во Франции.

Тем менее мог кто-либо говорить о займе в Англии, о чем не было никакой речи вообще, а предположение о совершении займа во Франции имело характер почти академический, так как вся моя беседа с графом Витте, при его отъезде в Америку, не имела иного значения, как желание мое позондировать почву в Париже, если бы нам удалось кончить войну заключением мира с Японией.

Речи о каком бы то ни было желании нанести ущерб Германии также не было. Германия, совершившая за полгода перед тем 4,5 %-й заем 1905 года, отлично знала, что до заключения мира никакого нового займа на каком бы то ни было рынке совершить было просто невозможно.

Германские банки в лице дома Мендельсона были отлично осведомлены о каждом нашем шаге, и представитель его Фишель был в ту пору столь же близок к нашему Министерству финансов, сколько его ценили и в русской группе французских банков. Весь финансовый мир прекрасно понимал, что окончание Русско-японской войны неизбежно потребует для России изыскания на внешнем рынке новых средств для ликвидации войны, но никому не приходило в голову, чтобы речь о таком займе могла быть поднята до заключения внешнего мира и до выяснения внутренних осложнений, перенесенных страною.

Лучше всех знал это граф Витте уже по тому одному, что сам он предложил мне повести речь о займе после заключения мира, при посещении им Парижа. Знал он из ежедневных моих с ним сношений, как во время пребывания его в Портсмуте, так и по пути домой, что я ни с кем не вел никаких переговоров и ждал его возвращения, чтобы начать эти переговоры, если бы ему удалось подготовить почву.

Никто, как он сам, тотчас по возвращении, в описанной мною выше его первой беседе со мною, не сказал, что все им сделано, и я могу немедленно вызывать в Петербург господина Нетцлина. Ни о каком препятствии со стороны французского правительства он мне и не заикался не только во время этой беседы, но и позже, когда с его же ведома и даже разрешения я послал приглашение французской группе, и очевидно, я не мог вызывать их, если бы он предварил меня о парижском настроении в отношении нашего займа.

Невольно напрашивается вопрос: когда же граф Витте говорил неправду? Тогда ли, когда проездом через Берлин и далее через Роминтен он хвалился князю Бюлову и через него императору Вильгельму о том, что в интересах Германии он, русский председатель Комитета министров, помешал реализации русского займа, им же признанного необходимым в Париже?

Или тогда, когда, вернувшись в Россию, он заявил мне, что все им подготовлено, я могу вызывать представителей банковской группы и сам он докладывал об этом своему государю, который благодарил его за оказанную им помощь и с радостью говорил мне об этом?

Для меня несомненно, что говорил он сознательную неправду, если он ее говорил, только в первом случае, и сделал это с единственною целью — выставить себя истинным другом Германии, не отдавая себе отчета в том, что это было прямое нарушение его долга по отношению к своей родине и не могло быть принято иначе и его слушателем.

В его характере всегда было немало склонности к довольно смелым заявлениям.

Самовозвеличение, присвоение себе небывалых деяний, похвальба тем, чего не было на самом деле, не раз замечались людьми, приходившими с ним в близкое соприкосновение, и часто это происходило в такой обстановке, которая была даже невыгодна самому Витте.

Я припоминаю рассказ его спутника в поездке его в начале 1903 года в Германию для выработки и заключения торгового договора с Германией. Этот рассказ десять лет спустя был дословно повторен мне тем же князем Бюловым в Риме при свидании моем с ним в апреле 1914 года, когда я был уже не у дел.

Витте вел часть переговоров лично и непосредственно с князем Бюловым в его имении в Нордернее.

При переговорах присутствовал с русской стороны один Тимирязев. Они тянулись долгое время, и вечерние досуги проводились обыкновенно среди музыки и пения.

Княгиня Бюлова, итальянка по происхождению, сама прекрасная певица и высокообразованная женщина, постоянно просила Витте указывать ей, что именно хотелось бы ему услышать в ее исполнении. Ответы его поражали всех своею неожиданностью; было очевидно, что ни одного из классиков он не знал и отделывался самыми общими местами.

Тимирязев, сам прекрасный пианист, постоянно старался выручать своего патрона тем, что предлагал сыграть то, что особенно любит его шеф, и тогда не раз происходили презабавные кви-про-кво: Витте спорил, что играли Шуберта, когда на самом деле это был Шопен, а по части Мендельсона он всегда говорил, что его можно разбудить ночью и он без ошибки скажет с первой ноты, что именно сыграно.

Верхом его музыкального хвастовства было, однако, событие, рассказанное мне по этому поводу тем же спутником Витте В. И. Тимирязевым. Княгиня Бюлова как-то спросила Витте за обедом, на каком инструменте играл он в его молодые годы.

Он ответил не запинаясь, что играл на всех инструментах, и когда хозяйка попыталась было сказать, что такого явления она еще не встречала во всю свою музыкальную жизнь, то Витте без малейшего смущения парировал ее сомнение неожиданным образом, сказав, что это в Германии музыкальное образование так специализировалось, что каждый избирает себе определенный инструмент, тогда как в их доме все дети играли на всех инструментах, почему он и мог при поступлении в университет в Одессе организовать чуть ли не в одну неделю первоклассный оркестр из 200 музыкантов, которым он дирижировал во всех публичных концертах.

После этого рассказа, заключил Тимирязев, разговоры на музыкальные темы по вечерам и за обедами как-то прекратились, и сама хозяйка, со свойственным ей тактом, переводила разговоры на иные, более упрощенные темы.

Так и в описываемом мною случае Витте задался целью просто «очаровать» своих собеседников и говорил им то, что, ему казалось, должно было им быть особенно приятно, нимало не справляясь с тем, верно ли это или просто неверно, и еще менее справляясь с тем, не может ли его заявление выйти на свет божий. Пожалуй, он и оказался бы прав; если бы двадцать пять лет спустя князь Бюлов не рассказал того, что он сообщил ему в минуту своего победного возвращения в Петербург.

Через две недели после этого эпизода приехали французские банкиры в Петербург, и с ними Витте вел совершенно иного свойства беседу, не заикаясь о несогласии французского правительства и нимало не смущаясь тем, что те же банкиры говорили ему, что они ехали с большим сомнением в возможности заключить заем, но не хотели отказывать графу Витте в его настояниях. Нечего говорить о том, что ни Рувье, ни Лубэ и не думали препятствовать заключению займа и не удерживали даже банкиров от поездки в Россию, когда об этом было доведено до их сведения.

Продолжаю прерванный мною рассказ о том, как развивались дальше события того времени.

После первого моего свидания с С. Ю. Витте наши встречи становились все более и более редкими. Витте не раз уклонялся от моего желания видеться с ним, ссылаясь на множество занятий, я старался не искать встреч, но каждый раз становилось ясно, что наши отношения принимают все более и более напряженный и даже недопустимый с его стороны характер.

Начались заседания Особого совещания под председательством графа Сольского по выработке проекта объединения деятельности отдельных министерств. Инициатива такого проекта принадлежала, разумеется, графу Витте, хотя письменного его доклада я никогда не видел, но знал от графа Сольского, показавшего мне собственноручную записку государя, в которой было сказано, что он не раз убеждался в том, что министры недостаточно объединены в их текущей работе, что это совершенно недопустимо теперь, когда предстоит в скором времени созыв Государственной думы, и потому он поручает графу Сольскому в спешном порядке выработать проект правил о таком объединении и представить на его утверждение. В записке было сказано, что председатель Комитета министров имеет уже проект таких правил, который представляется государю вполне разумным, и затем указан и самый состав совещания, со включением в него и меня.

Начались почти ежедневные заседания, и с первых же шагов мое положение стало для меня просто непонятным, а вскоре и совершенно невыносимым. Стоило мне сделать какое-либо замечание, как бы невинно и даже вполне естественно оно ни было, чтобы граф Витте не ответил мне в самом недопустимом тоне, какого никто давно из нас не слышал в наших собраниях, в особенности такого малочисленного состава людей, давно друг друга знающих и столько лет работавших вместе.

Первые приступы такого непонятного раздражения вызывали полное недоумение со стороны всегда утонченно вежливого и деликатного графа Сольского. Он боялся, чтобы я не вспылил и не наговорил Витте неприятностей, и, когда первое заседание кончилось, он попросил меня остаться у него, благодарил за мою сдержанность и выразил полное недоумение тому характеру возражений, который так изумлял всех.

Я рассказал ему все, что произошло между мною и Витте с самого его возвращения, упомянул о разговоре с Шиповым и, ссылаясь на нашу давнюю близость, просил его разрешить мне, при первом повторении таких выпадов, обратиться к нему, как к председателю, с просьбою разрешить мне выйти из состава совещания, доложив государю, что я вынужден сделать это по совершенной невозможности продолжать работу при том настроении враждебной раздраженности, которое проявляется со стороны графа Витте.

Сольский просил меня этого не делать, обещал переговорить с Витте наедине и уговорить его сдерживать его несправедливое отношение ко мне. Я не знаю, исполнил ли он данное мне обещание, но практического результата это обещание не имело.

В следующем же заседании столкновение приняло еще более неприличный характер. Помню хорошо его повод. В проекте графа Витте стояла между прочим статья, по которой все доклады министров у государя должны были происходить не иначе, как в присутствии председателя Совета министров и при том условии, чтобы всякий доклад предварительно рассматривался и одобрялся председателем.

Перед самым заседанием ко мне подошел Ермолов и заявил, что он станет самым решительным образом возражать против этой статьи и даже останется при особом мнении, спрашивая, присоединяюсь ли я к нему.

Э. В. Фриш, почти всегда старавшийся примирять резкости Витте и искать компромисса при разногласиях, также находил недопустимым ставить доклады министров в такие неисполнимые условия. Граф Сольский также сказал нам, что он считает неосторожным создавать такую искусственность и надеется уговорить Витте не настаивать на ней. Обращаясь к Фришу, он сказал, что эта статья вводит в наше законодательство небывалый институт «Великого визиря», на что едва ли и государь согласится.

Он прибавил: «Вот, Владимир Николаевич, прекрасный случай для вас возражать графу Витте. По крайней мере, на этот раз вы не останетесь в меньшинстве».

Я тут же заявил, что пришел с твердым намерением возражать, приготовился к этому и прошу только оградить меня от несомненных выходок личного свойства, обещая не дать никакого повода к ним в самом способе заявления моего отрицательного отношения.

Случилось то, что так часто бывало в наших собраниях. Ермолов был очень слаб в своих возражениях и при первом же окрике Витте просто стушевался, заявив, что будет голосовать против статьи. Фриш исполнил свое обещание и, несмотря на такие же резкости со стороны Витте, ответил ему очень вескими аргументами, которые еще больше раздражили Витте. Едва сдерживая себя, он предложил высказать свое мнение после всех, прибавив, что «не сомневается, что многое будет ему высказано другими участниками совещания; один министр финансов чего стоит»!

Во время моих объяснений, продолжавшихся всего несколько минут, так как я коснулся лишь тех аргументов, которых не привели другие, Витте не мог сидеть спокойно на месте, вставал, ходил по комнате, закуривал, бросал папироску, опять садился и, наконец, на предложение графа Сольского высказать его заключение, почти истерическим голосом стал возражать всем говорившим и отдал особенную честь мне, сказав, что немало глупостей слышал он на своем веку, но таких, до которых договорился министр финансов, он еще не слыхал, и сожалеет, что не ведутся стенографические отчеты наших прений, чтобы увековечить такое историческое заседание.

Всегда сдержанный и обычно державший сторону Витте, граф Сольский на этот раз не выдержал и, обращаясь ко мне с просьбою оставить оскорбительную выходку графа Витте без личного моего возражения, сказал: «Я полагаю, что многие участники нашего совещания вполне разделяют ваш взгляд, который выражен не только сдержанно по форме, но и совершенно правильно по существу, так как он сохраняет должную самостоятельность за министрами как докладчиками у государя и в то же время обеспечивает за правительством должное единство, обязывая всех министров проводить через Совет министров все проекты их всеподданнейших докладов, имеющих общее значение и затрагивающих сферу деятельности других ведомств».

Витте замолчал и проговорил только в заключение: «Пишите, что хотите, я же знаю, как я поступлю в том случае, если на меня выпадет удовольствие быть председателем будущего Совета министров. У меня будут министры — мои люди, и их отдельных всеподданнейших докладов я не побоюсь».

Все переглянулись, я не ответил Витте ни одним словом, задержался несколько минут у графа Сольского после разъезда и сказал ему, что для меня совершенно очевидно, что как только Витте будет назначен председателем Совета министров, — в чем не может быть ни малейшего сомнения, — я немедленно подам в отставку. Сольский опять просил меня этого не делать, ссылаясь на то, что Витте быстро меняет свои отношения и столь же скоро переходит от вражды к дружбе, как и обратно.

Ожидания графа Сольского, однако, совершенно не сбылись. Наши встречи продолжались и после этого острого столкновения в той же напряженной атмосфере, и каждая из них приносила только новое обострение.

Я кончил тем, что перестал возражать Витте открыто и заменял мои словесные выступления предложениями письменного изложения новой редакции тех статей, которые вызвали мои возражения. В одних случаях я был поддержан другими участниками совещания, в других мне приходилось уступать, но споры между мною и Витте прекратились, и наши отношения приняли даже наружно такую форму, что для всех стало ясно, что между нами произошел полный разрыв. Я решил совершенно определенно уйти с моего поста, как только выяснится вопрос о составе нового Совета министров, и заготовил даже заблаговременно мое письмо к государю, решив представить его тотчас же по назначении Витте председателем Совета министров. Мое решение окончательно укрепилось вечером 18 октября, когда мои отношения с графом Витте стали совершенно невозможными.

В этот день утром был опубликован знаменитый Манифест 17 октября, в составлении которого я не только не принимал никакого участия, но даже и не подозревал о его изготовлении, настолько все это дело велось втайне от меня и от всех, кто не был привлечен к нему из числа личных друзей графа Витте.

Сольский, конечно, знал обо всех перипетиях, предшествовавших изданию Манифеста, но, очевидно, имел в виду не выводить дела за пределы того, что было угодно Витте, а в частности, по отношению ко мне он был связан явно враждебными ко мне отношениями автора всего этого предположения. Насколько я не был в курсе этого дела, лучшим доказательством может служить маленький эпизод, относящийся к позднему, почти ночному, часу того же 17 октября.

У меня долго засиделись в этот вечер только что приехавшие из Парижа банкиры. Утомленный нервною беседою с ними и тревожными впечатлениями целого ряда предыдущих дней, я ушел было к себе в спальную уже около часа ночи, как раздался сильнейший звонок по внутреннему телефону, не включенному в общую телефонную сеть и известному только на главной станции да немногим близким людям.

Меня вызвала какая-то «инициативная группа распорядительного комитета студентов Политехнического института», — институт состоял в ту пору в ведении министра финансов, — и, нимало не смущаясь тем, что говорящие обращаются ко мне в такой неподходящий час, что и было мною сказано им тотчас же, спросили меня, подписан ли государем Манифест, который должен был быть подписан утром и вечером сдан для напечатания.

Я ответил, что мне это неизвестно, и так как говорящие продолжали настаивать, принимая все более и более вызывающий тон и заявляя, что им все прекрасно известно от лица, весьма близкого к графу Витте, то я предложил студентам обратиться к этому близкому графу Витте человеку и оставить меня в покое. Из последующих моих неоднократных разговоров с профессорами института я убедился, что никто не верил тогда, что я не был в курсе дела, осведомлял же студентов их директор князь Гагарин, который был женат на родной сестре князя Алексея Дмитриевича Оболенского — одного из авторов Манифеста.

В день опубликования Манифеста я получил приглашение от Петербургского генерал-губернатора Д. Ф. Трепова приехать к нему вечером на экстренное совещание. Предмет совещания в извещении обозначен не был, но в ту тревожную пору всякие совещания не были редкостью, а приглашение к генералу Трепову объяснялось между прочим и тем, что при беспорядках на улицах было проще попадать на Большую Морскую, где жил Трепов, нежели к председателю Комитета министров Витте, проживавшему в собственном доме на Каменноостровском проспекте. Я не могу припомнить сейчас всех участников собрания. Большинство их принадлежало к составу чинов Министерства внутренних дел, но помню хорошо, что от Министерства юстиции был покойный И. Г. Щегловитов, участвовал также и министр земледелия А. С. Ермолов.

Председательствовал граф Витте. Он нехотя подал мне руку, сказав, что удивлен, почему именно оказалось Министерство финансов заинтересованным в обсуждении вопроса об амнистии, на что я ответил ему, что получил приглашение от генерала Трепова, но буду очень рад, если окажется возможным освободить меня от дела, действительно не имеющего прямого отношения к моему ведомству. Трепов и почти все присутствующие решительно восстали против моего ухода, а Трепов сказал даже, что он получил прямое указание государя относительно состава совещания, в частности, особое указание лично в отношении меня. Мне пришлось остаться.

Проект статей манифеста о льготах преступникам был наскоро составлен в Министерстве юстиции, граф Витте сразу же заявил, что находит его слишком «трафаретным» и не отвечающим важности переживаемого момента, что нужно дать самые широкие льготы, в особенности осужденным за политические преступления, и возвратить из ссылки всех, открыть двери Шлиссельбургской тюрьмы и показать всем, кто подвергся преследованию, что нет более старой России, а существует новая Россия, которая — помню его слова — «приобщает к новой жизни и зовет всех строить новую, светлую жизнь».

Кое-кто из участников совещания пытался было возразить не столько против идеи амнистии, — так как, по заявлению графа Витте, она предрешена государем и о ней спорить не приходится, — сколько против широкого ее объема и невозможности распространения ее без всякого ограничения на всех осужденных в свое время, без отношения к тому, какую часть наказания отбыли они, и в особенности против идеи графа Витте отворить двери Шлиссельбургской тюрьмы, выпустить на полную свободу всех в ней заключенных и предоставить им поселиться в столице без всяких ограничений.

Мы все, противники такой небывалой, неограниченной амнистии, старались настаивать на необходимости быть осторожным с проектируемыми широкими милостями, в особенности ввиду и без того разгоревшегося революционного движения. Но чем больше стремились мы к этому, тем нетерпеливее и несдержаннее делался граф Витте, а когда я присоединил и мои доводы к тем, которые говорили в этом смысле до меня, — его гневу и резкостям реплик не было положительно никакой меры.

Придавая своему голосу совершенно искусственную сдержанность, он положительно выходил из себя, тяжело дышал, как-то мучительно хрипел, стучал кулаком по столу, подыскивал наиболее язвительные выражения, чтобы уколоть меня, и, наконец, бросил мне прямо в лицо такую фразу, которая ясно сохранилась в моей памяти: «С такими идеями, которые проповедует господин министр финансов, можно управлять разве зулусами, и я предложу его величеству остановить его выбор на нем для замещения должности председателя Совета министров, а если этот крест выпадет на мою долю, то попрошу государя избавить меня от сотрудничества подобных деятелей».

Все переглянулись, я не ответил при всех ни одним словом, проект амнистии прошел почти в том виде, как настаивал граф Витте, удалось только не допустить права проживания в столицах и столичных губерниях отбывших каторгу, и мы разошлись.

Перед уходом от Трепова я подошел к графу Витте и, ссылаясь на слова, только что им сказанные, обратился к нему со следующими словами, которые я записал, придя домой, и которые сохранились у меня: «Позвольте мне довести до вашего сведения, что все происшедшее между нами с самой минуты вашего возвращения из Америки давно убедило меня в том, что при объединении правительственной деятельности в вашем лице, как будущего председателя Совета министров, мне не должно быть места в составе нового Кабинета. Сегодняшнее же ваше выступление против меня, сделанное в такой оскорбительной форме, дает мне право тотчас по вашем назначении на пост председателя Совета министров просить государя императора избавить вас от труда ходатайствовать перед его величеством об освобождении вас от такого сотрудника, и я сам подам прошение об увольнении меня от должности министра финансов».

Ответ Витте поразил меня своим цинизмом: «Я в этом нисколько не сомневался. Какое удовольствие быть министром, когда вас на каждом шагу окружают опасности; гораздо проще сидеть в спокойном кресле Государственного совета, произносить никому не нужные речи да интриговать против министров».

На этом мы расстались, не подав друг другу руки, и больше не разговаривали до самого моего ухода из министерства ровно через неделю после этого дня.

В такой атмосфере напряженного состояния мне пришлось вести переговоры с приехавшими французскими банкирами. Они шли в самой тягостной обстановке. День ото дня внешний вид города становился все более и более грозным. Приехавшие, хорошо знавшие Петербург в его обычной обстановке, просто недоумевали о том, что происходит на их глазах. Они доехали до города по железной дороге, но на пути их поезд был несколько раз задержан не только на станциях, но даже просто в поле, и они не знали, чему следовало приписать такие остановки.

Вместо обычного утреннего часа они прибыли под вечер и не успели разместиться в своих комнатах в гостинице «Европейская», как везде потухло электричество, и они провели первую ночь в совершенно необычной обстановке. В их среде возникло даже предположение о выезде обратно на следующее утро, но, соединившись со мною по телефону, — телефон в ту пору не бастовал, — они считали себя связанными назначенным мною приемом и собрались у меня, как было условлено, днем.

Глава миссии, Нетцлин, пришел ко мне за полчаса и рассказал, что он успел побывать в посольстве, повидал кое-кого из французских журналистов и из всех бесед вывел то заключение, что революционное движение перешло уж свою высшую точку нарастания и должно скоро пойти на убыль, в особенности под влиянием ожидаемого манифеста о «даровании политических свобод», который, по общему мнению, будет иметь самое благотворное влияние.

Его личное заключение сводилось поэтому к тому, что следует вести переговоры как можно быстрее, не останавливаться на мелочах и поспешить вернуться в Париж, с тем чтобы там осуществить заем, как только общее ожидание успокоения оправдается на самом деле. Он рассказал мне при этом, что среди его спутников настроение было совершенно иное и что, в частности, представитель Национальной учетной конторы Ульман хотел уже было уезжать сегодня же обратно, настолько на него повлиял вид Петербурга, вечерняя темнота и все, что ему успели передать некоторые из его утренних собеседников, но что против такого спешного отъезда особенно энергично выступил господин Бонзон, представитель «Лионского кредита», заявивший, что неблагоприятная обстановка может оказаться даже весьма выгодною для французских держателей будущих русских бумаг, так как министр финансов будет, вероятно, более уступчив.

Мне не приходилось разубеждать Нетцлина. Я не мог сообщать ему ни того, что было мне известно о разраставшемся Московском восстании, о котором вести доходили еще смутно, — ни о том, что происходит в Балтийском крае, ни о том, какие грозные вести идут из Сибири, ни, наконец, о том, что я решил покинуть пост министра финансов. Я поддержал его только в его собственном намерении вести переговоры быстро, не ставить меня в необходимость бороться против чрезмерных притязаний его коллег и придать нашим условиям обычный характер, допустив несколько более длинный период между подписанием нами условий займа и окончательным обязательством осуществить заем на самом деле, так как французскому рынку необходимо, конечно, дать несколько больше, чем всегда, времени для размещения займа.

Первая наша официальная встреча прошла совершенно гладко, никто из приехавших не поднял вопроса о невозможности приступить к выработке условий займа, никто не возражал против типа займа — пятипроцентной ренты, не спорил и против размера займа — до шестисот миллионов франков, — выражая только сожаление о том, что обстановка не благоприятствует заключению более крупного займа, например, в один миллиард двести миллионов, о чем говорил граф Витте в конце августа. Наиболее трудные решения — подробности о выпускной цене займа и, в особенности, о размере банковской комиссии — мы отложили, сначала на следующий день, а затем, ввиду заявления приехавших, что им нужен еще лишний день для внутренней работы в их среде, — на вечер через сутки, и я сожалел только, что не могу пригласить приехавших к обеду, так как жена моя не свободна в этот вечер.

Наше следующее вечернее собрание носило совершенно иной характер. Нетцлин приехал снова раньше других и под величайшим секретом сообщил мне, что виделся с графом Витте, который советовал ему как можно скорее, под каким бы то ни было предлогом, порвать переговоры и уехать обратно, предупреждая его, что на днях железнодорожное движение должно остановиться совсем, и затем сказал ему, что я ухожу из министерства и буду заменен другим лицом, которое будет во всем исполнять его указания, и что он будет фактическим руководителем финансового ведомства, независимо от того, что ему предстоит занять на днях пост председателя Совета министров, на что он согласится только под тем условием, что он будет действительным руководителем всей не только внутренней, но и внешней политики России.

Оговорившись, что я не в курсе того, что известно, конечно, лучше всего графу Витте относительно внутреннего положения России и развития в ней революционного движения, я сказал Нетцлину, что я действительно покидаю министерство по коренному расхождению с графом Витте, что мне ничего не известно относительно выбора моего преемника, но что я нимало не сомневаюсь в том, что моим преемником будет непременно лицо, лишенное всякой самостоятельности, так как все расхождение Витте со мною не имело никакого иного основания, кроме того, которое вытекало из моей, неприятной ему, самостоятельности, и полагаю поэтому, что это обстоятельство не должно нимало изменять хода наших переговоров, так как они все равно дойдут до него через Финансовый комитет.

Я просил Нетцлина поэтому довести все дело до конца в том направлении, которое было намечено нашим первым свиданием. Он обещал сделать все возможное, но не скрыл от меня, что настроение его спутников значительно упало за день, и, кроме Бонзона, никто не смотрит серьезно на возможность довести дело до конца.

Так оно и вышло на самом деле. Мы просидели до полуночи, в сущности, совершенно напрасно: спорили о мелочах, говорили о разных тонкостях редакции контракта, но все сознавали, что мы тратим время по-пустому. Сама внешняя обстановка была в высшей степени тягостна: нас окружал давящий мрак, электричество не горело, у подъезда стоял, по желанию генерал-губернатора Трепова, усиленный наряд полиции, под эскортом которой наши французские гости вернулись в гостиницу «Европейская», и мы расстались с тем, что наутро участник этой экспедиции, специалист по контрактным тонкостям, служащий Парижско-Нидерландского банка, господин Жюль-Жак приготовит основание договора.

На самом деле никакой новой встречи между нами не произошло.

Утром Нетцлин сказал мне по телефону, что чувствует себя совершенно разбитым от всех переживаемых впечатлений, просит отложить свидание до следующего дня, а когда наступил этот «следующий» день, то в двенадцатом часу я получил от него письмо из гостиницы «Европейская» с уведомлением, что им удалось нанять финляндский пароход, с которым они и выехали спешно из России.

Так кончилась печально эта эпопея переговоров о займе. Впоследствии граф Витте не раз говорил, кому была охота слушать, что я просто не сумел заставить банкиров принять наши условия, а мое неукротимое упрямство и еще большая самонадеянность не надоумили меня обратиться к нему за поддержкою, которую он охотно оказал бы мне, и не было бы того скандала, что приехавшие банкиры уехали с пустыми руками.

Глава VII

Рескрипт 20 октября 1905 года о назначении графа Витте председателем Совета министров. — Мое прошение об отставке. — Мой последний доклад у государя и прием у императрицы. — Витте воспротивился моему назначению председателем Департамента государственной экономии Государственного совета

19 октября, рано утром, когда я собирался ехать в лицей на обедню по случаю традиционной годовщины, ко мне пришел мой секретарь Л. Ф. Дорлиак и спросил меня, знаю ли я содержание рескрипта государя на имя графа Витте, по случаю предстоящего назначения его председателем Совета министров, добавив при этом, что самый проект учреждения Совета, вместо Комитета министров, уже напечатанный в «Правительственном вестнике», будет опубликован завтра, 20-го числа.

На мой вопрос, каким образом попали в его руки эти документы, он ответил мне совершенно спокойно, что они изготовлялись в канцелярии Министерства финансов, под руководством директора ее А. И. Путилова, что, конечно, известно мне.

На самом деле я не имел об этом никакого понятия. Путилов никогда не говорил мне ни одного слова и получил, очевидно, поручение от графа Витте с приказанием держать это поручение в тайне от меня, как держал он также в тайне и другую исполненную по приказанию графа Витте работу — об изъятии из ведомства Министерства финансов, с передачею в новое Министерство торговли и промышленности, Департамента железнодорожных дел.

Эта мера проведена была графом Витте в качестве первой его меры, осуществленной всеподданнейшим докладом в явное нарушение закона, тогда как в отношении всей своей деятельности граф Витте заявлял положить принцип законности.

Любопытно при этом отметить, что четыре месяца спустя тот же граф Витте испросил также всеподданнейшим докладом возвращение того же департамента назад в Министерство финансов, объяснив совершенно откровенно, что мера эта была принята крайне необдуманно и принесла в самый короткий срок величайший вред, как будто она была принята не им самим и притом без всякой надобности.

В четверг, 20 октября, как и ожидалось, последовало опубликование положения о Совете министров, а также рескрипт о назначении графа Витте председателем Совета. Выражение рескрипта относительно необходимости полной солидарности среди министров и уверенность государя в том, что Витте сумет достигнуть этой цели, окончательно укрепили меня в необходимости дать ход моему решению подать прошение об отставке. Накануне ночью я еще раз пересмотрел редакцию заготовленного мною письма, оставил его без всякой перемены и наутро выехал в Петергоф, так как доклады министров в эту пору происходили не в обычные дни, а каждый министр спрашивал особо и получал указания, да и сообщение с Петергофом по случаю железнодорожной забастовки поддерживалось с немалым трудом.

На пароходной пристани я застал барона Бутберга, ехавшего, как и я, с докладом. Как и все, он отлично знал, конечно, о дурных отношениях моих с графом Витте и начал разговор с того, что спросил меня, читал ли я рескрипт государя на его имя и как понимаю я солидарность министров, то есть должны ли министры ждать решения государя или же сами должны облегчить положение государя и просить об их увольнении, коль скоро они чувствуют недостаток солидарности с председателем Совета министров.

Я не хотел говорить ему, что везу мое прошение об отставке и в этом факте содержится уже мой ответ на его вопрос, и ограничился тем, что сказал, что сейчас более, чем когда-нибудь, обязанность каждого сводится к тому, чтобы облегчить положение государя предоставлением себя в его полное распоряжение и устранить самую мысль о том, что неназначение кого-либо из нас в состав нового кабинета есть выражение немилости государя. Я прибавил, что практически вопрос решится, вероятно, тем, что государь просто предоставит Витте выбор кандидатов в министры, так как в противном случае, при характере Витте, никакого объединения власти не последует и выйдет только прежняя грызня, из которой есть всего один выход — подбор министров по вкусу графа Витте. «Вы проповедуете, следовательно, вместо самодержавия царя, такое же самодержавие, но только первого министра, или, другими словами, создание должности Великого визиря», — были последние слова барона Будберга уже при выходе с привезшего нас парохода.

Я доложил государю сначала все очередные дела, а когда я кончил их, то передал ему последнюю бумагу из моей папки с просьбою лично прочитать ее. Взяв ее в руки и не читая еще, государь сказал мне совершенно спокойным тоном: «Это, очевидно, ваша просьба об увольнении от должности. Я ждал ее потому, что с разных сторон слышу уже давно, что ваши отношения с графом Витте совершенно испортились.

Я просто не понимаю, откуда это произошло, так как до своего отъезда в Америку у него не было достаточных слов, чтобы превозносить вас до небес. Я знаю также, что не вы причиною такой перемены, но вполне понимаю, насколько теперь вы не можете так же спокойно работать, как работали прежде.

Вы знаете, как трудно мне расставаться с вами, насколько я привык к вам и как вас полюбил, но я, в сущности, не расстаюсь с вами, так как у меня есть возможность дать вам очень высокое назначение и всегда пользоваться вашими знаниями и вашею преданностью мне.

Я решил назначить вас на вакантную должность председателя Департамента экономии, которую занимал граф Сольский. Я знаю, что этим доставлю и ему большую радость. Поезжайте к нему и попросите завтра же прислать мне указ о вашем назначении».

Государь встал из-за стола, обнял меня, поцеловал, и, когда я стал благодарить его за такую исключительную милость, он обнял меня еще раз и сказал: «Не вам благодарить меня, а мне вас. Я никогда не забуду ваших трудов за время войны, и хорошо помню, что вы оказали России величайшую услугу, сохранив наше финансовое положение, несмотря на все военные неудачи. Я уверен, что все понимают это так же, как и я, а за границею вас понимают лучше, чем дома, но настанет время, что и у нас поймут так же».

Государь просил меня пройти к императрице, так как и она отлично понимает причину моего ухода и очень рада предоставленному мне высокому назначению.

Я застал императрицу в ее боковой гостиной, узкой длинной комнате, окнами к Петербургу. Пронизывающий осенний холод едва умерялся горевшим камином. Извинившись передо мною, что она принимает меня лежа на кушетке, так как ей нездоровится, императрица сказала мне, в ответ на мое объяснение о причинах моего ухода, что нисколько не удивляется этому, потому что хорошо понимает, что «при изменившихся взглядах („quand les idées sont devenues toutes autres[9]“) нельзя требовать, чтобы люди подчинялись таким переменам и отказывались от своих взглядов».

Не совсем понимая значения этой фразы, я пытался было объяснить императрице, что я далек от мысли проявлять какую-либо нетерпимость к чужому мнению, но если я решился просить государя об увольнении, то только потому, что вполне уверен в том, что новый председатель Совета министров не захотел бы работать со мною и стал бы просить государя заменить меня другим, более подходящим лицом, и моя просьба об увольнении только облегчила государя в его решении. Императрица ответила на это только односложно: «Да, быть может, вы правы, это очень сложный вопрос».

Для меня так и осталось загадкою, как отнеслась императрица к моему уходу, сожалела ли она о нем или просто была рада, что одною трудностью для государя было меньше. А может быть, ей было просто безразлично все, что происходило кругом, настолько такие вопросы, как мой уход, бледнели перед тяжелыми условиями внутренней жизни России той поры.

Прямо от государя я проехал к государственному секретарю барону Икскулю, с которым меня связывали дружеские отношения. Он очень обрадовался переданному мною приказанию государя, сказал мне, что через час указ будет у графа Сольского, и просил меня только немедленно поехать к нему и предупредить его об этом. Он прибавил при этом: «Как бы не пронюхал об этом граф Витте до подписания указа». На замечание мое, что имеет он в этом случае в виду, барон Икскуль ответил мне загадочно: «Я знаю случаи, когда и подписанные указы отменялись, если находились влиятельные оппоненты».

Граф Сольский встретил меня неподдельною радостью. Ему казалось только, что на нем лежит обязанность примирить с моим новым назначением значительно более опасного противника моего назначения, нежели те, которых я ожидал встретить в лице более старых, нежели я, членов Департамента экономии, а именно все того же графа Витте, но мне казалось, что у него была полная уверенность в том, что ему удастся урезонить последнего не противиться желанию государя. Он сказал мне, что переговорит с графом Витте сегодня же и будет меня держать в курсе всего дела.

Вечером того же дня я был снова на совещании у генерала Трепова по вопросу об амнистии, никакого участия в прениях не принимал и только после совещания сказал графу Витте, что утром подал государю прошение об отставке и получил его согласие. Витте не сказал мне ни одного слова, и мы молча расстались.

На следующий день, в пятницу, 21-го числа, утром барон Икскуль сказал мне по телефону, что после переговоров графа Сольского накануне с графом Витте последний решил дослать государю письмо с просьбою отменить мое назначение из уважения к заслуженным членам Государственного совета, имеющим гораздо большие права, нежели я, на занятие должности председателя Департамента экономии, и обещал сообщить ему, Икскулю, ответ государя тотчас после его получения.

Поздно вечером того же числа барон Икскуль сказал мне по телефону, что Витте получил свое письмо обратно от государя с пометкою, что государь не видит никакого повода изменять свое решение, что Витте в полном бешенстве и что ему, Икскулю, приказано завтра же утром испросить разрешение государя быть принятым по срочному и важному делу.

В субботу, 22 октября, Икскуль получил от государя по телеграфу уведомление, что он будет принят в понедельник утром, и по возвращении своем тотчас же известит меня о результатах его доклада. И действительно, во втором часу дня он приехал ко мне прямо с пароходной пристани и сказал, что ему было приказано изложить все доводы против моего назначения, что он сделал это, повторяя больше чужие слова, что государь слушал его без всякого раздражения, но сказал ему, вставая и подавая руку на прощанье: «Передайте графу Сольскому, что я серьезно обдумал мое решение раньше, нежели решил назначить Коковцова на вполне заслуженный им пост, и не понимаю, почему это назначение так не нравится графу Витте».

В тот же день Витте решил написать государю особый всеподданнейший доклад, сделал это собственноручно, показав графу Сольскому, который не внес в него никаких исправлений, несмотря на его неприличный тон, и рано утром отправил его с особым курьером в Петергоф.

В первом часу дня, во вторник 25-го числа, доклад вернулся обратно к графу Сольскому, а с ним подписанный указ о назначении меня просто членом Государственного совета, сопровождаемый очень лестным для меня рескриптом. На другой день я получил от барона Икскуля и копию этого любопытного доклада графа Витте. Вот его точный текст:

«Председатель Государственного совета, статс-секретарь граф Сольский уведомил меня о состоявшемся решении вашего императорского величества назначить председателем Департамента экономии бывшего министра финансов, статс-секретаря Коковцова.

Считаю своим долгом поэтому довести до сведения вашего императорского величества, что по положению статс-секретаря Коковцова и по его личному характеру такое назначение представляется, безусловно, нежелательным. Если вашему величеству угодно будет оставить это назначение в силе, то ни я, ни мои товарищи по Совету министров, со всем вероятием, не будут иметь возможности посещать заседания Департамента экономии и вынуждены будут замещать себя своими товарищами или другими членами министерства. Между тем по тому важному значению, которое принадлежит Департаменту государственной экономии до собрания Государственной думы, едва ли можно допустить подобное отчуждение министров от этого важного установления. В виду сего и в предупреждение явного ущерба для дел государственного управления от такого обстоятельства, я считаю своим долгом довести об изложенном до сведения вашего императорского величества».

28 октября, в пятницу, в день моего обычного доклада, государь принял меня снова в том же небольшом дворце в Александрии, чтобы проститься со мною. Не успел я войти в его кабинет, как государь, держа в руках указ о моем назначении председателем Департамента экономии с надорванной его подписью, сказал мне: «Вы, вероятно, не знаете, чего стоило мне уничтожить мою подпись на указе, составленном по моему личному желанию, без того, чтобы меня кто-либо об этом просил.

Мой покойный отец не раз говорил мне, что менять моей подписи никогда не следует, разве что я имел возможность сам убедиться в том, что я ошибся или поступил сгоряча и необдуманно. В отношении вашего назначения я был уверен в том, что я поступаю не только вполне справедливо, но и с пользою для государства, и между тем меня заставили отказаться и уничтожить подпись.

Я этого никогда не забуду, тем более что я вижу теперь явное недоброжелательство к вам и даже личный каприз. Вы не должны меня судить строго, и я уверен, что вам понятно мое душевное состояние».

Я поспешил заверить государя, что вполне понимаю, в какое трудное положение он поставлен настояниями графа Витте, и даже глубоко благодарен ему за принятое решение, так как он выводит и лично меня из крайне тягостного положения — рассматривать дела в Департаменте экономии при отсутствии министров, а тем более при предвзятом, враждебном отношении ко мне председателя Совета министров.

«Мой авторитет в Государственном совете был бы разом подорван, мне не осталось бы ничего иного, как при первом столкновении самому просить вас, государь, сложить с меня исполнение обязанностей, не отвечающих пользе дела». Государь горячо поблагодарил меня, крепко обнял меня и просил всегда помнить, что ему доставит истинную радость, если только у меня будет какая-либо нужда, помочь мне или моим близким. Его последние слова на этот раз были: «Помните, Владимир Николаевич, что двери этого кабинета всегда открыты для вас по первому вашему желанию».

На этом кончилась первая пора моего служения на должности министра финансов.

Я воспроизвожу все частности пережитых мною обстоятельств не только потому, что они в точности восстанавливают пережитое мною в эту пору, но еще и потому, что в воспоминаниях графа Витте, сделавшихся общеизвестными, о них нет ни одного слова. В них говорится только, что моя отставка вовсе не была необходима и даже ничем не оправдывалась. Как будто ничего и не произошло между нами, и не граф Витте вынудил мой уход и не принял на себя той исключительной роли, которая описана мною.

Не упоминается там ни одним словом ни о личных столкновениях со мною, ни о возмутительном эпизоде с назначением меня на должность председателя Департамента государственной экономии Государственного совета. Нет ни одного слова и о собственноручном письме его государю с протестом против моего назначения. Как будто все это не существовало на самом деле. Такова точность и правдивость этих воспоминаний.

Все, что мне пришлось вынести в столкновениях с графом Витте, и вынужденное оставление мною министерства, с которым я так сжился за полтора года ответственной работы, тяжело отразились на мне; нервы расстроились, я почти потерял сон, и настроение мое было в ту пору самое подавленное. Будущее рисовалось мне в невеселых красках, тем более что, хорошо зная работу в Государственном совете, я давал себе ясный отчет в том, что она не даст мне нравственного удовлетворения и ничем не уменьшит тоски бездействия. Особенно болезненно отражались на мне все многочисленные заявления моих недавних сотрудников о том, как тяжело переживают и они расставание со мною и насколько теряют они со мною ту ясность и определенность отношений, с которой они сжились за время совместной нашей кипучей работы.

И теперь, много лет спустя, припоминая пережитое мною в ту пору состояние, я не стыжусь сказать, что я глубоко грустил и никогда впоследствии не испытывал более такой острой боли, какую пережил при первом моем уходе из Министерства финансов. Я спешил как можно скорее покинуть стены министерства, где мне было в особенности тяжело потому, что все напоминало прошлое и на каждом шагу мне приходилось встречаться с моими недавними сослуживцами, которые не стеснялись говорить мне, как трудно стало им работать с моим преемником, не дававшим ни на один вопрос прямого ответа и оставлявшего докладчиков в полном недоумении того, что им делать.

Ко мне И. П. Шипов ни с какими вопросами не обращался, но был в личных отношениях крайне предупредителен и все уговаривал меня не переезжать из министерства потому, что сам не предполагает занимать казенной квартиры, но еще и потому, что ему совершенно ясно, что он не справится с делом и мне же придется вернуться на старое место.

Часть вторая

От моей отставки до нового назначения меня министром финансов

1905–1906 годы

Глава I

Ухудшение финансового положения страны. — Обсуждение Финансовым комитетом представления И. П. Шипова о приостановлении золотого размена. — Мое отрицательное отношение к этому проекту и присоединение Финансового комитета к моему предложению не торопиться с приостановкой размена и подкрепить золотой фонд небольшим внешним займом. — Данное мне высочайшее поручение поехать во Францию и сделанное мне государем заявленье по вопросу об Альхесирасской конференции. — Мои переговоры с банкирами в Париже. — Прием у Рувье и оказанная им поддержка. — Прием у Лубэ. — Заключение краткосрочного займа

Ноябрь 1905 года прошел сравнительно малозаметно.

Я аккуратно посещал заседания Департамента государственной экономии, но они отличались необычною для смутного времени монотонностью. Граф Витте почти не посещал их. Шипов был почтителен, несловоохотлив и никому не возражал из представителей посторонних ведомств, которые, в свою очередь, как бы олицетворяли объединенность правительства, очевидно сговариваясь между собою вне заседаний департамента, и последние проходили чрезвычайно бледно и необычайно быстро.

Иной характер имели весьма частые в то время собрания Финансового комитета, в котором я сохранил звание члена. В этих заседаниях прежний спокойный и согласованный характер сменился чрезвычайно нервным под влиянием резко изменившегося к худшему финансового положения страны.

Собирался комитет по два раза в неделю, и каждый раз доклады Шипова и Тимашева (по Государственному банку) носили все более и более мрачный характер. Доходы стали поступать чрезвычайно скудно, под влиянием все разраставшегося революционного и забастовочного движения; сберегательные кассы стали выдерживать систематическую осаду на их средства, и каждый день стал давать небывалую до того картину — предъявления требований о выплате вкладов золотом.

Революционная пропаганда делала свое гибельное для государственного кредита и денежного обращения дело. Еще так недавно казавшееся таким солидным и вынесшим с честью военные испытания наше финансовое положение становилось все более и более шатким.

Государственный банк вынужден был постоянно увеличивать выпуск кредитных билетов, и эмиссионное право незаметно дошло до своего предела. Министр финансов, очевидно с ведома председателя Совета, внес представление о приостановлении размена, и проект указа Сенату об этом, не сопровожденный почти никакими соображениями, кроме констатирования простого факта, поступил на рассмотрение в последних числах ноября.

Перед слушанием дела граф Сольский пригласил меня к себе однажды вечером и просил высказать откровенное мнение о том, что следует предпринять, чтобы предотвратить предложенную меру, которая казалась ему просто неприемлемою после того, как мы успели справиться с военною неудачею без приостановления размена и не ввели принудительного курса. Я ответил ему, что мое положение в Финансовом комитете чрезвычайно деликатное, потому что по опыту прошлого я знаю, что, что бы я ни сказал, я вызову только резкости со стороны графа Витте, и всякое мое предложение будет им отвергнуто, как не сомневаюсь я и в том, что И. П. Шипов не решится ни в чем ему противоречить, да и положение самого комитета таково, что он не может возражать председателю Совета, у которого одного в руках все нити нашего внутреннего положения, а ключ к надвигающейся финансовой катастрофе находится исключительно в том, чтобы знать, способно ли правительство справиться с революционным движением или нет.

Если Московское восстание будет подавлено, к чему есть, как мне кажется, надежда, то удастся справиться с движением и в других частях империи. В таком случае бессмысленно портить то, что удалось сохранить во время войны, и следует думать о том, как выиграть время, искать, например, подкрепления нашего золотого запаса и не страшиться временного усиления кредитного обращения. Если же правительство не видит скорого усмирения восстания, то не останется ничего иного, как ввести принудительный курс, охранить наш золотой запас и сказать прямо и откровенно в указе о прекращении размена, что все платежи за границею остаются без изменения и что внутри размен будет восстановлен тотчас по прекращении смуты и восстановлении железнодорожного сообщения.

Сольский просил меня оставить нашу беседу между нами. 3 декабря я получил приглашение на новое заседание Финансового комитета.

Началось эта заседание с доклада Шипова, изложенного в самых мрачных красках. По его словам, за одну последнюю неделю убыло золота из внутренних касс Государственного банка на 200 миллионов рублей. Более половины губернских касс не доставило никаких сведений даже на сентябрь, и все они требуют подкрепления билетной наличности и усиления воинской охраны Казначейства, если только будет прекращен размен на золото, наличность которого у них также настолько мала, что ее хватит лишь на несколько дней.

Министр финансов заключил свой доклад категорическим требованием прекратить размен и прибавил, что военный министр обещает усилить наряд войск, но только в одних губернских центрах, так как по уездам у него нет воинской силы.

Граф Витте был молчалив и подавлен и заявил только, что он не возражает против предложенной меры, хотя и сознает все ее печальные последствия.

Граф Сольский перевел разговор на желательность иметь сведения о внутреннем положении и развил мысль о связи денежного обращения с ним, и подробно говорил о том, какой вред нанесет нашему кредиту введение принудительного курса. Не получая от Витте прямого ответа на его вопрос, он предложил отложить заседание на один день и вызвать министра внутренних дел П. Н. Дурново для выслушивания его взгляда на этот вопрос. Точно очнувшись от сна, Витте сказал очень резко: «Я отвечаю за правительство и не вижу надобности вызывать кого бы то ни было, хотя скажу, конечно, что с Москвой мы почти справились, и Дурново уверяет меня, что справится и везде, если я ему дам волю, но одними пулями все равно управлять нельзя».

Это замечание дало графу Сольскому больше решительности отстаивать свою точку зрения, совпадавшую с тою, которую я ему изложил, — на нежелательность немедленно решать этот вопрос и попытаться спокойно обдумать, нет ли какой-либо возможности еще протянуть время и выяснить, как отразится подавление Московского восстания на других частях империи, захваченных революцией.

Его поддержали почти все члены комитета. В особенности был настойчив в смысле заявления графа Сольского Фриш, и его поддерживали Иващенков и Череванский. Я долгое время в прениях не участвовал и ждал случая высказать мои беглые мысли после других.

Неожиданно для меня граф Витте, сидевший как раз против меня, протянул мне через стол записку, на которой я, к удивлению моему, прочитал: «Вы видите, какой ужас кругом; я совершенно измучен и одинок, мои нервы истрепаны, и голова отказывается соображать. Вы же отдохнули, голова у Вас на плечах и опыт большой, помогите же нам, возьмите дело в Ваши руки».

Я ему тут же ответил, также карандашною запискою (они долго хранились мною), что совершенно не понимаю, в чем может заключаться моя помощь и каким образом могу я быть полезен, отойдя более месяца от дела и даже не зная, как составлен расчет министра финансов об истощении эмиссионного права.

Не отвечая лично мне на мою записку, Витте стал более спокойно говорить, что «пожалуй, можно и повременить с таким важным решением, пока несколько выяснится внутреннее положение, но это можно сделать только при одном условии, чтобы Финансовый комитет встал ближе к делу и помог ему в такую минуту, так как лично у него решительно нет времени все делать самому, а министр финансов и управляющий Государственным банком сами просят, чтобы им помогли, так как он не имеет даже возможности принимать их достаточно часто».

Тут же он предложил комитету возложить эту обязанность на меня, не поскупившись на самые льстивые эпитеты о моей опытности, знаниях и авторитете в глазах всего ведомства. Его предложение было горячо поддержано всеми членами комитета, кроме Шидловского, отнесшегося совершенно безучастно к нему. Я всячески отказывался, ссылаясь на то, что нельзя ставить постороннего человека руководить ведомством в такую критическую минуту, но на самом деле просто желая избегнуть щекотливого положения, не сулившего никаких практических результатов, и только ввиду особых настояний Сольского и Фриша согласился попытаться проверить расчеты министра и, в особенности, просмотреть отчетность Департамента казначейства и доложить мои выводы в ближайшие дни.

Я просил при этом не возлагать этой работы на меня одного, а поручить ее исполнить вместе со мною П. X. Шванебаху, как человеку совершенно свободному от других занятий, — для того, чтобы было меньше личного в моих выводах. На этом все разошлись, постановив, что через шесть дней — 9 декабря — я представлю все, что успею сделать за эти немногие дни.

Наутро ко мне на Сергиевскую пришли Шипов и Тимашев. Оба казались совершенно удовлетворенными принятым решением, — первый, как он сам сказал, оттого, что с него снимается ответственность за скверную меру, а последний, оставшийся несколько минут после ухода Шипова, оттого, что «есть с кем переговорить и посоветоваться, потому что Шипов ничего сам не решает, идет к председателю Совета, сидит у него часами и, не дождавшись приема, возвращается ни с чем».

Свидание мое с министром внутренних дел Дурново на другой день выяснило, что Московское восстание, в сущности, уже ликвидировано, и министр убежден, что и в других местах он справится без особого труда, если, сказал он, «Витте не будет слушать всяких сплетен разных общественных деятелей и перестанет бороться с восстанием газетными статьями и бесконечными совещаниями с пустыми болтунами».

Работа моя с Департаментом государственного казначейства и Государственным банком выяснила, что за полтора месяца, в сущности, никакой отчетности в центральном управлении нет из-за почтовой и железнодорожной забастовки и выводы о денежном обращении, быть может и верные, сделаны относительно всей России на основании данных, полученных из меньшинства казенных палат.

Отсюда само по себе напрашивалось заключение, что строить выводы для всех местностей по тем, которые захвачены паникою и восстанием, неосторожно, и нужно ждать, когда прояснится горизонт, а пока снабжать кредитными билетами те местности, которые доступны для сообщения, и охранять казначейства в местах наиболее опасного настроения.

Выяснилось также, что много денег требовалось на Востоке для демобилизуемых войсковых частей, в то время как рядом у других воинских частей были большие излишки, которых они почему-то не хотели сдавать в Казначейство. Bce это, вместе взятое, конечно, было неполно, да и добиться полноты не было никакой возможности в ничтожный шестидневный срок, но общий вывод о том, что спешить с принятием окончательного решения не следовало, был, по-видимому, верен, и к нему охотно примкнул и Государственный банк, и Департамент казначейства. Лично Шипов продолжал, однако, считать приостановку размена и расширение эмиссионного права предпочтительным, но по свойству своей натуры избегал определенно высказывать свой взгляд, предоставляя председателю Совета или председателю Финансового комитета решать, по их усмотрению, и выражая полную готовность выполнить затем самым добросовестным образом их заключение.

9 декабря, в пятницу, снова собрался Финансовый комитет. Я доложил результаты нашего предварительного исследования. Шванебах категорически присоединил к ним свою точку зрения, Шипов продолжал отстаивать свою, с полною, правда, корректностью, а я развил, в заключение, ту мысль, которую уже сообщил ранее графу Сольскому о необходимости не торопиться с приостановкою размена и попытаться подкрепить наш золотой фонд, как основу нашего денежного обращения, хотя бы небольшим внешним займом, который дал бы нам возможность усилить выпуск кредитных билетов без нарушения нашего строгого эмиссионного закона и выиграть время, которое покажет, вероятно в недалеком будущем, справимся ли мы с революционным движением или нет.

Я аргументировал между прочим тем, что необходимость внешнего займа вызывается и ликвидациею войны, которая оставит после себя, несомненно, непогашенные счета, и, таким образом, небольшой заем данной минуты служил бы для двоякой цели: не допустить введения принудительного курса, то есть разрушить введенное у нас с таким трудом денежное обращение, и получить некоторый аванс в счет неизбежного большого ликвидационного займа.

Мое предложение было горячо поддержано всеми членами Финансового комитета, без всякого исключения. Даже Н. В. Шидловский присоединился к нему без обычных его оговорок.

Граф Витте назвал мою мысль блестящей и тут же сказал, что никто, кроме меня, не может исполнить этой задачи, чрезвычайно трудной в эту минуту, потому что Европа крайне встревожена нашею смутою и без особых с нашей стороны усилий, вероятно, не пойдет нам навстречу.

Я доказывал всеми доступными мне аргументами, что это дело не мое, бывшего министра, а исключительно нынешнего, который один может иметь авторитет в глазах рынка, тем более что мой авторитет уже подорван неудачею попытки начала октября, после чего положение стало еще менее выгодно для меня оставлением мною поста министра в первом кабинете новой формации. Меня разубеждали, и мы разошлись, не придя ни к какому решению.

Прошло несколько дней, вероятно не больше двух-трех. Впервые после нашей размолвки Витте позвонил ко мне рано утром по телефону и спросил меня: настолько ли я формализируюсь, что он должен приехать ко мне, или же он может просить меня приехать к нему по очень важному делу, так как его выезды сопряжены с большим риском.

Я согласился приехать к нему и в тот же день впервые был у него в запасном помещении Зимнего дворца. Он стал всячески уговаривать меня поехать за границу, помочь Шипову, который прямо заявил ему, что ни в каком случае не возьмет на себя этого поручения и предпочтет подать в отставку, нежели взяться за то, чего не в состоянии выполнить.

Я снова повторил ему мой отказ, объяснив, что, принимая его, я тем самым дал бы право говорить, что я подстроил всю комбинацию, чтобы прокатиться за границу на казенный счет, а затем, в случае неуспеха, на меня же посыплются обвинения либо в неумелости, либо даже — в худшем — в желании повредить делу из-за личного самолюбия, затронутого увольнением меня от должности.

На все мои аргументы Витте ответил мне одним: «А если государь этого пожелает, — вы тоже откажетесь?» Я ответил: «Нет, государю я не могу ни в чем отказать, только я ему скажу откровенно, насколько неправильно возлагать такое щекотливое дело на человека, пережившего все, что я пережил за последние три месяца».

На следующий день вечером — 13 или 14 декабря — Витте опять просил меня приехать к нему, сказав, что он только что вернулся от государя и имеет передать мне желание его величества.

Я застал его в самом подавленном состоянии духа. Он шагал по длинному кабинету, выходившему окном на Неву, и когда я вошел, то протянул руку со словами: «Можно ли говорить с вами по-старому, как с человеком, которого я всегда любил и уважал, или между нами не может быть более никакой откровенной беседы?»

Я сказал ему: «К чему такая беседа, наши пути разошлись, вы нанесли мне целый ряд незаслуженных оскорблений, я отошел в сторону, никому я зла не делал и ни на кого злобы больше не питаю, а прошлых отношений все равно не вернуть».

«Пусть будет так, — ответил мне Витте, — но если бы вы знали, в каком безвыходном положении я нахожусь, я думаю порою наложить на себя руки, и в такие минуты я перебираю мое прошлое, и знаю, что я виноват перед вами, я был глубоко несправедлив по отношению к вам и еще сегодня сказал государю, как мне это больно и обидно. Может быть, настанет, и даже скоро, время, что мне удастся уйти из моей каторги, и тогда я скажу публично, как не прав я был против вас, теперь же я прошу вас — не отказывайте государю в его желании из-за меня и не думайте, что я припишу неудачу вашему мстительству (его подлинное слово), а если вам нужно, чтобы я сказал это вам в присутствии государя и что я каюсь в моей неправоте перед вами, то я буду счастлив сделать это».

Я попросил его не вводить более государя в этот несчастный вопрос, тем более что я уверен, что он и сам хорошо это знает, и обещал быть, как всегда, честным перед государем. Мы расстались на этом, и я обещал прямо из Царского Села поехать к нему.

Государь принял меня на следующий день, 15 декабря, предупредив меня через своего камер-лакея, чтобы я приехал в докладной форме, то есть не в мундире, а в вицмундире, как я ездил с моими обычными докладами.

В том же кабинете, в котором он принимал меня столько раз, принял он меня с его обычною простотою и приветливостью, и первым его словом было: «Вот опять я вижу вас у себя и очень рад этому.

Как видите, я был прав, когда говорил вам, что мы скоро опять увидимся с вами, а вот вышло так, что те, кто настаивал на вашем увольнении, они же просят меня сделать так, чтобы вы помогли им и мне в трудную минуту.

Я знаю, что вы не откажете мне, и уверен, что сделаете все, что только возможно, чтобы выручить нас из тяжелого положения».

Я ответил, что никогда у меня и мысли нет, чтобы не исполнять его желания, но я боюсь, что мне не удастся ничего сделать, и просил только в случае неудачи не думать, что я не приложил всех усилий, чтоб достигнуть успеха, а тем более, что я буду сводить с кем-либо мои счеты к ущербу его, государя.

Я развил все те аргументы, которые высказал в Финансовом комитете, указал на трудность нашего положения, на мою личную слабость в глазах заграничных банковских деятелей, как человека, не имеющего официального положения, и в особенности на наше расшатанное внутреннее положение, которое учитывается за границею самым невыгодным для нас образом.

Государь задумался и затем скорее в виде вопроса, нежели в виде своего личного соображения, спросил меня: «А как вы думаете, не может ли помочь делу, если я предоставлю вам передать французскому правительству, что я придаю особое значение успеху возложенного на вас поручения и готов и со своей стороны поддержать его в той форме, которая ему сейчас наиболее желательна. Положение Франции очень нелегкое, и, может быть, наша помощь ей особенно теперь нужна».

Я не успел еще дать моего ответа, как государь, продолжая свою мысль, добавил: «Вот теперь начинается на днях Альхесирасская конференция, я думаю, что моя поддержка, особенно ясно заявленная французскому правительству, помимо обыкновенной передачи через министерство и нашего посла, могла бы быть особенно полезна».

Я обещал воспользоваться этою мыслью, если бы по ходу дела это оказалось полезно, и еще раз просил государя верить мне, что я сделаю все мне доступное, но прошу не судить меня в случае моего неуспеха. Отпуская меня от себя, государь сказал мне на прощанье: «Ваш преемник мне очень симпатичен, он должен быть хорошим человеком, но я никак не могу привыкнуть к его манере докладывать, он все старается мне объяснить самые мелкие подробности, а когда я не соглашаюсь с его предложением, то он сейчас же отказывается от этого и переходит на мою мысль, хотя бы я высказал ее вскользь, только для того, чтобы услышать его возражение».

Через два дня я выехал в сопровождении моего бывшего секретаря Л. Ф. Дорлиака, и в Париж мы прибыли под вечер Нового года по новому стилю.

Встретили нас финансовый агент Рафалович и представитель русской финансовой группы Нетцлин и отвезли нас в приготовленное для меня крошечное помещение внизу гостиницы «Бристоль», на Вандомской площади. Теперь ни этой гостиницы, ни этого симпатичного помещения более нет. На их месте устроился американский банк.

Нетцлин встретил меня в самом мрачном настроении и заявил мне, что представители всех банков русской группы относятся самым отрицательным образом к полученному уже ими через Парижско-Нидерландский банк сообщению графа Витте о цели моего приезда, не верят газетным сообщениям о ликвидации Московского восстания и уверены в том, что оно снова разгорится, о чем громко заявляют заграничные русские революционные круги. По его словам, только французское правительство может склонить их отказаться от их решения, и то при условии, что правительство даст банкам моральную гарантию за то, что они не потеряют своих денег.

На другой день меня посетил глава «Лионского кредита», восьмидесятилетний Мазера, прибывший ко мне в сопровождении так называемых двух зятьев основателя «Лионского кредита» господина Жермена — Г. Г. Фабр-Люса и барона Бренкара. В ту пору все деловые посещения делались «Лионским кредитом» не иначе как этим триумвиратом, настолько Мазера был уже дряхл, но не желал все-таки выпускать дела из своих рук, а «зятья» следили за тем, чтобы их глава не сделал какой-либо неосторожности от имени банка.

Беседа моя с Мазера носила крайне тягостный характер. Очевидно подготовленный предыдущими совещаниями и наставлениями его сотрудников, он предупредил меня в моем изложении и старался доказывать, что России не следует вовсе заключать внешнего займа и стараться удержать свое золотое обращение, что еще весьма недавно он слышал отзыв такого знаменитого ученого, как академик Леруа-Болье, который строго критиковал меня, как бывшего министра финансов, за мою политику удержать золотое обращение во время войны, и что теперь нужно только воспользоваться представившимся революционным движением, чтобы исправить ошибку и ввести принудительный курс кредитного рубля. Барон Бренкар молчал, а Фабр-Люс авторитетно развивал точку зрения своего патрона, доказывая, что никакой беды от того не произойдет и Россия вернется снова к золотому обращению, как только обстоятельства улучшатся.

Долго старался я убеждать их, доказывая избитые истины, что после того, как Россия избегла финансовой катастрофы — разрушения всей денежной системы за время войны, — нельзя идти на нее под влиянием местных внутренних волнений, к тому же почти ликвидированных.

Я показал полученную мною от министра финансов депешу, что Москва окончательно успокоена и все движение идет резко на убыль, доказывал моим слушателям, что они потеряют в первую голову, так как все фонды рухнут и все держатели внешних займов потеряют больше кого-либо, что после почти десяти лет блестящей устойчивости денежного обращения снова наступит та же денежная анархия, которая так долго царила в России до 1897 года.

Но все мои доводы успеха не имели, и мои собеседники оставались совершенно к ним глухи. Мазера дошел даже до того, что с величайшей серьезностью доказывал мне, что на иностранные биржи отмена золотого обращения не произведет никакого впечатления, так как по внешним займам Россия, во всяком случае, будет платить золотом.

На вопрос же мой, откуда возьмет она золото после расстройства своего денежного обращения и какая страна станет помещать свои сбережения в неустойчивую бумажную валюту, — я ответа не получил и видел совершенно ясно, что все мои рассуждения напрасны и я имею дело с заранее состоявшимся решением.

Присутствовавший при моих разговорах Рафалович подтвердил мое впечатление и советовал более не ждать какого-либо прока от переговоров с банкирами, а стараться опереться на правительство, которое просто убедит их пойти навстречу нашему желанию, в особенности если я буду настаивать не на крупном консолидированном займе, а на какой-либо форме краткосрочного, и притом сравнительно небольшой суммы займа, достаточной для того, чтобы не прекращать размена на короткий срок, пока у нас улягутся внутренние осложнения и наступит возможность говорить в более спокойной обстановке о заключении крупного ликвидационного займа долгосрочного типа.

Я высказал тут же мою личную мысль о том, что проще всего было бы, не изобретая чего-либо нового, предложить правительству и банкирам сделать то же самое, что было сделано год тому назад на берлинском рынке, то есть выпустить заем в форме краткосрочных обязательств, на один или, если это удастся, на два года, несколько повышенной доходности, например 5,5 %, со скромной банкирской провизией и в сумме не свыше 200 миллионов рублей или 500 миллионов франков.

Рафалович нашел мою комбинацию совершенно правильною, но выразил лишь сомнение по части размера такого краткосрочного займа и советовал мне ограничиться меньшею цифрою, если только это возможно, по нашим внутренним потребностям. Мы расстались на том, что он постарается устроить мне как можно скорее аудиенцию у Рувье, председателя Совета министров и министра иностранных дел, предупреждая меня, что он имеет огромное влияние на банкиров, и то, что он найдет разумным, — будет беспрекословно принято ими.

Нашего посла во Франции А. И. Нелидова в то время не было в Париже. Он был на Ривьере и спросил меня телеграммою, должен ли он немедленно приехать или может провести еще несколько дней, так как чувствует себя не совсем хорошо. Рафалович уверил меня, что свидание с Рувье будет им немедленно устроено. Я просил нашего посла пока не тревожиться приездом, общая ему держать его в курсе моих занятий.

На другой день я получил от Рафаловича уведомление, что Рувье примет меня в пять часов вечера. В назначенное время впервые пришел я в великолепное помещение на набережной Орсе, в котором впоследствии мне приходилось так часто бывать.

Меня не хотели пускать, говоря, что председатель Совета на охоте и сегодня вовсе не будет в министерстве; я просидел в ожидании его до семи часов и собирался было уже уходить, как меня позвали в кабинет, и передо мною предстала грузная фигура человека огромного роста, с неприветливым лицом, в охотничьем костюме с медленною, как будто спросонья, речью.

Он предложил мне объяснить, что привело меня в Париж, так как из сообщения посла он знает только о моем приезде, но чем он вызван — ему совершенно неизвестно. Он вставил только, что, как бывший министр финансов, он с любопытством следил за моею деятельностью во время войны и может только сказать, что Франция не поступила бы так, как поступила Россия, и в день объявления войны ввела бы принудительный курс. Он указал при этом на железный шкаф в углу его кабинета, прибавив, что в нем уже лежит готовый декрет о прекращении размена, подписанный президентом республики, и недостает только контрассигнования его председателем Совета министров и даты его издания.

Спокойно выслушав меня, он сказал мне: «Я уверен, что наши банки очень неохотно пойдут на ваше домогательство, но я надеюсь убедить их в необходимости помочь вам, так как, в самом деле, не стоило удерживать денежное обращение с таким трудом и даже искусством во время неудачной войны, чтобы разом разрушить его под влиянием внутренней смуты, которая к тому же, по-видимому, подавлена.

Наш посол в Санкт-Петербурге телеграфирует каждый день, что ваше правительство берет верх. Не будьте слишком требовательны, удовольствуйтесь небольшою суммою, в виде краткосрочного займа, а потом, когда все убедятся в том, что правительство сильнее революции, наши же банки и наша публика, которая сейчас в панике, охотно пойдут на консолидированную операцию, и вы заключите ее выгоднее для вас, нежели заключили бы теперь».

Я передал Рувье то, что говорил накануне Рафаловичу. Он сказал мне, что ничего против этого не имеет и готов быть моим посредником перед банками, советуя мне не вступать с ними в предварительные переговоры, пока он не даст мне знать, что ему удалось сломить их нерасположение.

Затем Рувье сказал мне буквально следующее:

«Я буду вашим адвокатом, но и вы помогите мне в том, что нас так заботит. На днях начинается конференция в Альхесирассе. Я уверен, что Россия будет с нами, но для нас важно, чтобы мы могли рассчитывать не только на благожелательное отношение ее, но имели уверенность в том, что ее представитель не станет сноситься со своим правительством в какой-либо острый момент переговоров, но займет сразу определенное положение на нашей стороне, и всей конференции будет ясно, что мы поддержаны Россией и можем опереться на ее слово. Я говорю вам это как председатель Совета и министр иностранных дел и убедительно прошу вас передать по телеграфу мой разговор вашему министру иностранных дел и просить его дать инструкции вашему представителю».

В ответ на это я передал Рувье то, что было мне сказано государем по его личному почину, сказал, что говорю ему это совершенно открыто и официально, что такое распоряжение государя уже известно графу Ламсдорфу, несомненно сообщено им нашему представителю на конференции и не нуждается в новом моем сношении. Я прибавил, что, если он желает, я готов подтвердить это письмом, принимая на себя всю ответственность за мое заявление, на что меня уполномочивает и мое звание статс-секретаря государя, независимо от сознаваемой мною личной моей моральной ответственности. Рувье удовольствовался моими словами и прибавил шутливо: «Теперь мы с вами заключили договор, вы уже выполнили ваше обязательство, дело за мной, и я уверен, что я его также честно выполню, как вы свое. Я не обещаю вам дать ответ непременно завтра, но послезавтра вы, конечно, услышите обо мне.

Когда же вы вернетесь домой, доложите его величеству, что правительство республики глубоко тронуто тем, как тонко оценил император наше трудное положение и какую неоценимую услугу он нам оказывает, обеспечивая, конечно, сохранение мира, так как на конференции мы выступим компактною массою против наших противников, всегда рассчитывающих на наше несогласие».

Прием меня президентом республики Лубэ был особенно любезен. Я пробыл у него почти целый час и не могу не отметить, что у него, как и у Рувье, я нашел совершенно иное отношение, нежели в первый день у банкиров. Он отлично понимал всю необходимость для нас сохранить наше денежное обращение и сказал мне без всяких фраз, что если Рувье обещал мне свою помощь, то я могу быть совершенно уверен в успехе, а готовность нашего государя помочь Франции в Альхесирассе обеспечивает заранее ей сохранение мира и обязывает ее всеми доступными ей средствами помогать своей союзнице и во внутренних затруднениях, и в переживаемом финансовом кризисе.

Я тотчас же телеграфировал графу Витте о свидании с Рувье и о приеме президентом республики.

Предсказания Рувье сбылись со всею точностью. На следующий день я никого не видал из банковских деятелей. В нашем посольстве я передал советнику Неклюдову весь разговор как с Рувье, так и с президентом, просил его тотчас же сообщить его в министерство, и на вопрос его, не нужно ли вызывать из Ниццы А. И. Нелидова, сказал, что пока нет в этом надобности, так как это дело взял в свои руки Рувье и его помощь, конечно, гораздо существеннее, нежели наши с послом усилия.

Под вечер ко мне пришел Нетцлин и повторил только, что лично он и его банк готовы идти навстречу нашим желаниям, но сопротивление «Лионского кредита», Национальной учетной конторы и даже банка Готтингера, всегда уступчивого, таково, что сломить его может только прямое вмешательство правительства. Я не сказал ему, что имею уже на этот счет прямое обещание Рувье и жду результатов его вмешательства. На следующий день, пятый день моего пребывания в Париже, произошла полная перемена декораций. Утром Рафалович сказал мне, что Нетцлин, Мазера, Ульман, Доризон и барон Готтингер получили приглашение явиться в министерство иностранных дел, и его запросил первый из названных лиц, не известно ли ему, зачем именно их зовут, так как никто из них не сомневается, что вызов их находится в связи с моим приездом. Рафалович отозвался полным неведением, как сказал и то, что ему ничего не известно, было ли вчера у меня свидание с председателем Совета министров.

После завтрака, около трех часов, ко мне опять приехал Нетцлин, сказал без всяких околичностей, что их группу вызвал сегодня утром Рувье и прямо заявил, что он просит их исполнить то, что составляет предмет моего приезда, тем более что ему в точности известно, каким размером займа и каким его характером я удовольствуюсь, и они решительно ничем не рискуют, сохранив в портфеле банков ничтожную сумму в какие-нибудь 300 миллионов франков русских государственных обязательств в течение даже одного года, подобно тому, как год назад Германия через посредство дома Мендельсона согласилась учесть такие точно обязательства, и притом на большую сумму.

Эта сумма либо будет включена в будущий большой заем, либо выплачена русскою казною из ее золотого запаса, если бы обстоятельства не позволили заключить консолидированного займа.

По его словам, «Лионский кредит» попробовал было возражать и доказывать, что для французских банков совсем не нужно золотого обращения в России, но его попытка вызвала такое решительное возражение со стороны Рувье и такую энергичную реплику, что устойчивое положение денежного обращения в России нужно для Франции и для ее правительства, что вся оппозиция смолкла, и представители нашей группы заявили, что они готовы войти со мною в переговоры, лишь бы я не требовал слишком большой суммы и не связывал их прямым обязательством заключить большой заем при полной неизвестности того, чем кончится революционное движение в России.

В тот же день, в пятом часу, мы собрались в помещении Парижско-Нидерландского банка и в половине восьмого принципиальное соглашение между нами было достигнуто.

Банки согласились выпустить или, вернее, сохранить в своем портфеле краткосрочные обязательства на один год на сумму в 267 миллионов франков. Процент по ним выговорен тот же, как и по аналогичному займу предыдущего года в Германии, то есть 5,5 %. Выручка по займу поступает тотчас же в распоряжение русского правительства, но оно обещает, не выдавая, впрочем, никакого письменного обязательства, оставить всю сумму во Франции для платежей по своим обязательствам. Немало крови испортили мне всякие второстепенные требования банкиров и их постоянные колебания в деталях. О каждом моем шаге я телеграфировал либо графу Витте, либо Шипову и постоянно получал подтверждение их полной солидарности со мною.

Один пакет моих депеш и ответов на них, притом далеко не полный, напечатанный в 6 и 7 томах «Красного архива», лучше моих личных воспоминаний говорит о характере моих переговоров и пережитых мною трудностях. Банки удовольствовались вполне приличною по своей скромности и по условиям времени переговоров комиссиею, и мы условились на другой же день подписать договор, с тем что он вступает в силу тотчас по моем заявлении, что русское правительство его одобряет. Так оно и было сделано.

Вечером я послал шифрованную телеграмму графу Витте и уже в половине следующего дня получил от него чрезвычайно любезную депешу с поздравлением с неожиданно достигнутым успехом и с заявлением, что он немедленно доложит государю и не сомневается в том, что его величество будет рад лично благодарить меня.

Разные второстепенные препирательства по изложению контракта потребовали еще двух дней времени, и только 9 января нового стиля я выехал из Парижа.

Глава II

Приезд в Берлин и свидание с императором Вильгельмом. — Возвращение в Петербург. — Кутлер и его проект принудительного отчуждения земли. — Беседа с графом Витте и прием государем. — Улучшение финансового положения страны. — Первая беседа с графом Витте о ликвидационном займе. — Совещание по рассмотрению положения о Государственной думе и по изменению учреждения Государственного совета. — Выступление графа Витте по вопросам о публичности заседаний и о прохождении законопроектов через Думу и Государственный совет

Я прибыл в Берлин 10 января, где и остановился всего на два дня, чтобы переговорить с Мендельсоном об отсрочке погашения некоторой части краткосрочных обязательств 1905 года, приходившихся на январь — март 1906 года, и, в особенности, исполнить приказание государя — представиться императору германскому и объяснить ему цель моей поездки в Париж и устранить ложные толкования о ней.

Я забыл упомянуть, что во время аудиенции перед моим отъездом государь сказал мне, что обострения между Францией и Германией по вопросу о Танжере его настолько беспокоят, что он не желал бы их усугублять, давая пищу выдумывать, что на меня возложено какое-либо политическое поручение, и что он предпочитает прямо и откровенно изложить через меня, для чего именно я был в Париже и что мною там сделано.

Я захватил даже с собою в дорогу малый мундир, а перед отъездом телеграфировал нашему послу в Берлине графу Остен-Сакену о времени моего приезда, о чем он был, впрочем, предупрежден и министром иностранных дел.

Принял меня император в день моего приезда, и не особенно милостиво. Мне пришлось ждать его порядочно времени, так как он долго не возвращался из своей прогулки по Тиргартену. Погода была отвратительная. В той комнате Большого дворца, в которой мне пришлось прождать добрых три четверти часа, была прямая стужа. Никого из свиты при этом не было, и только один лейб-егерь дежурил у дверей. Когда император вернулся во дворец, где он, несомненно, не проживал, — настолько он имел нежилой вид, — меня ввели в так называемую Звездную залу (Штернен-Зал), неуклюжую комнату, всю заставленную посредине витринами с моделями военных судов и с голубым потолком, украшенным золотыми звездами. Откуда и название Звездной залы. Не снимая легкой шинели, император спросил меня, согласен ли я ходить по комнате и вести беседу на ходу, так как он прозяб, а топить помещения не стоит. Конечно, я согласился, и мы более получаса ходили вдоль этой комнаты.

Когда я объяснил императору поручение государя и в связи с ним то, что я делал в Париже и чего достиг, он довольно сухо и безучастно сказал: «Я не большой финансист, и не совсем понимаю, почему России так нужно заботиться о своей денежной системе, когда у нее столько других забот», — и затем разом перешел к совершенно другому вопросу, видимо постоянно занимавшему его внимание: «Скажите, пожалуйста, господин статс-секретарь, неужели вы не считаете просто диким, что среди общего развала, среди постоянных волнений, которые могут снести все, что есть еще консервативного в Европе, две монархические страны не могут соединиться между собою, чтобы составить одно плотное ядро и защищать свое существование. Разве это не прямое безумие, что вместо этого монархическая Россия через голову монархической же Германии ищет опоры в революционной Франции и вместе с нею идет всегда против своего естественного и исторического друга».

Мне пришлось, конечно, уклониться от удовлетворительного ответа на такой неисчерпаемый, по исторической его важности, вопрос и только сказать императору, что ему лучше, чем кому-либо, известно, какие события в истории взаимных отношений двух империй изменили за последнюю четверть века то, что было так определенно и прочно на пространстве целых столетий, и — перейти затем к передаче некоторых подробностей того, что происходило у нас до моего выезда из России.

Императора Вильгельма особенно интересовал вопрос о том, известна ли мне программа политики графа Витте по рабочему вопросу и какими мерами думает он справиться с нашим движением среди рабочих, которое отнюдь не имеет чисто русского характера, а представляет собою совершенно ясно выраженное мировое явление пробудившегося стремления социалистов объявить беспощадную войну капиталу и всему буржуазному строю.

Мне пришлось ответить императору, что я совершенно не посвящен в планы графа Витте и не могу дать ему какого-либо ответа на поставленный мне вопрос, но полагаю, что чисто революционное движение среди фабричных рабочих уляжется, если только русскому правительству удастся справиться с Московским восстанием и быстро завершить демобилизацию возвращающихся из Сибири войск.

«Я имею сведения, — сказал император, — что с Москвой у вас окончательно справились, думаю также, что и в Балтийских провинциях проявленная правительством наконец решительность принесет должные плоды, но чего я никак не могу понять — это то, каким образом такой выдающийся по уму и энергии человек, как Витте, которого я так недавно видел у себя (я должен был выслушать от него очень много неприятных вещей, но не мог не согласиться во многом с тем, что его точка зрения была совершенно правильна, хотя и помешала мне в осуществлении одного предложения, которому я придавал исключительное значение; очевидно, намек на свидание двух императоров в Борках и расстроившийся план соглашения между двумя империями, подготовленного германским императором и даже подписанного обоими императорами на рейде в Борках), — как мог он допустить, чтобы его же подчиненный Кутлер сочинил чисто революционный проект о принудительном отчуждении земли, состоящей во владении помещиков?

Ведь это прямое безумие, и как же Германия справится у себя с такими же социалистическими поползновениями, если русский не ограниченный монарх по своему побуждению готов отнять то, что принадлежит единственному надежному для трона классу землевладельцев, — их историческое достояние, и отдать без оглядки крестьянам, как мне говорят, чуть ли не даром и, во всяком случае, за ничтожное вознаграждение. Ведь это же чистейший марксизм, и кто же первый становится на этот безнадежный для империи путь!»

Для меня этот вопрос был совершенно неожиданным. Я ничего не слышал о нем до самого моего отъезда, что и сказал не обинуясь императору, прибавив, что я не сомневаюсь ни на одну минуту, что государю это не было известно, что выдвинул такую мысль кто-либо из окружения графа Витте и, как бы велика ни была неустойчивость у нового кабинета, не подлежит никакому сомнению, что в порядке манифеста, то есть по воле одного государя, такую меру не удастся провести.

«Пожалуй что вы правы, так как посол мой донес вчера, что об этом безумном проекте в последние дни меньше говорят, и заметно, что решение принять такую меру встречает где-то сильную оппозицию». Это были последние слова императора, сказанные мне, после которых аудиенция была кончена, и на другой день я выехал домой.

Несколько дней спустя после моего возвращения в разговоре с графом Витте я передал ему то, что мне сказал германский император, и получил от него такой ответ: «Император совершенно прав, что такой сумасшедший проект существовал, да только в голове одного милейшего нашего с вами друга Кутлера, но, как только он мне его представил, я тотчас же уничтожил его и просил об этой безобразной мысли и не заикаться, так как нужно быть сумасшедшим, чтобы самому начать рубить сук, на котором сидишь».

9 января старого стиля я впервые встретил в Государственном совете Кутлера, которого еще не видал со времени назначения его министром земледелия, и прямо спросил его, как мог он решиться на составление проекта о принудительном отчуждении земли от помещиков, и притом в такое время.

Нисколько не уклоняясь от ответа на мой вопрос, он ответил мне просто: «Мне приказал С. Ю. Витте, и я должен был повиноваться, тем более что теперь у нас объединенное правительство, а вот когда это дело провалилось, то все отпихивают от себя ответственность и говорят, что выдумал его Кутлер. Не первый раз у нас ищут козла отпущения. Мне не осталось ничего другого, как просить графа Витте уволить меня от должности и тем показать, что я виновник всего затеянного. Вероятно, такой исход и будет принят».

На самом деле увольнения Кутлера не последовало еще некоторое время, хотя он все-таки ушел раньше, нежели весь кабинет графа Витте, и на короткое время Министерством земледелия ведал А. П. Никольский.

Я вернулся в Петербург под самый наш Новый год и мог видеть графа Витте только 2-го или 3-го числа. До встречи моей с ним меня посетили как управляющий Государственным банком Тимашев, так и министр финансов Шипов.

Первый, искренний во внешних приемах и всегда проявлявший по отношению ко мне неизменную приветливость, поздравил меня даже в несколько бурной форме с успехом моей миссии и сказал мне, что все в министерстве были уверены, что мне не удастся достигнуть никакого результата, а теперь видят, что опасность прекращения размена совершенно устранена и можно думать о переходе на нормальный способ ведения дел, тем более что и вести из провинции гораздо более спокойны: требование денег значительно меньше, чем было в начале зимы, от управляющих отделениями банка получаются более спокойные известия, и там, где одно время требовали только золото, теперь относятся совершенно спокойно к заявлениям, что его нет в наличности и ожидается прибытие через некоторое время, а пока просто берут бумажки по-прежнему, и нигде не было вообще резких столкновений с публикой.

Шипов встретил меня, наоборот, в очень мрачном настроении. Краткосрочный заем в 267 миллионов франков, по его мнению, отнюдь не разрешает вопроса и не устраняет необходимости введения принудительного бумажного обращения, о чем он будет вновь настаивать перед Финансовым комитетом, несмотря на заключенную мною операцию, тем более что и несколько более благоприятные сведения от многих казенных палат о поступлении государственных доходов за последние дни не заслуживают большой веры, так как они могут быстро смениться такими же катастрофическими известиями, которые уже поступали ранее за октябрь и ноябрь месяцы.

Приглашенный мною к себе в день моего приезда главный бухгалтер Департамента казначейства очень опытный и вдумчивый Г. Д. Дементьев дал мне сведения гораздо более близкие к оценке положения Тимашевым, нежели Шиповым, и решительно встал на мою точку зрения о необходимости не решаться на приостановление размена, а выпустить разом 100 миллионов рублей, под обеспечение французского займа, как поступившие уже на счета Государственного банка, и выждать, что покажет будущее. Он выразил даже догадку, что с ликвидацией Московского восстания начнется прилив денег в кассы, вследствие простого упорядочения отчетности Казначейства, и окажется даже возможным скоро сократить бумажное денежное обращение, и дело войдет в норму, лишь бы не было новых революционных вспышек. Дементьев прибавил, что он все время уговаривает своего министра не торопиться с его указом о приостановке размена, но не имеет никакого успеха и очень рассчитывает на меня в этом смысле.

Граф Витте принял меня внешне вполне корректно. Благодарил за оказанную помощь, не скрыл, что мало надеялся на успех, что считает его при существующих условиях огромным, но сказал, что не думает выдержать нашего денежного обращения, так как вообще не видит никакого просвета и смотрит на вещи самым безнадежным образом, не чувствуя доверия к себе государя и не видя его готовности идти дальше по пути реформ и введения у нас настоящей, а не «детской», как выразился он, конституции, с уступкою народному представительству большей части своих прав.

Государь принял меня на другой день и оказал мне самый милостивый прием. Его выражения благодарности за успешно и быстро проведенную операцию в Париже дышали такою простотою и сердечностью, и весь его внешний вид был настолько спокоен и уверен в миновавшем остром кризисе, что я не удержался и прямо спросил его, на чем основано его такое спокойное настроение и действительно ли он считает, что Рубикон перейден и остается только ждать полного окончания разгоравшейся смуты.

Его ответ я хорошо помню и сейчас. «Да, я совершенно спокоен за будущее, и был бы еще более спокоен, если бы у меня была уверенность в том, что правительство не будет шататься из стороны в сторону, как делает оно на каждом шагу. Вот вас не было здесь всего две с небольшим недели, а сколько за это время сделано невероятных по своим последствиям шагов.

Переделан избирательный закон в таком смысле, что меня пугают самыми тяжелыми последствиями в смысле будущего состава Государственной думы.

Без моего разрешения разработан был закон об отобрании земель от помещиков, и когда я узнал о нем, то мне сказали только, что без этой уступки крестьянам нельзя справиться со смутою. Ведь под этим предлогом и меня можно, и даже следует лишить моей власти, потому, что это нужно для успокоения страны, и где же предел, на котором можно остановиться?

Я хочу честно исполнить мое обещание, данное Манифестом 17 октября, и дам народу право законодательной власти, в указанных ему пределах, но если соберется Дума и потребует лишить меня моей исторической власти, что же, я должен не защищаться и уступить все, что только от меня будут требовать?

Вот, на днях начнутся под моим председательством работы по пересмотру Основных законов и по согласованию закона о Государственном совете и о Думе с Манифестом 17 октября. Я приказал включить вас в состав совещания, и вы увидите сами, что я готов дать все, что нужно на самом деле, но уступать на каждом шагу и не знать, где остановиться, — это выше моих сил, и я не вижу, чтобы мои новые министры имели перед собою ясную программу и готовы были твердо управлять страною, а не только все обещать и обещать».

На этом государь отпустил меня, сказав мне в самом шутливом тоне на мое замечание, что весь мой успех зависел только от того, что он разрешил мне обещать французскому правительству нашу поддержку в Альхесирассе: «Не уменьшайте ваших заслуг, вам не миновать опять поехать в Париж, когда настанет пора говорить о большом ликвидационном займе, и тогда я сам скажу графу Витте, кого я хочу послать, и даже не стану спрашивать вас, потому что знаю, как охотно исполните вы всякое мое желание».

Для доклада результатов моей поездки в Париж Финансовому комитету я составил подробную записку, коснувшись в ней и условий будущего ликвидационного займа. Я рад тому, что большевистское «Госиздательство» нашло ее в архиве Министерства финансов и напечатало ее целиком в VII томе «Красного архива».

Не воспроизводя ее, я могу, однако, сослаться на нее, так как она освещает многое из пережитого мною лучше, нежели я мог бы исполнить по памяти, и дает мне возможность более определенно говорить о займе 1906 года и бороться с пущенною в обращение графом Витте новою несправедливостью по отношению к моему участию в этом деле.

Заседание Финансового комитета состоялось у графа Сольского вечером 4 января. Все в один голос горячо благодарили меня, молчал только И. П. Шипов, да мрачен и несловоохотлив был граф Витте. Шипов снова внес проект указа о приостановлении размена, настойчиво мотивируя его необходимость недостаточностью размера займа и плохими сведениями из отделений Государственного банка и от Казначейства.

Решительно возражал Шипову Иващенков, настаивая на необходимости воспользоваться достигнутым мною успехом, чтобы выиграть время и посмотреть, насколько оправдаются мрачные предсказания министра финансов, или, напротив того, выяснится, что перелом революционного движения отразится постепенным восстановлением нормального состояния государственной и банковской кассы. Того же мнения придерживался и Череванский, и после долгих споров Финансовый комитет, не доводя дела до голосования и вероятного разногласия с министром финансов, решил собираться ежедневно, следить за ходом дела, но размена пока не приостанавливать и не вводить новой тревоги и в без того неспокойное состояние денежного рынка.

Действительность вполне оправдала такое решение. По мере успокоения страны под влиянием ликвидации Московского восстания и успокоения в Сибири революционное движение стало повсеместно и быстро идти на убыль. Поступление налогов выровнялось, задержанные платежи вернулись в приходные кассы, истребование денег из сберегательных касс почти приостановилось, начался обычный для конца зимы приток денег на сбережение, оживилась деятельность частных банков, и Государственный банк не только не видел нужды в новых выпусках кредитных билетов, но началось накапливание билетов в его кассах. Управляющий банком Тимашев возбудил даже вопрос об уничтожении сожжением до ста миллионов рублей, и получил на это согласие, что произвело отличное впечатление у нас и за границею.

Поступивший на подкрепление нашего золотого фонда за границею новый краткосрочный заем оказался на первых порах вовсе неиспользованным, и настроение Парижской биржи также заметно окрепло. И. П. Шипов стал молчаливо успокаиваться, и вопрос о введении принудительного курса как-то сам собою перестал волновать и Министерство финансов, и весь Финансовый комитет.

Январь прошел для меня в общем совершенно спокойно, Витте не проявлял ко мне недавней враждебности и даже минутами заговаривал в совершенно дружелюбном тоне, а однажды как-то после заседания Финансового комитета попросил меня заехать к нему переговорить по одному интересующему его вопросу, но не сказал, по какому именно. Это было в самом начале февраля, потому что он назначил мне быть у него в день именин жены, и я предложил перенести свидание на следующий день.

Когда я пришел к нему, он долго развивал свои соображения о необходимости теперь же готовиться к большому ликвидационному займу, пользуясь улучшением Парижской и Берлинской бирж, и сказал, что у него созрел в голове большой план заключения крупного международного займа, в котором участвовали бы все страны Европы и даже Америка, что он заручился уже принципиальным согласием Германии и имеет даже совершенно твердое обещание Мендельсона и такое же обещание американского Моргана, приглашающего даже его, графа Витте, приехать в Париж в конце марта, когда и он там будет.

В согласии Франции у него нет ни малейшего сомнения, так как он ведет почти ежедневную переписку с Нетцлиным, условился с ним даже тотчас после моего выезда из Парижа относительно типа и размера займа и думает, что Нетцлина ему удастся убедить в самом близком времени приехать сюда для окончательных переговоров. Он прибавил, что, очевидно, опять придется ехать за границу мне, но что эта поездка будет простой прогулкой, так как он все настолько подготовил, что мне останется только подписать готовый контракт, во всем согласованный с международным синдикатом с Морганом во главе.

Я собирался уже было уходить, как граф Витте остановил меня и сказал, что имеет сделать мне предложение не только от своего имени, но и от государя, давшего ему разрешение уговорить меня его именем. Он предложил мне занять место государственного контролера.

Я тут же наотрез отказался, объяснив ему всю несообразность такого предложения после того, среди каких условий покинул я Министерство финансов, и просил не настаивать на этом и даже освободить меня от необходимости приводить лично государю мои основания к такому отказу.

Казалось, он был даже доволен моему отказу, но на другой день, в воскресенье, приехал совершенно неожиданно ко мне и в течение целого часа всячески настаивал на том, чтобы я принял это предложение и сделал угодное государю. Я на это снова не согласился и предложил испросить личную аудиенцию у государя, чтобы привести мои основания, в твердом убеждении, что государь их поймет и не осудит меня.

На это граф Витте не пошел, весь вопрос канул в вечность, а потом, уже в половине апреля, когда мне привелось снова видеть государя, он сказал мне, что был вполне уверен, что я не приму назначения, и даже сказал об этом графу Витте, прибавив, что как же он зовет меня в контролеры, когда так недавно настоял на невозможности назначить меня председателем Департамента экономии из-за моего неуживчивого характера.

Весь февраль месяц ушел на участие мое в совещании под председательством государя по пересмотру положения о Государственной думе, по изменению учреждения Государственного совета в связи с новыми положениями Думы и по согласованию с этими положениями Основных законов.

Из всех заседаний этого времени особенно свежими в памяти остались у меня два заседания: 14 и 16 февраля.

В первом из этих заседаний граф Витте с особенною настойчивостью доказывал недопустимость у нас публичных заседаний Думы и Совета.

К всеобщему изумлению, он оправдывал свою мысль тем, что наша публика настолько невежественна, что она превратит законодательные учреждения в арену сплошных скандалов и будет только издеваться над министрами, бросая в них, как он повторил подряд четыре раза тоном величайшей запальчивости, «мочеными яблоками да ревущими кошками».

На него обрушились решительно все участники совещания и даже такой человек, как Победоносцев; он попросил слова у государя и сказал: «Зачем же было заводить все дело, писать манифесты, проводить широкие программы обновления нашего государственного строя, чтобы теперь говорить, что мы созрели только до скандалов да моченых яблок и дохлых кошек. Вот если бы Сергей Юльевич сказал нам, что он кается во всех своих мыслях и просит вернуться к старому Государственному совету и совсем отказаться от привлечения толпы в нашу законодательную работу, к которой она не подготовлена, то я бы сказал вам, государь, что это мудрое решение, а то дать всякие свободы и права и сказать людям: читай только в газетах, что говорят народные избранники, — этого не выдержит никакая власть».

Государь положил конец таким спорам, сказав просто: «Разумеется, этого нельзя допустить; заседания должны быть публичны».

В том же заседании граф Витте поднял и другой, не менее неожиданный вопрос.

Обсуждался тот параграф учреждения Государственного совета, который устанавливал для наших законодательных палат тот же принцип равенства, какой усвоен почти всеми государствами, имеющими двухпалатную систему законодательства, а именно, что законопроект, принятый нижнею палатою, поступает на рассмотрение верхней, и в случае непринятия ею считается отпавшим. Точно так же законопроект, возникший по почину верхней палаты и принятый ею, поступает на рассмотрение нижней палаты, и в том случае, если она отвергнет его, считается также отпавшим. Ни в одном из этих двух случаев верховная власть не участвует своим решением и его не утверждает.

Граф Витте, сначала в очень вялой и даже малопонятной форме, стал говорить, что нельзя ставить верховную власть в положение пленника законодательных палат и еще менее допустимо делать народное благо зависящим от каприза которой-либо из палат, так как не подлежит никакому сомнению, что у нас, как, впрочем, и везде, сразу же установятся дурные отношения между палатами, и то, что одна назовет белым, другая непременно назовет черным, и наоборот, так что следует просто ожидать: что бы ни «выдумала» нижняя палата — верхняя отвергнет, и «в этом даже большое благо для государства», но зато и всякий проект, вышедший из почина верхней палаты, будет, «разумеется, провален» нижнею.

Из такого положения необходимо найти выход, «ибо нельзя же допустить, чтобы все остановилось в стране из-за взаимных счетов двух враждующих палат», и такой выход он предложил в виде особой статьи, редакцию которой он просил разрешения прочитать обер-прокурору Святейшего синода князю Алексею Дмитриевичу Оболенскому.

Она заключалась в том, что каждый проект, принятый Думою, поступает на рассмотрение Государственного совета, и если не будет принят последним, то возвращается в Думу, и если она примет его большинством двух третей голосов, то он поступает непосредственно к верховной власти, которая может или отвергнуть его, и в этом случае он считается окончательно отпавшим, или утвердить его, и в этом случае проект принимает силу закона, без нового рассмотрения его Государственным советом.

Так же точно поступается, если законопроект, принятый Государственным советом по его инициативе, отвергается Думою. Он поступает обратно в Совет, рассматривается им вторично и, будучи принят квалифицированным большинством двух третей голосов, представляется непосредственно государю императору, и получает силу закона или отпадает по его непосредственному усмотрению.

Не подготовленный к такой новой мысли, вовсе не возникавшей при первоначальном рассмотрении в совещании графа Сольского, в котором, однако, граф Витте постоянно бывал и принимал самое деятельное участие, государь ждал, чтобы кто-нибудь из участников попросил слова и выступил по возбужденному, совершенно неожиданному вопросу.

Несколько минут длилось томительное молчание, и первое слово спросил граф А. П. Игнатьев, который заявил, что он совершенно удивлен возбужденным предложением и мало усваивает себе даже цель его. Он видит только, что при взгляде графа Витте на предстоящую законодательную работу двух палат едва ли даже нужно их учреждать, потому что законодательствовать будет одна верховная власть, коль скоро все, что придумает нижняя палата, будет непременно отвергнуто верхнею, и наоборот; очевидно, что при обязательном возвращении отвергнутого проекта в ту палату, где он возник, она из простого упрямства соберет две трети голосов, и дело поступит на решение монарха.

Последний явится, таким образом, единственным виновником судьбы всего законодательства, и на него падет целиком ответственность за прохождение всех законопроектов.

Если он не утвердит то, что дважды одобрила нижняя палата, — создается разом конфликт между верховною властью и палатою, который всегда и всюду приводит к самым прискорбным последствиям, если же он пойдет за палатою, создается осложнение между нею и тою палатою, которая, быть может, по самым серьезным основаниям, не нашла возможным одобрить проект при первом рассмотрении, видя в нем вред для государства.

Я сидел против государя и не имел в виду выступать с моими возражениями, но государь упорно смотрел на меня, и после короткого замечания Победоносцева, поддержавшего точку зрения графа Игнатьева, без всякого вызова с моей стороны, спросил меня: «А вы, Владимир Николаевич, какого мнения по этому вопросу? Мне показалось, что вы хотели бы высказать его».

Я заявил, что разделяю взгляд графа Игнатьева в существе, и более подробно развил значение двухпалатной системы законодательства, роль Государственного совета, как верхней палаты, везде исполняющей функции преграды, которая должна сдерживать увлечения нижней, что в этом нет ничего необычного, тем более что этот принципиальный вопрос именно подробно был рассмотрен в совещании, и все участники были совершенно солидарны, и что у нас, в особенности, нужно быть исключительно осторожным и бережливым по отношению к прерогативам верховной власти, коль скоро мы смотрим так мрачно на будущие взаимные отношения обеих палат, то на нас лежит прямой долг не допускать разрешения конфликтов между палатами властью государя.

Я закончил мои соображения ссылкою на то, что в республиканской Франции почти полвека идет беспрерывная борьба за умаление власти сената, и тем не менее все попытки остаются безуспешными, — настолько велико значение тех опасений, которые содержит в себе мысль об умалении значения одной палаты в пользу другой.

Никто, кроме князя Оболенского, не поддержал Витте, и государь закончил прения сказав, как он делал это по отношению к большинству принятых статей: «Вопрос достаточно выяснен, мы оставляем статью без изменения, — пойдемте дальше». Вскоре заседание кончилось, и государь предложил продолжать его на следующий день.

Когда в этот последний день, в 10 часов утра, все собрались снова на вокзале Царской ветки, я попал в салон-вагон, в котором не было графа Витте, но оказался там князь Оболенский. Он тотчас же обратился ко мне, сказав: «Мы решили с графом Витте вновь поднять вчерашний вопрос, так как не можем помириться с его решением; уж вы не рассердитесь на меня, что я буду жестоко критиковать вашу точку зрения».

Когда открылось заседание, государь обратился к собравшимся с обычным вопросом: на чем остановились мы вчера?

Тогда граф Витте попросил слова и сказал, что он много думал над принятым решением и считает необходимым вновь вернуться к тому же вопросу, потому что он видит в нем большую опасность для будущего и хочет сложить с себя ответственность за это, считая, что нужно еще раз внимательно взвесить все, что из него неизбежно произойдет.

Государь пытался было остановить его словами: «Ведь мы вчера, кажется, внимательно взвесили все, что вы предлагали, и зачем же опять возвращаться к тому же?» — но Витте очень настойчиво просил дать ему слово, и в тоне его сквозило такое раздражение, что присутствующие невольно стали переглядываться.

Граф Сольский пытался было даже жестом удержать Витте в его настоянии, но ничто не помогало, и государь крайне неохотно сказал ему: «Ну, хорошо, если вы так настаиваете, я готов еще раз выслушать вас». В том же приподнятом тоне нескрываемого раздражения граф Витте стал подробно повторять те же мысли, которые он высказывал накануне, не прибавляя к ним буквально ни одного нового аргумента. Все только переглядывались, и государь, также, видимо, начинавший терять терпение, остановил его словами: «Все это мы слышали вчера, и я не понимаю, для чего снова повторять то, что уже все знают».

Не унимаясь, граф Витте, все более и более теряя самообладание, продолжал свою речь и затем перешел к возражению мне на то немногое, что было сказано накануне. Тут уже не было удержу ни резкостям по моему адресу, ни самому способу изложения его мнения. Не хочется сейчас воспроизводить всего, что было им сказано, тем более что отдельные речи не записывались и мне пришлось бы воспроизводить эту историческую речь по памяти и даже вызвать, быть может, сомнение в объективности моего пересказа.

Но конец речи был настолько своеобразен и неожидан, что его нельзя не воспроизвести. Резюмируя сказанное мною и по его обыкновению перемешивая мои слова с его собственными измышлениями, граф Витте заключил так: «Впрочем, в устах бывшего министра финансов такая речь совершенно понятна, его нежность к конституционному строю, его желание насадить у нас парламентские порядки настолько всем хорошо известны, что удивляться, конечно, нечему, но последствием принятия его мыслей будет полное умаление власти монарха и лишение его всякой возможности издавать полезные для народа законы, если законодательные палаты не сговорятся между собою, а они никогда не сговорятся, — вот об этом нужно кричать со всех крыш и, пока не поздно, принять меры к тому, чтобы такой ужас не наступил».

Государь смотрел на меня в упор и легким движением головы давал мне ясно понять, что он не хочет, чтобы я возражал графу Витте. Я так и поступил. Когда граф Витте договорил свою фразу, государь обратился к собранию с вопросом: кому-нибудь угодно высказаться еще раз? Все молчали. Тогда государь закончил прения словами: «Я не узнал ничего нового, что не было уже высказано вчера, и думаю, что мы можем приступить после перерыва к продолжению того, на чем мы остановились, и не менять нашего вчерашнего решения». Никто не возражал. Государь встал из-за стола, стали подавать чай. Государь предложил курить и, держа чашку чая в руках, подошел ко мне со словами: «Я очень благодарен вам, что вы поняли меня и не возражали Витте, потому что все хорошо понимают, насколько его выходка с обвинением вас в приверженности к конституции была просто неуместна».

Государь отошел от меня, и, когда я подошел к группе говоривших между собою участников совещания, среди которых был Фриш, видимо желавший что-то сказать мне, ко мне подошел Победоносцев и не стесняясь того, что граф Витте был неподалеку и мог слышать его слова, громко сказал: «И как Сергею Юльевичу не стыдно говорить то, что он сегодня выпалил».

После этого инцидента периодически повторявшиеся под председательством государя заседания в Царском же Селе по согласованию наших Основных законов с намеченным новым государственным строем, в которых я постоянно участвовал, не были отмечены чем-либо особенным. Я выступал очень редко, и, таким образом, новых поводов к столкновениям с графом Витте не было, и в моей жизни не произошло ничего, что нарушало бы ее замкнутость и отдаление от злободневных вопросов.

Глава III

Высочайшее возложенное на меня порученье по заключению ликвидационного займа. — Приезд в Петербург господина Нетцлина. — Вопросы о международном характере займа, о его условиях, о праве правительства заключить его в порядке управления, помимо Думы и Государственного совета. — Мой приезд в Париж. — Оказанное мне Пуанкаре содействие. — Прием меня Сарреном, Клемансо, Фальером. — Неудавшаяся попытка помешать займу. — Переговоры с банкирами. — Биржевой синдикат де Вернейль. — Вопрос о поддержке печати. — Заключение займа

Меня довольно часто навещали мои бывшие сослуживцы по Министерству финансов, и все говорили в один голос, что в правительстве заметна большая тревога и неустойчивость.

Шипова я видал редко, да он и всегда был очень сдержан и не говорил мне ничего о том, что делается по части подготовки большого консолидационного займа. У меня сложилось даже мнение, что он сам был не вполне в курсе дела и что оно находилось в непосредственных руках графа Витте.

Так оно впоследствии и оказалось. Даже Кредитная канцелярия знала далеко не все телеграммы и письма, которыми обменивался председатель Совета министров со своими заграничными корреспондентами. Многое посылалось непосредственно из Общей канцелярии, другое шло по канцелярии Совета министров или прямо от самого графа Витте, настолько, что впоследствии, когда я вернулся на должность министра и оставался на ней целых восемь лет, не было возможности составить полного дела о подготовке займа, и многие бумаги и телеграммы так и остались в личном архиве графа Витте. Этим же объясняется и то, что опубликованные большевиками архивные данные страдают большою разрозненностью и неполнотою, а также и то, что мне пришлось встретиться с большими неожиданностями при исполнении того поручения, которое выпало на мою долю.

В первой половине марта, без всякого предварения меня министром финансов, Витте позвонил ко мне по телефону и просил спешно, — как это было всегда, — заехать к нему поздно вечером в Зимний дворец. Не говоря мне ни одного слова о нашей последней встрече в Царском Селе, он сказал мне, что снова передает мне поручение государя о том, что на меня возлагается в самом близком будущем поехать в Париж для заключения большого займа по ликвидации войны, к чему все им уже настолько подготовлено, что на этот раз мне не придется даже вести каких-либо переговоров, а только подписать готовый контракт, который должен привезти сюда вызванный им Нетцлин, который приезжает в ближайшую пятницу. Тут же граф Витте показал мне только что полученную депешу от Нетцлина совершенно лаконического содержания: «Приезжаю пятницу утром» — и прибавил, что для устранения лишних разговоров он условился с Нетцлиным, чтобы он остановился в Царском Селе, во дворце великого князя Владимира Александровича, в квартире Д. А. Бенкендорфа, что его встретит министр финансов, у которого в тот день как раз доклад у государя, так что и его выезд в Царское не вызовет никаких лишних разговоров.

Они успеют до моего приезда обо всем окончательно условиться, и мне останется только приложить мою руку к достигнутому по всем пунктам соглашению, и Нетцлин в тот же день выедет обратно, предварительно условившись со мною о точном времени моего прибытия в Париж. На мои расспросы о том, каковы же условия займа, Витте сказал мне: «Об этом уж вы не беспокойтесь, все обусловлено, вам будет передано все делопроизводство, из которого вы увидите, что мною сделано.

Шипов вам даст все объяснения, и я скажу вам только для вашей беседы с Нетцлиным, что заем будет в полном смысле слова международный, в нем будут участвовать первоклассные банки Германии, разумеется, вся наша группа, в первый раз согласилась участвовать Америка в лице группы Моргана, от которого я только что получил подтверждение, что он будет в Париже в половине апреля и очень надеется встретиться со мною, но я, разумеется, не могу ехать, о чем я ему уже телеграфировал, сообщив, что приедете туда вы, затем, разумеется, Англия, Голландия в лице наших обычных друзей; впервые я уговорил участвовать в нашей операции Австрию в лице двух самых крупных банков, и надеюсь также, что мне удастся привлечь и Италию. Словом, я хочу, чтобы это был в полном смысле наш триумф, и я счастлив, что к нему будет приурочено ваше имя».

На мой вопрос, каковы же главные основания займа и во что он нам фактически обойдется, Витте сказал мне: «Об этом вам тоже нечего беспокоиться, заем будет пятипроцентный, на долгий срок, а о выпускном курсе и о размере операционных расходов я совершенно убедил Нетцлина быть скромным, так как я хорошо понимаю, что в новых условиях нашей жизни нашему правительству нельзя идти на тяжелые условия. Ведь мне же придется отдуваться перед нашим общественным мнением, если бы я пошел на невыгодные условия».

Из этого очевидно, что в эту минуту граф Витте и не подозревал, что ему не суждено пережить момент заключения займа в должности главы правительства. Тем не менее и сам я, не допуская ни тени мысли о том, что за условия займа мне придется отвечать и перед тем же, не особенно лестно охарактеризованным нашим общественным мнением, и перед законодательными учреждениями, — я сказал ему, что и для меня, как заключающего заем, хотя бы под руководством правительства, и даже только дающего формально мою подпись под операциею не мною подготовленною, тоже не безразлично, каковы будут условия займа, так как при тяжести их всякий скажет, что именно я не умел выговорить лучших условий, а кто-либо другой, наверно, сделал бы лучше меня, и меня будут осуждать до самой моей смерти.

Нам подали чай, и Витте стал в совершенно спокойном тоне вычислять, во что обошлись нам иностранные займы 1904–1905 годов, когда была надежда на нашу победу над Японией.

Он пришел тут же к выводу, что при создавшемся теперь положении, после революционного движения, далеко еще не изжитого, при несомненном, по его словам, тяжелом положении внутри страны и, вероятно, весьма плохих выборах в Думу, получить деньги, да еще большие, на долгий срок дешевле как за шесть процентов чистых будет невозможно, но если удастся достигнуть такого результата, то это будет величайшим нашим финансовым успехом, «за который вам, — закончил он, — нужно будет поставить памятник».

На этом мы разошлись. Витте прибавил, что государь, разумеется, примет меня перед моим отъездом, и, провожая в переднюю, прибавил, смеясь: «Я не хотел бы быть вашим партнером в переговорах о займе, потому что знаю, что вы выжмете последнюю копейку из банкиров, но на вашем месте я вполне понимаю, что на вас будут вешать собак, если условия окажутся тяжелыми, и сам бы не допустил займа выше как из 6 % действительных». Мои последние слова были, что я вижу ясно, что все уже решено даже в мелочах, и мне предстоит только прогуляться в Париж.

В условленный день — в пятницу на той же неделе — я приехал с поездом в 10 часов утра в Царское Село, во дворец великого князя Владимира Александровича, где я раньше никогда не бывал, и в квартире известного под названием «Мита» Бенкендорфа застал Нетцлина. На мое приветствие он мне ответил шуткою: «Не называйте меня господин Нетцлин, так как я месье Бернар, ибо я приехал под фамилиею моего лакея»; такова была конспирация, которою был обставлен его приезд в Россию, и на самом деле ни одна газета не обмолвилась о его приезде. Наша беседа сразу же приняла иной характер, нежели я мог ожидать по словам графа Витте.

Не отвергая международной формы займа и находя, что она обеспечила бы крупный успех займа и могла бы значительно повысить его сумму, Нетцлин внес большую ноту сомнения в то, что Витте удастся ее осуществить. Он был уверен в том, что Германия, Англия и Голландия войдут в консорциум, но отнесся с самым большим сомнением насчет Америки и, в частности, группы Моргана, сказав, что хорошо ее знает и поверит ее участию только тогда, когда она подпишет договор. Об участии Австрии он даже не хотел и говорить, настолько он просто не понимал, как могут австрийские банки, вечно ищущие денег в Париже, принять серьезное участие в русском долгосрочном займе.

Его тон был вообще далек от бодрости, и он просил меня даже предупредить графа Витте, что далеко не уверен в том, что нам удастся дойти до цифры в три миллиарда франков, о которой он упоминал в его письмах. Эту цифру я впервые услышал от Нетцлина.

Я просил его передать его сомнения Шипову, которого мы ждали с минуты на минуту, и стали говорить об условиях займа, так как они представляются французской группе. Ответы Нетцлина носили чрезвычайно неопределенный характер. Он говорил, что его друзья еще далеко не установили своей точки зрения, не зная, какую часть займа возьмут другие рынки и каково будет положение внутри России к моменту переговоров, и что вообще говорить об этом сейчас нельзя и нужно оставить все до начала переговоров, тем более что и в своей корреспонденции граф Витте почти не касался этого вопроса.

Такое заявление меня крайне удивило, и я предпочел перенести разговор на чисто личную почву, сказав Нетцлину, что я не поеду в Париж, если только увижу, что там готовят мне неблагодарную роль человека, не сумевшего сделать порядочного дела для моей родины и вынужденного вернуться домой с пустыми руками. Я сказал, что я теперь человек свободный. Государь никогда не станет меня принуждать делать то, чего я не умею выполнить, и я заранее предваряю его, что не приму на себя такой неблагодарной миссии, если он не обещает мне своего содействия к тому, чтобы заем был заключен на условиях не свыше 6 % действительных для русской казны.

Я прибавил, что имею все основания думать, что граф Витте вполне разделяет такую же точку зрения и не даст мне полномочий на заключение займа на более тяжелых условиях. Мое последнее заявление вызвало, по-видимому, совершенно искреннее удивление в Нетцлине.

Он возразил мне, что я, очевидно, не знаю всей переписки графа Витте с ним, иначе я не сказал бы того, что я только что сказал, так как во всех многочисленных своих письмах граф Витте не ставил никаких ограничений в смысле реальной стоимости займа русскому государству, а указывал только, что он не хотел бы выходить из пятипроцентной ставки интереса и предоставлял полную свободу действий французской группе, придавая исключительное значение тому, чтобы заем был заключен в самом близком времени и, во всяком случае, до созыва новой законодательной палаты, предполагаемого в конце русского апреля месяца.

Нетцлин прибавил, что в Париже, в предварительных переговорах между банкирами русской группы господствует предположение выпустить 5 %-й заем примерно около 85–86 за сто, и так как расходы по выпуску будут, несомненно, очень высоки, то едва ли можно реализовать в пользу государства даже 80 %. Мы долго еще спорили на эту тему, я настаивал на том, что выпускной курс 86 слишком низок, а расходы в 7–8 % слишком высоки, и закончил на том, что я почти уверен в правильности моего взгляда и в поддержке меня председателем Совета министров, и очень прошу его подумать об этом и не ставить ни себя, ни меня в ложное положение.

К концу нашего разговора пришел Шипов, и Нетцлин начал тут же горько жаловаться ему на меня. Шипов все время молчал, и, когда Нетцлин спросил его, как смотрит он на наше разногласие и видит ли он возможность уладить дело теперь же, Шипов ответил совершенно просто, что он не имеет определенного взгляда, понимает всю необходимость займа, но думает так же, как и я, что правительству будет очень трудно первое время и было бы крайне желательно не делать займа дороже 6 % реальных.

Он прибавил, что государь только что вновь сказал ему, что вести переговоры, несомненно, будет поручено мне, если только я на это соглашусь, и, вероятно, на этих же днях я буду приглашен государем. Затем беседа между Шиповым и Нетцлиным перешла на поднятый последним вопрос о том, как смотрит граф Витте на его просьбу устранить возникшее во французском правительстве сомнение о праве русского правительства заключить заем теперь же, после Манифеста 17 октября и выработанного проекта положения о Государственной думе, в порядке управления, не ожидая разрешения этого вопроса законодательными палатами.

Я был совершенно не в курсе этого вопроса. Шипов вкратце рассказал мне его историю и прибавил, что профессор Мартенс, привлеченный к его разработке, заготовил уже подробный меморандум, который разрешает в положительном смысле это дело, и Совет министров, рассмотрев его при участии выдающихся юристов, нашел точку зрения Мартенса совершенно бесспорною. Нетцлин сказал тогда, что во французском министерстве заняты также рассмотрением этого вопроса, и он имел случай слышать, что там приходят к тому же заключению, хотя дело не получило еще окончательной разработки, и было бы необходимо для пользы дела, чтобы доклад профессора Мартенса был скорее прислан в Париж.

Все это было для меня совершенною новостью, и на обратном пути в город я спросил Шипова, каково же мое положение, когда я должен ежеминутно ждать отправки меня в Париж, а я решительно ничего не знаю о подготовке вопроса, и не может ли он, по крайней мере, дать мне в руки тот материал, который имеется у него, разумеется, с разрешения графа Витте.

Шипов обещал немедленно прислать все, что у него под руками, но сказал прямо, что он ровно ничего и сам не знает, так как все делается непосредственно графом Витте и часто даже не по Министерству финансов. О докладе же Мартенса он осведомлен только потому, что присутствовал при его рассмотрении в Совете.

На другой день я был у Витте, передал ему все мои впечатления, получил заверение, что все будет мне немедленно прислано в копиях, но услышал от него, что сомнения Нетцлина относительно международного характера займа совершенно неосновательны, так как сам Нетцлин не в курсе дела, и я убежусь из того, что будет мне прислано, насколько это дело налажено и насколько я могу быть уверен в успехе задуманной операции.

Действительно, со следующего же дня я стал получать разные материалы по займу, но, кроме доклада профессора Мартенса и короткого заключения Совета министров, одобрившего все его выводы, я получил какие-то обрывки не связанных между собою телеграмм и ответов на некоторые из них. Все они касались исключительно вопроса о необходимости займа для России и о сосредоточении переговоров в Париже под руководством русской группы.

Ответы Нетцлина по поручению группы были крайне неопределенны, и техническая сторона займа вовсе их не затронула. Но зато в телеграммах был ряд указаний графа Витте о том, что заем будет иметь широкий международный характер, что согласие Америки в лице Моргана вполне обеспечено, точно так же как и Германии в лице группы Мендельсона, и действительно в присланных мне телеграммах была копия недавней телеграммы Мендельсона с выражением благодарности графу Витте за его письмо (самого письма мне прислано не было) и с выражением принципиальной готовности участвовать в международной операции, но с прибавлением, что было бы крайне желательно, чтобы я по дороге в Париж остановился в Берлине и чтобы основания займа были между нами установлены до моего пребывания в Париже.

С другой стороны, из тех же разрозненных телеграмм было видно, что Нетцлин предостерегал в отношении размеров участия Англии, указывая, что лорд Ревельсток настроен пессимистично и прямо говорит, что его участие может быть лишь в весьма скромном размере и будет зависеть от возможности котировки английской части займа в Париже тотчас по заключении займа. Все это изучение неполного дела не представлялось мне очень надежным, что я и говорил не раз как Шипову, так и графу Витте. Делился я моими впечатлениями и с графом Сольским, высказывая ему мои опасения. Сольский советовал мне не отказываться от поездки, но выяснить государю предварительно все мои опасения и даже передать ему краткую письменную меморию, чтобы оградить себя от нареканий в случае неуспеха в переговорах. Я всячески убеждал его уговорить Витте выбрать кого-нибудь другого, но Сольский настаивал на том, что мне не следует затруднять государя и лучше идти на риск неудачи и обвинения меня в неумении, нежели на создание для государя, в такую трудную для него пору, затруднения в выборе не того, кому он доверяет, а кого-либо совершенно неподходящего. Я решил так и поступить, но не согласился только подавать государю какую-либо письменную меморию относительно предвидимых мною трудностей.

Через несколько дней, около 20 марта, я получил вызов по телефону в Царское Село. Государь был, по обыкновению, крайне милостив ко мне, долго говорил о том, что многое его очень заботит, что вести о выборах в Думу не предвещают ничего доброго, что в председателе Совета министров он видит постоянные колебания и даже явные противоречия в предлагаемых мерах, но все же надеется на то, что благоразумие возьмет верх над революционным угаром и что члены Думы, почувствовав лежащую на них ответственность перед страною, постепенно втянутся в работу, и все понемногу уладится. Относительно моей поездки в Париж государь сказал мне, что не сомневается в том, что я не откажу ему в его просьбе поехать на «новый большой труд», как сказал он, и верит, что я сделаю все, что будет в моих силах.

Я изложил перед государем мои опасения, рассказал мое свидание с Нетцлиным, мои частые встречи с графом Витте и мои опасения насчет того, что дело вовсе не так подготовлено, как это может казаться, показал несколько телеграмм того же Нетцлина и просил не судить меня за неуспех, если бы им кончилась моя поездка. В заключение я сказал, что буду телеграфировать председателю Совета министров о каждом моем шаге, а «если будет уж очень плохо, — прибавил государь, — то просто телеграфируйте прямо мне и будьте уверены, что за все я буду вам сердечно благодарен, так как хорошо понимаю, что не на праздник и не на увеселительную прогулку вы едете».

Мои невеселые думы насчет ожидающих меня трудностей в Париже стали сбываться гораздо скорее, нежели я сам этого ожидал.

Я готовился уже к отъезду и ждал только прямого указания графа Витте о дне моего выезда, как всего три дня спустя после аудиенции у государя граф Витте сказал мне по телефону, что мне следует выехать немедленно, хотя от Мендельсона получены недобрые вести, и мне нет надобности останавливаться в Берлине, как это было первоначально предположено, а нужно ехать прямо в Париж. На вопрос мой, в чем заключаются эти недобрые вести, он ответил мне просто, что Мендельсон отказывается за себя и за всю свою группу участвовать в займе, не давая никаких объяснений, но что этот отказ не может иметь решающего значения для успеха операции, так как один факт участия в ней Америки широко покрывает неблагоприятное последствие от выхода Германии из синдиката.

Я заехал на другой день к графу Витте, прочитал у него телеграмму Мендельсона, которая, действительно, не давала никаких мотивов, но для нас обоих было очевидно, что это был простой ответ на нашу помощь, оказанную всего несколько недель тому назад Франции в Альхесирасе.

Через два дня мы выехали вместе с женою в Париж. В Берлине мы пробыли всего несколько часов, не видали там решительно никого, я не заходил даже в посольство, и мы воспользовались несколькими свободными часами до отхода поезда на Париж, чтобы пройтись по Тиргартену.

Я помню хорошо, что день был исключительно жарким, в парке была масса гуляющих, и среди них всеобщее внимание привлек на себя император Вильгельм, появившийся верхом, в новой, впервые надетой им походной форме защитного цвета, о чем на другой день все газеты поместили особые заметки, сообщая мельчайшие подробности этого нового обмундирования.

В Париже меня встретили представители русской группы банков во Франции и рядом с ними командированные всеми нашими банками для участия в переговорах в качестве их представителей Я. И. Утин и А. И. Вышнеградский. Первый из них тут же сказал мне, что русские банки решили принять большое участие в новом займе, но предварили меня, что до их сведения уже дошло, что наши французские друзья находятся в далеко не розовом настроении, ибо они знают уже об отказе немцев участвовать в займе, да и, кроме того, в газетах появился слух, что и Америка также не предполагает участвовать.

На другой день утром ко мне приехал в отель «Лондон» на рю Кастильонэ Нетцлин и подтвердил это сообщение, предъявив мне полученную им телеграмму отца Моргана о том, что он не может выехать в Париж и считает момент для займа вообще неблагоприятным. Нетцлин предполагал, что мне это уже известно, так как все сношения Моргана с Россией шли непосредственно через графа Витте, и он не сомневается, что Морган не мог не известить последнего об изменении своего первоначального предположения, раз он известил уже об этом его.

Был ли граф Витте осведомлен об этом или получил извещение от Моргана уже после моего выезда, я не могу этого сказать, но и сейчас могу только удостоверить, что меня граф Витте об этом не известил, и я должен был тотчас же сообщить ему эту первую неприятную весть о положении дел в Париже, с прибавкою и моего первого же впечатления о том, что я застал вообще крайне вялое настроение среди французских банкиров.

Оно усиливалось от каждого последующего разговора. Переговоры с банкирами начались немедленно. От имени английской группы приехал и ждал меня два дня лорд Ревельсток, который начал с того, что спросил меня, знаю ли я его корреспонденцию с нашим министром финансов, так как он должен заявить мне, что считает и с своей стороны, как и Морган, момент крайне неблагоприятным для совершения такой грандиозной операции, как та, которая задумана русским правительством, но не отказывается от выяснения всех подробностей, если от него не потребуется сколько-нибудь значительного участия, и даже наметил сумму не более 25–30 миллионов рублей, и затем заранее оговорил, что для него необходимо знать, согласится ли французское правительство на то, чтобы английская часть займа была сразу допущена к котировке на французском рынке, так как только при этом условии можно рассчитывать на то, что в Англии подписка на заем не окончится фиаско. Нетцлин сказал мне, что он надеется на то, что с этой стороны особых затруднений ожидать не следует.

В то же утро произошел также и первый контакт мой с голландцами и с двумя представителями австрийских банков. Первые сказали мне просто, что их участие всегда очень скромное, но они думают, что смогут дойти до цифры, намеченной лордом Ревельстоком, и не будут ждать для себя особых льгот, кроме обещания русского правительства, что выручка по займу останется в Голландии, по крайней мере, до выяснения внутреннего положения в России.

Зато представители австрийских банков, — я крайне сожалею о том, что из моей памяти совершенно вышло, кто именно представлял эти банки и какие именно кредитные учреждения, кроме Länder Bank’a, были ими представлены, — поразили не только меня, но и всех главных представителей французской группы ясностью и неожиданностью их заявления, сделанного притом совершенно серьезно, по-видимому, без всякого сомнения в их праве сделать это заявление.

Они сказали мне, что понимают их участие исключительно как представителей кредитных учреждений страны, приглашаемой к участию в займе только для того, чтобы придать международный характер всей операции, что участвовать фактически подпискою на заем и размещением его среди своих клиентов они вовсе не предполагают, так как Австрия крайне бедна капиталами и сама нуждается в займах. Они прибавили, что в этом не могло быть какого-либо сомнения и у графа Витте, который сделал им предложение через Берлин, то есть через дом Мендельсона, и они имели определенно в виду, что Германия просто возьмет их в свою долю, они же воспользуются только выгодами от операции.

Результат этого первого моего объяснения с участниками такого «международного» синдиката я, конечно, тотчас же протелеграфировал в Петербург и получил ответ, что этим смущаться не следует, так как Франция, Россия, Голландия и Англия могут и собственными силами справиться с займом, и придется только, быть может, пойти на некоторое уменьшение первоначально намеченной цифры в три миллиарда.

Такое было начало моих переговоров в Париже. Оно не предвещало мне большого успеха, и с невеселыми думами пришлось мне явиться в министерство финансов, где меня ждали для выяснения прежде всего формального вопроса о праве русского правительства на заключение займа перед самым созывом новых законодательных учреждений, которым опубликованный уже закон давал право разрешить или не разрешать кредитные операции.

Тут я впервые познакомился с министром финансов Пуанкаре и должен сказать, без всяких оговорок, что его содействию я обязан главным образом тем, что не уехал из Парижа с пустыми руками.

Он принял меня сначала весьма сдержанно, даже, пожалуй, сухо, внимательно прочитал меморандум, приготовленный профессором Мартенсом и дополненный заключением наших двух министерств: иностранных дел и финансов, просил меня оставить его на несколько дней у себя и не скрыл от меня, что французское министерство иностранных дел, со своей стороны, имеет разработанное заключение одного из лучших своих знатоков международного права, и он может сказать мне, что это заключение во всем совпадает с русскою точкою зрения, и он имеет надежду склонить и правительство к принятию этой точки зрения, хотя, прибавил он, это далеко не так просто, потому что некоторые члены кабинета придерживаются совершенно противоположной точки зрения и не легко откажутся от нее.

Они видят в этом вопросе возможность вообще не допустить совершения теперь этой кредитной операции на французском рынке, в особенности после того, как Германия и Америка уклонились от участия в ней. Пуанкаре не пояснил мне, кто именно из французских министров не расположен к займу, но, судя по тому, что он сказал мне вскользь о необходимости для меня познакомиться с министром юстиции Саррьеном и особенно настойчиво говорил мне о том, что я обязательно должен быть у министра внутренних дел Клемансо, — я понял, что именно последний был особенно враждебно настроен против займа.

Я немедленно последовал этому указанию.

Саррьен принял меня очень любезно, мало о чем расспрашивал, и мне пришлось самому перевести разговор на правовую сторону и указать, что наша точка зрения совершенно совпадает с заключением французских авторитетов международного права. В ответ на мои разъяснения нашей точки зрения, Саррьен сказал мне в самом добродушном тоне, что я могу быть совершенно спокоен за его голос, так как он знает уже взгляд министерства иностранных дел, вполне солидарен с министром финансов и будет поддерживать желание русского правительства, отлично понимая, что, выйдя из неудачной войны, оно заботится упорядочить свои финансы, в особенности перед тем, как перейти к конституционному образу правления. Он вовсе не углублялся в особенности нашего нового строя, и мне не было причины отнимать долго его время.

Иной был прием у Клемансо.

Он принял меня в министерстве внутренних дел на площади Бово, в том самом кабинете, в котором 26 лет тому назад, в октябре 1880 года, вместе с покойным Галкиным-Враским, я был принят министром внутренних дел того времени Констансом по случаю созыва Международной тюремной комиссии. В шутливой форме, не расспрашивая меня решительно ни о чем, Клемансо начал свою короткую беседу с замечания: «Думаете ли вы, господин статс-секретарь, что ваше правительство избрало подходящий момент для займа крупной суммы денег на французском рынке?»

Я ответил ему, что не вижу никаких неблагоприятных условий в состоянии парижского рынка для такой операции и, кроме того, представители финансовых сфер сами указали нашему правительству, что время вполне благоприятно, и, если не произойдет чего-либо неожиданного внутри России, они надеются на то, что французская публика сделает хороший прием новой финансовой операции России, лишь бы технические условия казались ей достаточно заманчивыми.

Клемансо прервал меня словами: «О выгодности вашего займа для публики я совершенно не забочусь, и вполне уверен в том, что наши банкиры сумеют выговорить весьма заманчивые для публики условия, знаю я также и то, что вы привезли с собою юридическую консультацию ваших законоведов о том, что ваше правительство имеет право на заключение такого займа, как и то, что наше министерство иностранных дел с вами солидарно, но меня это далеко еще не убеждает, и я не знаю, подам ли я мой голос за такую точку зрения. К тому же я видел на днях некоторых из ваших соотечественников, которые не только не разделяют этого взгляда, но даже и протестуют против применения его».

Я не успел еще попросить его разъяснить мне, кто эти мои соотечественники и насколько они, проживая за границею, компетентны в таком вопросе, так как у меня просто мелькнула мысль, что Клемансо видел кого-либо из немногочисленной случайной русской колонии, далекой от государственных дел, или же до него дошли отголоски подпольной агитации русских революционных кружков во Франции, — как Клемансо, поднимаясь, чтобы проститься со мною, задал мне, совершенно неожиданно, крайне удививший меня вопрос: «Скажите мне, ваше превосходительство, отчего бы вашему государю не пригласить господина Милюкова возглавить новое правительство? Мне кажется, что это было бы очень хорошо и с точки зрения удовлетворения общественного мнения и разрешило бы многие вопросы».

Я ответил на это, что мне совершенно неизвестно, на ком остановит император свой выбор для нового правительства и будет ли заменен нынешний состав его новым, но не могу не обратить внимания министра внутренних дел на то, что, по схеме русского законодательства, права короны ни в чем не изменяются ни в отношении прав императора по избранию министров, ни в отношении ответственности министров, которые не подчиняются вотуму законодательных учреждений.

Последние слова Клемансо, когда он провожал уже меня в приемную, были: «Очень жаль, мне кажется, что это было бы очень хорошо».

На следующий день меня принял незадолго перед тем избранный президентом республики Фальер, и в его беседе разом выяснилось то, что мне было вчера совершенно непонятно.

Фальер, видимо, вовсе не спешил отделаться от меня и говорил сравнительно долго, очень просто, искренно и не вводил никаких недомолвок в свои слова.

Он начал с того, что Франция, как союзница России, естественно, должна помочь ей выйти из ее трудного положения, созданного неудачною войною и внутреннею смутою, в особенности когда России удалось с такою честью выйти из войны с Япониею, заключением договора, почти не затрагивающего ее достоинства. Он понимает также стремление нашего правительства начать новую, «конституционную» жизнь с упорядоченными финансами и, с этой точки зрения, очень рад тому, что французское министерство, опираясь на лучшие свои авторитеты, может встать на ту же точку зрения относительно права русского правительства заключить новый заем без согласия палат, еще не созванных, и для ликвидации своих старых обязательств, на какой стоит и правительство русского императора.

Франция, прибавил он, не имеет права забывать, какую неоценимую помощь оказывает Россия ей всякий раз, когда она обращается за помощью и поддержкою, и он надеется поэтому, что правительство окончательно усвоит себе эту точку зрения и окажет мне необходимую поддержку. «Но вы должны быть готовы к тому, что это пройдет не совсем гладко, потому что здесь находятся ваши соотечественники, которые ведут самую энергичную кампанию против заключения вами займа, и вы встретитесь с тем настроением, которое создается ими в самых влиятельных кругах и не останется без серьезного влияния, хотя я надеюсь, что в конечном выводе вы достигнете благополучного конца. Вас поддержит министр финансов самым решительным образом».

Затем, не облекая своих слов в какую-либо тайну и даже не говоря мне о том, что он просит меня не сообщать никому о его беседе, президент республики, не называя мне имен, сказал мне буквально следующее: «Я сам был поставлен в этом вопросе в самое неприятное положение и притом совершенно неожиданно. Меня просил один видный французский деятель (впоследствии я узнал, что это был не кто иной, как Анатоль Франс), чтобы я принял двух ваших соотечественников, которые желали бы мне засвидетельствовать свое почтение. Ничего не подозревая и предполагая даже, что я могу узнать в беседе с ними что-либо новое относительно положения в России, я охотно согласился на это, но был крайне удивлен, что эти господа прямо начали с того, что они являются ко мне с целью протестовать против предположения русского правительства заключить во Франции заем, не ожидая созыва новых законодательных учреждений и без получения их полномочий, что такой заем, безусловно, незаконен и, вероятно, не будет признан народным представительством, и следовательно, я окажу прямую услугу французскому капиталу, избавив его от риска потерять деньги, обращенные в такой заем.

Я был до такой степени смущен этим визитом и самою формою обращения ко мне, что ответил этим господам, что они должны обратиться к правительству, а не ко мне, тем более что никакая кредитная операция во Франции не может быть заключена без его разрешения».

Из слов президента республики я понял, что визит к нему был сделан после того, как попытка этих русских людей добиться свидания с министром финансов не увенчалась успехом.

Впоследствии имена этих двух лиц стали всем известны: князь Петр Долгорукий и граф Нессельроде. В бытность мою в Париже я нигде не встретился с ними, но впоследствии, в заседаниях Думы, мне не раз приходилось публично выступать по этому поводу, и всякий раз в ответ на мое заявление об этом печальном эпизоде со скамьи оппозиции неизменно раздавалось одно заявление: «Опять министр финансов рассказывает басни, которых никогда не было».

Много лет спустя, когда я приехал в Париж эмигрантом, — в начале 1919 года, меня посетил на рю д’Асторг граф Нессельроде, с которым в семидесятых годах мы сидели за одним столом в уголовном отделении Министерства юстиции.

Это был уже дряхлый, больной старик, хотя и немного лишь старше меня годами. Он зашел ко мне только для того, чтобы узнать, как удалось мне выбраться из России, и когда я кончил мой рассказ и спросил его, не разрешит ли он мне узнать у него теперь, когда о прошлом можно говорить без всякого раздражения, — как произошел весь этот эпизод с его участием в кампании против займа 1906 года («Мы оба в эмиграции — сказал я, — и можем без гнева говорить о том, что было и былью поросло»), он сказал мне только, что предпочитает ничего об этом не говорить, и мы больше с ним не виделись. Он не дал мне даже своего адреса, сказав, что никого не принимает и ни с кем больше не видится. Вскоре он скончался.

После окончания моих официальных визитов, в устройстве которых величайшую помощь оказал мне наш посол А. И. Нелидов, которому я был обязан не только самым широким гостеприимством, но и положительною поддержкою во всем, в чем только он мог быть мне полезен и без чего мне пришлось бы потратить много лишнего времени, — начались мои трудные переговоры с банкирами. Дни шли за днями, в бесконечных заседаниях и сепаратных переговорах с отдельными участниками сформировавшегося синдиката, и чем бы они кончились в действительности, если бы не было самой широкой поддержки министра финансов Пуанкаре, — этого просто нельзя и сказать.

К смягчению моего суждения о трудностях, встреченных мною при рассмотрении этого дела, я должен сказать, что на долю французских банков выпала задача гораздо более трудная, нежели та, к которой они были приготовлены.

Вместо предполагавшегося международного займа с привлечением сбережений чуть ли не всего Старого и Нового Света, все дело свелось к двум рынкам — французскому в отношении большей части займа, русскому — также в значительной его части и тоже большей, нежели первоначально имелось в виду, и — к двум маленьким долям в общем участии со стороны Англии и Голландии, да и то Англия на первых же порах, как я уже упомянул, выговорила право котировки ее доли в займе на парижском рынке.

Русские банки в лице их представителей Я. И. Утина и А. И. Вышнеградского оказали мне самую широкую помощь. Во всех скрытых заседаниях они поддерживали мои настояния самым недвусмысленным образом и очень помогли мне в двух главных вопросах — в размере займа, доведя его до цифры до двух миллиардов с четвертью и увеличив долю участия русских банков, когда французские начали с полутора миллиардов и не хотели ни в каком случае перейти 1 миллиарда 750 миллионов, а также и в основном вопросе о выпускной цене займа и о размере комиссионного вознаграждения банков за их посредническое участие в реализации займа. Эти два вопроса, в сущности, сливались в один — какую сумму получит русская казна в свое распоряжение от выпускаемого займа.

Сейчас мне не хочется приводить подробности о всех тягостных перипетиях, через которые я прошел в течение целого ряда дней, когда этот торг много раз был накануне полного разрыва, настолько представители французской группы, державшие переговоры целиком в своих руках, силились сбить меня с той позиции, которую я занял еще в Царском Селе в переговорах с Нетцлиным и которую заявил моим партнерам с первого же дня наших взаимных объяснений.

Я сказал им — и Нетцлин с полнейшей корректностью подтвердил правильность моей на него ссылки, — что ниже выручки в пользу русской казны такой суммы, при которой заем обошелся бы ей не дороже 6 %, — то есть 82,5 % за 100 номинальных, я ни в каком случае не пойду, и предложил им или увеличить выпускную цену займа, или понизить их комиссию. На первое они, на самом деле, идти не могли, — настолько рынок был плохо расположен к немедленной операции и настолько разнообразны были всевозможные влияния к тому, чтобы отсрочить заключение займа до лучшей поры.

Банкам пришлось уступить мне в размере комиссионного их вознаграждения, которое они сначала выставили в низшей, возможной по их мнению, цифре, сначала 8, а потом 7,5 %. Наше несогласие из-за этого пункта доходило подчас до совершенно непонятных для всякого постороннего человека обострений. Не раз наши заседания закрывались до следующего дня, и каждая сторона искала опоры там, где думала ее найти. Мне приходилось искать ее в беседах с министром финансов Пуанкаре и в обращенных к нему просьбах повлиять в меру возможности на банкиров в ссылках на необходимость беречь престиж русского правительства и самого французского правительства перед началом нового порядка управления у нас.

Я не знал, конечно, каковы были объяснения министра финансов с главою синдиката Нетцлиным, но и сейчас, более четверти века после этого тягостного для меня времени, думаю, что его моральная помощь, оказанная России в эту минуту, играла решающую роль.

Я видел каждый день, каждую новую нашу встречу после нервно проведенного предыдущего собрания в Парижско-Нидерландском банке, как менялся тон моих партнеров, постепенно переходя из резко отрицательного в более мягкий и даже уступчивый, как открыто искали они какого-либо исхода из выяснявшегося непримиримого нашего взаимного положения и как, наконец, постепенно мы дошли до соглашения в том, что было мне нужно и что давало мне право сказать впоследствии, что и в эту неблагоприятную минуту Россия все же могла заключить столь необходимый для нее заем из 6 % действительных.

Справедливость заставляет меня упомянуть, что в эту пору я нашел неожиданную, хотя и косвенную, поддержку в человеке, который впоследствии проявил ко мне совершенно иное отношение.

Это был синдик компании биржевых маклеров господин де Вернейль. Его отношения с банками были дурные. Он открыто говорил, что банки слишком дорого берут за их услуги, удорожают стоимости займовых операций во Франции и сокращают тем самым поле деятельности французского рынка в мировом кредитовании молодых стран.

Его давнишняя мечта заключалась в том, чтобы изъять дело заключения займов из рук коммерческих банков и сосредоточить его непосредственно в компании биржевых маклеров, располагающих, по его мнению, прямою возможностью широкого размещения займов непосредственно через свою клиентуру. Банки были с ним в самой резкой оппозиции и не скрывали своего раздражения против него.

Я уверен, что де Вернейль был, в сущности, совершенно не прав и далеко переоценивал силу биржевых маклеров в размещении иностранных займов, тем более что только немногие маклеры могли выдерживать более или менее продолжительное время облигации этих займов в своих портфелях и совершенно не обладали средствами для поддержания курса займов в минуты финансовых кризисов.

Он был также далеко не чужд и большого самомнения о своих финансовых дарованиях и носился долгое время с мыслью подчинить вообще коммерческие банки полному контролю и руководству своему, как председателя компании маклеров.

Банки, разумеется, боролись против его тенденций всеми доступными им способами и в конце концов одержали верх. Шесть лет спустя Вернейль не был выбран на должность синдика и совершенно стушевался с парижского горизонта. Я более не встречался с ним после 1913 года — о чем речь впереди, — и когда в 1918 году я попал в Париж, в изгнание, он не навестил меня, хотя и знал, конечно, о моем переезде во Францию.

Он даже вместе со мною был вызван в суд исправительной полиции свидетелем по делу об оклеветании газеты «Матэн» коммунистическою газетою «Юманите», но на суд не явился и избег встречи со мною.

В моем деле по заключению займа я должен, однако, сказать, что нападки на чрезмерные требования банков в отношении комиссионного их вознаграждения за счет русской казны — не остались без влияния, так как банки встречались почти ежедневно с его нападками и не могли оставаться совершенно безучастными к ним. Меня даже упрекнули в одном из наших собраний, что я иду на помочах у господина де Вернейля, желая передать всю операцию в его руки. Такой упрек сделал мне открыто представитель в синдикате со стороны «Лионского кредита», покойный Бонзон, но встретился с резкою отповедью с моей стороны и с предложением запросить тотчас же самого де Вернейля, насколько такое предположение фактически справедливо, и инцидент был быстро исчерпан и не имел неприятных последствий.

В моих переговорах с банками не малое значение имел и не малое количество крови испортил мне еще и вопрос об отношении к нашему займу парижской ежедневной прессы. Все знают влияние прессы на общественное мнение во Франции. Мне же оно было хорошо известно с самого начала войны, так как пришлось на первых же шагах моих в должности министра финансов встретиться с настойчивым заявлением нашего Министерства иностранных дел, основанным на депешах нашего парижского посла А. И. Нелидова, о необходимости поддерживать наше политическое положение близким отношением к прессе и заинтересовать ее в более объективном и даже благоприятном освещении нашего внутреннего положения.

Нелидов настаивал на необходимости ассигновать средства на прессу уже потому одному, что Япония делает это в очень широком масштабе, но он решительно отклонил от себя всякое участие в распределении средств между газетами и настойчиво советовал передать это дело целиком в руки нашего финансового агента А. Г. Рафаловича.

Рафалович, со своей стороны не отказываясь от этой неприятной миссии, писал мне не раз совершенно откровенно, что она его крайне тяготит, так как газеты все больше и больше повышают их требования по мере постигавших нас военных неудач, и советовал мне раз и навсегда сосредоточить суммы и их распределение в руках представителя прессы, каким был в то время господин Ленуар (отец), пользовавшийся, по его словам, хорошею репутациею в журнальном мире.

Этим способом Рафалович надеялся отстранить от себя нарекание за неправильную раздачу денег и даже за злоупотребление этим деликатным поручением и, главным образом, освободить Министерство финансов от новых домогательств и партийного соревнования между отдельными группами газет.

Поэтому, когда Нетцлин приехал в Царское Село и вел со мною предварительную беседу, он сразу же возбудил вопрос о том, как предполагает наше правительство организовать это дело, если будет принято решение заключить заем. Он горячо поддерживал идею Рафаловича о поручении дела Ленуару и столь же горячо доказывал, что банки ни в каком случае не возьмут расходы на прессу на свой счет и что русская казна должна покрыть их, сверх той комиссии, которая будет выговорена в пользу банков по контракту. Граф Витте не придавал этому вопросу никакого значения, считая его мелочным, и предоставил мне принять то решение, которое окажется необходимым.

Когда я приехал в Париж, то я встретился с этим вопросом буквально с первого дня, как только начались переговоры об условиях займа. Нетцлин встал резко на свою прежнюю точку зрения и требовал, чтобы банки были освобождены от расходов на прессу и последние взяты на русскую казну.

Рафалович предостерегал меня от такого решения, открыто заявляя, что казна заплатит неизмеримо больше, нежели заплатили бы банки, если бы расход был включен в их комиссию. Он настойчиво советовал мне даже скорее согласиться на некоторое повышение комиссии, но только не освобождать банков от этого расхода, так как в противном случае, помимо увеличения расходов, будут еще заявлены нескончаемые нарекания на то, что дело не удалось из-за неумелого распределения субсидий прессе, хотя бы они были производимы в совершенно легальной форме — оплаты за казенные публикации по тиражированию русских займов.

Я так и поступил, и все наши споры шли тем более упорно и тем с большими перерывами, чем больше я настаивал на уменьшении намеченной комиссии со включением в нее и расходов на прессу. Не стану говорить о том, какого труда мне это стоило и какая гора свалилась с плеч, когда и по этому вопросу удалось достигнуть соглашения. Мы договорились на том, что банки получают общую комиссию в 5,5 % и распределяют ее между собою без всякого моего участия, принимая на себя и все домогательства прессы.

Ленуар (отец), со свой стороны, убедившись в том, что разговаривать с русским правительством ему не придется, условился с банками, помимо всякого моего участия, что при создавшемся положении лучше всего делать так, чтобы пресса просто молчала об операции займа и не вела никакой кампании за его поддержку, так как эта кампания может только вызвать совершенно противоположную реакцию со стороны печати, не попавшей в консорциум, и испортить только все дело.

Так и было поступлено. Сколько уплатили банки прессе, я не знал и не знаю и теперь, но шутники острили тогда, что пресса подурила очень мало. (Замечательно на самом деле, однако, то, что журналисты, с самой минуты нашего соглашения о прессе, прекратили вовсе посещать меня и весь вопрос о переговорах о займе окончательно сошел со столбцов наиболее распространенных газет, как будто никакого займа и не было и никто никаких переговоров не вел в Париже. Для меня это было величайшим благом, да и из Петербурга я получал только комплименты относительно спокойного тона прессы вообще и нескрываемого недоумения, как мало сведений о нашем займе можно почерпнуть из газет).

С разрешением благополучным образом самых трудных вопросов по займу, детали этого дела пошли уже гораздо более гладко, чем можно было ожидать. Я был уступчив по всем вопросам редакции контракта, мои партнеры особенно настаивали на уточнении так называемой клоз резолютуар[10] освобождающей контрагентов от принятого ими на себя обязательства в случае наступления таких политических или иных событий, которые выразились бы потрясением на мировом денежном рынке в форме определенного контрактом понижения основных биржевых ценностей, и дело шло мирно и даже сравнительно быстро. Приближался момент подписания контракта. Его основные постановления были переданы мною по телеграфу в Петербург непосредственно графу Витте, и чрезвычайно быстро я получил почти одновременно три депеши: от самого Витте, от министра финансов Шипова и следом затем непосредственно от государя.

Витте был лаконичен, но сообщил, что он приписывает моим настояниям успех займа, превосходящий все его ожидания. Шипов просто поздравлял меня с достигнутым прекрасным результатом. Государь сказал мне в его телеграмме гораздо больше: «Вы оказали огромную услугу России и мне. Я никогда не забуду ее и ясно вижу, какой огромный труд выполнили вы в тяжелых условиях переживаемой минуты. С нетерпением буду ждать вашего личного доклада».

Глава IV

Возвращение в Петербург. — Отставка графа Витте и назначение И. Л. Горемыкина. — Моя беседа с Горемыкиным и прием меня государем. — Условия, при которых я был назначен министром финансов. — Открытие государем в Зимнем дворце Государственной думы и Государственного совета. — Прием меня императрицами Александрой Федоровной и Марией Федоровной. — Открытие Думы в ее помещении

Вернулся я из моей поездки в Париж 19 апреля утром.

Не успел я разобраться с вещами и повидать своих, как в то же утро я получил письмо от Ивана Логгиновича Горемыкина, жившего в двух шагах от меня на той же Сергиевской улице. До этого письма я не видал буквально никого, не успел просмотреть и газет за последние дни, не говоря уже о том, что за все время моего пребывания в Париже я только урывками следил за русскою прессою и был положительно вне всего, что делалось дома, и шел к Горемыкину в полной неизвестности того, зачем он меня зовет.

Без всяких предисловий он сказал мне, что государь с нетерпением ждет моего возвращения и просил его, как избранного им на место увольняемого от должности председателя Совета министров графа Витте, занять его место и составить новое министерство, в которое, по желанию государя, не должен войти никто из сотрудников Витте. Он предваряет меня, что государь остановил на мне свой выбор для должности министра финансов.

От себя Горемыкин прибавил, что он горячо поддерживает желание государя, которое только опередило его собственное желание, которое он непременно высказал бы, если бы государь не начал с того, что он именно желает видеть меня на этом посту.

Я немедленно же стал доказывать Горемыкину, что решительно не могу принять этого назначения, так как всего семь дней отделяет нас от открытия новой Государственной думы, а я более полугода нахожусь вне текущей государственной работы и не знаю решительно ничего о том, что подготовлено для Думы, знаю только, что выборы, по всем признакам, дадут определенно враждебное всякому правительству настроение в представителях народа, что при таком условии конфликт между правительством и новым законодательным аппаратом неизбежен, и какое бы министерство ни было составлено, оно не будет в состоянии работать и должно будет уйти, если только сразу же государь не встанет на путь роспуска Думы.

Я всячески доказывал, что лучше всего было бы оставить прежний состав министерства, приготовившего выборы, и сберечь новые силы для будущего, когда сколько-нибудь выяснится обстановка совместной работы с новыми законодательными учреждениями.

Не выходя из своего обычного безразличия, Горемыкин мало опровергал мои аргументы и сказал мне только, что государь не доверяет прежнему министерству, положительно не желает сохранить никого из его состава в новом Совете, хотя отдельные лица, как, например, Шипов, ему лично симпатичны, и просит меня все, что я ему сказал, лично доложить государю, так как мое назначение предрешено им, и он не в состоянии исполнить моего желания и лично положительно отказывается от передачи моей просьбы его величеству.

Все объяснение Горемыкина со мною оставило во мне самое тяжелое впечатление и только укрепило меня в необходимости так или иначе, но уклониться от участия в составе правительства под его председательством. Наиболее характерным показался мне его ответ на мое замечание, что проводить в Думе должно свои законопроекты то правительство, которое их подготовляло, так как трудно представить себе, чтобы новый состав мог защищать те предположения, которые могут совершенно не соответствовать его взглядам, начинать же законодательную работу с того, чтобы брать назад то, что внесено, просто неполитично и только в состоянии дискредитировать власть перед новым народным представительством.

С полной невозмутимостью Горемыкин заметил мне, что я просто заблуждаюсь, предполагая, что правительство графа Витте подготовило что-либо для новых палат и что Государственная дума станет заниматься рассмотрением внесенных ей проектов. «Вот у меня на столе лежит список дел, представленных в Думу, который доставил мне Н. И. Вуич (управляющий делами Совета министров), — полюбуйтесь им». Список оказался совершенно чистым, ни одного дела в нем, [которым] предполагалось заняться после открытия Думы, имея в виду, что немало времени уйдет на организационную работу Думы и нового Государственного совета.

Впоследствии оказалось, что в первые дни по открытии Думы только Министерство народного просвещения внесло за подписью П. М. фон Кауфмана-Туркестанского два представления об устройстве прачечной и о ремонте оранжереи при Дерптском университете, послужившие предметом немалых насмешек со стороны ораторов Первой Думы.

Но всего характернее было заявление Горемыкина о том, что я просто не в курсе наших внутренних дел, предполагая вообще, что Дума будет заниматься какою-либо работою, для которой нужно взаимодействие ее с правительством. «Она будет заниматься, — сказал он, — одной борьбой с правительством и захватом у него власти, и все дело сведется только к тому, хватит ли у правительства достаточно силы и умения, чтобы отстоять власть в тех невероятных условиях, которые созданы этою невероятною чепухою, — управлять страною во время революционного угара какою-то пародией на западноевропейский парламентаризм».

Его слова оказались пророческими. Провожая меня, он сказал совершенно спокойно: «Вот если вы убедите государя оставить вас в покое, — вы увидите скоро, во что обратится наша работа, а если государь, как я надеюсь, убедит вас не оставаться в положении завидного созерцателя наших мучений, — тогда нам придется нести вместе наш крест, и я уверен, что не нас одолеют, а мы одолеем, и все скоро поймут, что в таком сумбуре нам просто жить нельзя».

В тот же день я написал письмо государю о моем возвращении и просил разрешить мне представиться ему для доклада о результатах моей поездки. Это письмо ушло с утренним фельдъегерем на другой день, т. е. 20-го числа, а уже вечером я получил мое донесение обратно с надписью государя: «Радуюсь видеть Вас послезавтра, 22-го в два часа дня. До скорого свиданья».

В тот же день, то есть 19-го, я заехал к графу Витте, которого застал за разборкою бумаг перед выездом из Зимнего дворца, и первыми словами его были:

«Перед вами счастливейший из смертных. Государь не мог мне оказать большей милости, как увольнением меня от каторги, в которой я просто изнывал.

Я уезжаю немедленно за границу лечиться, ни о чем больше не хочу и слышать, и представляю себе, что будет разыгрываться здесь. Ведь вся Россия — сплошной сумасшедший дом, и вся пресловутая передовая интеллигенция не лучше всех». О моей поездке он меня не хотел и расспрашивать, сказал только: «В другое время я не знал бы, какую награду просить государя дать вам за то, что вы успели сделать. Ведь вы достигли совершенно невероятного успеха, а теперь все это пойдет прахом при том сумбуре, который водворится в России. Не Иван же Логгинович управится с этим разбушевавшимся морем?»

До моего свидания с государем я почти никого не видал. Шипов приехал только повидаться со мною на несколько минут и вовсе не говорил со мною ни о чем. Он показался мне особенно озабоченным своим личным положением, так как знал уже от графа Витте, что никто из прежних министров не войдет в состав нового кабинета, а на мое сообщение ему, что я предположен снова к занятию поста министра финансов, но буду просить государя освободить меня от этого и даже, зная, что государь о нем очень хорошего мнения, позволю себе высказать ему, что самое простое решение состояло бы в сохранении его на этом месте, на что он также просто сказал, что не думает, чтобы эта комбинация была принята Горемыкиным, но будет счастлив, если государь убедит меня вернуться в министерство, где меня все ждут и за шесть месяцев его управления только и говорили на каждом шагу: «Так было при Владимире Николаевиче».

Все свободные минуты за эти два дня я посвятил просмотру газет, чтобы составить себе хоть самое поверхностное представление о том, что делается в России и как определяется преобладающее настроение перед созывом Думы.

Впечатление получилось у меня самое печальное, «Русские ведомости», «Русское слово» и, в особенности «Речь» совершенно открыто вели ту самую «осаду власти», о которой мне говорил Горемыкин, и проповедовали, что настала пора взять власть в руки народного представительства и только после этого может начаться настоящая законодательная работа, для которой нужно и правительство, ответственное перед палатою и руководимое ею.

«Новое время» занималось больше полемикою с «Речью», но само, видимо, не знало, на какой ноге танцевать. Его передовицы были совершенно бесцветны и противоречили себе на каждом шагу; и даже оплот консерватизма Меньшиков все твердил о силе и власти народного представительства и сводил какие-то мелкие личные счеты, не раз упомянув и обо мне, не то в ироническом, не то просто в обычном для него, год перед тем, недоброжелательном тоне.

«Гражданин» изощрялся в полемике с графом Витте и зло и страстно критиковал его отношение к либеральным кругам и заигрывание с рабочими, но не говорил решительно ничего ни о новом кабинете, ни о том, как смотрит он на создавшееся положение.

В его последних дневниках проскальзывала, однако, в виде прозрачных намеков вера в то, что государь, конечно, остановит свой выбор на испытанных и верных ему слугах и не сделает больше той ошибки, которая была сделана в октябре, — искать каких-то новых людей в угоду каким-то общественным течениям.

Государь принял меня в Царском Селе с удивительною приветливостью, превосходившей по своим проявлениям все, к чему он так приучил меня. Даже дежурный камер-лакей не просил меня обождать в приемной, а сказал, что «его величество ожидает вас и приказал просто ввести в кабинет, когда вы придете. Они даже спрашивали уже, не приехали ли вы».

Первыми словами государя, после того, как он обнял и поцеловал меня, были: «Я не стану вас благодарить потому, что у меня не хватило бы для этого слов, но вы и без них знаете, какую услугу оказали вы России тем, что сделали, и в такую тяжелую пору и при таких неблагоприятных обстоятельствах. Я следил за каждым вашим донесением, и Витте, и Шипов присылали мне копии со всех ваших телеграмм.

Эти телеграммы были для меня, пожалуй, единственным отрадным явлением за все время вашего пребывания за границей, настолько все остальное печально и внушает мне самые большие опасения.

Вы, вероятно, также следили за всем, и я не стану говорить, как смутно все, что нас ожидает, и с какими трудностями придется еще бороться, прежде чем мы выйдем на дорогу. Я не хочу, впрочем, распространяться об этом сейчас, у нас будет опять время часто и подолгу говорить обо всем, но я хочу сказать вам только прежде всего, что, кажется, и ваш главный „друг“, граф Витте, окончательно растаял потому, что он не уставал повторять мне при каждом случае, что он не думал, что вам удастся достигнуть того результата, которого вы достигли, и все твердил мне, что я должен особенно отличить вас наградою.

Конечно, он всегда верен себе, и однажды даже сказал мне, что вы совершенно напрасно ушли из министерства в октябре и не послушались его просьбы остаться на месте, так что я даже должен был напомнить ему об обстоятельствах вашего ухода, вызванного исключительно его желанием.

Представьте себе, что он сделал вид, что никаких с вами недоразумений у него не было, и, видимо, совершенно забыл, что не кто другой, как только он, помешал мне назначить вас председателем Департамента экономии. Теперь об этом не стоит больше говорить, потому что я окончательно расстался с графом Витте, и мы с ним больше уже не встретимся».

Это были последние слова государя по поводу моего пребывания за границею, и он перешел к тому вопросу, которого я ждал с таким смущением.

«Поговоримте теперь о другом. Я сказал уже Ивану Логгиновичу, что хочу просить вас опять занять место министра финансов, чему он очень обрадовался, и я просил его даже предварить вас об этом, зная наперед, что я могу всегда рассчитывать на вас».

Я развил государю мои соображения, высказанные Горемыкину, и сделал это яснее и подробнее, чем говорил старику, начав с того, что в такую минуту, какую предстоит пережить, не мне ставить государя в какое-либо затруднение, если бы он признал мои соображения не отвечающими его мыслям, и что и на этот раз, как и всегда, я отдаю себя в его полное распоряжение, но думаю, что именно в его интересах не останавливать выбора именно на мне и сохранить меня для той поры, когда нужно будет думать о нормальной работе, а не о бесцельном отражении неизбежной атаки революционно настроенных учреждений и о неизбежном роспуске Думы в самом начале ее деятельности, который только даст новый толчок к революционным эксцессам и подведет под них новый фундамент.

Неоднократно во время нашей, почти часовой, беседы государь выражал мне его надежду на то, что Дума, встретившись с ответственною работою, может быть, окажется на самом деле менее революционною, нежели я ожидаю, и, в особенности, что земские круги, которым, по-видимому, будет принадлежать руководящее значение в Думе, не захотят взять на себя неблагодарную роль быть застрельщиками в новой вспышке борьбы между правительством и новым народным представительством.

Оговорившись, что, отсутствовав долго в России, я утратил мою осведомленность и могу ошибаться, я позволил себе сказать государю, что в таком случае мне кажется, что выбор нового председателя Совета министров едва ли соответствует потребностям минуты.

Государь просил меня высказаться яснее, почему считаю я Горемыкина мало подходящим для настоящей минуты, и предложил быть совершенно откровенным, нисколько не стесняясь тем, что его решение уже состоялось. Беседа наша на эту тему затянулась, и я не обинуясь высказал государю все мои опасения относительно того, что личность Ивана Логгиновича, его величайшее безразличие ко всему, отсутствие всякой гибкости и прямое нежелание сблизиться с представителями новых элементов в нашей государственной жизни — все это не только не поможет сближению с ними, но послужит скорее лозунгом для усиления оппозиционного настроения.

Государь слушал меня совершенно спокойно, мало возражал мне и сказал только под конец, что я, может быть, и прав, но изменить теперь уже нельзя, так как он сделал Горемыкину предложение и отменить его более не может, но совершенно уверен в том, что Горемыкин и сам уйдет, если только увидит, что его уход поможет наладить отношения с новой Думою. «Для меня главное, — сказал государь, — то, что Горемыкин не пойдет за моею спиною ни на какие соглашения и уступки во вред моей власти, и я могу ему вполне доверять, что не будет приготовлено каких-либо сюрпризов и я не буду поставлен перед совершившимся фактом, как было с избирательным законом, да и не с ним одним».

От государя же я узнал, что состав выбора кандидатов тоже совершенно предрешен, кроме выбора кандидата на должность министра финансов.

Он назвал мне Столыпина для Министерства внутренних дел, Стишинского для Министерства земледелия, князя Ширинского-Шихматова для должности обер-прокурора Святейшего синода, Шванебаха для Государственного контроля, Щегловитова для Министерства юстиции и Извольского — для Министерства иностранных дел; о других ведомствах государь не упомянул.

К моему личному вопросу он отнесся чрезвычайно просто и спокойно. «Вы знаете, — сказал он, — как отрадно мне снова видеть вас около себя, но я понимаю все ваши соображения и совсем не хочу заставлять вас идти против вашего желания, хотя совершенно уверен в том, что вы мне не откажете, если только я скажу вам, что я этого определенно желаю.

При том, как вы смотрите на предстоящую работу с Думою, конечно, лучше приберечь вас для будущего и не сводить вас лицом к лицу с новыми людьми, которые, пожалуй, даже не простят именно вам, что вы оказали такую услугу заключением нового займа, за который они открыто поносят именно вас, и я предоставлю вам пока отдохнуть, но знайте заранее, что мы будем теперь часто видеться с вами, и кто бы ни был назначен министром финансов, я всегда буду вызывать вас к себе при малейшем сомнении».

Государь просил меня сказать ему, кого следовало бы назначить министром финансов вместо меня. Я указал на Шипова, приведя те же доводы, какие я привел Горемыкину, прибавив, что для переходного времени он был бы самым подходящим кандидатом, скромным, чрезвычайно вежливым и даже угодливым перед Думою, и из-за него не вышло бы никаких осложнений ни с кем, так как он не может служить мишенью для чьего бы то ни было неудовольствия, а усугублять последнее просто неполитично, ибо и без того будет немало поводов ко всякого рода трениям.

Провожая меня до дверей, государь спросил меня как бы невзначай, не нуждаюсь ли я в деньгах, после продолжительного пребывания за границею, и сказал, что ему было бы очень приятно пойти мне навстречу. Меня очень удивило это предложение, так как я никому не говорил ни одного слова о моем материальном положении, да оно и не заботило меня; я мог хорошо жить на то, что было мне назначено при отставке. Я горячо поблагодарил государя за его милостивое отношение ко мне, попросил его не беспокоиться обо мне, так как мое материальное положение было вполне удовлетворительно, и на этом кончилась моя продолжительная аудиенция.

Прямо от государя я проехал к Горемыкину, передал ему все до мельчайшей подробности; он, видимо, подчинился решению государя освободить меня и, не уговаривая больше, совершенно спокойно расстался со мною, и мы не видались с ним более до самого момента открытия Думы в Зимнем дворце 26 апреля.

Все три дня до этого события я провел дома, среди семьи и близких, мало кого видел посторонних, а те, которые заходили ко мне, знали уже, что я свободен от участия в новом составе правительства, и все поздравляли меня, кто искренно, кто с известными оговорками.

В числе последних был и близкий друг графа Витте, князь Алексей Дмитриевич Оболенский, который совершенно откровенно сказал мне, что Витте просил его расспросить меня осторожно, удалось ли мне отбояриться, и не поверил, когда я сказал ему, что государь очень милостиво освободил меня от назначения.

Князь Оболенский немало удивился такому исходу и прибавил, что как граф Витте, так и он сам думали, что я только «поломаюсь, как Годунов, на самом же деле охотно полезу в петлю».

Зная близость Оболенского к графу Витте, я рассказал ему и о сделанном мне государем предложении относительно денег и просил его довести о моем отказе до сведения Витте. Я не сомневаюсь ни на одну минуту, что он выполнил мою просьбу, но это не помешало графу Витте впоследствии в его мемуарах написать, что, вернувшись из-за границы, я просил у него через Шипова о выдаче мне 80 000 рублей, но он мне в этом отказал, находя мою просьбу возмутительной. Впрочем, не одну эту неправду на мой счет можно прочитать в мемуарах графа Витте.

Поздно вечером 25 апреля мы сидели дома среди немногих близких людей и рассматривали план нашей новой квартиры на Моховой, которую спешно готовили для нас во время нашего пребывания за границей, а днем того же числа я получил согласие моего домовладельца на Сергиевской освободить меня от контракта, так как у него нашелся близкий человек, охотно взявший мою квартиру.

Знакомые наши собирались уже было уходить по домам, когда раздался звонок, и мне подали конверт от Танеева и в нем указ о моем назначении министром финансов, с приложением церемониала открытия государем в Зимнем дворце Государственной думы и Государственного совета.

Первым движением моим было позвонить по телефону Горемыкину и спросить его, что все это обозначает, но мне никто на повторные мои звонки не ответил, и я встретился с моим новым председателем Совета министров, как и с моими новыми коллегами, только в Зимнем дворце, куда мне пришлось, таким образом, явиться в неожиданном для меня положении министра финансов, против всякого моего желания и вопреки надежде моей на то, что эта чаша миновала меня.

Встретившись со мною при входе в тронную залу, Горемыкин, как ни в чем не бывало, просто сказал мне: «Вы, конечно, обвиняете меня в том, что я подвел вас, обещав вам не настаивать перед государем на вашем назначении, а на самом деле настоял на этом, пользуясь тем, что я хорошо знаю, насколько вы преданы царю и готовы исполнить его волю.

Государь мне сказал два дня тому назад, что он согласился освободить вас от удовольствия идти под расстрел и хочет приберечь вас для будущего, и спросил меня, почему бы не оставить пока Шипова на вашей прежней должности.

Я ничего не имею против Шипова лично, хотя убежден в том, что ему не справиться в этой новой роли, но нельзя отступать от принятого решения — не оставлять никого из прежнего состава, а другого кандидата у меня положительно нет, и я не вижу, почему нужно оставлять вас в привилегированном положении, когда я сам был бы только счастлив оставаться там, где я был. Государь сказал мне на это: „Пусть и Владимир Николаевич последует вашему примеру“ — и подписал привезенный мною к нему указ, прибавив, что если вам станет невмоготу, то вы всегда можете впоследствии исполнить ваше желание вернуться в Государственный совет».

Всякие дальнейшие разговоры между нами на эту тему были совершенно бесполезны, и мне пришлось занять мое место по правую сторону трона, среди моих новых коллег, которые встретили меня впервые после нашей длинной разлуки, так как никого из них я не видел после моего возвращения из-за границы.

А люди тут были все давно знакомые: Кауфман-Туркестанский, Щегловитов, Стишинский, Шауфус, назначенный министром путей сообщения косвенно по моему указанию, так как при первом моем свидании Горемыкин спросил меня, кого я считал бы более подходящим для этого места — инженера ли Шауфуса или князя Голицына, управляющего Экспедицией заготовления государственных бумаг, про которого ему говорят, что он весьма энергичный и дельный человек.

Первого я знал мало, а второго знал хорошо по его службе в Министерстве финансов и сказал только, что я просто не понимаю, как можно брать в такую пору на ответственную должность человека, хотя бы и архиэнергичного, но не имеющего никакого понятия о деле, которым он никогда не занимался. Этого было достаточно для того, чтобы тут же решить судьбу ведомства путей сообщения к моменту образования нового кабинета.

В числе моих новых коллег были и такие, которых я совсем не знал, и в частности — новый обер-прокурор Святейшего синода князь А. А. Ширинский-Шихматов.

Его политический облик был, однако, настолько хорошо известен, что новый государственный контролер Шванебах тут же подошел ко мне и, поздравив меня в привычной ему шутливой форме с тем, что мне «не удалось сбросить с себя хомута, который, вероятно, скоро намнет всем нам немалые мозоли, если даже не свернет кое-кому из нас шею», заметил, что ему кажется «как будто бы не совсем понятным состав нового правительства и присутствие в нем немалого количества элементов не слишком нежно расположенных к идее народного представительства и едва ли способных внушить особое к себе доверие со стороны последнего».

Я успел только ответить ему, что с этой точки зрения, пожалуй, что и все мы принадлежим к тому же разряду, начиная с нашего председателя, как стали постепенно подходить особы Императорского дома, и нам пришлось прекратить наш беглый разговор.

Странное впечатление производила в эту минуту тронная Георгиевская зала, и думалось мне, что не видели еще ее стены того зрелища, которое представляла собою толпа собравшихся.

Вся правая половина от трона была заполнена мундирною публикою, членами Государственного совета и — дальше — Сенатом и государевою свитою.

По левой стороне, в буквальном смысле слова, толпились члены Государственной думы, и среди них — ничтожное количество людей во фраках и сюртуках, подавляющее же количество их, как будто нарочно, демонстративно занявших первые места, ближайшие к трону, — было составлено из членов Думы в рабочих блузах, рубашках-косоворотках, а за ними толпа крестьян в самых разнообразных костюмах, некоторые в национальных уборах, и масса членов Думы от духовенства.

На первом месте среди этой категории народных представителей особенно выдвигалась фигура человека высокого роста, в рабочей блузе, в высоких смазных сапогах, с насмешливым и наглым видом рассматривавшего трон и всех, кто окружал его. Это был впоследствии снискавший себе громкую известность своими резкими выступлениями в Первой Думе — Онипко, сыгравший потом видную роль в Кронштадтском восстании. Я просто не мог отвести моих глаз от него во время чтения государем его речи, обращенной к вновь избранным членам Государственной думы, — таким презрением и злобою дышало это наглое лицо.

Мое впечатление было далеко не единичным. Около меня стоял новый министр внутренних дел П. А. Столыпин, который, обернувшись ко мне, сказал мне: «Мы с вами, видимо, поглощены одним и тем же впечатлением, меня не оставляет даже все время мысль о том, нет ли у этого человека бомбы и не произойдет ли тут несчастия. Впрочем, я думаю, что этого опасаться не следует, — это было бы слишком невыгодно для этих господ и слишком было бы ясно, что нам делать в создавшейся обстановке».

Но было и другое, глубоко запавшее мне в душу впечатление, оставившее во мне след, — это впечатление о том, что переживала императрица-мать во время чтения государем его тронной речи. Она с трудом сдерживала слезы, переводя глаза с государя на толпу, почти подступившую к трону, как будто она искала среди этой толпы знакомых лиц, которые успокоили бы ее и разгоняли ее тяжелые думы.

Императрица Александра Федоровна стояла рядом с нею, внешне спокойная, но глубоко сосредоточенная, и стоявший около меня министр двора барон Фредерикс после окончания тронной речи, когда все стали выходить, сказал мне по дороге по-французски: «Хотел бы я знать, что думала сегодня императрица Александра Федоровна, но никто из нас никогда этого не узнает, и только государю она доверит то, что произошло в ее душе».

Несколько дней спустя я представлялся обеим императрицам по случаю моего возвращения в Министерство финансов. Императрица Александра Федоровна сказала мне только, что она знает, что я просил государя не назначать меня, и вполне понимает, что у меня слишком много причин не желать этого, но «ведь теперь всем так тяжело, — сказала она, — что всякий должен принести свою жертву и сделать то, что он может».

Совсем иной прием оказала мне императрица-мать. Она начала с того, что видела меня во время этого «ужасного приема», как выразилась она, и не может до сих пор успокоиться от того впечатления, которое произвела на нее толпа новых людей, впервые заполнивших дворцовые залы. «Они смотрели на нас, как на своих врагов, и я не могла отвести глаз от некоторых типов, — настолько их лица дышали какою-то непонятною мне ненавистью против нас всех», и спросила меня затем, как я смотрю на возможность работы правительства, с таким составом Думы, и почему оказалась в нем такая масса духовенства и притом совершенно никогда не виданного ею типа «серых батюшек», как выразилась она.

Я сказал ей на этот раз очень немногое, потому, что и сам только что вернулся из-за границы, и могу судить только по беглым впечатлениям, заимствованным из чтения газет и из разговоров с немногими близкими мне людьми, которые следили за ходом выборов в Государственную думу.

По всему этому у меня сложилось убеждение, что при декабрьском избирательном законе иного состава членов Думы нельзя было и ожидать, что преобладающий характер выборных принадлежит к оппозиционным элементам в стране, настроенным совершенно враждебно и к правительству, и к новому строю законодательства, явно не отвечающему их стремлению ввести разом в России парламентский строй с решительным ограничением власти монарха и с насаждением у нас такого внутреннего порядка и таких свобод, с какими не совладает никакое правительство, и высказал мое опасение, что работать с такою Думою едва ли окажется возможным.

На такое мое заключение императрица сказала мне просто: «А что же в таком случае будет дальше?»

Я ей ответил, что прошу не принимать моих слов за безусловно правильный вывод из создавшихся условий, которые, быть может, кажутся мне хуже, чем следует ожидать, и выждать, как станут слагаться события, но по общему моему выводу следует ожидать, во всяком случае, немедленного проявления самых резких выступлений Думы в смысле оппозиционных требований к правительству, и тогда нужно будет решиться на одно из двух: либо на введение у нас полного парламентского строя и в этом случае на передачу власти не старым слугам государя, а совершенно новым людям, выполняющим не его волю, а волю общественного настроения, либо — на роспуск Думы, и в этом случае нельзя не предвидеть, что при нашем избирательном законе лучшего состава получить не удастся и, следовательно, придется, рано или поздно, думать о новом избирательном законе.

«Все это меня страшно пугает, и я спрашиваю себя даже, удастся ли нам избегнуть новых революционных вспышек, есть ли у нас достаточно сил, чтобы справиться с ними, как справились с Московским восстанием, и для этого тот ли человек Горемыкин, который может понадобиться в такую минуту?»

Не уклоняясь от ответа на этот вопрос, я сказал только, что я не думаю, чтобы Горемыкин и сам считал себя призванным к такой роли, и не понимаю даже, почему не уклонился он и от назначения в данную минуту, так как мне кажется, что он отлично понимает, что его роль крайне неблагодарная и едва ли даже способен он просто выполнить свой долг перед государем в такую минуту, для которой он не обладает ни одним из самых необходимых условий. На этом наша беседа кончилась, и, провожая меня, императрица сказала мне: «Я понимаю теперь, почему вы так настойчиво просили государя не назначать вас, хотя и понимаю также, что у моего бедного сына так мало людей, которым он верит, а вы всегда говорили ему то, что думаете».

В тот же день было назначено торжественное открытие Думы в ее помещении и всем министрам предложено было явиться в Таврический дворец к трем часам на молебствие. Предполагалось, что тут же произойдет и первая встреча народных представителей с правительством.

Ожидание это получило совершенно естественное, но мало обещающее пополнение. По окончании молебна все мы стояли обособленною кучкою, и к нам решительно никто не подошел, если не считать графа Гейдена, который знал меня за время службы его в канцелярии по принятию прошений.

Он один поздоровался с некоторыми из нас, но также не задерживался беседою с нами, и все мы, простояв несколько минут, начали расходиться каждый в свою сторону.

Часть третья

Государственная дума первого и второго созыва

1906–1907 годы

Глава I

Штурм власти как лозунг деятельности Первой Думы. — Ответный адрес государю и отказ государя принять думскую депутацию для вручения адреса. — Постепенное превращение Первой Думы в очаг открытой революционной пропаганды. — Телеграммы губернаторов с мест о брожении, вызываемом этой пропагандой. — Солидарная оценка положения правительством. — Защита правительством трех основных положений, разрушения которых добивалась Первая Дума. — Правительственная декларация. — Моя беседа о ней с государем. — Прием, оказанный ей в Думе, и принятие Думой формулы перевода, закрепившей разрыв с правительством. — Выжидательная тактика Совета министров. — Мои выступления в Бюджетной комиссии и общем собрании Думы

Я не пишу истории моего времени и не стану останавливаться подробно на том, что произошло за короткий период существования Первой Государственной думы. Все это давно известно по самым разнообразным источникам. И здесь, как и во всем, что составляет предмет моих записей и воспоминаний, я хочу говорить только о том, что касается лично моей деятельности и моего участия в пережитых событиях.

Bce прекрасно знают о том, как с первого же дня после открытия Думы товарищем председателя Государственного совета Э. В. Фришем и выбора президиума с подавляющим единодушием, подготовленным задолго вожаками всего оппозиционного движения в лице вошедших в состав Думы членов кадетской партии и ее закулисных руководителей, в лице Центрального комитета партии, которые и были истинными хозяевами положения до самого дня роспуска Думы, началась осада правительства, штурм его и стремление смести все, что было создано за полгода деятельности правительства графа Витте, и заставить власть принять предложенный партией новый, чисто парламентский государственный строй. Все это перешло уже на страницы истории недавней нашей разбитой жизни, и мой рассказ не внесет ничего нового и создаст разве только лишний повод обвинить меня в односторонности освещения.

Достаточно напомнить только, что уже в первом заседании 27 апреля, тотчас после почти единогласного избрания Муромцева на должность председателя Думы, Петрункевич произнес речь о необходимости амнистии политическим заключенным. Через день, 29 апреля, в речи его об ответном адресе государю на его приветствие, ясно выразилась вся основная тенденция этого ответа, а Заболотный произнес речь о необходимости включить вопрос об отмене смертной казни в ответный адрес, и затем через четыре или пять дней после того в двух заседаниях 2 и 4 мая разом выявилась вся тенденция Думы относительно того, что принято называть «штурмом власти», так как в этих двух заседаниях выразилось все, что первый состав Думы выставил лозунгом своей деятельности. Не стану приводить подробного перечня всех затронутых вопросов, так как все это увековечено в протоколах Государственной думы первого созыва и вошло в качестве программы в ответный адрес государю.

Напомню только, что тут же было заявлено и о необходимости немедленного увольнения правительства, как не пользующегося доверием народа, и о замене его правительством, ответственным перед народными представителями, и об упразднении Государственного совета и введении у нас однопалатной системы, о принудительном отчуждении частновладельческих земель, и о даровании всевозможных свобод, и о коренном преобразовании «на демократических началах», чуждых всякой опеки правительства, земских и городских учреждений, и о преобразовании всей налоговой системы, и об удовлетворении отдельных национальностей, и о преобразовании народного представительства на началах всеобщего избирательного права, и об амнистии политическим заключенным и т. д.

Составленный на этих основаниях всеподданнейший адрес государю, на самом деле давно уже изготовленный вне стен Государственной думы, принят был почти единогласно всем составом Думы и таким же большинством под гром рукоплесканий, не допустившим никаких возражений и даже изложения самых осторожных замечаний, разрешен вопрос о посылке особой депутации, которая должна была вручить государю этот адрес. Нашлось всего пять или шесть членов Думы, с графом Гейденом во главе, которые хотели принять более осторожную форму в испрошении аудиенции, но их голос был заглушен криками и страстными возражениями, и им не осталось ничего иного, как заявить свой письменный протест.

На этой почве — форме поднесения адреса государю — конфликт с правительством разгорался уже на другой день после вотума о посылке депутации.

6 мая председатель Думы представил государю заявление Думы. В тот же день представление Муромцева передано было Горемыкину, а уже 8 мая последний уведомил письмом председателя Думы, что депутация принята не будет и адрес должен быть доставлен председателю Совета министров, который и представит его его величеству.

С этого дня нужно считать, что конфликт между Думою и правительством и даже самим государем принял уже окончательную форму, и каждый следующий день только углублял и расширял его.

Стоит только припомнить речи, произнесенные в Думе по поводу письма Горемыкина, стоит только перечитать все, что говорилось во все последующие дни по всякому поводу, и какие проекты законов вносились со всех сторон по предметам, намеченным в ответном адресе, какие петиции поступали в Думу со всех концов России, и какими аплодисментами принимались самые крайние из этих проектов, чтобы видеть ясно и без всякого предубеждения, что Дума становилась день ото дня настоящим очагом открытой революционной пропаганды, для прекращения которой у правительства не было никаких законных способов, кроме того, который напрашивался сам собою с первой же минуты.

Окончательным проявлением этого революционного состояния Думы был исторический день 13 мая, когда правительство внесло в Думу свою декларацию. Этот день и то, что ему предшествовало, особенно памятен мне, и все эти мельчайшие подробности стоят и сейчас живо перед моими глазами.

Начиная с самых последних чисел апреля месяца, Горемыкин почти через день собирал у себя на Фонтанке, в доме министра внутренних дел, куда он тотчас же по своем назначении переехал с Сергиевской улицы, по вечерам Совет министров. Я жил в ту пору на казенной даче на Елагином острове, Столыпин поселился на министерской даче на Аптекарском острове, чтобы дать возможность Горемыкину занять дом у Цепного моста.

С первых же дней нашего общего назначения между мною и Столыпиным установились самые добрые отношения, и он поминутно звонил мне по телефону по самым разнообразным поводам, а когда я ввиду наступившей жаркой в тот год погоды в первые же дни мая перебрался на дачу, чтобы дать возможность освободить мою квартиру на Сергиевской, пока будет приведена в жилой вид остававшаяся пустою министерская квартира на Мойке, он часто просил меня заезжать к нему на Аптекарский остров при возвращении моем из города. Часто мы вместе с ним ездили на его паровом катере и на вечерние собрания Совета министров к Горемыкину. Нужно сказать, что главным предметом как моих бесед со Столыпиным, так и всех наших разговоров в Совете были доклады Столыпина о телеграммах губернаторов с мест о том впечатлении, которое переживалось в губерниях от речей в Думе. Все они единогласно говорили об одном — о нарастании революционного подъема и об отсутствии способов бороться с ним. Были прямые указания на то, что губернаторы не могут ручаться за поддержание порядка и предупреждают о возможности самых крайних последствий.

Говорилось также и о брожении, охватывавшем низшую чиновничью среду, и почти отовсюду доносилось о том, что успокоение, наступившее было после подавления Московского восстания, переходит в проявления прямого революционного брожения, которого нельзя устранить никакими мерами, потому что власть совершенно дискредитирована в глазах населения, и общее внимание обращено только на Думу, и на местах не знают, какое положение займет правительство в явно нарастающем столкновении с новым народным представительством.

Эти почти ежедневные и многочисленные донесения губернаторов, разумеется, тотчас же становились известными государю, как из докладов нового министра внутренних дел Столыпина, так и из донесений Горемыкина, который посылал государю почти ежедневно копии наиболее характерных донесений с мест. Иначе, разумеется, и не могло быть. Не могло правительство скрывать от государя того, что ему было известно и о чем доносили ему люди вполне уравновешенные и имевшие служебный опыт. Нужно иметь в виду, что эти донесения не только не сгущали красок действительности, но чаще всего ослабляли их, а было немало и таких случаев, о которых правительство узнавало от губернаторов гораздо позже того, что ему приходилось узнавать из других источников, а иногда и просто из газет.

Так было, например, с известным инцидентом о Белостокском погроме, весть о котором дошла до Думы раньше того, как недавно назначенный гродненский губернатор Кистер, не то по неведению, не то по каким-либо иным основаниям, счел себя обязанным сообщить о происшедшем министру внутренних дел, узнавшему о нем из заявления, поступившего в Государственную думу. Губернатор выехал даже на место только после того, как министр предложил ему по телеграфу сделать это, и положение Столыпина в Думе было, конечно, самое неприятное.

Те же губернаторские донесения составляли совершенно неизбежно предмет постоянных обсуждений в Совете министров. Перед Советом сразу же встал во весь рост вопрос о том, что делать.

Как бы ни был разнохарактерен состав нового кабинета, в его среде не было, да и не могло быть ни малейшего оттенка разноречия в ответ на этот вопрос. Перед Советом был выбор только одного из двух путей: либо ясно встать на путь подчинения требованиям Думы, либо сопротивляться им и прямо и решительно выяснить точку зрения правительства на заявленные требования. Я должен совершенно добросовестно и определенно сказать, что ни Горемыкин, ни Столыпин ни разу не говорили о том, какие указания давал им государь по поводу чтения губернаторских донесений. Меня лично государь в первые дни деятельности Думы ни разу не вызывал к себе, а очередные мои доклады были в эти дни очень редки, и я даже не припомню ни одного доклада, который бы я имел до дня, непосредственно предшествовавшего выработке Советом текста правительственной декларации.

Все мы были совершенно солидарны в том, что уступка натиску Думы просто недопустима, и в этом отношении самые убежденные противники нового строя по складу своих убеждений, как Ширинский-Шихматов и Стишинский, также как и поборники идеи полной готовности правительства идти навстречу новым течениям, если только они не находятся в непримиримом несогласии с только что дарованными России Основными законами и обеспеченными ими прерогативами верховной власти, — а в числе их был, пожалуй, на первом месте покойный Столыпин, не говоря обо мне самом, потому что я никогда не имел и в мыслях отступать в чем бы то ни было от изданных новых законов и был полон самой широкой готовности идти навстречу честному выполнению их, — все мы ясно сознавали, что борьба неизбежна и что никто из нас, не нарушая своего долга перед государем и перед страною, не имеет права отойти от тех трех основных положений, разрушение которых было поставлено задачею первых думских выступлений.

Я разумею: отмену права собственности на землю, в порядке принудительного отчуждения земли, для передачи ее крестьянству; отмену Основных законов в смысле перехода власти из рук правительства, ответственного перед монархом, и замену его правительством, ответственным перед народным представительством и назначенным из его состава, и захват всей власти управления народным представительством.

По этим основным положениям между нами не только не было никакого разногласия, но даже они не составляли предмета какого-либо спора либо продолжительного обмена мнений. Справедливость заставляет меня прямо сказать, что никто из крайних представителей так называемого правого течения не имел надобности поднимать своего голоса в Совете, и никому из поборников более умеренного течения не приходилось убеждать других в своих взглядах, и все мы были, безусловно, солидарны в том, что адрес Думы на имя государя, в ответ на произнесенную им тронную речь, безусловно неприемлем и должен сопровождаться правительственной декларацией, содержащей в себе две исходные мысли: незыблемое охранение вновь установленного порядка, с неприкосновенностью права собственности, и полную готовность правительства идти навстречу пожеланиям народного представительства, в области усовершенствования нашего законодательства и насаждения принципа законности в деле государственного управления. Совету не пришлось долго рассуждать над содержанием декларации. Я не могу сказать, кому именно принадлежит ее первоначальный, черновой набросок, был ли он лично составлен Горемыкиным, чего я не думаю, или принимал участие в его составлении кто-либо другой, но думаю, что два лица играли существенную роль в этой работе. А именно: по существу — Столыпин, а по редакционной отделке ее — Щегловитов. На мою долю не пришлось в этом отношении никакого активного участия.

Мне пришлось только встретиться с этим вопросом за два или за три дня до внесения декларации на рассмотрение Думы, когда государь заговорил со мною на моем очередном докладе перед самым днем 13 мая.

По окончании моего доклада, во время которого мне пришлось, говоря о делах финансового ведомства, сказать государю, что заграничные биржи расценивают плохо начало думской работы и заграничная печать встречает выступления Думы с нескрываемым опасением за неизбежные ее последствия, говоря прямо, что они должны усилить революционное движение в стране, а биржа отметила это настроение резким падением наших фондов и, в особенности, только что заключенного мною займа, государь сказал мне, что ему не нравится самая идея правительственной декларации перед Думою, и он спрашивает себя даже, не следует ли ему самому ответить Думе на обращенный ею адрес, например, в форме непосредственного послания к ней, как к собранию народных представителей, что было бы равносильно обращению государя к своему народу. Я возражал против этой мысли, доказывая государю, что такой шаг не только не предусмотрен в законе, но и не желателен по существу потому, что он создал бы крайне опасный прецедент непосредственного конфликта монарха с народным представительством и сделал бы его стороною в споре, тогда как ему принадлежит роль верховного вершителя столкновения происшедшего с последним у его правительства, ответственного перед ним одним.

Для Думы совершенно очевидно, что правительство говорит с его ведома и исполняет его волю, но имя монарха не должно быть замешано в распрях, и всю тяжесть столкновения, которое, по-моему, совершенно неизбежно и неотвратимо, должно принять на себя только правительство.

Государь согласился со мною и сказал мне, что он имел об этом продолжительную беседу с министром внутренних дел, которого он видит часто это время, и он все больше и больше нравится ему ясностью его ума, и ему кажется, что он обладает большим мужеством и чрезвычайно ценным другим качеством — полною откровенностью в выражении своего мнения. По его словам, мнение Столыпина совершенно совпадает с моим взглядом, но, прибавил он, «не все около меня придерживаются того же мнения и очень настаивают на том, чтобы я лично выступил перед Думою». То, что случилось накануне 9 июля, разъяснило потом смысл этих слов государя.

По самой декларации государь сказал мне, что он с ее текстом совершенно согласен, но предпочел бы, чтобы он был еще более резок и внушителен, но не требует изменений, чтобы не дать повода говорить потом, что правительство не соблюло сдержанности в своем расхождении с народным представительством, хотя для него очевидно, что этим дело не кончится. «Не будем, впрочем, забегать вперед, — закончил государь, отпуская меня, — бывает, что и самая безнадежная болезнь проходит каким-то чудом, хотя едва ли в таких делах бывают чудеса. Я все припоминаю, что говорили вы мне, когда просили меня не назначать вас теперь министром финансов».

Помню я хорошо день 13 мая, чтение Горемыкиным декларации правительства.

Весь состав правительства явился в Думу и занял свои места. Рядом с Горемыкиным сидел барон Фредерикс, потом я, а рядом со мною Столыпин.

Читал декларацию Горемыкин едва слышно, без всяких подчеркиваний, ровным, бесстрастным голосом, но руки его дрожали от волнения. Гробовое молчание сопровождало все его чтение, и ни одним звуком не отозвалась Дума на это чтение. Не успел кончить Горемыкин свое чтение, как на трибуну в буквальном смысле слова выскочил В. Д. Набоков и произнес свою знаменитую, короткую реплику, закончившуюся под оглушительный гром аплодисментов, известною фразою: «Власть исполнительная да подчинится власти законодательной», и затем полились речи Родичева, Аладьина, Кокошкина, Щетакина и других, одна резче другой, с заранее подготовленными выходками против правительства, обвинявшие его во всевозможных преступлениях. Каждое слово их сопровождалось все более и более страстными рукоплесканиями, только еще более разжигавшими и без того неудержимый пыл ораторов.

Пробовал было выступить против резких выкриков о сплошном беззаконии, гуляющем по всей России, министр юстиции Щегловитов, взявший самый сдержанный и деловитый тон для своего выступления, но это только поддало пыла расходившимся ораторам и ясно указывало на то, что всякие попытки разъяснения обречены на полную безрезультатность и могут привести только к новым обострениям. Не раз барон Фредерикс спрашивал меня, не пора ли всем нам уйти, но я удерживал его, говоря, что нам следует уйти после того, как уйдет председатель Совета министров. С трудом, едва сдерживая возмущение от сыпавшихся на нашу голову всевозможных выходок, в которых пальма первенства я не знаю кому принадлежала — кадетам ли или их левым союзникам, досидели мы до перерыва, и все вместе покинули Думу, которая тут же, после целого ряда возмутительных выходок против правительства и всех его представителей, в том же заседании, вынесла мотивированный переход к очередным делам, только закрепивший назревший разрыв ее с правительством.

И теперь, после многих лет, протекших с того дня, хочется привести случайно попавший мне уже в изгнании текст этого перехода.

«Усматривая в выслушанном заявлении председателя Совета министров решительное указание на то, что правительство совершенно не желает удовлетворить народные требования и ожидания земли, прав и свободы, которые были изложены Государственною думою в ее ответном адресе на тронную речь и без удовлетворения которых невозможны спокойствие страны и плодотворная работа народного представительства; находя, что своим отказом в удовлетворении народных требований правительство обнаруживает явное пренебрежение к истинным интересам народа и явное нежелание избавить от новых потрясений страну, измученную нищетою, бесправием и продолжающимся господством безнаказанного произвола властей, выражая перед лицом страны полное недоверие к безответственному перед народным представительством министерству и признавая необходимейшим условием умиротворения государства и плодотворной работы народного представительства немедленный выход в отставку настоящего министерства и замену его министерством, пользующимся доверием Государственной думы, Государственная дума переходит к очередным делам».

Из всего состава Думы только семь членов не подали своего голоса в пользу такого перехода и подали особое мнение.

На другой день, 14 мая, текст перехода был представлен государю Горемыкиным; через день, 16 мая, Совет собрался на короткое заседание на Фонтанке, и Горемыкин предложил всем высказаться, для доведения до сведения государя, какие меры следует принять при создавшемся положении и как следует держаться правительству по отношению к Думе.

Всем было совершенно ясно, что ни о какой работе правительства с Думою не может быть и речи, и все суждения вращались только около вопроса о том, следует ли теперь же готовиться к роспуску Думы или же проявить известную сдержанность и посмотреть, какой оборот примут заседания Думы и не послужит ли принятая резолюция до некоторой степени отдушиной в разгоряченной атмосфере думского настроения.

Разногласия между нами, в сущности, никакого не было. Один лишь новый министр иностранных дел А. П. Извольский доказывал необходимость быть терпеливым и сдержанным в отношении Думы, надеясь на то, что страсти могут улечься и можно будет приступать к работе. В его заявлениях сквозило опасение за то, что общественное мнение Европы будет резко против нас и помешает нашей внешней политике. Внутренняя же опасность революции мало смущала его. Кроме него, все мы ясно сознавали, что переход к очередным делам принят был вовсе не сгоряча, а представлял собою совершенно ясно выраженную подготовку издавна приготовленного наступления на правительство с целью либо вырвать из рук его всю фактическую власть и передать ее в руки оппозиции, либо, в случае неудачи такой атаки, вызвать новую революцию в стране и переложить всю ответственность на правительство, как врага народа, отказывающегося удовлетворить требования, заявленные его представителями.

Для всех нас было также ясно, что руководящая роль принадлежит все той же кадетской партии, которая пользуется всеми крайними элементами, облекая в квази-парламентскую форму призывы к бунту, и весь вопрос сводился лишь к тому, какую тактику примет руководящая партия и остановится ли она на достигнутой ею первой позиции или пойдет дальше тем же бурным темпом. В этом отношении решающая роль принадлежала, естественным образом, министру внутренних дел, который с первой же минуты проявил большую выдержку и, не скрывая ни от кого из нас убеждения, что роспуск Думы совершенно неизбежен, высказался также за выжидательный способ действия, хотя и не скрывал от нас, что его сведения с несомненностью указывают на то, что из думских кругов идет совершенно определенная агитация в провинцию под самыми крайними лозунгами и что недалек тот день, когда наиболее опытные и уравновешенные губернаторы заявят ему, что в их распоряжении нет более средств охранить общественный порядок.

Мы разошлись на том, что следует быть готовыми ко всяким случайностям, зорко следить за действиями Думы и получить заблаговременно полномочия государя на принятие тех мер, которые он сочтет необходимым для поддержания порядка в стране.

Горемыкин просил нас только отнюдь не говорить кому бы то ни было о нашем безнадежном настроении, прибавив, что наш общий долг заключается в том, чтобы терпеливо переносить наше невыносимое положение до той минуты, когда каждому станет ясно, что ждать больше нечего.

Быстро прошел май и весь июнь. Как из рога изобилия сыпались в Думе запросы правительству по самым разнообразным поводам. Вперемешку с ними шли урывками обсуждения самых крайних предположений по аграрному вопросу, об общей амнистии, об отмене смертной казни и т. д. Правительство и, в частности, Министерство финансов внесло целый ряд законопроектов по самым разнообразным вопросам, но их никто не рассматривал и только с величайшею серьезностью обсуждался каждый раз вопрос о направлении в ту или другую комиссию либо об образовании особой для рассмотрения их комиссии. Изредка появлялись в Думе представители отдельных ведомств — чаще всего военного — для представления объяснений на сделанные запросы о незакономерных действиях, но в этих сравнительно немногих случаях Дума обращалась в настоящий митинг с самыми недозволительными оскорблениями представителей правительства, и каждый раз выносились только самые резкие резолюции, иногда противные здравому смыслу, и прения всегда заключались криками «в отставку».

Лично мне пришлось быть за все это время в Государственной думе только один раз в Бюджетной комиссии и также один раз в общем ее собрании. Поводом было совместное мое и министра внутренних дел представление об ассигновании сверхсметного кредита в 50 миллионов рублей на помощь населению, пострадавшему от неурожая и, в частности, о спешном отпуске денег на заготовку семян для посева. Правительство испрашивало при этом полномочий на изыскание средств для удовлетворения этой потребности, так как в бюджете не было ассигнования, а найти их в сбережениях по сметам в начале года было естественным образом совершенно невозможным.

Предыдущий 1905 год был плохой в смысле урожая; с мест с самого начала года стали поступать тревожные сведения, а к весне ясно обнаружилось, что в отдельных местностях нельзя обойтись средствами продовольственного капитала и не миновать необходимости отпуска от казны крупных сумм. Министерства внутренних дел и земледелия исчисляли продовольственную нужду в сумме 100 миллионов рублей на продовольствие и обсеменение. Такие же данные доходили до меня и от управляющих казенных палат, которых я просил привлечь податную инспекцию к наиболее близкому участию в деле. С трибуны Думы также раздавались жалобы на тяжелое положение в некоторых местностях, и все заявления об этом, разумеется, облекались в форму самых возмутительных выпадов опять же против правительства и кончались затем возбуждением по инициативе Думы предположения об отпуске кредита.

О том, что правительственный законопроект лежит в Думе без движения, никто и слышать не хотел, и все мои попытки добиться скорейшего рассмотрения его Думою не приводили ни к чему. Посылал и министр внутренних дел, посылал и я своих представителей то в Продовольственную, то в Бюджетную комиссию с просьбой ускорить рассмотрением представления, так как с мест шли все более и более настойчивые требования кредитов, но ответ на наши настояния всегда был один — дело в разработке, и Дума ближе знает народные нужды.

Наконец, уже около 15 июня я получил приглашение «пожаловать лично или прислать уполномоченного представителя» в Бюджетную комиссию для рассмотрения заключения Продовольственной комиссии по внесенному правительством законопроекту об ассигновании 50 миллионов рублей на продовольственную помощь. Я поехал сам, не желая давать повода говорить, что министры уклоняются от совместной работы с Думою. Перед комнатою, в которой заседала комиссия, меня встретил ее председатель Петрункевич и в изысканно любезной форме ввел в заседание, предложив докладчику Герценштейну изложить его заключение по делу.

Заявив, что он во всем разделяет заключение Продовольственной комиссии, Герценштейн обратился ко мне с предложением осветить ему несколько финансовое положение казны и то, насколько проектированный расход посилен для средств Казначейства в данное время. Я стал давать мои объяснения в пределах рассматриваемого правительственного законопроекта, но после первых же моих вступительных объяснений Герценштейн собрал свои бумаги в портфель и ушел из заседания. Мне пришлось давать мои объяснения без него, и главные вопросы мне стал задавать член Думы Иоллос. После него начался перекрестный допрос целого ряда совершенно мне неизвестных членов, по самым разнообразным предметам, не имевшим ничего общего с делом, а затем мне было объявлено, что Бюджетная комиссия присоединяется к заключению Продовольственной, находит, что проект разработан совершенно недостаточно, и в настоящую минуту может быть речь только о частичном отпуске в счет испрашиваемого кредита не более 15 миллионов, а остальная сумма будет дана, когда министерство принесет все дополнительные данные, — какие именно, я так и не узнал, несмотря на то, что и я, и представитель Министерства внутренних дел старались всеми доступными способами доказать, что внесенное представление содержит в себе ответы на все задаваемые нам вопросы, а поступившие после внесения законопроекта сведения только увеличивают во много раз заявленную нами нужду.

Нас никто просто не слушал, и только с мест неслись крики: «Это все неправда, у нас совсем другие данные, и мы решим дело на их основании». Я пытался было не раз сослаться на то, что в самой Думе было немало речей, подтверждающих необходимость спешного разрешения кредитов в гораздо более значительных суммах, нежели затребованные правительством, что последнее готово идти и далее того, что оно первоначально заявило, лишь бы удовлетворить бесспорную нужду и не понести упрека за то, что население осталось без своевременной помощи, указал я и на то, что сокращение кредита только переложит ответственность на народное же представительство. Ничто не помогало, и Бюджетная комиссия осталась при решении Продовольственной урезать кредит до 15 миллионов и потребовать внесения в спешном порядке нового проекта с новыми, неведомыми сведениями.

О тоне этих прений, о сплошных насмешках над правительством и его представителями — не приходится и говорить, настолько было очевидно, что все делается для унижения нас и для того, чтобы доставить себе дешевое удовольствие, как говорится, «покуражиться» над нами. Под конец прений председатель комиссии Петрункевич предложил без прений присоединиться к заключению Продовольственной комиссии об отпуске только кредита в 15 миллионов рублей, но исключить второй пункт правительственного проекта относительно предоставления правительству полномочий изыскать средства на покрытие этого расхода, как не обеспеченного бюджетом, и сказать просто в соображениях комиссии, что у правительства есть прямая возможность найти эту сумму в 15 миллионов в остатках по сметам, на том простом основании, как развивали разные члены комиссии, что «достаточно в сметах вообще, и в смете Министерства внутренних дел в частности, всякого рода бесполезных и даже прямо вредных расходов, вроде расходов на содержание урядников и полиции вообще, чтобы была какая-либо необходимость давать правительству, которому мы не верим, право искать новые источники для расхода».

И тут я напрасно старался доказывать элементарную истину, что все расходы, внесенные в сметы, основаны, каждый, на определенном законе, что для отмены таких законов нужны определенные законодательные полномочия и замена старых законов новыми, a до того всякое учреждение следует содержать в том виде, как оно проведено в жизнь, и нельзя давать полномочия правительству уничтожать их по своему усмотрению, в особенности когда этому правительству не верят, — все не приводило ни к чему, и меня никто не слушал, и дело прошло именно в таком диком виде, как предложила Продовольственная комиссия по инициативе ее председателя князя Львова, впоследствии первого председателя Временного правительства февраля 1917 года.

Настал день рассмотрения вопроса в общем собрании Думы — 23 июня, — и повторилась с фотографическою точностью та же картина, какая была и в Бюджетной комиссии. Князь Львов произнес, разумеется, оппозиционную речь, в которой ничего не сказал по поводу представления правительства, а громил только последнее за всю его политику, доведшую страну до голода, говорил о невозможности учредить его проект об отпуске 50 миллионов, хотя и сам признавал, что потребуется гораздо больше, и только с большою ирониею отозвался на желание правительства получить «еще какое-то право изыскивать средства на покрытие такого расхода, как будто у него, при малейшей доброй воле, нет средств в двухмиллиардном бюджете».

Два раза выступал я на трибуне, каждый раз под возгласы «в отставку» при начале, и «а все-таки в отставку» при конце моих объяснений, и ничего, разумеется, не добился. Меня и тут никто не хотел слушать, и только многие члены Думы с усмешкою поглядывали на меня с их мест, не прерывая меня, правда, какими-либо возгласами.

С таким решением первого и единственного рассмотренного при моем участии дела в Думе пришлось мне покинуть ее стены, и немало было разговоров по этому поводу среди министров в ближайшем заседании Совета министров, вечером того же или следующего дня. Большинство министров, имевших хороший опыт в разрешении денежных дел, конечно, прекрасно понимали всю нелепость принятого решения, и многие решительно поддерживали меня в моем заявлении о необходимости апеллировать к Государственному совету о внесении поправок в принятое решение, с тем чтобы можно было исправить его в порядке соглашения с Думою.

Мы просили даже Горемыкина переговорить об этом с председателем Государственного совета и узнать, насколько мы можем рассчитывать на его поддержку.

Но Горемыкин проявил и тут свойственное ему равнодушие: «Я прекрасно понимаю всю нелепость принятого решения, но положительно отказываюсь от всякой попытки исправить его и совершенно уверен в том, что и Государственный совет нам не поможет, и не потому, что мы не правы, а потому, что он не захочет на первых же порах вступать в конфликт с Думою. А вас, — сказал он, обращаясь ко мне, — я особенно прошу не придавать этому делу никакого значения. Все равно Дума не желает с нами работать, и мы должны поступать, как требует польза дела, то есть отпустить 15 миллионов, разумеется не затрагивая никаких остатков, которых теперь еще и быть не может, внести немедленно новое представление об отпуске сумм и не закрывать глаза на то, что никакие основания правильного ведения дела все равно не приложимы, а на то, что говорят про нас и как оскорбляют нас, — об этом теперь бесполезно рассуждать».

На другой день мы попробовали было поехать вместе со Столыпиным к Горемыкину, чтобы разубедить его в невозможности оставить дело в таком положении, даже без всякой попытки на его исправление, но из этого решительно ничего не вышло, и только он согласился на то, чтобы Столыпин попробовал переговорить с председателем Думы Муромцевым, чего я не советовал делать, понимая, что у него нет ни желания, ни даже возможности влиять на пересмотр принятого решения. Столыпин тем не менее съездил к Муромцеву или говорил с ним по телефону, но в тот же день известил меня, что из этого ничего не вышло и приходится, видимо, махнуть рукою на всякую возможность какой-либо работы с Думою.

Расчет мой на Государственной совет оказался также совершенно напрасным, и правым оказался Горемыкин. И председатель, и значительное большинство членов, конечно, давали себе ясный отчет в том, что решение Думы безобразно, но все они открыто заявили в частной беседе, что входить в конфликт с Думою не стоит и лучше просто утвердить ее заключение, несмотря на всю его нелогичность, и ждать иного повода для более подходящего конфликта.

Его на самом деле не оказалось уже по тому одному, что Государственному совету не пришлось до роспуска Думы встретиться еще ни с одним из решений, вынесенных Думою по рассмотренным ею делам.

Глава II

Искание выхода из создавшегося положения. — Вопрос о роспуске Думы. — Д. Ф. Трепов и барон Фредерикс. — Беседа государя со мною о проекте образования министерства с преобладанием кадетских деятелей. — Мысли барона Фредерикса об обращении государя к народным представителям. — Проект Столыпина об образовании министерства с привлечением общественных деятелей. — Назначение Столыпина председателем Совета министров и роспуск Первой Государственной думы

В течение остающихся двух недель наши заседания в Совете министров были немногочисленны и непродолжительны по времени. Мы обменивались главным образом впечатлениями и осведомленностью о том, что делалось в стране под влиянием все разгоравшегося настроения в Думе, и я должен сказать, что у всех было ясное убеждение в том, что роспуск Думы становится день ото дня делом все большей и большей неизбежности, но прямого обсуждения вопроса в нашей среде, по крайней мере, в виде ясно поставленного вопроса, не происходило. Горемыкин как-то неохотно реагировал на заявления некоторых министров и в особенности на наиболее близкого ему по прежней службе в Министерстве внутренних дел, за его время, Стишинского, — на то, что нечего больше ждать, ибо иначе может быть уже поздно. Он не выражал личного своего мнения, но давал ясно понять, что нужно ждать прямых указаний от государя, который осведомляется им и министром внутренних дел обо всем, что происходит.

Гораздо более определенно было это положение в глазах министра внутренних дел Столыпина. Мы продолжали часто видеться с ним, вне заседаний Совета, и каждый раз он говорил мне, что роспуск надвигается, что в государе он замечает часто очень нервное отношение, которое Горемыкин старается успокаивать постоянными ссылками на то, что ничего особенного не произойдет, но, по его впечатлению, он думает скорее, что государю не нравится неясное положение, занятое правительством в этом жгучем вопросе, и его личное мнение сводится к тому, что государь только и ждет, чтобы правительство заняло ясную позицию, и, в таком случае, в нем мы не встретим ни оппозиции, ни колебаний.

При этом, ссылаясь на то, что он лично недостаточно знает его характер, и часто замечает, что государь как-то уклоняется от прямого ответа на его вопросы, Столыпин все спрашивал меня, как ему вести себя в Царском Селе и следует ли ему брать на себя инициативу или лучше действовать через Горемыкина. Я совсем не видел государя за все это время вне моих обычных докладов по пятницам, а в тех случаях, когда мне приходилось бывать с очередными докладами, я ни разу не видел в нем ни малейших колебаний в оценке положения.

Напротив того, не проходило ни одного раза без того, что государь, после окончания очередного доклада, не наводил разговора на общее положение, и каждый раз он неизменно говорил одно и то же, а именно, что все, что происходит в Думе, его крайне удручает и приводит к убеждению, что так долго продолжаться не может, и он все ожидает, когда выскажется Иван Логгинович окончательно о том, на что нужно решиться, хотя — как он прибавлял каждый раз — выбора, что нужно делать, никакого нет, и речь идет только об одном: какой момент следует избрать для решения.

На одном из моих докладов, не помню хорошо — было ли это тотчас после решения Думы по продовольственному кредиту или непосредственно перед заседанием — но когда уже было известно заключение двух думских комиссий, государь сказал мне как-то, перед тем, как я вышел из его кабинета: «Здесь я слышу с разных сторон, что дело вовсе не так плохо, как может казаться по речам в Думе, и нужно только терпеливо ждать и не нервничать, так как Дума постепенно втянется в работу и сама увидит, что государственная машина не такая простая вещь, как это ей кажется на первых порах, но лично я думаю, — прибавил он, — что в этой мысли много дилетантизма или даже, пожалуй, отголосков клубных разговоров, и сам я смотрю совершенно иначе». Государь не назвал мне ни одного имени, и я не мог ничего сказать Столыпину определенно, но советовал ему только поближе присмотреться к двум лицам — министру двора барону Фредериксу и дворцовому коменданту Д. Ф. Трепову.

Первый не имеет никакого понятия о государственных делах, государь не советуется с ним ни о чем, но его личное благородство и преданность государю настолько вне всяких сомнений, что государь поневоле останавливает свое внимание на его словах, а императрица доверяет ему больше, чем кому-либо из придворного окружения. «Положение, занятое Треповым, — сказал я, — мне совершенно неясно, но ему государь положительно доверяет, и в нем можно иметь либо деятельного пособника, либо скрытого, но опасного противника». Я сказал при этом Столыпину, что вскоре после открытия Думы — вероятно, это было 6 мая, в день рождения государя, — беседуя со мною в большом дворце, Трепов спросил меня, как отношусь я к идее министерства, ответственного перед Думою и составленного из людей, пользующихся общественным доверием, и насколько я считаю возможным теперь, после открытия Думы, сохранить министерство, зависящее исключительно от монарха и его воли.

Я успел только сказать ему, что этот вопрос требует подробного разъяснения и я готов дать ему его, если он как-нибудь встретится со мною в более подходящей обстановке, но предостерегаю его именно от того, что в наших условиях этот вопрос особенно щекотлив, при двухпалатной системе, при своеобразном устройстве верхней палаты и в особенности при явно враждебном объему власти нашего монарха оппозиционно настроенном большинстве нашей политической интеллигенции. Посмотрев на меня в упор и не смущаясь тем, что кругом нас было немало всякого рода людей, Трепов сказал мне: «Вы полагаете, что ответственное министерство равносильно полному захвату власти и изъятию ее из рук монарха, с претворением его в простую декорацию». Я успел только сказать ему, что допускаю и гораздо большее, то есть замену монархии совершенно иною формою государственного устройства, — как мы должны были прекратить наш разговор, и он никогда больше не возобновлялся до самой смерти Трепова.

Вскоре мне пришлось, однако, убедиться в том, что Трепов не оставил своей мысли, и она претворилась даже в некоторые действия с его стороны, — но об этом речь впереди.

Столыпин сказал мне по поводу моего мнения, что с бароном Фредериксом он уже пытался говорить, но у него такой сумбур в голове, что просто его понять нельзя, а с Треповым он непременно будет говорить, и постарается выяснить, какова его точка зрения на события дня, потому что ему также со всех сторон говорят, что он имеет бесспорное влияние на государя и к его голосу государь прислушивается более, нежели к чьему-либо из всего дворцового окружения.

Приблизительно в ту же пору — между 15-м и 20-м числами июня, после одного из моих очередных докладов в Петергофе, государь задержал меня после доклада, как это он делал всегда, когда что-либо особенно занимало его внимание, и, протягивая сложенную пополам бумажку, сказал мне: «Посмотрите на этот любопытный документ и скажите мне откровенно ваше мнение по поводу предлагаемого мне нового состава министерства, взамен того, которое вызывает такое резкое отношение со стороны Государственной думы». На мой вопрос, кому принадлежит мысль о новом составе правительства взамен так недавно образованного, государь ответил мне только: «Конечно, не Горемыкину, а совсем посторонним людям, которые, быть может, несколько наивны в понимании государственных дел, но, конечно, добросовестно ищут выхода из создавшегося трудного положения».

Переданный мне государем на просмотр список я тут же вернул государю, записал его тотчас после возвращения домой, но он у меня не сохранился и пропал вместе с теми немногими бумагами, которыми я так дорожил до самого моего отъезда из России. Я мог поэтому запамятовать что-либо в деталях, но хорошо помню главные части этого списка.

На левой стороне бумажки стояли названия должностей, а на правой, против них, фамилии кандидатов. Против должности председателя Совета министров была написана фамилия — Муромцев; против министра внутренних дел — Милюков или Петрункевич; против министра юстиции — Набоков или Кузьмин-Караваев; против должностей министров военного, морского и императорского двора — слова: по усмотрению его величества; против министра иностранных дел — Милюков или А. П. Извольский; против министра финансов — Герценштейн; против министра земледелия — В. Н. Львов; против государственного контролера — Д. Н. Шипов. Прочих министров моя память не удерживает.

Когда я внимательно прочитал этот список и был, видимо, взволнован, государь сказал мне тоном наружно совершенно спокойным: «Я очень прошу вас высказать мне ваше мнение с вашею обычною откровенностью и не стесняясь ни выражениями, ни вашими мыслями, прошу вас только никому не говорить о том, что вам известно».

Я дал, конечно, мое слово свято исполнить его желание, сказав, что, очевидно, и Совет министров не должен знать ничего, и получил подтверждение словами «именно это я и разумею».

Насколько я сумел в минуту охватившего меня волнения изложить мои мысли в связанном порядке, я спросил государя: понимает ли он, что принятием этого или иного списка министров, но принадлежащих к той же политической группировке, к которой принадлежали, за малыми изъятиями, все намеченные кандидаты, государь передает этой части так называемого общественного мнения всю полноту исполнительной власти в стране, и он сам остается без всякой власти и без всякой возможности влиять на ход дел в стране, каковы бы ни были те меры, которые предложит такая исполнительная власть.

Уволить этих министров он фактически уже не может, потому что лично он без того, что принято называть государственным переворотом, более не может распоряжаться через голову правительства исполнительными органами, которые, конечно, тотчас же будут подобраны из элементов, угодных этому правительству, а встать в открытый конфликт с последним равносильно полной сдаче всей своей власти, и не только превращению всего нашего государственного строя в монархию даже не английского типа, но и неизбежному коренному изменению всего строя, со всеми последствиями, размеров и форм которых никто ни предвидеть, ни учесть не может.

Я старался как умел показать на примерах, в какие проявления неизбежно выльется такая перемена после всего, что только что пережила и теперь переживает Россия, и остановился особенно подробно на той мысли, что передача власти самим государем в руки одной, резко выраженной, политической партии, тотчас после того, что им же только что утверждены Основные законы государства, построенные на иных принципах, и при этом под давлением явно революционных требований, проникнутых нескрываемым стремлением к коренной ломке нового уклада жизни, — чрезвычайно опасна, в особенности когда становится вопрос о передаче власти в руки людей, совершенно неведомых государю и, конечно, проникнутых не теми идеями, которые отвечают его взглядам на объем власти монарха.

Внимательно слушая, государь спросил меня: «Что же нужно делать, чтобы положить предел тому, что творится в Думе, и направить ее работу на мирный путь?» Я дал ему такой ответ, приводимый мною здесь в самом сжатом виде, но с точным воспроизведением основных моих мыслей.

Политическая партия, из которой неведомый мне автор предполагает сформировать новое правительство, жестоко заблуждается, думая, что, став у власти, эта группа поведет работу законодательства хотя бы по выработанной ею программе, даже если бы она была одобрена государем. Эта группа в своем стремлении захватить власть слишком много наобещала крайним левым элементам и слишком явно попала уже в зависимость от них, чтобы удержаться на поверхности.

Она сама будет сметена этими элементами, и я не вижу, на чем и где можно остановиться. Я вижу без всяких прикрас надвигающийся призрак революции и коренную ломку всего нашего государственного строя. Если государь разделяет мои опасения, то не остается ничего иного, как готовиться к роспуску Думы и к неизбежному также пересмотру избирательного закона 11 декабря, наводнившего Думу массою крестьянства и низшей земской интеллигенции, а до того подумать о том, — нельзя ли лучше организовать само правительство по выбору самого государя, удалить из него элементы, явно не сочувствующие новому строю, привлечь взамен их другие, более приемлемые для общественного мнения, и постараться внести больше порядка и законности на местах — без громких лозунгов, в то же время не отступать перед борьбою с явным насильственным захватом власти, безразлично, с помощью ли думского давления, заранее рассчитанного на осаду власти, или с помощью ярко окрашенного еще более враждебным настроением к существующей царской власти крайних, чисто революционных, элементов. Мои последние слова были: «Мы не выросли еще до однопалатной конституционной монархии чисто парламентского образца, и моя обязанность предостеречь вас, государь, от такого нового эксперимента, от которого, пожалуй, уже и не будет больше возврата назад».

Государь долго стоял молча передо мною, потом подал мне руку, крепко пожал мою и отпустил меня со словами, которые я хорошо помню и сейчас: «Многое из того, что вы сказали мне, я давно пережил и перестрадал.

Я люблю слушать разные мнения и не отвергаю сразу того, что мне говорят, хотя бы мне было очень больно слышать суждения, разбивающие лучшие мечты всей моей жизни, но верьте мне, что я не приму решения, с которым не мирится моя совесть, и, конечно, взвешу каждую мысль, которую вы мне высказали, и скажу вам, на что я решусь. До этой же поры не верьте, если вам скажут, что я уже сделал этот скачок в неизвестное».

Немало было мое удивление, когда в тот же день, около трех часов, едва я успел вернуться к себе на дачу, ко мне приехал брат дворцового коменданта Д. Ф. Трепова — А. Ф. Трепов, впоследствии министр путей сообщения и, на короткие время, председатель Совета министров, и обратился ко мне с сообщением, что ему точно известно, что его брат недавно представил государю список нового состава министерства из представителей кадетской партии, и он чрезвычайно опасается, что при его настойчивости и том доверии, которым он пользуется у государя, этот «безумный», по его выражению, проект должен проскочить под сурдинку, если кто-либо вовремя не раскроет глаза государю на всю катастрофическую опасность такой затеи. Он просил меня взять на себя труд разъяснить государю всю недопустимость этой меры и удержать, если только это не поздно, Россию на краю гибели, в которую ее ведут невежественные люди, «привыкшие командовать эскадроном, но не имеющие ни малейшего понятия о государственных делах».

Связанный словом, данным государю, я ничего не сказал Трепову из того, что только что узнал, и советовал ему переговорить с Горемыкиным и Столыпиным, до которых это дело касается прежде всего, а затем постараться повлиять на его собственного брата, если тот на самом деле затеял эту опасную игру. Его ответ был весьма прост и откровенен. Про Горемыкина он сказал мне: «Я прямо от него, но что вы хотите с ним поделать, у него один ответ — все это чепуха, и никогда государь не решится на такую меру, а если и решится, то все равно из этого ничего не выйдет. К Столыпину я не решусь обращаться потому, что далеко не уверен в том, что он не участвовал во всей этой комбинации. С моим братом я должен был порвать отношения потому, что он или сошел с ума, или просто попал в руки людей, утративших всякий человеческий смысл потому, что на все мои аргументации он твердит одно — „все пропало и нужно спасать государя и династию от неизбежной катастрофы“, как будто сам он не толкает ее прямо в катастрофу».

Я обещал Трепову попытаться разъяснить государю этот вопрос на будущей неделе, если только не будет слишком поздно, но наотрез отказался просить экстренной аудиенции, минуя председателя Совета министров. Через четыре дня Трепов снова приехал ко мне и сказал, что брат вызвал его в Петергоф, был очень мрачен и сказал ему, что, по его впечатлению, его проект не имел успеха, хотя государь с ним о нем более не заговаривал, но от окружения Столыпина он слышал, что вся комбинация канула в вечность, так как все более и более назревает роспуск Думы.

На следующем моем всеподданнейшем докладе государь встретил меня, как только я вошел, словами: «То, что так смутило вас прошлую пятницу, не должно больше тревожить вас. Я могу сказать вам теперь с полным спокойствием, что я никогда не имел в виду пускаться в неизвестную для меня даль, которую мне советовали испробовать. Я не сказал этого тем, кто предложил мне эту мысль, конечно с наилучшими намерениями, но не вполне оценивая, по их неопытности, и хотел проверить свои собственные мысли, спросив тех, кому я доверяю. И могу теперь сказать вам, что то, что вы мне сказали, — сказали также почти все, с кем я говорил за это время, и теперь у меня нет более никаких колебаний, да их и не было на самом деле, потому что я не имею права отказаться от того, что мне завещано моими предками и что я должен передать в сохранности Моему сыну».

Государь не обмолвился мне ни одним словом о том, с кем говорил он, кроме меня, но я думаю и сейчас, как думал и в ту пору, что у него не было на самом деле ясно созревшей мысли допустить переход власти в руки кадетского министерства, и мысль об этом была ему навязана извне и представлена ему через генерала Трепова.

Со мною Столыпин об этом не говорил ни тогда, ни после, и я отвергаю целиком предположение о том, что и Столыпин был сам не прочь допустить такое министерство, видя, какой оборот принимают события. Со мною он ни разу не заговаривал на эту тему, и я думаю, — хотя и не могу подтвердить моего мнения какими-либо фактическими ссылками, — что наибольшее, о чем он думал, сводилось к мысли об образовании так называемого министерства общественного доверия с ним самим во главе, о чем он несколько времени спустя после роспуска Думы вел со мною совершенно определенную беседу. Об этом я говорю вслед за сим.

Уже много лет спустя, в беженстве, благодаря любезности С. Е. Крыжановского, мне пришлось познакомиться с записками Д. Н. Шипова, в которых видное место отведено эпизоду с его личным участием, в переговорах о вступлении его и некоторых видных общественных деятелей того времени в состав правительства, а также и со статьями Милюкова, посвященными тому же эпизоду.

Поставив себе задачей говорить в моих воспоминаниях только о том, что мне известно по личному моему участию в событиях пережитого мною времени, — я не могу входить в обсуждение того, что приписывается покойному Столыпину или его личному честолюбию его политическими противниками, но считаю только своим долгом решительно отвергнуть какую-либо мысль о том, что его личная роль играла в этом случае решающее значение и что идея министерства из общественных деятелей была оставлена им только потому, что эти деятели не согласились идти под его руководящую роль в том правительстве, в состав которого он их звал.

Можно быть какого угодно мнения о политической личности Столыпина, об устойчивости его взглядов и даже о наличии у него точно установленной и глубоко продуманной программы, но ставить личное честолюбие во главу угла его деятельности и отвергать мысль о том, что им не руководило стремление к ограждению интересов государства и к предотвращению его крушения, — это совершенно несправедливо, ибо вся его деятельность служит самым неопровержимым аргументом против такой личной политики.

Столыпин был далеко не один, кому улыбалась в ту пору идея министерства из «людей, облеченных общественным доверием». Он видел неудачный состав министерства, к которому сам принадлежал. Он разделял мнение многих о том, что привлечение людей иного состава в аппарат центрального правительства может отчасти удовлетворить общественное мнение и примирить его с правительством. Он считал, что среди выдающихся представителей нашей «общественной интеллигенции» нет недостатка в людях, готовых пойти на страдный путь служения родине в рядах правительства и способных отрешиться от своей партийной политической окраски и кружковской организации, и он честно и охотно готов был протянуть им руку и звал их на путь совместной работы.

Но передать всю власть в руки одних оппозиционных элементов, в особенности в пору ясно выраженного стремления их захватить власть, а затем идти к несомненному государственному перевороту и коренной ломке только что созданных Основных законов — не могло никогда входить в его голову, и не с такою целью вел он переговоры с общественными деятелями, если даже он и вел их на самом деле так, как говорит о нем и пишет в своих воспоминаниях Д. Н. Шипов.

Я повторяю, однако, что со мною никто не вел об этом никаких разговоров, и до самого роспуска Думы я находился не только в полном неведении каких-либо предположений по этому поводу, но был, напротив того, в каждом заседании Совета министров постоянным свидетелем самых решительных заявлений со стороны Столыпина о том, что вся тактика думских заправил есть прямой поход на власть во имя захвата ее и коренной ломки нашего государственного строя.

Нужно не знать бесспорного личного благородства Столыпина, чтобы допустить мысль о том, что он находил возможным передать власть Партии народной свободы[11], лишь бы сам он оставался во главе правительства, как будто он не понимал простой истины, что сам он попадал в плен организованной партии, которую сам же обвинял в нескрываемом стремлении только к власти, и даже больше того — к уничтожению монархии.

Наши встречи со Столыпиным в конце мая становились все более и более частыми по мере того, как настроение в Думе поднималось все выше и выше. Не раз он показывал мне в эту пору наиболее существенные из донесений губернаторов и нисколько не скрывал, что необходимость роспуска Думы становится все более и более неотложной. На мое замечание, что при таком его взгляде для меня непонятно, почему же все правительство не приходит к определенному решению и какова же роль так называемого объединенного правительства, ответственного перед монархом, когда в такую тревожную пору все мы стоим совершенно в стороне от решения, несмотря на то, что государь не мне одному ясно говорит о том, что ждет решения министров, ответ Столыпина был такой: «Я не раз говорил Горемыкину буквально то же самое, что говорите вы, но у него преоригинальный способ мышления; он просто не признает никакого единого правительства и говорит, что все правительство в одном царе, и что он скажет, то и будет нами исполнено, а пока от него нет ясного указания, мы должны ждать и терпеть».

От себя Столыпин сказал мне только: «Теперь нам недолго ждать, так как я твердо решил доложить государю на этих же днях, что так дольше нельзя продолжать, если мы не хотим, чтобы нас окончательно захлестнула революционная волна, идущая на этот раз не из подполья, а совершенно открыто из Думы, под лозунгом народной воли, и если государь не разделит моего взгляда, то я буду просить его сложить с меня непосильную при таком колеблющемся настроении ответственность».

На мой вопрос, рассчитывает ли он провести роспуск без особых потрясений и волнений и как смотрит он на возможность поддержать порядок в провинции, он ответил совершенно спокойным тоном, что за Петербург и Москву он совершенно уверен, но думает, что и в губерниях не произойдет ничего особенного, тем более что из самой Думы до него доходят голоса, что немалое количество людей начинает там понимать, какую опасную игру затеяли народные представители, и в числе главарей даже кадетской партии есть такие, которые далеко не прочь, чтобы их распустили, так как они начинают понимать, что разбуженный ими зверь может и их самих смять в нужную минуту.

Он просил меня только не говорить никому о его взгляде на положение и, расставаясь, спросил, может ли он рассчитывать на мою помощь, если на его долю выпадет тяжкая доля нести и далее ответственность за дело. Из его слов я не мог вывести заключения о том, был ли уже с ним какой-либо разговор по этому поводу и ответил ему только, что, попав на страду не по моей воле, я не намерен дезертировать по моей инициативе, но буду очень счастлив, если ему или иному преемнику Горемыкина покажется, что для новых песен нужны новые люди, а не те, которые привыкли к иным условиям деятельности.

После такого моего ответа Столыпин спросил меня, может ли он говорить со мною вполне откровенно и надеяться на то, что вся наша беседа останется строго между нами, тем более что она может и вовсе не иметь практического значения, и ему было бы совершенно нежелательно, чтобы у кого-либо сложилось представление о том, что он ведет какую-либо личную политику или строит свои предположения, на которые он никем не уполномочен.

Я ответил ему, что самое обращение ко мне не вполне мне понятно. Если он мне доверяет, то в этом доверии он сам найдет ответ на собственный вопрос, если же полного доверия нет, то простое мое обещание мало поможет делу. Он сказал мне, что я совершенно прав, и ему не следовало ставить мне такого вопроса, который может даже представиться мне обидным, и просит меня извинить его за его неуместность.

После такого вступления Столыпин сказал мне, что, не будучи посвящен во все петербургские течения, он встречался за последнее время с целым рядом заявлений, по-видимому находящих себе сочувственный отклик и в Царском Селе, о том, что вина в ненормальном отношении между правительством и Думою лежит главным образом на самом составе правительства, совершенно чуждом общественным настроениям, не считающимся с ними и даже, отчасти, непосредственно враждебным им.

Ему указывают со всех сторон, что личность Горемыкина, как председателя Совета министров, встречает решительно везде самое недвусмысленное осуждение. Ему никто не верит, ибо все знают его величайший индифферентизм и даже цинизм, его угодливость всякому заявлению государя и нескрываемое им самим отношение к его власти, как непререкаемому для него закону, устраняющему самое право его, как первого министра, в чем бы то ни было противоречить его воле, а тем более ставить его перед необходимостью считаться с определенным взглядом Совета и входить в недопустимый конфликт с ним. Ему указывают далее и на других министров, совершенно не понимающих необходимости считаться с совершившимися переменами в государственном строе, и все более и более выдвигают перед ним необходимость подумать о таком министерстве, которое было бы составлено из людей, успевших снискать себе всеобщее уважение, несмотря на их бюрократическое прошлое, так и из людей, близких к общественным кругам и пользующихся в оных прямыми симпатиями, — разумеется, если только этот тип людей одновременно вполне сознательно и добросовестно принимает новый государственный уклад и готов честно служить ему.

Ему показалось даже однажды, что и государь находит в такой мысли много справедливого и даже, как передавал ему А. С. Ермолов, и сам был недалек от того, чтобы допустить ее осуществление, если только он видел бы, из каких элементов можно составить такое, как он назвал, «коалиционное» министерство. По его словам, та же мысль проникла и в круги Яхт-клуба[12] и развивалась там на все лады великим князем Николаем Михайловичем, прямо заявлявшим, что она нравится государю и встречает только упорнейшее сопротивление не только лично в Горемыкине, но и во всем прежнем его окружении по Министерству внутренних дел. Столыпин прибавил, что ему не раз уже дано было понять, что, вероятно, Горемыкин останется весьма недолго и ему, Столыпину, не миновать быть его преемником, так как при современном общественном настроении и при том, что каждую минуту можно ждать самых резких вспышек, естественно, что не кто другой, как министр внутренних дел, должен быть председателем Совета министров. Раздумывая над таким состоянием умов, Столыпин спросил меня, как смотрю я на возможность для меня оставаться в составе такого коалиционного министерства, потому что он считает совершенно невозможным, чтобы я не вошел в его состав, но он безусловно убежден, что никто из общественных деятелей не поднимет и тени возражения против моего сохранения портфеля министра финансов.

На вопрос мой, на каких же именно общественных или угодных общественному настроению людей предполагает он рассчитывать, так как не зная людей я не могу сказать решительно ничего, он мне ответил, что весь наш разговор имеет чисто академический характер, так как он не говорил решительно ни с кем, и имеет в виду людей примерно такого типа: Кони — для Министерства юстиции, Д. Н. Шипова — для Государственного контроля, графа Гейдена — для земледелия, если бы не удалось провести Кривошеина, Н. Н. Львова, например, для Обер-прокуратуры Синода. Он прибавил при этом, что указывает на такие имена, как на показатель калибра людей, среди которых можно было бы искать [состав] нового министерства. Сославшись на то, что я совершенно не знаю ни Львова, ни Шипова и не могу сказать решительно ничего о них, но я не представляю себе, каким образом вообще люди, не имеющие навыка к работе, могут быть полезными руководителями ведомств в такую смутную пору, требующую напряженной работы всех ведомств.

Я сказал Столыпину, что лично для меня не имеет прямого значения, кто именно из людей, облеченных общественным доверием, будет вместе со мною входить в состав министерства, коль скоро против меня не встречается принципиальных препятствий, но что мне непонятна идея смешения в одном кабинете людей прошлого с людьми «совершенно иной формации и иных идеалов, и я не вижу, каким образом может быть налажена работа среди людей, не связанных между собою ни прошлым, ни взглядами на будущее. Мои сомнения представляются мне особенно справедливыми для должности министра финансов, голос которого нужен для всех ведомств и с которым чаще, нежели с кем-либо из других министров, неизбежно возникнут столкновения по самым непредвиденным поводам. Поэтому, мне кажется, что нужно поставить вопрос обо мне в совершенно обратную плоскость: если сотрудничество со мною желательно для него и не составляет препятствия к вступлению общественных деятелей в состав правительства, то раньше, чем разрешать персональный вопрос, нужно выяснить совершенно точно, какие требования предъявит новый состав правительства ко мне как министру финансов и в какой мере я в состоянии их выполнить.

Я человек старых навыков, у меня свои принципы и своя школа, а она, как всякая школа, не может приноровиться к требованиям, выходящим из совсем иных оснований. Поэтому следовало бы раньше сговориться, понять друг друга и пойти общею дорогою, если будет видно, что мы можем быть попутчиками, и, наоборот, разойтись раньше, чем выяснится между нами непримиримое внутреннее противоречие, которое все равно приведет неизбежно либо к моему уходу, либо к уходу несогласных представителей общественного доверия».

Внимательно выслушав меня, Столыпин сказал мне, что он разделяет мое мнение и понимает его в том смысле, что я не отказываюсь принципиально от сотрудничества с новыми людьми, но нахожу только, что лучше сговориться с ними раньше, чем потом расходиться не из личных, а чисто из принципиальных несогласий. Он просил меня изъявить свое согласие на то, чтобы наш разговор был дословно передан тем людям, с которыми ему представится, быть может, необходимость вести подробную беседу. На этом наша беседа окончилась, и Столыпин сказал мне, что сердечно благодарит меня за все, что я так откровенно сказал ему, прибавив, что он совершенно уверен в том, что государь не отпустит меня. Я же просил его отнюдь не стесняться со мною, так как возможность сблизить Думу с правительством выше всяких личных соображений, хотя я и не вижу, каким путем можно достигнуть этой цели, когда раздражение против правительства дошло уже до такой точки кипения.

При всем этом разговоре Столыпин не обмолвился мне ни одним словом о том, что он уже вел о том же не раз беседу с министром иностранных дел Извольским, который был, как стало потом известно, одним из самых горячих сторонников идеи министерства из лиц «общественного доверия». Не сказал он мне также и о том, что он вел также переговоры с представителями кадетской партии, как потом открыто говорили и печатали главари этой партии. Кто умолчал о том, что было, и кто удостоверил то, чего не было, — этого я не могу сказать.

Со мною беседа на эту тему не возобновлялась, и только уже позже, после 12 августа, Столыпин однажды с большою горечью сказал мне, что все его попытки привлечь в состав правительства общественных деятелей развалились об их упорный отказ, так как одно дело — критиковать правительство и быть в безответственной оппозиции ему, и совсем другое — идти на каторгу, под чужую критику, сознавая заранее, что всем все равно не угодишь, да и кружковская спайка гораздо приятнее, чем ответственная, всегда неблагодарная работа. Он закончил свою фразу словами: «Им нужна власть для власти и еще больше нужны аплодисменты единомышленников, а пойти с кем-нибудь вместе для общей работы — это совсем другое дело».

После этой нашей встречи прошло еще несколько дней.

5 июля, в среду, я был приглашен с женою к обеду к графине Клейнмихель, жившей недалеко от нас на собственной ее даче у Каменноостровского театра. В числе приглашенных был граф Иосиф Потоцкий. Перед тем как мы пошли к столу, он спросил меня совершенно открыто: на какой день назначен роспуск Думы, так как ему передают за достоверное, что днем роспуска назначено ближайшее воскресенье. Я мог ответить ему совершенно честно, что Совет министров не обсуждал этого вопроса, что мне не известен не только день роспуска, но и самое намерение совершить этот роспуск. Он мне не поверил и громко сказал так, что окружающие слышали: «На вашем месте я, вероятно, поступил бы точно так же и стал бы тоже категорически отрицать решение правительства, но это нисколько не изменит положения дела, и я совершенно уверен в том, что роспуск решен и что он будет произведен именно в воскресенье».

На другой день, в четверг, возвращаясь из города на дачу, я опять заехал к Столыпину на Аптекарский остров, не желая говорить о таком щекотливом деле по телефону, передал ему разговор с Потоцким и получил от него в ответ только выражение его недоумения — откуда черпает публика такие сведения, когда вопрос о роспуске Думы был затронут в более или менее определенной форме только во вторник, когда он выезжал вместе с Горемыкиным в Царское Село, причем не только не был установлен окончательно день роспуска, но даже государь прямо заявил, что он желает знать мнение правительства, и просил Горемыкина обсудить на этой неделе вопрос и назначил ему приехать с докладом вечером в пятницу 7-го числа.

В тот же день к вечеру я получил повестку, извещавшую меня, что заседание Совета назначено у Горемыкина именно в этот день, в восемь часов вечера. Мы условились утром по телефону со Столыпиным, что поедем на заседание вместе на его паровом катере, но под вечер он известил меня, что должен изменить наше обоюдное решение, так как должен до заседания быть в другом месте и приедет оттуда прямо на Фонтанку.

Я нарочно передаю все эти мелкие подробности потому, что они очень характерны. Столыпин не хитрил со мною, да ему и не было в этом никакой надобности. Он и сам не знал, что будет вызван в Царское Село вместе с Горемыкиным, и узнал об этом только днем в пятницу по телефону из Александровского дворца, не подозревая вовсе о том, что ждало его вечером того же дня.

Единственное, о чем не упоминал Столыпин в частных беседах со мною за все тревожные дни конца июня и начала июля месяца, было то, что проект указа о роспуске Думы обсуждался между ним, Горемыкиным и Щегловитовым задолго до последних дней и был даже передан Горемыкину в переписанном виде, без указания, однако, числа, и об этом факте, как деле окончательно решенном в Совете министров, по крайней мере в моем присутствии, вовсе не было и речи. Столыпин впоследствии на мой вопрос, почему именно он никогда не говорил мне об этом, сказал только, что он никому ничего не говорил только потому, что указ сам по себе содержал простое приказание государя и его редакцию нечего было ни обдумывать, ни делать из нее предмет особого обсуждения. Я уверен в том, что Столыпин был совершенно искренен со мною, тем более что по существу вопроса о необходимости роспуска он много раз вел со мною самую откровенную беседу.

Когда мы все собрались в помещении Горемыкина, к восьми часам вечера, мы узнали, что председатель Совета министров вызван был к пяти часам в Царское Село и что туда же, следом за ним, но не вместе, выехал и министр внутренних дел. Нам пришлось ждать их возвращения до девяти часов, причем и вернулись они также не вместе, а Столыпин несколько позже.

Вошел к нам Горемыкин, в необычайно веселом и даже непривычном для него возбужденном настроении, со словами: «Consummatum est![13] Поздравьте меня, господа, с величайшею милостью, которую мог мне оказать государь; я освобожден от должности председателя Совета министров, и на мое место назначен П. А. Столыпин с сохранением, разумеется, должности министра внутренних дел».

Мы стали расспрашивать его, как произошло все изменение, решен ли и вопрос о роспуске Думы и когда именно он последует, и получили ответ, что все мы узнаем от нового председателя, который должен немедленно вернуться, что роспуск решен на послезавтра, 9-го числа, указ подписан и должен быть немедленно оглашен, но что сам он настолько измучен всеми событиями последних двух месяцев, что не может разговаривать решительно ни о чем, чувствует себя как школьник, вырвавшийся на свободу, и желает только одного — покоя, и сейчас же идет просто спать, и до утра не хочет видеть ни души, а с утра будет рад видеть нас, если только мы пожелаем узнать от него что-либо, что останется для нас неясным после возвращения Петра Аркадьевича. На этом он так же быстро, как пришел, ушел от нас, и мы стали ждать возвращения Столыпина.

Приехал он примерно около половины десятого и рассказал нам все, что произошло в Царском Селе. Он был вызван туда около трех часов дня и должен был явиться к пяти часам. Когда он прибыл за полчаса до срока в Александровский дворец, дежурный скороход сказал ему, что его просит повидаться с ним до доклада государю министр двора барон Фредерикс, который и ждет его тут же во дворце. Придя к нему, Столыпин застал его в крайне возбужденном состоянии и выслушал от него целый поток слов, сказанных бессвязно, но сводившихся к тому, что государь решил распустить Думу, что это решение может грозить самыми роковыми последствиями, до крушения монархии включительно, что его не следует приводить в исполнение, не испробовав всех доступных средств, а между тем Горемыкин, с которым он не раз говорил, не хочет и слышать о них, почему он и обращается к Столыпину, так как ему известно, что государь решил предложить ему пост председателя Совета министров.

На вопрос Столыпина, в чем же именно могут выражаться меры, которые по его мнению могут спасти положение и устранить роспуск Думы, барон Фредерикс стал развивать мысль, очевидно кем-то ему навеянную, что весь конфликт идет только между Думою и правительством, что отношение Думы к государю совершенно лояльное, и потому есть полное основание надеяться на то, что если бы государь согласился выступить лично перед Думою, в форме послания, обращенного непосредственно к народным представителям, и разъяснить им, что он не доволен их отношением к его правительству и приглашает их изменить это отношение, предупреждая их, что он вынужден будет принять те меры, которые ему предоставлены Основными законами, если они не изменят их образа действий, способного только посеять смуту в стране, — то есть полная уверенность в том, что Дума выразит государю свои верноподданнические чувства и примется за спокойную работу, не желая перед страною быть ослушницею воли своего монарха, которому она только что присягала.

Столыпин пытался, насколько позволяло ему время, опровергать высказанное бароном Фредериксом мнение, убеждая его в совершенной невозможности и даже опасности вмешивать государя в личный конфликт с Думою, так же точно, как и полной бесцельности рассчитывать на возможность работы с такою Думою, которая думает только об одном, — чтобы свергнуть власть государя, упразднить монархию и заменить ее республикою. Фредерикс старался убедить в свою очередь Столыпина, что до него доходят совершенно иного свойства сведения и ему приходится слышать от людей, несомненно преданных государю, что все дело в плохом подборе министров, причем ему кажется, вовсе не так трудно найти новых людей, которые удовлетворили бы Думу и в то же время не стали бы стремиться к захвату власти для Думы, а сохранили бы всю полноту полномочий монарха. Но, разумеется, под постоянным надзором палаты, что было бы даже лучше для государя, так как сложило бы с него ответственность за действия исполнительной власти. На этом беседа Столыпина с бароном Фредериксом прервалась, так как Столыпина позвали к государю, и он успел только сказать ему, что передаст государю весь их разговор и по окончании доклада зайдет к нему, чтобы передать, на чем остановится его величество. Столыпин не знал еще в эту минуту, что Горемыкин будет уволен и ему придется заменить его.

В приемной государя его ждал Горемыкин, радостный и совершенно спокойный, и сказал ему, что государь только что согласился на его убедительную просьбу освободить его от совершенно непосильного ему труда и предложит ему занять место председателя Совета министров. Горемыкин усиленно уговаривал его не отказываться от такого назначения, потому что и по его глубокому убеждению только он может взять на себя эту ответственную задачу и благополучно провести ее через неизбежно надвигающиеся величайшие трудности. Они не успели переговорить ни о чем, как их обоих позвали вместе в кабинет государя, где они пробыли очень короткое время, так как Горемыкин только успел сказать государю, что он уже предупредил Столыпина о последовавшем решении его и вполне уверен в том, что он исполнит свой долг перед своим государем и родиной, и попросил разрешения государя откланяться и вернуться в город, «чтобы успеть сегодня же сдать все дела своему преемнику». Государь его не удерживал, и Горемыкин тут же сказал Столыпину, что вернется раньше его в город и предупредит министров, чтобы они ждали его возвращения.

По словам Столыпина, государь был совершенно спокоен и начал с того, что сказал ему, что роспуск Государственной думы стал, по его глубокому убеждению, делом прямой необходимости и не может быть более отсрочиваем. «Иначе, — сказал он, — все мы, и я в первую очередь, понесем ответственность за нашу слабость и нерешительность.

Бог знает, что произойдет, если не распустить этого очага призыва к бунту, неповиновения властям, издевательства над ними и нескрываемого стремления вырвать власть из рук правительства, которое назначено мною, и захватить ее в свои руки, чтобы затем тотчас же лишить меня всякой власти и обратить в послушное орудие своих стремлений, а при малейшем несогласии моем просто устранить и меня.

Я не раз говорил Горемыкину, что ясно вижу, что вопрос идет просто об уничтожении монархии, и не придаю никакого значения тому, что во всех возмутительных речах не упоминается моего имени, как будто власть — не моя и я ничего не знаю о том, что творится в стране. Ведь от этого только один шаг к тому, чтобы сказать, что и я не нужен, и меня нужно заменить кем-то другим, и ребенку ясно, кто должен быть этот другой. Я обязан перед моею совестью, перед Богом и перед родиною бороться, и лучше погибнуть, нежели без сопротивления сдать всю власть тем, кто протягивает к ней свои руки. Горемыкин совершенно согласился со мною и подтвердил, что он не раз уже говорил мне то же самое, что много раз за это время я слышал и от вас. К сожалению, при всем моем полнейшем доверии к Ивану Логгиновичу, я вижу, что такая задача борьбы ему уже не под силу, да он и сам отлично и совершенно честно сознает это, и прямо указал мне на вас, как единственного своего преемника в настоящую минуту, тем более что сейчас министр внутренних дел должен быть именно председателем Совета министров и объединить в своих руках всю полноту власти. Я прошу вас не отказать мне в моей просьбе и даже не пытаться приводить мне каких-либо доводов против моего твердого решения».

Столыпин передал нам, что он пытался было ссылаться на свою недостаточную опытность, на свое полное незнание Петербурга и его закулисных влияний, но государь не дал ему развить своих доводов и сказал только: «Нет, Петр Аркадьевич, вот образ, перед которым я часто молюсь. Осеним себя крестным знамением и помолимся, чтобы Господь помог нам обоим в нашу трудную, быть может историческую, минуту». Государь тут же перекрестил Столыпина, обнял его, поцеловал и спросил только, на какой день всего лучше назначить роспуск Думы и какие распоряжения предполагает он сделать, чтобы поддержать порядок, главным образом в Петербурге и Москве, потому, что за провинцию он не так опасается и уверен в том, что она отразит на себе то, что произойдет в столицах. Столыпин ответил государю, что необходимость роспуска Думы сознается всем Советом министров уже давно и в этом отношении его положение значительно облегчается тем, что ему не придется никого убеждать, и все окажут ему самую широкую и энергичную помощь. По его мнению, нужно совершить роспуск Думы непременно в ближайшее воскресенье, то есть 9-го числа, и сделать это с таким расчетом времени, чтобы никто об этом не догадался, так как иначе можно ждать всяких осложнений.

Он предложил государю подписать все давно заготовленные бумаги, вечером же сдать указ о роспуске Думы министру юстиции для напечатания его в Сенатской типографии, но принять меры к тому, чтобы из типографии не могло просочиться об этом какое-либо известие до самого дня роспуска, к чему министр юстиции подготовлен и надеется, что сможет сохранить тайну. Затем, только в воскресенье утром следует выпустить номер «Правительственного вестника» как с указом о роспуске, так и с освобождением Горемыкина от должности председателя Совета министров и замещением его другим лицом, расклеить указ о роспуске по городу и на дверях Государственной думы, занять Таврический дворец усиленным надежным воинским караулом, воспретив вход в него кому бы то ни было, и, наконец, предоставить ему условиться с военным министром об усилении Петербургского гарнизона переводом наиболее незаметным образом в столицу нескольких гвардейских кавалерийских полков, и рано утром занять усиленными воинскими караулами наиболее существенные центры в городе.

Все предположения были тут же одобрены, указ, всегда находившийся в портфеле Горемыкина, когда он ездил в Царское Село, тут же подписан государем и передан Столыпину. Но, передавая нам все перечисленные подробности, Столыпин ни одним словом не обмолвился, что перед своим выходом из кабинета государя он коснулся еще одного вопроса, о котором он рассказал мне на другой день, в субботу днем, попросив меня заехать к нему. Он доложил государю, что, принимая такую ответственную задачу и не зная, сможет ли он выполнить ее, Столыпин сказал, что, если ему суждено остаться на должности председателя Совета министров, он не в состоянии честно выполнить своего долга перед государем, не сказав ему, что в некоторых своих частях состав Совета должен быть немедленно изменен удалением из него таких элементов, присутствие которых просто раздражает общественное мнение, настолько в составе Совета имеются лица, явно враждебные самой идее народного представительства и не только не скрывающие своих взглядов, но искусственно похваляющиеся ими. Удаление их, одновременно с освобождением от должности Горемыкина, может только несколько успокоить наиболее умеренные элементы среди общества и показать, что государь считается с этим соображением. Столыпин на вопрос государя ответил, что он далек от мысли ставить государю какие-либо условия принятия им своего нового назначения и вполне понимает, что вопрос о выборе министров должен быть решен вне какой-либо торопливости, что лично он не может выразить какого-либо неудовольствия на кого бы то ни было, но находит, что присутствие в кабинете Стишинского и князя Ширинского-Шихматова совершенно недопустимо и, конечно, может только ослабить положение правительства перед всяким народным представительством даже самого умеренного состава.

Государь ответил ему, что он не стесняет его вообще выбором своих сотрудников и предоставляет ему прислать завтра же указ о назначении на место Стишинского и Ширинского-Шихматова других лиц. Так и было сделано, и в воскресном номере «Правительственного вестника», рядом с указом о роспуске Думы и назначением Столыпина на место Горемыкина, появились и указы об увольнении указанных двух министров и о замене их Кривошеиным и П. П. Извольским. Но — повторяю — в Совете об этом не было сказано ни одного слова, и произошло даже некоторое досадное недоразумение. Столыпин сказал нам всем, что в связи с роспуском Думы нельзя отрицать возможности возникновения в городе беспорядков и потому желательно, чтобы министры, имеющие в их распоряжении казенные квартиры, но не занимающие их, перебрались в них завтра же. Так и сделали некоторые из них и, в частности, Стишинский, перебравшийся к Синему мосту поздно вечером 8-го числа, а рано утром 9-го он узнал из «Правительственного вестника» о своем увольнении, и письмо об этом Танеева пришло к нему только вечером того же дня.

После того как Столыпин передал нам все описанные мною подробности, мы оставались довольно долго в его кабинете на Фонтанке, обсуждая главным образом вопрос о том, как смотрит он на созыв новой Думы, то есть в какой срок и на основании какого выборного закона.

В нашей среде ни по тому, ни по другому вопросу вновь не было ни малейшего оттенка разногласия.

Все были того мнения, что созвать новую Думу необходимо именно в тот срок, который был ранее намечен нами в постановлении в подписанном государем указе, a именно 20 февраля следующего года, хотя Столыпин предупредил нас, что государь предоставил ему прислать завтра измененный в этом отношении указ, если бы мы пришли к заключению о желательности отдалить срок. Были некоторые попытки назначить более отдаленный срок, но они потонули во мнении большинства о том, что не следует играть в руку крайним партиям и создавать повод распространять мысль об искусственном отдалении срока созыва Думы. Срок 20 февраля всегда признавался достаточным для того, чтобы успеть подготовить возможно большее количество законопроектов, затрагивающих наиболее жизненные стороны нашей внутренней жизни.

Зато вопрос о выборном законе задержал нас надолго, настолько для всех было ясно, что весь корень зла относительно состава Думы лежит именно в избирательном законе 11 декабря 1905 года. Много было высказано тут же самых разнообразных взглядов, но время дошло уже почти до трех часов утра, и мы разошлись с тем, что тотчас после роспуска мы снова соберемся вместе и начнем наши занятия под руководством нового председателя Совета министров.

Перед нашим выходом из кабинета Столыпина, он задержал меня на несколько минут и сказал, что после доклада у государя он заходил к министру двора, который ему показался очень смущенным принятым решением и снова вернулся к его комбинации о необходимости предварительно, до решения вопроса о роспуске Думы, попытаться сделать непосредственное к ней обращение государя в форме особого послания, и что он думает переговорить еще раз об этом с государем завтра утром. Столыпин опять стал доказывать ему всю недопустимость такого обращения и закончил свой разговор прямо просьбою, обращенною к барону Фредериксу, известить его тотчас же по телефону, если бы его попытка увенчалась успехом, дабы — сказал он — «я мог принять свои меры в зависимости от принятого нового решения».

У него сложилось убеждение, что барон Фредерикс не понял смысла последних слов, потому что он самым спокойным тоном ответил ему: «Разумеется, я вас тотчас же извещу». Столыпин спросил меня, допускаю ли я возможность, чтобы государь поддался на такую комбинацию, так как «вы понимаете, — сказал он, — что после этого никому из нас нельзя оставаться на местах, и государь должен узнать от нас об этом. Подумайте только, какие последствия могут произойти из такой комбинации!»

Я сказал ему, что не допускаю и мысли о том, чтобы после того, что мы все слышали от него о словах государя, могла произойти такая перемена в нем, и думаю, что вся комбинация навеяна кем-либо из придворных людей, и я уверен в том, что из новой попытки повлиять на государя не выйдет ничего, как это было не раз со мною в первый период войны.

На следующий день, по просьбе Столыпина, я приехал к нему на Аптекарский остров перед самым моим и его завтраком. Он был, как всегда, совершенно спокоен и начал с того, что почти уверен, что роспуск произойдет без всяких осложнений, так как никто в Думе не допускает и мысли об этом. Затем он передал мне то, что я уже написал выше относительно увольнения Стишинского и князя Ширинского-Шихматова, сказал, что указы уже посланы в Царское Село и ему передано по телефону, что все они подписаны, и тут же, совершенно неожиданно для меня, задал мне крайне удививший меня вопрос, еду ли я, как всегда по субботам, в деревню до понедельника утра.

Я ответил ему, что, разумеется, не поеду, так как едва ли допустимо, чтобы кто-либо из нас отлучался из города в такую минуту. «А я именно хотел просить вас, чтобы вы уехали, так как газеты каждый раз печатают о вашем выезде, и очень желательно, чтобы и на этот раз не вышло никакой перемены против обычного, потому что я допускаю вполне мысль о том, что на вокзале имеются у думских корифеев свои клевреты, которые тотчас же донесут кому следует о том, что вы выехали, и, следовательно, ничего особенного ожидать не следует».

Я спросил на это Столыпина, гарантирует ли он мне возможность возвращения, если бы произошли беспорядки в связи с роспуском Думы, и он ответил мне без всяких колебаний, что ручается за то, что рано утром или даже ночью с воскресенья на понедельник за мною будет прислан, в крайнем случае, паровоз, о чем он тут же спросил по телефону министра путей сообщения генерала Шауфуса, и я слышал в трубку его лаконический ответ, что все будет исполнено.

Я решился уехать, хотя и сознавал, что мне было бы гораздо спокойнее оставаться дома. Я получил, кроме того, обещание от моего лицейского товарища, министра народного просвещения П. М. Кауфмана, прислать мне утром в воскресенье условленную телеграмму, которая была доставлена мне около часа дня о полном спокойствии в городе; я провел день у себя и в час ночи приехал на станцию, лег спать в моем вагоне и в начале восьмого утра вернулся по совершенно пустым и спокойным улицам города на Елагин остров вместе с женою, и уже в 11 часов был на Фонтанке у Столыпина.

От него я узнал, что никаких инцидентов в течение всего воскресенья не было. Указ о роспуске Думы был расклеен по городу в 6 часов утра и в ту же пору наклеен на воротах Думы, которые держались на затворе; около 10 часов утра стали подходить отдельные лица к Думе, но никакого скопления у здания Таврического дворца не было, усиленный военный караул ни разу не вызывался, подходили также отдельные члены Думы, но тотчас же торопливо уходили, и только среди дня замечался усиленный отъезд членов Думы по Финляндской железной дороге. К вечеру стало уже известно, что в Выборг прибыло большое количество членов распущенной Думы, а затем стало известно и о знаменитом заседании, открытом Муромцевым его заявлением: «Заседание Государственной думы возобновляется».

Для полноты рассказа об этом событии следует поместить одну подробность, которую мне передавали из уст в уста в первые дни после роспуска Думы. Я не могу дать ей официального подтверждения, так как не имел в руках ни официального документа, ни непосредственной передачи от П. А. Столыпина, но в окружении Совета министров среди целого ряда лиц, близких отдельным министрам, эпизод этот не вызывал, по-видимому, никакого сомнения.

Рассказывают, что в субботу 8 июля с самого раннего утра Горемыкин отсутствовал в доме Министерства внутренних дел у Цепного моста, приготовляясь к переезду в собственный дом на Фурштатской улице. Он вернулся только к обеду, потом выехал снова вечером и, возвратясь довольно поздно домой, сказал швейцару, что если бы кто-либо позвонил по телефону или даже спросил его непосредственно, то чтобы он отвечал, что он [Горемыкин] очень устал и лег спать, и никто бы не будил его по какому бы то ни было поводу. Поздно ночью будто бы был доставлен конверт из Царского Села, который пролежал на столе в швейцарской до утра воскресенья, и когда Горемыкин встал и ему подали его, — в нем оказалось небольшое письмо от государя с приказанием подождать с приведением в исполнение подписанного им указа о роспуске Думы, но было уже поздно, и все распоряжения уже приведены были в исполнение.

Лично я совершенно не доверяю этому рассказу и не допускаю мысли, чтобы государь мог в такой форме изменить сделанное им распоряжение, если бы даже барон Фредерикс и успел убедить его. Он вызвал бы, конечно, Столыпина, и мог исполнить это в течение субботы, тогда как на самом деле утром этого дня он утвердил его предположение о смене некоторых министров и никогда бы не сделал такого шага за спиною человека, на которого он только что возложил такой ответственный долг. Но рассказ этот характерен как показатель настроения, господствовавшего в ту пору, и как показатель взглядов известной части дворцового окружения.

Глава III

Моя деятельность по Министерству финансов. — Влияние событий на курсы русских фондов за границей. — Репрессивные меры против революционных насилий. — Работа Совета министров. — Аграрные реформы Столыпина и расширение деятельности Крестьянского поземельного банка. — Взрыв на Аптекарском острове. — Вопрос об изменении избирательного закона, солидарность министров и тайна, которой были окружены совещания Совета по этому вопросу. — Резолюция государя на представлении Совета министров о смягчении законодательства о евреях. — Мои разногласия со Столыпиным по вопросу об участии казны в расходах земств и городов. — Донесения с мест о ходе выборов

Все последовавшие затем события хорошо известны, и я не стану на них останавливаться. Отмечу только то, что наложило на меня в эту пору особые заботы помимо участия моего в общей работе Совета министров. Повторяю снова, что я пишу не историю моего времени, а описываю мою личную роль в этом историческом времени.

Положение мое как министра финансов в эту пору было очень нелегко. Я почти не имел возможности, вступив в должность 26 апреля, толком осмотреться, как надвинулись события, поглотившие столько времени и придавшие разом такую нервность всей текущей работе.

Я нашел, конечно, на местах всех моих прежних сотрудников, некоторые встретили меня самым сердечным образом и своим отношением ко мне облегчили мой труд и помогли мне в несколько дней освоиться со всем, что случилось за шестимесячный период моего отсутствия в министерстве. Впечатления были невеселые. Доходы стали выравниваться по мере того, как порядок в стране восстанавливался после ликвидации Московского восстания, но далеко отставали от обычного поступления. Урезанная под влиянием смуты и плохих поступлений конца года смета на 1906 год внушала самые серьезные опасения за поступление доходов. Напротив того, к обычным сметным расходам присоединились экстренные требования на продовольственную и семенную помощь населению, и урезывать ее не приходилось, потому что сведения с мест, не исключая и тех, которые доходили до меня от моих органов, не давали сомнения в том, что средства для помощи потребуются большие.

После первых же дней, последовавших за открытием Думы, к этим заботам присоединилась еще новая — иностранные биржи встретили думское настроение большою тревогою: после первых же хвалебных гимнов по адресу вступления России на конституционный путь стали все чаще раздаваться голоса об опасности начавшейся борьбы между правительством и народным представительством, и сравнительно недолго продолжалось радужное настроение в пользу последнего, сменяясь все сильнее и сильнее указанием на опасность и соблазнительность выкинутых молодым представительством лозунгов.

К чести иностранных корреспондентов некоторых влиятельных газет следует сказать, что предостерегающие голоса многих из них были громче и многочисленнее, нежели демагогические отчеты некоторых их русских собратьев по перу. На биржевые круги же это производило большое впечатление, и все чаще слышались голоса о том, что смута далеко еще не кончилась и правительству предстоит задача, быть может превышающая его силы. Курсы наших бумаг, в особенности на Парижской бирже, начали резко понижаться, и с конца мая наибольшее падение стало замечаться на вновь заключенном займе в апреле 1906 года. С выпускной цены в 88 % он понизился сначала до 75 %, потом до 70 % и даже дошел после роспуска Думы до 68 %. Он стоял даже некоторое время и ниже. Группа, выпустившая заем, стала предъявлять мне настойчивые требования о поддержании курса новой ренты и об отпуске новых сумм на прессу.

Не менее настойчивы были и обращенные ко мне вопросы о том, выдержит ли Россия свое золотое обращение, которое я защищал с таким упорством, и, по мере ухудшения обстоятельств, тон недавних друзей становился все менее и менее дружелюбным. Я вел упорную полемику с моими корреспондентами, уступая им в мелочах, и, ограничиваясь небольшими подачками прессе, настойчиво проводил мою точку зрения о том, что размен будет выдержан, к чему были и некоторые, правда немногочисленные, показатели благоприятного свойства в виде усиления казначейской наличности и накопления кредитных билетов в кассах. Я считал своею задачею выиграть время и выяснить себе, как произойдет роспуск Думы, о котором я, разумеется, не заикался ни одним словом в моей корреспонденции.

Когда роспуск был совершен, то первое впечатление было просто катастрофическое. Нельзя было даже в точности определить, до какой цены упали наши фонды, настолько велико было стремление держателей их освободиться от них во что бы то ни стало, и нельзя даже сказать, до какого уровня дошло бы их падение, если бы оно не встретило фактической преграды в отсутствии покупателей на них. Об этом говорили мне почти истерические телеграммы, которыми я был засыпан, начиная с вечера 10-го числа.

Я отвечал на них ссылкою на полнейшее спокойствие, с которым встретила страна роспуск Думы, и указывал на этот факт как на показатель того, что страна состоит не из одних политиков, стремящихся к государственному перевороту, и что немало в ней людей, которые понимают необходимость роспуска, как меру сохранения порядка и власти. Столыпин все время совершенно ясно одобрял все мои мысли и оказывал мне всю моральную поддержку, предоставляя полному моему усмотрению ссылаться на солидарность со мною всего правительства. В этот момент мне было гораздо легче, чем раньше, в пору председательства Горемыкина, так как он на все мои соображения о необходимости ограждать интересы государственного кредита отвечал самым недвусмысленным безразличием, говоря на каждом шагу свою любимую фразу: «Все это чепуха, и не стоит останавливаться на мелочах, когда главное состоит в совершенно определенном революционном натиске, с которым можно бороться только одним — роспуском Думы, и до этого мы неизбежно дойдем, и тогда только можно будет говорить о настоящей работе». Теперь все резко переменилось.

Видя, что Столыпин, постоянно ссылаясь на свою некомпетентность в финансовых делах, открыто советуется со мною по каждому вопросу, оказывает мне величайшее внимание и ни в чем не противоречит, и даже всегда открыто соглашается со мною, весь состав министров также перешел на иной тон обсуждения вопросов моего ведомства, и я стал самостоятелен во всех делах его, как было и в первое время войны.

После первой недели за роспуском Думы наступило успокоение и на иностранных денежных рынках. Паника стала мало-помалу утихать, держатели русских фондов перестали выбрасывать их массою на рынок, и даже отчасти помогло успокоению то, что должно было породить совершенно противоположный результат. Я разумею Выборгское воззвание[14]. Как известно, народ не пошел за ним, не перестал платить налогов, и не было заметно никакого приготовления к сопротивлению в несении воинской повинности, но самый факт появления такого воззвания ясно показал более чуткой и культурной заграничной публике, что дело шло, несомненно, к бунту, и правительство не могло не принять мер к самозащите. Пресса не выражала сначала открыто своего мнения, но мои корреспонденты, в особенности из Парижа и Берлина, совершенно недвусмысленно писали мне, что публика начинает понимать правильность действий русского правительства по отношению к Думе, вставшей на путь прямого сопротивления власти, и все время только с величайшею настойчивостью добивались от меня заверения, что мы справимся с таким настроением, и по мере того, как действительность давала мне все более и более оснований к оптимистическим выводам, стало замечаться даже некоторое, хотя и весьма робкое вначале, укрепление русских фондов, и в частности нового 5 %-го займа.

К половине августа это настроение стало заметно усиливаться, и даже решение правительства привлечь к судебной ответственности подписавших Выборгское воззвание встретило резкое осуждение за границею только в органах левой печати, а многие газеты поместили на своих страницах довольно здравые статьи о прямом долге правительства бороться законными путями с призывом к мятежу.

Взрыв на Аптекарском острове[15], 12 августа, разом нарушил это улучшение внутреннего положения России и оценку его за границею, но и то справедливость заставляет сказать, что тревога и возбуждение среди населения не были продолжительными.

Заслуга в эту пору Столыпина перед страною бесспорно велика. Он не растерялся под ударом, нанесенным его собственной семье, и с тем же наружным спокойствием и величайшею выдержкою продолжал борьбу с крайними элементами революции. Несколько удачных арестов главарей преступных покушений и дезорганизованность революционных покушений произвели оздоровляющее впечатление на общественное настроение, в особенности когда все увидели, что правительство осталось на своих местах, и не только в столицах, но и в губерниях не было резких проявлений массовых беспорядков, за исключением Прибалтийского края, где правительство приняло, по 87-й статье [Основных законов][16], ряд решительных мер, направленных против погромов и насилий. Среди них введение военно-полевых судов, встретившее потом во Второй Думе резкое нападение на правительство, имело, бесспорно, центральное влияние в восстановлении порядка и возвращении доверия к власти. Можно различно относиться к принятой мере по существу, можно сваливать ее, как делали потом многие наши государственные деятели, исключительно на Столыпина и Щегловитова, но нужно иметь мужество сказать, что все министры были солидарны между собою, ни один из них, не исключая и министра иностранных дел Извольского, всегда державшегося либеральных воззрений и не пропускавшего ни одного случая, чтобы не приложить к нашим революционным порядкам шаблона западноевропейского конституционализма, — не был против введения этой меры и не остался по этому вопросу при отдельном мнении. Постановление Совета министров, поднесенное на утверждение государя, как того требовал закон, было единогласное. Все отлично сознавали, что без крутых мер нельзя подавить мятежа и оградить ни в чем не повинных людей от неслыханных преступлений.

Первый месяц после роспуска Думы и до взрыва на Аптекарском острове работа Совета министров носила довольно неопределенный характер. Новый председатель Совета был совершенно естественно поглощен главным образом сведениями о внутреннем положении страны и мерами борьбы с эксцессами революционных явлений. Много забот и внимания требовало от него, конечно, и его прямое дело — ведомство внутренних дел, в котором он не был еще хозяином положения и только входил в новую для него область общего государственного управления, для которого его прежняя служба далеко не достаточно подготовила его. Тем не менее два вопроса стали с первого же нашего собрания, так сказать, лейтмотивом наших обсуждений, к которым мы постоянно возвращались в каждом последующем заседании, а именно:

1. Необходимость подготовки к созыву Второй Государственной думы целого ряда законопроектов по наиболее животрепещущим вопросам нашей внутренней жизни, для того, чтобы будущая Дума сразу встретилась с целым рядом приготовленных для нее дел и не терялась в собственном измышлении всевозможных предположений.

2. Очевидная, и прежде всего занимавшая самого Столыпина, мысль о том, чтобы, не дожидаясь созыва Думы и рассмотрения ею внесенных проектов, разработать теперь же и провести по так называемой 87-й статье Основных законов ряд мероприятий самого неотложного свойства, регулирующих крестьянский вопрос, которые шли бы навстречу давно назревшим запросам нашей жизни и показали бы населению, что правительство его величества берет на себя полную ответственность за разрешение этих нужд, проводит свою точку зрения в жизнь и предоставляет законодательной власти внести в проведенные меры всевозможные исправления, не задерживая повседневной жизни, с ее давно назревшими запросами, из-за неизбежных последующих трений законодательного их рассмотрения.

Во главе этих вопросов Столыпин с первого же дня поставил вопрос о выходе из общины и весь этот сложный комплекс земельных правоотношений, который был связан с общинным землепользованием. К этому вопросу Столыпин отнесся сразу с величайшею страстностью, и на самые осторожные попытки указать на неудобство разрешать в таком исключительном порядке, как по 87-й статье, коренные вопросы нашей крестьянской жизни, на предпочтительность направить их нормальным порядком, не ломая создавшихся вековых устоев, в случае несогласия с проведенными мерами со стороны законодательных учреждений, он дал всем нам понять, что этот вопрос составляет для него предмет, не допускающий какой-либо принципиальной уступки.

Был ли это результат давно продуманной им еще в бытность его губернатором программы борьбы с революционным движением, опираясь на крестьянство, подпал ли он с самого своего приезда в Петербург под влияние известных кругов Министерства внутренних дел и, в частности, такого страстного человека, каким был В. И. Гурко, давно уже остановившийся на необходимости бороться с общинным землепользованием и не раз пытавшийся влиять в этом смысле и на Горемыкина, — я этого сказать не могу, но должен только открыто отметить, что с первых же дней после роспуска Первой Думы основные положения закона, проведенного затем, в том же году по 87-й статье и известного под именем «закона 7 ноября», были представлены в Совете министров и сделались предметом постоянного его обсуждения. Уже одна числовая справка о том, что разработка этого проекта началась только в половине и даже, вернее, в конце июля, а 7 ноября, то есть всего через три месяца, проект стал законом и был приведен в жизнь, указывает на то, насколько и само Министерство внутренних дел, и весь Совет встретился с вполне разработанным материалом, и притом настолько хорошо разработанным, что длительное его рассмотрение в Думе третьего созыва, и в Государственном совете, не особенно восторженно встретившем законы, проведенные по 87-й статье, — внесло в него весьма немного изменений и оставило без всякой ломки его коренные основания.

Лично я не играл заметной роли в разработке этого закона. Я всегда был противником общинного землевладения и проявил мои взгляды в этом направлении еще в 1903 году, по должности члена Особого совещания под председательством Витте, по делам сельскохозяйственной промышленности, но активного участия почти не принимал.

Этот вопрос задел меня, и притом в очень острой форме, только потому, что независимо от коренного предположения об облегчении выхода из общины, Столыпин параллельно с ним поставил вопрос о расширении деятельности Крестьянского банка и о более активном вмешательстве его в удовлетворение крестьянской нужды в земле. Здесь с первых же дней сказалось влияние на Столыпина А. В. Кривошеина и желание последнего сыграть решающую роль в организации сельского, или, вернее, земельного, кредита, с выделением его из ведомства Министерства финансов и передачей его в ведомство земледелия.

На первых порах этот вопрос не принял, однако, острого, так сказать, ведомственного характера, и только уже значительно позднее, а именно в 1910 и 1911 годах, он едва не довел — о чем речь впереди — до полного разрыва моего со Столыпиным. И Столыпин, и Кривошеин требовали от меня пока только большей активности в разрешении посреднических сделок крестьян с банком, против которых мне не было ни малейшего повода возражать, за исключением, разумеется, двух оснований, которые не особенно разделяли ни Столыпин, ни, по преимуществу, Кривошеин. Я должен даже сказать, что Столыпин был значительно менее оппортунистичен, нежели Кривошеин, и скорее схватывал так называемую «прозу жизни», тогда как Кривошеин не раз на мои замечания отвечал просто по-обывательски: «Если министр финансов захочет — деньги всегда найдутся».

А министр финансов в эту пору разрешения вопроса о крестьянской земельной нужде говорил только о двух, далеко не от него зависевших, «прозаических» вопросах.

Я указывал на то, что Крестьянский банк готов широко идти навстречу крестьянской нужде в земле, но должен предостеречь Совет министров о трудности разрешения этого вопроса с двух сторон: под влиянием погромов и обострения в отношениях с крестьянами предложение помещичьих земель к продаже крестьянам стало весьма значительным и в некоторых местностях далеко превышало местный спрос крестьян на землю. Банк не только не задерживает совершение посреднических сделок, но зачастую в последнее время не имеет вовсе предложений на покупку предлагаемых к продаже земель, несмотря на то, что владельцы далеко не запрашивают чрезмерных цен за их землю. Отсюда естественным образом напрашивается мысль о необходимости самому банку покупать эти земли в собственный фонд, для распродажи их потом крестьянам по мере выяснения потребности в них для других местностей. Но к этой мысли, тотчас же подхваченной Столыпиным и Кривошеиным, как мысли вполне жизненной и даже необходимой, встречается другое препятствие, устранить которое не в моих силах.

Продавцы земель должны получить расчет за их землю деньгами, так как принимать в уплату закладные листы Крестьянского банка они фактически не могут, по той простой причине, что внутренний рынок не поглощает сколько-нибудь значительного количества листов, предлагаемых к продаже, и всякий новый, а тем более значительный, выпуск понижает курс листов и вызывает только нарекания на то, что Крестьянский банк разоряет помещиков, расплачиваясь с ними обесцениваемыми бумагами.

Обычный, в нормальное время, покупатель листов, в лице государственных сберегательных касс, для которых покупка закладных листов представляла даже выгодное помещение их свободных средств, в описываемое время также не надежен, потому что приток денег в кассы значительно ослабел, и на этот источник была плохая надежда, пока не успокоится рынок и вклады снова не станут заметно превышать их истребование.

Такие прозаические мои разъяснения, конечно, не нравились многим из моих слушателей, и государственный контролер Шванебах пытался было парировать их предложением войти в соглашение с частными банками и даже произвести на них известное давление, в смысле приобретения ими закладных листов Крестьянского банка, но из этого ничего существенного не могло выйти по той простой причине, что положение частных коммерческих банков было также далеко не блестящим. Да и Финансовый комитет, куда я предложил внести этот вопрос с тем, чтобы Столыпин, как председатель Совета министров, принял в нем и личное участие, — решительно отверг такую мысль и внес и со своей стороны охлаждающую струю в обывательские суждения моих партнеров.

Отсюда вскоре и вытекла другая мысль — попробовать создать особый вид не продаваемых на бирже и не котируемых на ней так называемых свидетельств именной записи, с несколько повышенною против закладных листов доходностью, но представлявших возможность для землевладельцев, желавших во что бы то ни стало продать свои земли в фонд Крестьянского банка, получить этот вид облигаций в свое распоряжение в обмен на проданную ими землю и временно сохранить их в своем распоряжении и пользоваться пока только одними доходами по ним. Впоследствии фактически и эти свидетельства все-таки были выброшены на рынок, для скупки их образовался даже особый вид дельцов, постепенно понижавших, по мере увеличения количества выпускаемых свидетельств, цену на них, и через некоторый промежуток времени эта цена дошла даже до 60 % номинальной цены, и землевладельцы, далеко не получавшие от Крестьянского банка сколько-нибудь повышенной цены за их землю, потеряли в действительности до 40 % ее стоимости.

Когда впоследствии порядок в России восстановился, биржа окрепла, и сберегательные кассы снова получили большой приток средств из народных сбережений, и размещение 5 %-х, a затем и 4,5 %-х закладных листов стало снова делом возможным, и даже свободный рынок стал поглощать эти ценности, я прекратил выпуск «свидетельств именной записи» и стал их постепенно заменять простыми закладными листами.

Я упоминаю обо всем этом для того, чтобы сказать, как несправедливы были потом, и в Третьей Государственной думе, нападки оппозиции, и в частности, специализировавшегося на них ковенского депутата Булата, открыто обвинявшего правительство и лично меня в разорении крестьян продажею им по чрезмерно высоким ценам помещичьих земель в угоду землевладельцам, сбывшим крестьянам по не соответствующе высоким ценам свои худшие земли.

На самом деле, если уже кто-либо пострадал, то, напротив того, именно помещики, получившие в обмен на проданную ими землю, по ценам едва справедливым, такие бумаги, за которые они получили в лучшем случае не более 65–70 % их оценки.

О покушении на жизнь Столыпина, взрыве его дачи на Аптекарском острове, я узнал при следующих обстоятельствах.

12 августа было в субботу. Я находился с часа дня в городе для обычного приема посетителей в здании Министерства финансов. По случаю летнего времени посетителей было сравнительно мало, и в четвертом часу я отпустил последнего из них и занимался уже текущей работой перед выездом к себе на дачу.

В самом начале четвертого мне показалось, что я услышал как будто бы отдаленный пушечный выстрел. Я позвал моего секретаря и спросил его, не слышал ли он того же, и получил в ответ, что все слышали то же, но думали, что идет обычная учебная или испытательная стрельба на полигоне на пороховых заводах.

Беспокойства ни в ком не было, и с улицы не доходили также никакие вести.

Приблизительно через полчаса ко мне позвонил по телефону государственный контролер и спросил, что я знаю о взрыве на Аптекарском острове, где было покушение на П. А. Столыпина, и по одним рассказам он убит, а по другим остался невредим, и только разрушена часть его дачи, и ранено много народа около него. На мой ответ, что я решительно ничего не знаю, он предложил мне заехать немедленно за мной, чтобы вместе поехать на Аптекарский остров, а меня он просил тем временем позвонить к градоначальнику и обеспечить нам свободный проезд на дачу, если бы она оказалась оцепленною полицией. Градоначальника я не нашел дома, дежурный же чиновник ответил мне, что он, вероятно, на месте происшествия, что никаких подробностей в градоначальство еще не доставлено, известно только, что председатель Совета невредим, но часть членов его семьи пострадала, хотя, кажется, не особенно сильно.

Мы приехали на место без всякой задержки. Публики было очень мало, стояла цепь городовых, окружавшая полуразрушенный передний фасад дачи; убитые и раненые были уже увезены. Мы прошли в сад, так как вход в дом снаружи был завален обломками, и внутри сада нас встретил вышедший из дома П. А. Столыпин, лицо которого носило явно заметные следы чернильных брызг. В особенности были в чернильных пятнах лоб и руки.

Оказалось, что в минуту взрыва Столыпин сидел у своего письменного стола, и чернильные брызги были произведены сотрясением воздуха от сильного взрыва.

Сохраняя наружно полное самообладание, Столыпин вкратце рассказал нам, как произошел взрыв, сообщил, что в эту минуту его приемная была полна народа, что многие из представлявшихся и часть прислуги при доме убиты и немало раненых, что его маленький сын ранен на верхнем балконе дачи, но, по-видимому, не опасно, зато дочь его Наталья, кажется, тяжело ранена в ногу, и оба они уже отвезены в больницу Кальмейера на углу Большого и Каменноостровского проспекта, куда уехала с ними и мать их, но доктора еще не решаются высказать их мнения о характере ранения.

Столыпин и сам собирался вскоре поехать в больницу, главным образом чтобы успокоить жену, не желавшую даже оставлять его на разрушенной даче, но он не считал возможным выехать до окончания некоторых формальностей по составлению первого протокола об обстоятельствах совершенного взрыва. Я предложил проехать в больницу, чтобы узнать о положении детей и успокоить Ольгу Борисовну, и обещал немедленно дать ему знать все, что мне скажут врачи, если только мне удастся получить от них сколько-нибудь определенные сведения. Вместе со Шванебахом мы поехали в больницу, где доктор Греков сказал мне, что поражения маленького Аркадия незначительны, но дочь Петра Аркадьевича пострадала гораздо серьезнее, и он не может даже сказать, удастся ли спасти ногу или придется ампутировать ее, настолько раздробление пятки представляет собою явление весьма серьезное. Дать знать Столыпину на дачу не было прямой возможности, так как телефонное сообщение было разрушено взрывом, и я собирался было вернуться на Аптекарский остров, как Столыпин приехал сам, получил от докторов непосредственно те же сведения, и мы расстались с ним, условившись, что он примет нас всех в понедельник тотчас после завтрака.

С этого дня, отделенного от покушения всего полутора сутками, наша деятельность по Совету министров возобновилась, как будто ничего особенного и не случилось. Все мы были просто поражены спокойствием и самообладанием Столыпина, и как-то невольно среди нас установилось молчаливое согласие как можно меньше касаться его личных переживаний и не тревожить его лишними расспросами, тем более что после первых, неопределенных дней врачи дали успокоительные заключения и относительно возможности избегнуть ампутации ноги раненой дочери Столыпина.

Столыпин остался короткое время на Фонтанке, а затем по личной инициативе государя скоро переехал в Зимний дворец, где и оставался почти два года, переменяя его помещение на летнее пребывание на Елагином острове, в предоставленном в его распоряжение Елагинском дворце. В этих двух помещениях и сосредоточилась наша общая работа до той поры, когда наступило успокоение, и Столыпин мог опять перебраться в дом Министерства внутренних дел на Фонтанке.

Припоминая все пережитое за эту пору, я не могу не отметить, что личное поведение Столыпина в минуту взрыва и то удивительное самообладание, которое он проявил в это время, не нарушив ни на один день своих обычных занятий и своего всегда спокойного и даже бесстрастного отношения к своему личному положению, имело бесспорно большое влияние на резкую перемену в отношении к нему не только двора, широких кругов петербургского общества, но и всего состава Совета министров и в особенности его ближайшего окружения по Министерству внутренних дел. И до роспуска Думы, и после него наружно дисциплинированное отношение в заседаниях Совета министров было далеко не свободно если и не от не вполне серьезного отношения к отдельным его замечаниям, часто отдававшим известным провинциализмом и малым знанием установившихся навыков столичной бюрократической среды, то, во всяком случае, слегка покровительственного отношения к случайно выкинутому на вершину служебной лестницы новому человеку, которым можно и поруководить и, при случае, произвести на него известное давление.

После 12 августа отношение к новому председателю резко изменилось; он разом приобрел большой моральный авторитет, и для всех стало ясно, что, несмотря на всю новизну для него ведения совершенно исключительной важности огромного государственного дела, в его груди бьется неоспоримо благородное сердце, готовность, если нужно, жертвовать собою для общего блага и большая воля в достижении того, что он считает нужным и полезным для государства. Словом, Столыпин как-то сразу вырос и стал всеми признанным хозяином положения, который не постесняется сказать свое слово перед кем угодно и возьмет на себя за него полную ответственность.

С наступлением осени заседания Совета министров в помещении Столыпина в Зимнем дворце приняли совершенно регулярный характер и первое время почти целиком были посвящены земельному вопросу и обсуждению наставлений губернаторам относительно подготовки выборов. С конца октября или начала ноября к этим вопросам присоединился и вопрос о необходимости готовиться к пересмотру закона о выборах, так как не только лично Столыпин, но и большинство министров, пожалуй за исключением одного А. П. Извольского, ясно отдавали себе отчет в том, что повторное производство выборов на основании закона 11 декабря 1905 года приведет только к повторению одного и того же результата — невозможности нормальной работы правительства, отвечающего Основным законам, то есть избираемого императором и ответственного перед ним, а не перед одною нижнею палатою.

Все отлично сознавали, что следующую Думу необходимо собрать по тому же плохому закону, для того чтобы не давать повода к лишним нареканиям на правительство и на произвольность его действий, но для всех нас, входивших тогда в состав правительства, не было также никакого сомнения в том, что добиться пересмотра избирательного закона в законном порядке также совершенно немыслимо, ибо никакое представительство народа не пойдет на умаление избирательных прав, и перед правительством неизбежно предстанет только одна дилемма: либо отказаться от законодательства и самого принципа народного представительства, либо идти открыто, — в силу прямой государственной необходимости, — на пересмотр избирательного закона по непосредственному усмотрению монарха, то есть на прямое нарушение изданного им же закона. Мы все, кроме, повторяю, Извольского, были единомышленны в признании этого начала и считали неустранимым такое закононарушение, во имя устранения еще большего зла, — полного отказа государя от всего, что скреплено его подписями, начиная от указа 12 декабря 1904 года. Да и А. П. Извольский, отстаивавший мысль о необходимости соблюдать законность в таком вопросе во имя устранения отрицательного к нам отношения общественного мнения на Западе, отлично понимал, что правда на нашей стороне, и не только не поставил открыто вопроса о его принципиальном несогласии с остальным составом Совета и не перенес, следовательно, этого вопроса на решение государя, но принял впоследствии самое деятельное участие в разработке нового избирательного закона.

Я говорю все это только для того, чтобы снять со Столыпина всю ответственность за принятое Советом решение по этому вопросу и сказать совершенно определенно, что все министры того времени, и в числе их я, мы были вполне солидарны с председателем Совета министров и несем за это общую ответственность, как и имеем и общую с ним заслугу за то, что имели достаточную решимость посмотреть печальному явлению прямо в глаза и дали стране, во всяком случае, спокойную законодательную работу на долгий срок — до самого бурного периода последней поры перед разразившеюся над Россией катастрофой. Мы должны также снять за это ответственность и с покойного государя, потому что если в самую последнюю минуту, то есть вечером 2 июня 1907 года, ему принадлежало последнее в этом отношении настояние — о чем я скажу в своем месте, — то, что многим неизвестно по существу дела, государь все время после роспуска Думы, да, пожалуй, и до него, слышал от всех нас только одно: что с нашим избирательным законом лучшего результата достигнуть нельзя, и, следовательно, и перед ним все время была все та же роковая дилемма, как и перед всеми нами.

Я не знаю в точности, с какого момента и в каких условиях Министерство внутренних дел стало заниматься пересмотром избирательного закона 11 декабря 1905 года. Я думаю, однако, что начало этой работы следует отнести к самому первому моменту, когда выяснилась физиономия Первой Государственной думы, и имею основание предполагать, что первые мысли об этом принадлежали если не самому Горемыкину, то кому-либо в Министерстве внутренних дел. Столыпин, на первых порах своей деятельности, под председательством Горемыкина, едва ли имел совершенно определенный взгляд на этот вопрос, как едва ли вполне смело мог идти навстречу идее издания нового избирательного закона непосредственным указом от государя. Он не только решился на это после долгих колебаний и многократных разговоров на эту тему в Совете министров в зимний период 1906–1907 годов, но не мог останавливаться на такой необходимости во всю ту пору — весною и летом 1906 года, когда он вел переговоры как с представителями кадетской партии по одним показаниям, так и с лицами «общественного доверия» по личным моим воспоминаниям.

В Совет министров позднею осенью 1906 года, если даже не зимою, проект избирательного закона поступил в совершенно стройной и законченной форме, и Совет министров имел дело только с постатейным рассмотрением проекта, во всех деталях изученного министром, известного ему в мельчайших подробностях, настолько, что защищал проект столько же его автор, Крыжановский, столько и сам Столыпин.

На рассмотрении этого вопроса я впервые познакомился с Крыжановским, которого, кажется, до этого ни разу не встречал, и тут же убедился, какой изворотливый и быстрый ум отличал его, рядом с совершенно практическим и здоровым отношением к самым сложным предметам выборного искусства. Не было вопроса, задаваемого ему с точки зрения самых неожиданных и разнообразных сомнений, на который у него не было бы точного и исчерпывающего ответа, не раз заставлявшего Извольского отступать от его сомнений и переходить на сторону большинства из нас, а иногда и оказывавшегося более категоричным, нежели сам папа — Столыпин. Справедливость побуждает меня сказать, что новый избирательный закон, как он вышел в окончательной его обработке, в сущности остался без всякого изменения против разработанной Крыжановским схемы, и, таким образом, заслуга, как и возможность критики его, должна быть целиком приписана не Совету министров, не внесшему в него почти ничего от себя, а Министерству внутренних дел и тем, кто работал над ним, в тиши, в его подготовительной стадии. Но в отношении рассмотрения этого вопроса Советом министров была одна особенность, которую я должен отметить, потому что ни до этого, ни после, во всю мою долгую служебную жизнь, я не встречался с таким небывалым явлением, которое сопровождало рассмотрение этого дела.

Когда впервые вопрос о пересмотре избирательного закона был внесен на обсуждение Совета, Столыпин напомнил нам всем то, что многие из нас открыто говорили с самых первых дней после открытия Первой Государственной думы, и сказал нам, что эти мысли давно разделяются им и он решил внести на рассмотрение Совета новую схему избирательного закона, какою она представляется ему желательною на тот случай, если и вторые выборы в Думу по старому избирательному закону дадут те же отрицательные результаты, какие мы имели уже от первого опыта.

Он настойчиво указал на то, что смотрит на пересмотр избирательного закона, как на самую печальную необходимость, которую можно допустить только в самом крайнем случае, если не будет возможности избегнуть этой необходимости, и надеется даже, что этого не случится. Он указал при этом на всю нежелательность разглашения сведений о том, что Совет занимается этим вопросом, так как самое отдаленное появление слухов об этом грозит величайшими неприятностями и может даже привести к тому, что правительству не удастся исполнить задуманного намерения, которое должно оставаться до последней минуты неизвестным решительно никому. Поэтому он не вносит письменного предложения, не рассылает отдельных его экземпляров министрам для их ознакомления, а предлагает рассматривать дело по устному докладу своего товарища и берет с министров слово, что они сохранят полную тайну наших работ и не будут делиться решительно ни с кем своими впечатлениями и помогут ему довести дело до конца, и, только в этом случае, он решается начать рассмотрение. Все мы дали ему определенное обещание, и, несмотря на то, что мы собирались по этому делу почти каждую неделю, а затем, уже после открытия Второй Государственной думы, и чаще, — ни в печать, ни в салоны, ни в среду падкого до всякой сенсации чиновничества не проникло никаких слухов о том, что правительство предполагает изменить в исключительном порядке избирательный закон. Его издание указом государя Сенату явилось поэтому на самом деле полнейшею неожиданностью для всех, кто так зорко следил в это время за действиями правительства.

Подготовка выборного закона не составляла, однако, в эту пору главного предмета забот правительства. Наряду с событиями внутренней жизни страны, которые требовали большого внимания, конечно, прежде всего председателя Совета министров и министра внутренних дел, все мы должны были напряженно следить за борьбою с революционными вспышками в разных местах России, так как Столыпин давал нам всем полную возможность быть всегда и вполне в курсе событий, и никто из нас, по совести, не имеет права сказать, что он не участвовал в разрешении всех текущих дел или не нес ответственности за принимаемые решения.

Наряду с этим шла самая интенсивная работа по подготовке целого ряда законопроектов по наиболее существенным вопросам нашей жизни, и можно сказать, что именно в эту пору положено было основание самым разнообразным предположениям, не только внесенным во Вторую Государственную думу, но даже потом и в Третью.

В числе вопросов подготовительного свойства, для внесения их в Государственную думу второго созыва, составлявших предмет занятий Совета министров этой поры (осень и зима 1906 года), один вопрос достоин того, чтобы о нем было сказано несколько слов.

В одном из заседаний самого начала октября месяца 1906 года П. А. Столыпин предложил всем членам Совета, по окончании рассмотрения всех очередных дел и удалении из заседания чинов канцелярии Совета, — не расходиться и остаться еще на некоторое время, так как он имеет в виду коснуться одного конфиденциального вопроса, который уже давно озабочивает его.

Мы все, разумеется, последовали его приглашению, и, когда с уходом канцелярии остался один управляющий делами Совета, сын покойного Плеве, Николай Вячеславович, пользовавшийся его полным доверием, и притом совершенно справедливо, — Столыпин просил всех нас высказаться откровенно, не считаем ли мы своевременным поставить на очередь вопрос об отмене в законодательном порядке некоторых едва ли не излишних ограничений в отношении евреев, которые особенно раздражают еврейское население России, не внося никакой реальной пользы для русского населения, потому что они постоянно обходятся со стороны евреев, — только питают революционное настроение еврейской массы и служат поводом к самой возмутительной противорусской пропаганде со стороны самого могущественного еврейского центра — в Америке. Притом Столыпин сослался и на пример бывшего министра внутренних дел Плеве, который, при всем его консерватизме, серьезно думал об изыскании способов к успокоению еврейской массы, путем некоторых уступок в нашем законодательстве о евреях, и принимал даже незадолго до его кончины некоторые меры к сближению с еврейским центром в Америке, но не успел в этом, получив весьма холодное отношение со стороны главного руководителя этого центра Шифа.

Он добавил к этому, что до него с разных сторон доходят сведения, что в настоящую минуту такая попытка может встретить несколько иное, более благоприятное отношение, если предложенные нами льготы будут иметь характер последовательно проведенных мероприятий, хотя бы и не отвечающих признаку полного еврейского равноправия. В его личном понимании было бы наиболее желательно отменить такие ограничения, которые именно отвечают потребностям повседневной жизни и служат только поводом к систематическому обходу законов и даже злоупотреблениям низших органов администрации.

Первый обмен взглядами среди министров носил в общем весьма благожелательный характер. Никто из нас принципиально возражений не заявил, и даже такие министры, как Щегловитов, отозвались, что было бы наиболее правильным, не ставя принципиального вопроса о введении у нас еврейского равноправия, приступить к детальному пересмотру существующего законодательства, вносящего те или иные ограничения, и обсудить, какие именно из них можно отменить, не вызывая принципиального же возражения с точки зрения нашей внутренней политики.

Несколько более сдержан был только государственный контролер Шванебах, как всегда в довольно неясной форме заметивший, что нужно быть очень осторожным в выборе момента для возбуждения еврейского вопроса, так как история нашего законодательства учит нас тому, что попытки к разрешению этого вопроса приводили только к возбуждению напрасных ожиданий, так как они кончались обыкновенно второстепенными циркулярами, не разрешавшими ни одного из существенных вопросов, и вызывали одни разочарования.

Наше первое совещание по возбужденному вопросу кончилось тем, что каждое ведомство представит в самый короткий срок перечень ограничений, относящийся к предметам его ведения, с тем чтобы Совет министров остановился на каждом законодательном постановлении и вынес определенное решение относительно объема желательных и допустимых облегчений.

Работа была исполнена в очень короткий срок. В течение нескольких, специально ей посвященных заседаний пересмотр был исполнен, целый ряд весьма существенных ограничений предположен к исключению из закона, и в этой стадии дела также не произошло какого-либо разногласия среди министров, и только два мнения, да и то в очень осторожной форме, нашли себе слабое проявление в подробном заключении Совета министров, которое было представлено на рассмотрение государя, для того, чтобы он имел возможность дать его окончательные указания о пределах, в каких этот вопрос подлежал внесению на законодательное утверждение. Министр иностранных дел Извольский находил, что намеченные льготы недостаточны и было бы предпочтительным вести все дело в направлении снятия вообще всех ограничений. Государственный контролер Шванебах, напротив того, полагал, что объем льгот слишком велик и все дело следовало бы вести меньшими этапами, приближая к конечной цели — еврейскому равноправию, — после того, как опыт даст указания того, какое влияние окажут на самом деле дарованные льготы.

Во все время исполнения этой подготовительной работы у всех нас было ясное представление о том, что Столыпин возбудил вопрос с ведома государя, хотя прямого заявления нам об этом не делал, но все мы понимали, что он не решился бы поднять такой щекотливый вопрос, не справившись заранее со взглядом государя. Тем более что у него был в руках очень простой аргумент — его личное близкое знакомство с еврейским вопросом в Западном крае, где протекала вся его предыдущая деятельность. Он любил ссылаться на нее и имел поэтому простую возможность иллюстрировать практическую несостоятельность многих ограничений совершенно очевидными доводами, взятыми из повседневной жизни.

Журнал Совета министров пролежал у государя очень долго. Не раз мы спрашивали Столыпина, какая судьба постигла его и почему он так долго не возвращается, и каждый раз его ответ был совершенно спокойный и не предвещал чего-либо для него неприятного. Только 10 декабря 1906 года журнал Совета вернулся от государя к Столыпину при письме, с которого Столыпин разрешил мне снять копию.

Вот это письмо: «Возвращаю Вам журнал Совета министров по еврейскому вопросу не утвержденным. Несмотря на вполне убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу — внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, Вы тоже верите, что „сердце Царево в руках Божьих“. Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, великую перед Богом ответственность и во всякое время готов отдать ему в том ответ».

Ни в одном из документов, находившихся в моих руках, я не видел такого яркого проявления того мистического настроения в оценке существа своей царской власти, которое выражается в этом письме государя своему председателю Совета министров.

Столыпин отнесся к такому решению совершенно спокойно и не проявил никакой горести. Мне он сказал, что, конечно, он не думал, чтобы вопрос мог получить такое разрешение, так как ему приходилось подолгу излагать государю свои мысли на основании его опыта в Западном крае, и государь ни разу не высказал ему принципиального его несогласия, но он должен удостоверить, что не было и заранее данного общего согласия, которое Столыпин и не испрашивал у государя, хорошо понимая, что по такому щекотливому вопросу нельзя и требовать, чтобы государь высказался заранее, не ознакомившись с представлением Совета министров.

На мою долю выпал за это время очень большой труд. Было бы просто бесполезно перечислять все то, что было исполнено за эти месяцы 1906 — начала 1907 годов. Скажу только, что один бюджет за 1907 год дал мне величайшую заботу. Все ведомства предъявили к казне огромнейшие новые требования, как бы желая показать перед новою Думою их рвение и необходимость всевозможных реформ и улучшений. Столыпин, при всем его благоразумии и сдержанности, оказал мне лишь относительную поддержку в моей работе против обременения казны новыми расходами, так как его ведомство и сам он шли даже впереди некоторых ведомств. Не отставало от него и ведомство земледелия, постепенно становясь, так сказать, вторым модным ведомством в деле всякого рода реформ и улучшений, так как всем было очевидно, что не только крестьянский вопрос вообще, но и перестройка нашей земледельческой промышленности неизбежно встанут, так сказать, во главу угла.

Военному и морскому ведомствам нельзя было оставаться позади этих двух ведомств, и у меня почти не было ни оснований, ни аргументов к сокращению их требований. Сметы этих двух ведомств на 1906 год не содержали в себе почти никаких средств на восстановление расстроенной материальной части нашей армии за время Русско-японской войны, а тем более — на воссоздание нашего погибшего флота. Словом, со всех сторон на меня надвинулись самые настойчивые требования, а положение Казначейства было далеко не блестящее, и оснований к скорому его поправлению еще не было заметно.

Урожай 1906 года был совсем плохой. Продовольственная и семенная помощь населению унесли уже немалое количество десятков миллионов рублей и грозили в следующем году новыми экстренными расходами. Столыпин все это хорошо понимал, несмотря на всю его неопытность в общем направлении государственных дел, и оказывал мне, где мог, все же широкую и даже иногда энергичную поддержку, невольно давя своим примером и на другие ведомства, но обрушиваясь на меня гораздо более решительно по военно-морским расходам, нежели по собственному ведомству. Нужды его ведомства и не требовали, впрочем, еще немедленных расходов, потому что все они были сопряжены с принятием задуманных им преобразований законодательными палатами, и сам он очень скоро понял всю несостоятельность системы условных кредитов, когда судьба тех или иных преобразований зависела, прежде всего, от того, во что выльется будущая Дума и окажется ли возможной с ней совместная деятельность правительства.

Не раз Столыпин в шутку говорил мне, и с глазу на глаз, и в заседаниях Совета министров, что он состоит на службе по Министерству финансов дольше, чем по Министерству внутренних дел, и я не переставал открыто говорить, что без его поддержки я просто не вынес бы моей работы.

Только в одном вопросе чисто принципиального характера мы резко разошлись со Столыпиным, и наша размолвка едва не дошла до моей отставки и, несомненно, кончилась бы ею, если бы Столыпин сам, вопреки настоянию своих сотрудников, не уступил в последнюю минуту и не встал на путь того соглашения, которое с первого же дня нашего разногласия было предложено мною на виду у всех, но почти две недели держало меня в полной неизвестности того, останусь ли я или уйду, о чем никто из окружающих меня сотрудников по Министерству финансов, однако, и не подозревал.

Случилось это в том же декабре 1906 года.

Министерство внутренних дел внесло на рассмотрение Совета министров основные положения реформы губернского управления. Столыпин сразу поставил этот вопрос на всю его принципиальную высоту и дал всем нам почувствовать, что этот вопрос так же близок его сердцу, как и только что проведенный им по 87-й статье закон о выходе из общины. Этого заявления было достаточно для того, чтобы среди министров сразу же выяснилось стремление отнестись сколько возможно благожелательно к внесенным предположениям и как можно менее возбуждать разногласий и споров по отдельным вопросам. На такую же точку зрения стал и я, и предложил моим сотрудникам при предварительном рассмотрении этих основных положений отбросить все второстепенное и сосредоточить наше внимание только на том, что не допускает никаких компромиссов по принципиальным вопросам финансовым и налоговым.

Я применил в данном случае также до известной степени мало похвальный оппортунизм, заявив при начале прений, что должен был бы возражать против многих основных положений, но не стану останавливаться на них, дабы не выслушать упрека в моем вмешательстве в такую область, в которой решающий голос принадлежит, при проведении дела в палатах, не мне. Столыпин просил меня тем не менее высказать ему все, что я имею сказать, и мы сошлись на том, что я передам ему лично то, что мне кажется требующим исправления или переработки, и просил остановиться всего на одном основном положении, которое входит к тому же целиком в область моего ведения и по которому у меня есть совершенно непримиримое отношение.

Мы дошли до пресловутой в то время статьи 20-й внесенных Столыпиным предположений. Она предусматривала совершенно небывалое в летописях какого угодно законодательства нововведение, а именно — «отнесение на счет казны всех необходимых расходов по земствам и городам, для которых собственные средства их оказываются недостаточными». Проект министерства не ставил для этого никаких пределов и не устанавливал никаких гарантий, кроме чисто административного усмотрения, в форме «Признания расходов полезными и необходимыми для местной жизни со стороны губернатора, губернского совета и высшего центрального совета по делам местного хозяйства». Признанные этими административными инстанциями расходы подлежали автоматическому занесению в бюджет, и предварительной законодательной санкции по существу не предусматривалось.

Я заявил резкое несогласие с таким небывалым принципом, привел целый ряд, казалось, неопровержимых доводов: непосильность таких безбрежных расходов для казны, односторонность оценки их исключительно административною властью, полное устранение министра финансов от оценки расходов по существу и даже лишение его возможности довести его мнение до Совета министров, необходимость считаться в первую голову с бюджетным равновесием, принципиальную недопустимость лишать законодательные учреждения права оценки этих расходов по существу, когда все государственные расходы подчинены им, в пределах, установленных сметными правилами, и т. д.

Меня поддержал в Совете министров, хотя и в довольно слабой степени, один Д. А. Философов, сменивший В. И. Тимирязева на посту министра торговли, все же прочие министры, не исключая и государственного контролера, встали на сторону Столыпина, и я очутился в положении почти безвыходном — нести вопрос, притом в такой предварительной стадии, на разрешение государя и — несомненно — встретиться с утверждением им мнения большинства.

Столыпин был возбужден до последней степени и поставил вопрос на совершенно непримиримую точку зрения, давая ясно понять всем, что он не откажется от принимаемой всем Советом его точки зрения. Я стал искать путь возможных соглашений, сколько-нибудь совместимых с финансовою точкою зрения в ее самой элементарной бесспорности. Я предложил вовсе исключить этот вопрос из проекта о губернской реформе и сделать его предметом особого законопроекта, в котором он был бы связан с пересмотром нашей налоговой системы и новым распределением расходов между государством и местными самоуправлениями, так же как и с передачею последним некоторых государственных доходов и введением вместо них новых налогов. Я указал при этом на целый план, уже вполне разработанный Министерством финансов, согласно одобрению Совета, со включением в него подоходного налога, разработка которого настолько подвинулась, что я внес его уже на одобрение Совета. Я предлагал в проекте губернской реформы определенно оговорить об этом и высказать те мысли министерства в пользу необходимости идти на помощь земствам и городам в указываемом мною порядке и силился найти самый оптимальный для Министерства внутренних дел компромисс.

Ничто не помогло. Столыпин не шел ни на какие соглашения, и даже усилившаяся поддержка меня Философовым, ввиду моего явного стремления найти какой-либо путь к сближению, не привела ни к какому результату. Мы разошлись в очень тяжелом настроении, и Столыпин сказал мне на прощанье в несвойственной ему сухой и даже раздраженной форме, что он переговорил со своими ближайшими сотрудниками, но не видит никакой почвы к соглашению и предпочитает передать спор на решение высшей власти. Через несколько дней он пригласил меня к себе и в гораздо более мягкой форме старался уговорить меня уступить ему в этом вопросе и не ставить его в необходимость беспокоить нашими разногласиями государя, ибо он заранее убежден, что государь будет поставлен в крайнее затруднение сделать выбор между нами обоими, так резко ставящими спор на совершенно непримиримую точку зрения. Из этой нашей встречи также ничего не вышло, только была снята острота личных отношений, и Столыпин вместо требовательного тона перешел на совершенно дружеский, сказав на прощанье: «Подумайте только, разве я могу пойти на Совет без вас, когда я от вас имею всегда самую деятельную и дружескую поддержку во всех сложных вопросах».

Я помню хорошо, что, выходя от него — это было на рождественских праздниках, — я просил его сказать мне, было ли какое-либо упрямство или какая-либо предвзятая точка зрения в моих настояниях и разве так говорит человек, ищущий ссор, препирательств и осложнений. На это он ответил мне: «Чем бы ни кончилось наше разногласие, я отдаю вам полную справедливость, что ни в тоне ваших возражений, ни во всей вашей попытке найти сближение между двумя противоположными точками зрения нельзя было подсмотреть ничего иного, кроме открытого и честного заявления того, что составляет ваше убеждение. От этого мне, однако, не легче».

Через два или три дня после этого разговора ко мне приехали вместе Шванебах и Кривошеин, и оба старались убедить меня в необходимости уступить Столыпину, главным образом во имя необходимости сохранить единство Кабинета перед новой Думой. Не стану повторять всего того, что было говорено между нами. Скажу только, что, ставя их на мое место, я спросил их, в какое положение стали бы они, если бы в случае моего ухода кому-либо из них пришлось считаться с решением Совета, принятым в том смысле, которое они признают правильным. Могли ли бы они защитить такую точку зрения перед законодательными учреждениями, и что ответили бы они, если бы их спросили: как может министр финансов допустить подпись векселя, не зная ни суммы, ни срока платежа? Они ответили оба, точно сговорившись: «Ну что за беда, про нас сказали бы, что мы легкомысленны, а зато земские люди были бы нам благодарны, да и рассказ о султане, великом визире и знахаре — очень мудрый рассказ, и им всегда полезно руководствоваться в сложных обстоятельствах».

Закончился этот инцидент тем, что я не вышел в отставку, разногласие в Совете сгладилось тем, что Столыпин в сущности понял невозможность настаивать на его мнении, и Совет принял среднее мнение — предоставить административной власти только оценку потребностей, а испрошение кредитов и их удовлетворение подчинить общему порядку распределения кредитов.

Практического значения этот вопрос, впрочем, не имел, так как проект губернской реформы не был внесен на рассмотрение законодательных учреждений до кончины Столыпина, и отношения наши остались до самой его кончины теми же сердечными и дружескими, какими были в самом начале, если не считать нового осложнения, которое возникло между нами уже позже из-за Крестьянского банка, — о чем речь впереди.

Приблизительно в то же время — в половине января 1907 года — в Совете министров произошел инцидент со мною в связи с окончанием выборной кампании во Вторую Государственную думу.

Министерство внутренних дел, сосредоточившее в своих руках все делопроизводство по выборам и руководившее ими, как это и следовало по закону, делилось время от времени с Советом с поступавшими к нему сведениями об окончательных результатах выборов по губерниям. Доклад по этому вопросу происходил по Главному управлению по делам печати, во главе которого стоял в ту пору А. В. Бельгард.

Его сообщения носили весьма оптимистический характер и давали Столыпину не раз повод говорить, что он имеет надежду, что выборы окажутся гораздо более благоприятными в смысле распределения членов Думы по политическому их настроению, нежели это было в Первой Думе. Параллельно с этим ко мне поступили сведения по состоявшему в моем ведении Санкт-Петербургскому телеграфному агентству, во главе которого находился А. А. Гирс, и рядом с ним в составе управления агентством находился и представитель Министерства внутренних дел, имевший постоянный доступ ко всем донесениям, поступавшим с места от представительств агентства. Этими донесениями я, разумеется, постоянно делился с П. А. Столыпиным и всегда получал от него выражение удовольствия, что он имеет возможность проверять данные, сообщаемые его агентами, другими источниками, не зависящими от Министерства внутренних дел и отдельных губернаторов.

Но так продолжалось недолго. Вскоре между сведениями министерства и Телеграфного агентства стали замечаться крупные разногласия в оценке политической окраски выборов, и мне пришлось не раз в Совете, слушая доклады Бельгарда, указывать на совершенно не согласные с ними донесения представителей агентства, ссылавшихся на те же источники, из которых черпали и губернаторы свои заключения. Почти каждый раз Бельгард, а за ним и министр говорили мне, что мои сведения ошибочны и объясняются только неопытностью наших корреспондентов.

Но когда подошел конец выборной кампании и пришлось выслушать общий итог выборов с распределением их по политическим группировкам по данным Бельгарда и Телеграфного агентства, то разница получилась такая, что вместо благоприятного вывода я должен был огласить сводку агентства самого мрачного свойства, которая оканчивалась общим заключением, что состав Второй Думы не только не лучше Первой, но даже должен быть признан хуже его как по преобладанию трудовиков над кадетами, так и по имеющимся на местах сведениям о характере целого ряда лиц, прошедших в Думу. Это разноречие послужило поводом к весьма бурной сцене в Совете, вызванной резким заявлением Бельгарда о некомпетентности агентства, о полном дискредитировании его служебного положения моею поддержкою агентства и о невозможности для него продолжать службу на занимаемом им посту. Столыпин встал на его сторону, резко нападал на Гирса и его бестактность, обратился ко мне с просьбою заменить его другим лицом в должности директора агентства и закончил тем, что сказал, что до этой замены он не находит возможным оставить своего представителя в составе агентства и немедленно предложит ему прекратить свое участие в его работе.

Я не мог принять предложенного мне решения, и такой неожиданный конфликт обещал разгореться в крупный инцидент, если бы мне не пришло в голову тут же сделать предложение, которое и вывело нас из неожиданного столкновения.

А именно — я просил согласиться на то, чтобы отложить ликвидацию всего вопроса до того момента, когда новая Дума соберется, всего через 2–3 недели, и сама подведет итоги распределению своего состава на политические группировки, причем я обязуюсь пойти навстречу желаниям П. А. Столыпина, если окажется, что Гирс действительно допустил произвольные заключения и не сумел должным образом руководить работою своих подчиненных. Против такого решения было трудно возразить. Затем печальная действительность очень быстро доказала, что агентство было совершенно право, Дума оказалась гораздо ниже по своему составу, чем предполагало Министерство внутренних дел.

Столыпин скоро забыл об этом инциденте, но зато Бельгард долго не мог простить мне моей защиты агентства и даже одно время прекратил всякие сношения со мною и с неохотою отвечал даже на обычные поклоны при встрече. Много лет спустя, уже в беженстве, мы снова встретились с ним на церковной работе, но и тут мне казалось, что у него все еще сохранилась недобрая память о прошлом столкновении со мною, хотя он оказался просто введенным в заблуждение донесением губернаторов, принявших на слово заключения их подчиненных.

Глава IV

Открытие Второй Думы. — Крайняя правая фракция. — Декларация правительства и враждебный прием, оказанный ей оппозицией. — Непрекращающиеся резкие нападки на правительство. — Рассмотрение бюджета. — Моя бюджетная речь, выступление Н. Н. Кутлера и мой ответ на его выпады. — А. П. Извольский и вопрос о роспуске Второй Думы. — Отношение П. А. Столыпина и государя к вопросам о роспуске Думы и о новом избирательном законе. — Закрытое заседание 17 апреля по вопросу о контингенте новобранцев, предрешившее роспуск Второй Думы. — Нападки оппозиции на армию. — Заседание 1 мая. — Запросы правой фракции по поводу слухов о готовившемся покушении на государя и левой оппозиции по делу социал-демократической фракции Думы. — Последняя речь Столыпина во Второй Думе. — Рассмотрение Советом министров дела о предании суду военно-революционной организации. — Отказ Думы снять депутатскую неприкосновенность с замешанных в этом деле депутатов. — Подписание государем указа о роспуске Второй Думы и нового избирательного закона

20 февраля 1907 года собралась Вторая Государственная Дума. Ее открытие было гораздо проще, нежели открытие Первой. С величайшею методичностью совершил необходимый обряд открытия товарищ председателя Государственного совета И. Я. Голубев, после краткого молебна, не сопровождавшегося никакими инцидентами. Правительство было, разумеется, в полном своем составе на месте, и сидевший рядом со мною барон Фредерикс все обращался ко мне с вопросом, какое впечатление оставляет во мне внешний вид новых законодателей и в особенности что представляет собою отдельная группа, сплотившаяся на крайних правых скамьях около небольшого роста совершенно плешивого, чрезвычайно подвижного человека, Пуришкевича, который не мог буквально ни одной минуты сидеть спокойно и все перебегал с места на место. Впоследствии эта группа действительно оказалась значительно сплоченною в своем составе, и ее выступления, зачастую не лишенные мужества и смелости в окружавшей ее обстановке левого большинства, сыграли определенную роль в той кристаллизации крайнего оппозиционного настроения, которое явилось неоспоримым признаком всего трех с половиною месячного существования этой Думы.

Как и по отношению к Первой Думе, я не стану, конечно, говорить подробно о том, что и так хорошо известно всем, что дала эта Дума, и остановлюсь только на том, что коснулось лично меня, поставило меня лицом к лицу с этой Думой и заставило пережить первые, далеко не веселые, прикосновения к нашей конституционной действительности.

Все помнят, конечно, что начало занятий Думы ознаменовалось весьма печальным происшествием: всего несколько дней спустя после открытия Думы, в то время когда не было заседания в главном зале, потолок над ним провалился, очевидно вследствие недостаточно основательного исследования давно остававшегося необитаемым здания перед его приспособлением под Первую Думу. Пришлось переместить Думу в здание Дворянского собрания, и на несколько дней всякая работа была приостановлена.

Возбуждение среди членов Думы было очень велико. Один из депутатов дошел даже до того, что с трибуны намекнул на то, что обвал потолка был умышленный, за что и был остановлен председателем Головиным, правда в самой робкой форме, как бы нехотя, и только для того, чтобы избегнуть уже готовившихся резких выступлений справа, так как нужно отдать полную справедливость малочисленной правой группе, что она не упускала ни одного случая, чтобы парировать нападения слева, нимало не смущаясь тем, что самая малочисленность ее не давала ей никаких шансов на какой-либо реальный успех. Нельзя, однако, не сказать, что и самый факт существования смелой на реплики и не боявшейся ни криков, ни даже угроз своих противников небольшой горсти людей если и подзадоривал ее противников к еще большим резкостям, то, во всяком случае, служил немалым успокоением нам, сидевшим на правительственных скамьях, в том, что мы не совсем одиноки и что есть в этой, вечно бурлящей, враждебной зале хотя и немного людей, но готовых бороться против морального насилия и ничем не сдерживаемой враждебности к нам, только за то, что мы представляем правительство.

Первое прикосновение правительства к новой Думе произошло ровно через две недели после ее открытия, 16 марта, когда Столыпин прочитал правительственную декларацию, тщательно подготовленную правительством и содержавшую в себе целую программу деятельности ее на ближайшее время. В этот день всем нам невольно приходило на ум выгодное для данного момента сравнение его с таким же заседанием 15 мая 1906 года, когда читал в Первой Думе свою декларацию И. Л. Горемыкин. Так же как и тогда сидевший рядом со мною барон Фредерикс спросил меня перед концом декларации, как будет она принята Думою, и все удивлялся, что не слышно привычных для Первой Думы криков «в отставку», а когда конец декларации был покрыт громкими рукоплесканиями справа, он сказал мне даже: «Как это странно, вы понимаете, что Дума как будто одобряет правительство, а между тем все были убеждены в том, что будет то же самое, что и при Горемыкине».

Недолго пришлось, однако, барону Фредериксу ждать проявления действительного отношения Думы к правительству. Прекрасная манера чтения декларации, отличное ее содержание, полное искренней готовности правительства работать с Думою самым дружным образом, исчерпывающий перечень того, что уже сделано правительством и намечено еще в ближайшее время, — все это не могло и не должно было произвести иного впечатления, как самое благоприятное, на непредубежденного слушателя, но не так восприняла Дума эту декларацию.

Следом за Столыпиным вышел на кафедру депутат Церетели, сыгравший потом немалую роль в составе Временного правительства, и полились те же речи, какие мы привыкли слушать за время Первой Думы. Та же ненависть к правительству, то же огульное осуждение всего слышанного, то же презрение ко всем нам и то же неудержимое стремление смести власть и сесть на ее место и создать на развалинах того, что было до сих пор, что-то новое, свободное от сплошного беззакония, которое отличает всю деятельность тех, к кому нет иного отношения, как вражды и желания свести давно подготовленные счеты. Во время этой речи заседание превратилось в настоящий митинг.

Правые депутаты прерывали оратора резкими окриками, председатель то и дело останавливал их, но не останавливал оскорбительных криков слева. Церетели сменили другие ораторы с тех же левых скамей, и только усиливалось раздражение, искусственно создаваемое в пылу деланого красноречия; правые пытались также выходить на трибуну, но их голоса заглушались криками и обидными возгласами, а самое появление их только еще более раздражало залу и готовило новые, бесцельные выступления. Наконец среди депутатов возникло предложение прекратить прения, подавляющее большинство поддержало его, но Столыпин совершенно правильно не захотел, чтобы последнее слово осталось за бунтарскими призывами к свержению правительства, а тем более у кого-нибудь могла возникнуть мысль о том, что правительство струсило и растерялось.

Он снова вышел на трибуну, рискуя снова услышать те же дерзости, которые так часто раздавались по его адресу в Первой Думе. Его выступление было очень кратко, но дышало такою силою и таким сознанием достоинства, что не раздалось ни одного дерзкого окрика, и я хорошо помню и сейчас, как зала затихла, и думается мне, что с этого дня всем стало ясно, что в правительстве есть воля и что оно будет бороться за свое достоинство и с ним не так-то легко справиться. Конец этого второго выступления Столыпина стал на самом деле историческим, и многие помнят его, вероятно, и теперь. Он сказал, заканчивая свою вторую речь: «Все ваши нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти, паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращенным к власти, — „руки вверх“. На эти слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты, может ответить тоже только двумя словами — „не запугаете“».

После этого исторического дня разом определилась физиономия Второй Государственной думы, как и то, чего от нее можно ожидать. Прошло снова две недели до того, как мне пришлось непосредственно выступить перед Думою и открыть ту бесконечную цепь выступлений, которая началась 20 марта 1907 года и кончилась только в январе 1914 года и тянулась, таким образом, ровно семь лет.

И теперь, на склоне моих дней, оглядываясь назад, невольно спрашиваешь себя, как хватило меня на этот труд, наряду с другим огромным трудом по управлению министерством, как выдержали нервы это напряжение и как достало сил и воли довести борьбу до конца, который наступил к тому же не потому, что я стремился к нему, а потому, что так судили условия, от меня не зависевшие.

Эти две промежуточные недели прошли в Думе в сплошных нападках на правительство по каким угодно поводам. То в запросах по всевозможным поводам существовавших или вовсе не существовавших незакономерных действий, то в форме бессвязного рассмотрения самых разнообразных предположений, вносившихся отдельными членами Государственной думы, и каждый повод был хорош для одной исключительной цели — дискредитировать правительство, издеваться над его представителями, задавать им самые невероятные вопросы, выворачивать наизнанку их ответы, и все это для того только, чтобы показать, через посредство думской трибуны, приниженное будто бы положение правительства и смелость народного представительства в разоблачении часто вовсе не существовавших злоупотреблений власти.

Достаточно просто просмотреть, чем занималась Дума за это время, какие запросы предъявила она к правительству и как развивался каждый запрос в повторных дебатах на одну и ту же тему, чтобы оценить с полным беспристрастием все невыносимое положение самой добросовестной власти перед неудержимою злобою расходившегося «народного представителя», возомнившего себя уже полновластным хозяином захваченного им положения. Такое состояние не могло держаться долго и должно было разразиться рано или поздно непримиримым конфликтом между властью и Думою, притом совершенно безразлично — по тому или иному поводу. Повод был просто безразличен, потому что неизбежность столкновения не вызвала сомнения ни в ком, и неизвестно было только, сколько времени протянется это невыносимое состояние и когда именно лопнет давно назревший нарыв.

20 марта Дума приступила к рассмотрению в порядке направления внесенного еще в самый день открытия Думы бюджета на 1907 год.

Все отлично сознавали, что никакого рассмотрения по существу не будет, что все дело ограничится передачею проекта росписи доходов и расходов на рассмотрение Бюджетной комиссии, состав которой был уже перед тем определен, но все отлично понимали также, что, подражая парламентским образцам конституционно управляемых стран, и у нас дело не обойдется без общих прений, понимаемых, разумеется, на наш национальный образец, как прекрасный повод наговорить правительству все, что заблагорассудится, и по какому угодно поводу и в каком угодно масштабе.

Совет министров заблаговременно подготовился к этому торжественному спектаклю. Я просил Столыпина посвятить этой подготовке особое заседание, для того, чтобы дать мне совершенно точные директивы того, чего держаться в моей вступительной речи, и устранить впоследствии всякие поводы говорить, что я был недостаточно объективен или внес ту или иную ноту раздражения в последующие прения. Я особенно настаивал на этом ввиду неоднократных упоминаний Извольского, что нам не следует раздражать народное представительство и необходимо, напротив того, проложить для него путь к самому благожелательному отношению между ним и царскою властью. Во всю эту пору первого нашего контакта с Думою второго созыва наш министр иностранных дел держался самым настойчивым и даже непримиримым образом того взгляда, что Дума вовсе не так плоха, как можно думать об этом по совокупности неумелых речей в первые дни ее существования. Он переменил свой взгляд только несколько позже, и притом без всякого особого повода со стороны самой Думы, и уже тогда, когда ни для кого из нас не было более никакого сомнения в том, что роспуск Думы просто неизбежен. Об этом, впрочем, речь впереди.

Против всякого моего обычая, я заранее написал мою речь и представил ее Совету министров на одобрение. В ней не было ни малейшего задора, и если в чем ее упрекнули некоторые члены Совета, и в частности государственный контролер Шванебах, то только в том, что она слишком серьезна для уровня понимания средней массы народного представительства. Столыпин, однако, особенно решительно поддержал меня, находя, что из нее нельзя убавить ни одного слова, и даже предложил показать ее государю, который в свою очередь сказал мне на моем докладе перед заседанием Думы, что все сказанное мною, конечно, совершенно ясно и даже просто, и в особенности изложено в крайне выдержанных тонах, но, прибавил он, — «и все-таки вы не избегнете тех же выпадов против вас, какими встречаются все представители власти».

Весь состав правительства был налицо в этот день в Думе, кроме министра двора. Столыпин высидел все заседание, как и большинство министров, и все они громко приветствовали меня в павильоне при Думе после того, как мне пришлось в конце заседания отвечать первому оратору оппозиции Кутлеру.

Мое объяснение, излагавшее общие основания бюджета на 1907 год и те условия, в которых пришлось составить его среди тяжелых условий нашей внутренней жизни за 1906 год, видимо, произвело хорошее впечатление. Правая группа шумно аплодировала мне, никто не прерывал меня во время всей моей речи, и после ее окончания не раздалось ни одного крика, обычного для первой Думы, «в отставку», не было и ни одного обидного для меня замечания, и только гробовое молчание сопровождало овацию, сделанную мне справа. Зато со всех скамей, начиная от центра и вплоть до крайней левой, шумные рукоплескания встретили появление на трибуне первого оратора Н. Н. Кутлера, выставленного, очевидно, Думою, чтобы уничтожить меня беспощадною критикою и разом парализовать все впечатление, которое должно было оставить выступление мое как представителя правительства.

Странная судьба этого, в сущности, недурного человека, перешедшего так недавно из рядов правительства в ряды оппозиции, разом примкнувшего к кадетской партии, голосами которой он и прошел в Думу, и сразу же попавшего в первые авторитеты по вопросам бюджета, финансов и экономических знаний вообще. Он без всяких колебаний принял на себя роль быть изобличителем финансовых грехов правительства и, вероятно, думал и сам, как думали и те, кто послал его на бой против меня, что лучшего оппонента нельзя и выставить. Политическая страстность не удержала его от особой щекотливости для него выступать именно против меня, своего недавнего начальника, оказывавшего ему самое дружеское внимание, а недостаточная подготовленность его в деле широкого и глубокого знания бюджета повела к тому, что он допустил целый ряд грубейших ошибок в своих нападках на правительство и на меня, в частности, и подставил свои бока под мои удары, что не составило для меня даже большого труда, настолько слаб и не содержателен оказался он в этом первом своем выступлении против правительства, по признанию как его самого, так и друзей его по партии.

Кутлер был моим сотрудником в течение многих лет по Департаменту окладных сборов. Мне он был обязан всеми своими повышениями по службе, и ни одно разногласие не разделяло нас ни в ту пору, когда я был товарищем министра финансов, ни в первое время занятия мною должности министра, до самой минуты ухода моего из министерства в октябре 1905 года. Когда он должен был покинуть пост министра земледелия из-за составления по поручению графа Витте законопроекта о принудительном отчуждении частновладельческих земель, а я вернулся снова на должность министра, он стал пытать счастье попасть на должность члена правления Учетного и ссудного банка, во главе которого находился близкий мне человек Я. И. Утин.

К этому побуждала его большая его семья и отсутствие всяких средств к жизни, кроме того жалованья по службе, которого он только что лишился и вместо которого он получил по инициативе графа Витте хоть и небывало в то время большую пенсию в 6000 рублей, далеко им не выслуженную, — но на нее одну он существовать не мог. Он просил меня поддержать его кандидатуру, что я и сделал, сказав Утину, что он прекрасный работник, честный в исполнении своего долга и если и не имеет банковского опыта, то, конечно, головою выше большинства тех людей, которых проводят обычно акционеры в члены правления, когда у них нет особенно подготовленных кандидатов.

Моя рекомендация была услышана, Кутлер был избран в апреле 1906 года в члены правления Учетного банка и горячо благодарил меня за то, как он сказал сам, что я спас его и его семью от голодной смерти, потому что «на пенсию в 6000 рублей они все могут только жить с протянутою рукою, а граф Витте, на которого я так надеялся, отказался помочь мне».

Я хорошо понимаю, что, сделавшись оппозиционным политическим деятелем, он отнюдь не был обязан в новой для него роли руководствоваться своими прежними отношениями, но он отлично знал не только лично меня, но и весь уклад правительственной организации в деле приготовления бюджета, — так как и сам не раз должен был подчиняться ее требованиям, которые всегда были основаны на строгом соблюдении закона, и уж, во всяком случае, не в деле составления бюджета можно было искать злоупотреблений или даже покровительства им. И тем не менее он не постеснялся прямо обвинить правительство в том, что из сметы исчезают какие-то суммы неизвестно куда, и даже, — под гром аплодисментов, — бросил правительству прямой укор, что оно «не постеснялось из сумм, предназначенных по старым законам на нужды народного образования, куда-то спрятать (он выразился „утянуть“, но исправил это слово в стенограмме), а может быть, поступить и хуже с суммою в 96 000 рублей, которая где-то запуталась и попала неизвестно в чьи карманы».

Я не говорю уже о других его выпадах, которые изобличали просто его незнание дела и обнаружили чрезвычайно малое знакомство с делом составления и исполнения бюджета и разбить которые не стоило никакого труда, но приведенный мною выпад затрагивал просто достоинство правительственной власти и давал повод думать, что такой знаток дела, как Кутлер, едва вышедши из рядов правительственного чиновничества, не может не знать всех тайн бюрократии, и если уж он говорил о прямых злоупотреблениях или даже о прямой краже денег, чуть не среди белого дня, то куда же идти далее! А если присоединить к этому, что тот же оппозиционный оратор, с таким исключительным служебным прошлым, как Кутлер, заявил в своей речи, что Министерство финансов есть лучшее по своему составу ведомство и хорошо знает свое дело, то вывод из его обнаруженного злоупотребления только один: что вся правительственная машина полна пороков и злоупотреблений и годится только для того, чтобы смести ее с лица земли.

Естественно поэтому, что на мне лежала прямая обязанность поднять брошенную перчатку и ответить моему противнику, не щадя его самолюбия, что я и сделал, тем более что его речь произвела впечатление не только на оппозиционную часть Думы, но даже и на некоторых членов правительства. Столыпин был положительно смущен и, наклонившись ко мне, спросил меня, что значит это разоблачение и могу ли я опровергнуть его. Я успокоил его, что не мы, а Кутлер будет сконфужен, потому что он, как плохо знакомый вообще с бюджетом и, в частности, совершенно не знающий сметы Министерства народного просвещения, просто запутался и не знал, где искать пропавшей, по его мнению, суммы. Так оно и вышло на самом деле. Не прошло и пяти минут, как сидевший позади меня на правительственной скамье главный бухгалтер Министерства финансов, превосходно знавший все сметы, передал мне листок бумаги, на котором написал только: «Украденная правительством сумма в 96 000 рублей находится в той же смете, только на странице такой-то, в составе сумм, отчисляемых по закону на пенсионные вычеты».

Я счел поэтому моею обязанностью воспользоваться предоставленным мне правом и, не ожидая других речей, просил дать мне слово, чтобы рассеять впечатление, оставшееся после Кутлера. Я не судья в моем собственном деле, но по общему голосу мое возражение было не только удачно, но и привело Кутлера в величайшее смущение, он просто почернел, как-то осунулся и не мог сказать мне потом ни одного слова в оправдание своих выпадов и только отделался одним словом, что на личные мои выпады он отвечать не будет, а когда я просто прочитал справку главного бухгалтера Дементьева и развил ее смысл, указав на то, что не к лицу такому опытному в своей прошлой службе лицу, как недавний мой сотрудник, играть на политических страстях и, срывая аплодисменты слева, сообщать данные, не отвечающие действительности, и совершенно недвусмысленно обвинять правительство просто в краже, то торжество оппозиции сменилось прямым смущением, и прения как-то утратили всякий интерес, тем более что и на долю Столыпина выпала возможность уличить того же Кутлера в неправильном заявлении и по Министерству внутренних дел и бросить ему меткий упрек в том, что нанесенный им удар «пришелся не по коню, а по оглобле».

Через два дня, 22 марта, мне пришлось еще раз выступить в Думе по общим прениям по бюджету, но остроты уже больше не было, и все дело утратило всякий интерес и закончилось просто передачею бюджета в Особую комиссию, из которой оно так и не вернулось до роспуска Думы. Публика, наполнявшая хоры, по общему признанию, вынесла самое выгодное впечатление от выступления правительства, многие приходили приветствовать меня, а Совет министров и в особенности Столыпин, оказали мне просто демонстративный прием, когда мы все собрались в павильоне после окончания заседания.

Печать также отнеслась сочувственно к нашим выступлениям, за исключением, разумеется, «Речи» и «Русских ведомостей», которые прошли мимо всех неловкостей Кутлера и главным образом обрушились на то, что будто бы я придал лично полемический тон всем прениям. Вскоре стали назревать другие события, и они делали вопрос о неизбежности роспуска Думы все более и более очевидным. Собрания Совета министров стали более частыми, рассмотрение проекта выборного закона сделалось еще более интенсивным.

Именно к этой поре, концу марта, относится небольшой, но весьма характерный эпизод, связанный с именем покойного министра иностранных дел Извольского.

Все мы давно уже знали, что каждый раз, когда в связи с теми или иными событиями в суждениях Совета затрагивался вопрос о неизбежности роспуска Думы, Извольский также неизбежно выскажет свои соображения о нежелательности этого, по соображениям нашей политики, и будет настаивать на том, что деловая работа Думы налаживается и ее оппозиционные выступления против правительства вовсе не так уж далеко отходят от обычной оппозиции в европейских парламентах. Но тут случилось, что после одного из заседаний по запросам министр юстиции Щегловитов опять указал в Совете министров на невыносимое положение министров в Думе и, не ставя вопроса о роспуске, выразился только, что это мучение кончится только с роспуском и до того не остается ничего иного, как терпеть и ждать. Велико было общее всех нас удивление, когда Извольский, без всякого вызова с чьей-либо стороны, сказал, что и он начинает понимать всю необходимость роспуска и полагает даже, что невыгодные от того последствия значительно преувеличиваются вообще, так как он только что получил сообщение от нашего посланника в Португалии, который подробно доносит ему о только что состоявшемся роспуске кортесов, который произошел без всяких осложнений и не вызвал никакого брожения в стране. Шванебах подхватил это заявление и, делая серьезный вид, сказал: «Мы должны быть очень благодарны Александру Петровичу за то, что он облегчает нашу трудную задачу, когда она предстанет перед нами, и мы можем более смело и спокойно принять наше решение, так как пример португальских кортесов может для нас служить большим успокоением». Не знаю, понял ли Извольский всю иронию этих слов, но мы не раз, говоря между собою об этом вопросе, всегда ссылались в шутку на португальский пример.

После 22 марта я ни разу не был более во Второй Государственной думе до самого ее роспуска. Заседания ее продолжались, но они носили характер какого-то невероятного сумбура, настолько было ясно, что никакая продуктивная работа была немыслима, да она никого в Думе и не интересовала, а все время уходило на бесплодные попытки правой фракции бороться против явной демагогии, неприкрываемого стремления дискредитировать правительство по всякому поводу — со стороны всех остальных фракций, которых на самом деле и не было, так как вся Дума представляла собою сплошное революционное скопище, в котором были вкраплены единицы правых депутатов, отлично сознававших всю свою беззащитность даже с точки зрения руководства прениями со стороны председателя Думы Головина.

Перечитывая и сейчас, много лет спустя, стенограммы заседаний Думы, невольно спрашиваешь себя, как могла держаться Дума столько месяцев, каким образом ее возмутительные речи не вызвали тогда открытых революционных выступлений улицы и как хватило сил у представителей правительства вынести все те оскорбления, которые ежедневно сыпалась на их головы.

Текущая работа еще как-то тянулась некоторое время, и в ней участвовало и Министерство финансов, второстепенные проекты которого рассматривались в конце апреля, и даже в течение всего мая месяца, не только в Финансовой комиссии, во и в общем собрании, создавая в последнем, разумеется, только поводы к всевозможным выступлениям против правительства, несмотря на то, что внесенные им дела носили самый безобидный деловой характер и имели своим предметом такие далекие от какой-либо политической окраски вопросы, как, например, вопрос о контингенте налога с недвижимых имуществ и его раскладке, об обложении земель в Туркестанском крае и другие совершенно заурядные дела, требовавшие, однако, неизбежно законодательного рассмотрения.

Почти все эти дела касались компетенции Департамента окладных сборов, во главе которого стоял еще так недавно H. H. Кутлер, и по всем этим делам неизменным докладчиком или главным оппонентом правительству всегда выступал Кутлер, как будто искавший реабилитации своей компетентности в прямых налогах после постигшей его неудачи по бюджету. И хотя его связывали прекрасные личные отношения с заменявшим меня по всем этим делам в Думе моим товарищем H. H. Покровским, недавним его же сотрудником, но все его выступления носили такой пристрастный, враждебный правительству характер, что нужно было величайшее терпение Покровского и его природное отвращение от всякой резкости, чтобы выслушивать все расточаемые резкости, для которых не было ни малейшего основания. Большинство этих дел, благодаря этому особенному методу работы, так и не дошло до окончательного рассмотрения Думою и только немногие из них дошли до Государственного совета.

После 22 марта вскоре наступил короткий пасхальный перерыв, а затем быстро Дума покатилась под гору к ее неизбежному роспуску.

Можно сказать без преувеличения, что после того, что произошло в Думе 17 апреля, а затем в заседании 7 мая, ее дни были уже сочтены и наступила неизбежная агония, тянувшаяся до 2 июля, когда в поздний ночной час Совет министров получил в Елагинском дворце подписанный государем указ о ее роспуске и вместе с ним и именной указ Сенату с утвержденными в исключительном порядке через Совет министров новыми правилами о выборах в Думу третьего созыва вместо правил 11 декабря 1905 года, давших такие печальные результаты при двукратном созыве Думы на их основании.

Характеристика этих двух заседаний, определивших неизбежный роспуск Второй Думы, как-то мало остановила на себе внимание широких слоев публики, и истинная причина роспуска осталась затемненною как предвзятым отношением оппозиционной печати, так и безразличием публики.

Первая считала, что правительство без нужды противится введению у нас настоящего конституционного строя, чего только и добивается будто бы большинство народного представительства, вторая не входила вовсе в разбор того, что происходило в Думе и что грозило несомненною новою революционною вспышкою. Она видела только, что Дума находится в постоянном конфликте с правительством, и отчасти даже недоумевала, почему оно так долго медлит роспуском.

Эта часть общественного мнения мало давала себе отчета в том, что повторные роспуски Думы приводят неизбежно только к усилению неудовольствия в стране и что Столыпин немало боролся с самим собою прежде, нежели он решился встать на путь пересмотра избирательного закона с бесспорным нарушением закона о порядке его пересмотра, и сделал это исключительно во имя сохранения идеи народного представительства, хотя бы ценою такого явного отступления от закона. И в этом отношении положение правительства вообще, и в особенности самого Столыпина, было поистине трагическое. Лично он был убежденным поборником не только народного представительства, но и идеи законности вообще. Все его окружение — я не говорю об окружении чинов Министерства внутренних дел, я его мало знал, — влекло его скорее к тому, чтобы еще и еще терпеть все выходки Думы и добиваться ее перехода к нормальной работе.

Он и сам думал, отчасти под влиянием своих саратовских связей, а отчасти будучи и сам не чужд либеральных принципов, что можно сделать многое переменою состава правительства, и в этих видах он открыто и добросовестно шел навстречу переговорам с общественными элементами о вступлении их в состав правительства. Но он видел, что у государя не было к этому настоящего сочувствия, да и сами общественные деятели проявили слишком много неискренности в сношении с ним и вовсе не стремились открыто взять на себя тяжесть ответственности и, ставя перед ним, каждый, свои условия, в сущности вовсе не желали оставлять поля оппозиционерства, чтобы сменить его на малозаманчивую перспективу не справиться с властью, хотя бы и ценою широких уступок требованиям момента. По существу своей натуры Столыпин, конечно, любил власть, стремился к ней и не хотел выпускать ее из рук. Но это был бесспорно человек благородный и честный, и ему было ясно, что на карту поставлено: или сохранить государственный порядок так, как он только что установлен, или встать на наклонную плоскость уступок и дойти, может быть, до разрушения всего государственного строя. У него не было выбора, и, сознав эту двойственность, он встал открыто на путь решительной попытки сохранить народное представительство и разорвать с теми слоями оппозиционного движения, на которых он лично был отчасти готов построить свой новый план. Если он и медлил принятием этого шага, то только потому, что ему хотелось исчерпать все средства, чтобы избегнуть конфликта с законностью, и решиться на этот шаг только тогда, когда сама Дума откажется помочь ему в его стремлении избегнуть нового конфликта.

Государь смотрел на этот вопрос проще. Он видел, что дело так дальше идти не может. Ему говорили об этом со всех сторон, не исключая и членов самого правительства. Он читал большинство возмутительных речей, произнесенных в целом ряде заседаний, а когда они дошли до настоящего апогея в вечернем заседании 17 апреля и затронули честь и достоинство того, что было всего ближе его сердцу — нашу армию, по адресу которой депутат Зурабов произнес совершенно недопустимые суждения, — у него не могло быть иного отношения, как недоумение, куда же идти дальше и чего же еще ждать.

Это он и высказал открыто Столыпину, как говорил не раз и мне, не встретив со стороны Столыпина какого-либо возражения по существу. Государь не входил вовсе в рассмотрение детального вопроса о необходимости соблюсти какую-то особенную осторожность при роспуске. Его взгляд был до известной степени примитивен, но ему нельзя, по справедливости, отказать в большой логичности. Я хорошо помню, как на одном из моих всеподданнейших докладов в промежутке между 17 апреля и 10 мая, государь прямо спросил меня, чем объясняю я, что Совет министров все еще медлит предоставить ему на утверждение указы о роспуске Думы и о пересмотре избирательного закона, и когда я стал разъяснять ему точку зрения Совета о необходимости соблюсти всю допустимую осторожность и принять эту решительную меру только в том случае, если Дума не порвет своей солидарности с социал-демократическою фракциею и откажется дать разрешение на предание ее суду, — государь сказал мне совершенно просто: «Неужели же думает Совет министров, что Дума, такая, какою мы ее знаем, найдет большинство голосов для принятия такого решения?», и когда я ответил ему, что Совет, конечно, уверен в том, что этого не удастся достигнуть, но нужно сделать так, чтобы отказ последовал со стороны Думы, и тогда каждому станет ясно, что правительству не оставалось ничего иного, как допустить крайнюю меру во имя спасения не только своего достоинства, но и устранения государственной катастрофы, — государь сказал мне на это:

«Все это прекрасно, но нужно принять необходимую меру раньше, чем она окажется последним средством, и, во всяком случае, избегнуть нареканий нам никогда не удастся, и следует идти не за теми, кто больше кричит о незаконности, а сам готовится совершить, быть может, самую большую, а за теми, кто пока молчит и недоумевает, почему бездействует правительство и я сам».

Я передал в тот же день слова государя Столыпину. Петр Аркадьевич имел вслед за тем разговор с государем и уверил его, что никаких колебаний ни с его стороны, ни со стороны Совета министров нет и не будет, что после инцидентов в заседаниях 7 и 10 мая сношения его с Думою о выдаче социал-демократической фракции ведутся самым усиленным темпом, что новый избирательный закон готов в том виде, как он уже известен государю, и он просит поэтому оказать ему доверие и не обвинять его в слабости, а тем более в попустительстве Думе. Государь казался совершенно успокоившимся и ни разу более не заговаривал со мною после этого дня до самого моего последнего перед роспуском Думы доклада, который пришелся на 1 июня, то есть как раз накануне того исторического заседания Совета министров поздно вечером в субботу 2 июня на Елагином острове, когда был получен и указ о роспуске Думы, и указ о новом избирательном законе. Об этом заседании я скажу в своем месте.

Повторяю, что лично я считаю, что роспуск Второй Думы был окончательно и бесповоротно решен еще 18 апреля после закрытого заседания Думы накануне по законопроекту о контингенте новобранцев набора 1907 года. Все то, что произошло затем 7 мая и в ряде последующих заседаний, было только лишними каплями, окончательно переполнившими накопившийся сосуд долготерпения как правительства, так и самого государя.

Вот что произошло на закрытом заседании 17 апреля.

Министерство внутренних дел внесло в Государственную думу законопроект об определении контингента новобранцев, подлежащих призыву осенью того же года на пополнение армии и флота. В заседание Думы прибыли представители всех трех ведомств — военного, морского, внутренних дел, с многочисленным составом своих сотрудников, на случай каких-либо справок и разъяснений. Столыпин не поехал лично в заседание, чтобы не давать повода говорить, что правительство придает делу особое значение, хотя из доходивших до сведения Совета министров из так называемых кулуарных источников слухов нужно было думать, что заседание не пройдет гладко и ожидаются многочисленные оппозиционные выступления. Столыпин говорил на это совершенно естественно, что иного ничего нельзя и ожидать, но если ему и всему правительству в предвидении всяких выступлений нужно являться в Думу в полном своем составе, то ему предстоит просто не выходить вовсе из Думы и прекратить всякую деятельность по управлению и отдаться исключительно одной думской, совершенно бесплодной работе.

Председательствовал лично председатель Думы Головин. Прения сразу приняли приподнятый и страстный характер. Застрельщиками явились кадетские депутаты, развивая в их речах обычные общие места о тяжести воинской повинности для населения, об устарелости самых оснований отбывания ее, о наступлении для России поры мирного строительства, допускающего полную возможность пересмотреть эти основания и начать сокращение состава армии, а пока этого не сделано, нельзя говорить о контингенте и продолжать привлекать население к этой повинности. После них стали говорить трудовики, постепенно повышая тон своих речей и обостряя аргументы о тяжести воинской повинности, которая просто разоряет страну, отвлекая от производительного труда цвет населения и развращая его в казармах в угоду неизвестно каким именно государственным потребностям, но, во всяком случае, не отвечающим интересам русского народа и т. д.

Представители правительства, по очереди, просили слова, разъясняя в самой сдержанной форме неправильность выслушанных возражений и невозможность построить на них какую-либо организацию обороны страны. Они приводили, какие предположения имеются вообще в виду для облегчения населения, а главное, представляли совершенно убедительные доводы о том, насколько население России менее затрагивается воинскою повинностью, нежели население большинства стран, знающих институт общей воинской повинности.

Сдержанность тона этих объяснений вызывала совершенно приличные одобрительные замечания с места депутатов правой фракции, поддерживавших всегда правительство, но слева и из центра стали все более и более резко раздаваться голоса иного характера, которые постепенно переходили в перебранку и прямые оскорбления представителей власти. Председатель никого не останавливал, несмотря на то, что справа его просили не допускать выходок неприличного свойства. Очередь дошла до кавказского депутата Зурабова, уже и ранее составившего себе прочную известность его демагогическими выступлениями по целому ряду запросов и даже однажды, после объяснений Столыпина, дававшего разъяснение по одному из них и собиравшегося, после своего объяснения, покинуть собрание, как часто делали все мы, исполнив свою обязанность, выкрикнувшего по адресу Столыпина знаменитую фразу, произнесенную со свойственным ему резким восточным акцентом: «Гаспадин министр, пажалуйста, пагади, не уходи, я тебя еще ругать буду».

Зурабов сразу придал своей речи небывалый даже для Второй Думы тон и построил ее на сплошных оскорблениях армии, уснащая свою речь чуть не площадною руганью и возводя на правительство не поддающиеся повторению обвинения в развращении армии, в приготовлении ее исключительно к истреблению мирного населения, и закончил прямым призывом к вооруженному восстанию, в котором понявшие, наконец, гнусную роль правительства войска сольются с разоренным населением и свергнут ненавистное правительство, в своем слепом заблуждении не видящее, что войска давно только ждут минуты свести свои счеты не с внешним, а с внутренним врагом.

Зурабов закончил под гром рукоплесканий призывом к отклонению законопроекта и к отказу доверия правительству, ведущему политику ненависти к населению. Говорить о том, что происходило во время этой речи в самой Думе, как крики негодования раздавались с немногочисленных правых скамей, чем отвечали на эти крики единомышленники Зурабова, а их было подавляющее большинство, каким возмущением охвачены были присутствующие за безразличие председателя, не остановившего оратора и, даже после требования об этом с правых скамей, сделавшего это как-то нехотя в самой деликатной по отношению к Зурабову форме, несмотря на то, что в его речи были прямые оскорбления по адресу государя, — повторять все это теперь бесцельно. Военный министр генерал Редигер вышел на трибуну и в короткой, но самой резкой реплике отметил всю недопустимость этого выступления и, заявив о том, что он считает ниже достоинства правительства отвечать на подобную речь, — покинул заседание.

Весть о происшедшем разнеслась немедленно по городу, хотя заседание было закрытое и публики в нем не было. В широких кругах стало громко раздаваться убеждение в том, что роспуск стал неизбежен. Того же мнения держался и Совет министров, когда на другой день мы все были собраны Столыпиным в экстренное заседание. Такое же мнение высказал и сам Столыпин, но находил только невозможным произвести роспуск Думы без того, чтобы одновременно был назначен созыв новой и были опубликованы утвержденные в порядке верховного управления, указом государя, новые правила о производстве выборов. Разработка этих правил, однако, еще не была окончена, и у самого государя оставались некоторые сомнения по отдельным частностям, требовавшие еще работы нескольких недель. Каковы были объяснения государя со Столыпиным, происходившие на другой день, я не знаю, но помню только, что в следующем заседании Совета министров, — а собирались мы в ту пору очень часто, не менее двух раз в неделю, — Столыпин сказал нам, что государь разделил его точку зрения и настаивает лишь на том, чтобы избирательный закон был представлен ему на рассмотрение в окончательном виде как можно скорее, потому, что необходимость роспуска Думы не допускает больше никаких сомнений.

Мой доклад у государя пришелся на пятницу 17 апреля, в день закрытого заседания Думы, и государь сказал мне только, что он с большим нетерпением ждет известий, как оно кончится, хотя он не допускает мысли о том, что Дума рискнет отказать в утверждении контингента новобранцев. Таким образом, я не видел государя после этого исторического заседания целую неделю. В четверг, 23-го, в день именин императрицы, выход во дворце был немноголюдный и никаких особых разговоров на эту тему вообще не было, но зато на другой день, 24-го, на моем очередном докладе, государь прямо встретил меня словами: «Я до сих пор не могу опомниться от всего того, что мне передано о заседании Думы прошлой пятницы. Куда же дальше идти и чего еще ждать, если недостаточно того, чтобы открыто призывалось население к бунту, позорилась армия, смешивалось с грязью имя моих предков, — и нужны ли еще какие-либо доказательства того, что никакая власть не смеет молчаливо сносить подобные безобразия, если она не желает, чтобы ее самое смыл вихрь революции. Я понимаю Столыпина, который настаивает на том, чтобы одновременно с роспуском был обнародован новый выборный закон, и готов еще выждать несколько дней, но я сказал председателю Совета министров, что считаю вопрос о роспуске окончательно решенным, более к нему возвращаться не буду и очень надеюсь на то, что меня не заставят ждать дольше того, что необходимо для окончания разработки закона, которая, по моему мнению, тянется слишком долго».

Я ответил на это только, что Совет не имеет в своей среде никаких колебаний, но пытался оправдать кажущуюся медленность разработки выборного закона его техническою трудностью и необходимостью предусмотреть все, чтобы не допустить повторения неудачных опытов избирательного закона 11 декабря 1905 года.

Прошло однако еще целых пять недель прежде, чем роспуск Думы стал фактом, а тем временем произошло еще одно заседание Думы, которое усугубило необходимость роспуска, хотя мне лично казалось, что правительству было выгоднее распустить Думу на почве недопустимых ее действий 17 апреля, нежели ждать еще осложнения, которое произошло на почве инцидента, разыгравшегося в заседании 7 мая. Я говорил в этом смысле в Совете министров тотчас после заседания 17 апреля, многие члены Совета были одного со мною мнения, — но окончательная отделка избирательного закона все еще тянулась, несмотря на величайшую энергию и искусство, проявленные Крыжановским, и приходилось поневоле ждать, укрепляя тем самым убеждение Думы в том, что ее не распустят и она и дальше может безнаказанно продолжать ее разрушительную работу.

Подошло 7 мая. Накануне, 6 мая, в день рождения государя, был выход в Царском Селе, к которому был приглашен и председатель Думы Головин, державшийся совершенно обособленно от всех и не разговаривавший ни с кем из министров, несмотря на то, что многих из нас он уже знал по нашим посещениям Думы. Среди министров и придворных было, однако, немало разговоров по поводу завтрашнего заседания Думы, так как газеты оповестили, что в нем будет предъявлен запрос правительству по поводу обнаруженных будто бы покушений на жизнь государя, и нас спрашивали даже, правда ли, что этот запрос был, так сказать, спровоцирован самим правительством, и чем это вызвано? Меня спросил об этом между прочим обер-гофмаршал граф Бенкендорф, которому я совершенно добросовестно ответил, что не допускаю и мысли о том, чтобы запрос был вызван самим правительством, которое в нем и не нуждается, но что мы знаем, что такой запрос будет сделан, что он даст место патриотическим выступлениям со стороны некоторых членов Думы, что председатель Совета министров, в качестве министра внутренних дел, решил быть лично на заседании, чтобы немедленно дать объяснение и снять настроение тревоги, естественно господствующее среди определенной части Думы, но остальные министры, вероятно, кроме одного министра юстиции, не будут присутствовать на заседании. Граф Бенкендорф спросил меня, может ли он передать государю содержание его беседы со мною, на что я, конечно, ответил, что предоставляю ему полную свободу располагать моим сообщением, тем более что оно повторяет лишь то, что было недавно решено в Совете министров.

И действительно, когда по городу стали, как всегда с большим опозданием, ходить слухи о том, что раскрыт новый революционный очаг, готовящий ряд террористических действий, Совет министров разъяснил, что правительству это было известно еще в половине апреля и что слухи эти относятся еще к событиям, ставшим известным и Министерству внутренних дел и прокуратуре в самом начале года и ликвидированным уже в конце марта арестом всех обнаруженных участников.

Столыпин сообщил нам все существенные подробности и не имел вовсе в виду делать их предметом широкой гласности, но, как водится, они просочились в публику, дошли и до Думы, и от имени правой ее фракции покойный граф Бобринский посетил Столыпина и предупредил его, что фракция готовит сделать ему запрос, имея, между прочим, в виду сделать из него затем предмет патриотического выступления в Думе. У Столыпина не было ни права, ни желания мешать им в этом, и за несколько дней до 7 мая ему, всем нам стало известно, что такой запрос будет заявлен именно в понедельник, 7 мая, и, вероятно, будет тут же заслушан Думою, если только правительство не воспользуется предоставленным ему по закону месячным сроком для дачи своего разъяснения. Столыпин обещал не требовать месячного срока, но предварил Бобринского, что оговорит в своих объяснениях, что поднятый ими вопрос не принадлежит к числу тех, по которым Дума может делать запросы правительству, и он даст свое объяснение только потому, что понимает напряженное состояние членов Думы, желающих знать открыто, насколько их тревога справедлива.

Так оно и вышло, и даже газеты за день или за два до 7 мая открыто заявили, что такой запрос будет оглашен именно 7-го числа и послужит, вероятно, предметом объяснения правительства в тот же день.

Хоры Думы в этот день были полны до отказа. Депутаты собрались в большом количестве, но, когда открылось заседание, всеобщее внимание было привлечено тем, что не только крайние левые скамьи были совершенно пусты, но и во всем левом секторе было очень много пустых мест, а с началом заседания и еще многие депутаты из трудовиков как будто незаметно вышли. Демонстративно отсутствовала приблизительно четвертая часть Думы.

Заседание началось буквально так, как сообщили газеты, очевидно получившие информацию из официальных думских источников. Головин огласил поступившее за подписью тридцати членов правой фракции заявление с просьбою обратиться к председателю Совета министров за разъяснением степени справедливости дошедших до сведения подписавших запрос слухов о том, что на особу государя императора готовилось покушение преступной организацией, специально для того образовавшейся, причем преступление это могло быть предотвращено только благодаря вниманию органов полиции и уголовного розыска. Поддержать этот запрос подписавшие его уполномочили графа Бобринского, который и вышел на трибуну и в сдержанной форме, не допуская никакого преувеличения, кратко развил причину запроса, вызванного исключительно тревогою, охватившею всех, кому дорога Россия и неразрывно связанная с ее благополучием священная особа государя. Он просил признать запрос спешным и обратиться к председателю Совета министров [с просьбой] поделиться с Государственною думою имеющимися в его распоряжении сведениями и не ставить своего ответа в зависимость от соблюдения формального срока, которому подчинено право Думы на получение разъяснений правительством по внесенному запросу.

Столыпин поступил именно так, как было обусловлено в Совете. Оговорившись, что внесенный запрос не принадлежит к числу тех, которые Дума уполномочена делать правительству, и так как он не предусматривает какого-либо злоупотребления власти или совершенного последней нарушения закона, — он заявил, что правительство вполне понимает то настроение тревоги, которое должно было охватить русских людей при известии о готовившемся покушении на особу государя, и готов поэтому дать ответ не в порядке запроса о незакономерности действий власти, а исключительно для успокоения общественного настроения в связи с проникшими слухами. По существу же обращенного к нему вопроса он ответил кратко, что сведения, проникшие в печать, относятся к обнаруженному еще в январе месяце сообществу, образовавшемуся с целью совершения целого ряда преступных посягательств как на особу государя императора, так и на великого князя Николая Николаевича и других высших должностных лиц. Преступные намерения сообщества были, однако, своевременно предупреждены, и почти весь состав участников арестован.

Объяснения Столыпина встретили громкое одобрение членов Думы правых скамей, оппозиция молчала, так как главные ее силы отсутствовали, и с тех же правых скамей тут же были предложены формулы перехода к очередным делам, осуждавшим готовившиеся посягательства, и одна из них была принята без возражений. Как только баллотировка перехода была окончена, немедленно все отсутствовавшие в заседании члены оппозиции гурьбою демонстративно вернулись в залу, и, по словам очевидцев, посматривая с вызывающим задором на правые скамьи, заняли свои места.

Не прошло и получаса после этого, как в числе оглашенных в качестве вновь поступивших запросов правительству оказалось то дело, которое и послужило официальным поводом к роспуску Думы второго созыва через три недели, а именно 3 июня 1907 года.

За подписью тридцати одного члена Государственной думы поступили одновременно два запроса, относящиеся к одному и тому же эпизоду, — известному делу так называемой социал-демократической фракции Думы и заключающемуся в том, что за два дня перед тем, а именно 5 мая, на Невском проспекте, в квартире депутата Озола произведен был обыск чинами Охранного отделения и полиции, а затем и следственною властью, в связи с дошедшими до полиции сведениями, что на этой квартире собираются участники особой организации, имевшей характер специально военно-революционной организации, поставившей себе целью пропаганду в войсках и подготовку военного бунта. В квартире оказалось несколько членов Думы, которые были задержаны до окончания обыска, им было предложено выдать имевшиеся при них документы, что некоторые из них и исполнили, другие же отказались исполнить. Никто из депутатов задержан не был, как только было установлено их депутатское звание, но посторонние лица были арестованы и заключены под стражу.

Подписавшие запрос правительству в лице министра юстиции члены Думы считали действия полиции незаконными, назвали самое проникновение в квартиру депутата «преступным вторжением в помещение, имевшее свойства неприкосновенности» и требовали спешного рассмотрения по существу, без передачи его в комиссию и без соблюдения законного срока для слушания запросов.

Присутствовавший в заседании Столыпин попросил немедленно слова и, оговорившись, что он не будет давать ответа по существу, так как для этого не наступило еще время, поднял, однако, брошенную перчатку и, в качестве предварительного своего разъяснения, заявил, что берет под свою защиту действия полиции, считает их совершенно законными уже потому одному, что Петербург находится в положении усиленной охраны, которое дает ей права обыска, при наличии имеющихся указаний на готовящееся преступление, а в данном случае имеются неопровержимые сведения о существовании военно-революционной организации, и не его вина, что в ней участвуют члены Государственной думы, — решительно и с большим мужеством заявил, что и вперед будет отстаивать законность таких действий полиции, потому что для него выше необходимости охраны депутатской неприкосновенности — охрана государственной безопасности.

Этим своим заявлением Столыпин бесповоротно стал на путь неизбежности роспуска Думы, и этим днем официально предрешился самый роспуск. Все, что произошло далее, было только агонией Думы и формальною затяжкой акта роспуска, для исполнения еще одной, конечно, совершенно неисполнимой формальности — получения согласия Думы на снятие депутатской неприкосновенности с членов Думы, входивших в состав социал-демократической фракции. На эту мучительную операцию ушло почти три недели, и только вечером, или точнее ночью, с субботы на воскресенье 3 июня последовал официальный отказ Думы, а за ним — роспуск Думы, издание в исключительном порядке нового избирательного закона, арест большинства членов Думы этой фракции, побег остальных, в том числе и самого Озола, бесспорного главы фракции в этом деле, а через 10 лет, уже в конце 1917 года, появление весьма многих из этих лиц уже в качестве видных большевиков на разных поприщах их славной деятельности на пользу гибели России.

Я не пишу подробной истории этого процесса, для чего у меня и нет под рукою достаточных материалов. К тому же он и не входит в состав того, чему посвящаются мои записки: моей личной деятельности и тому участию в событиях моего времени, которое принадлежало мне.

Уже много лет спустя мне пришлось принять некоторое участие в ликвидации одного из эпизодов этого дела, а именно, в бытность мою председателем Совета министров, в 1913 году, о чем я и расскажу в своем месте.

Пока же скажу только, что после заседания 7 мая всем стало до очевидности ясно, что вопрос роспуска есть только вопрос немногих дней, и вся деятельность Думы свелась для нее к двум задачам — наговорить как можно больше неприятностей правительству и проявить наибольшую демагогию, зная заранее, что дни Думы сочтены, и, с другой стороны, тянуть переговоры с правительством по вопросу о снятии неприкосновенности с пятидесяти депутатов социал-демократической фракции как можно дольше, чтобы возбудить страну и дороже сдать Думу при ее роспуске.

После 7 мая Столыпин еще только один раз появился в Думе в связи с ее дебатами по внесенному ее собственному проекту земельной реформы, построенному на принципе принудительного отчуждения земель. Пытаясь образумить Думу и склонить ее встать на сторону правительственного проекта, осуществленного по закону 7 ноября 1906 года, сам он и все мы отлично сознавали, что такая попытка обречена на несомненный провал, Столыпину удалось только произнести очень красивую речь в этом последнем с его участием заседании Второй Думы, и в этой речи сказать исторические слова: «Вам нужны великие потрясения. Нам же нужна великая Россия».

Эти слова перешли на его памятник, открытый при моем и всего состава Совета министров участии 1 сентября 1912 года в Киеве, спустя год после его смертельного ранения, но был он уничтожен в 1917 году большевиками в Киеве, и забылись эти слова так же, как забылось многое из того, что потеряли мы с того времени.

После 7 мая вся наша деятельность просто отошла от Думы и перешла в Совет министров, который к тому времени закончил избирательный закон и представил это государю на рассмотрение. На всех нас надвинулась иная, столь же острая, забота, которой нам пришлось отдать много времени, забота о подготовке дела о предании суду всей преступной организации, обнаруженной после обыска в квартире депутата Озола 5 мая.

Придавая этому делу значение того окончательного основания, которым должно было определиться либо продолжение существования Второй Думы, либо ее роспуск в случае отказа снять депутатскую неприкосновенность с участников обнаруженной организации, — Столыпин вел всю разработку обвинения, с целью предъявления его Думе, при самом близком участии всего Совета. По несколько раз на неделе собирались мы сначала в Зимнем дворце в помещении, занимаемом Столыпиным, а затем, по переезде его на дачу, в Елагином дворце, и в частности обнаруженные дознанием и следствием материалы по обвинению в связи с делом Озола каждый раз докладывались Совету лично прокурором петербургской Судебной палаты Камышанским, представлявшим по наиболее интересным частям следствия необходимые подтвердительные документы. Таким образом, дело это было в полном смысле слова делом всего Совета министров, а вовсе не личным делом Столыпина и Щегловитова, как думали и говорили в то время многие, и ответственность за принятие решения о предании суду обнаруженных участников преступной группы лежит на всем составе Совета министров того времени.

Я хорошо помню, что все главные основания к обвинению были сведены к 21-му пункту, а вовсе не к тому единственному пункту — составлению наказа военной организации, который был отобран на квартире Озола 5 мая у секретаря организации Марии Шорниковой, оказавшейся, как стало известным Совету уже потом, шесть лет спустя, агентом Департамента полиции. Это доказывала впоследствии вся революционная печать для того, чтобы пустить в ход утверждение, что все дело было просто спровоцировано правительством с целью найти повод к предъявлению Думе требования снять депутатскую неприкосновенность с ее членов, не совершивших никакого преступления. Требование это, разумеется, не могло быть выполнено Думою, и, таким образом, роспуск Думы состоялся, по ее словам, не потому, что Дума отнеслась покровительственно к своим членам, участвовавшим в составлении преступного сообщества, а потому только, что все дело было выдумано правительством, для оправдания ничем не вызванного роспуска.

На самом деле в ту пору никто из нас не имел никакого понятия о том, что секретарь военно-революционной организации — Шорникова — была агентом Департамента полиции, и уверен, что и Столыпин не знал этого. Департамент полиции тщательно скрыл и от него это обстоятельство. Во всяком случае, повторяю — этот эпизод не имел решающего значения в деле, и преступный характер организации и преследуемые ею цели, так же как и участие в ней членов Думы, устанавливались целым рядом других доказательств, более чем достаточных для того, чтобы направить дело в суд и предъявить Думе требование о снятии депутатской неприкосновенности. Шесть лет спустя все это подтвердилось с полною наглядностью. Но об этом речь впереди.

Среди приготовительных мер к возбуждению дела выяснилось между прочим, что как Министерство внутренних дел по Департаменту полиции, так и Министерство юстиции встретились с большим затруднением, каким путем можно было бы напечатать весь следственный материал, в форме готового обвинительного акта, подлежащего предъявлению Государственной думе, с таким расчетом, чтобы до минуты предъявления его Думе, или даже до внесения дела в уголовный суд, решение правительства оставалось бы неизвестным и заинтересованные лица не могли скрыться от следствия и суда. Министр юстиции Щегловитов открыто заявил Совету, что не имеет права доверять Сенатской типографии, состав наборщиков которой недостаточно надежен. То же самое сказал и Столыпин по отношению к типографии «Правительственного вестника». Такое же мнение выразил государственный секретарь по отношению к Государственной типографии, откуда незадолго перед тем проникли в оппозиционные круги Думы печатные материалы, не подлежавшие разглашению.

Я предложил тогда отложить решение вопроса до следующего дня и дать мне возможность переговорить с командиром Корпуса пограничной стражи, в управлении которого имелась хорошо оборудованная типография, не раз исполнявшая для меня разные печатные работы, не допускавшие огласки, и всегда достигавшая этой цели. Мое предложение было принято. На другой же день я получил заверение, что обязательство выполнить заказ с соблюдением полной секретности может быть принято, и на самом деле оно было выполнено самым безукоризненным образом; следственный материал и проект обвинительного акта были отпечатаны замечательно быстро, и никакие сыскные силы революционных организаций так и не дознались потом, где и кем было совершено напечатание, и не раз выражали свое недоумение, каким образом такой важный для всего революционного движения документ не попал в их руки, когда к их услугам всегда были печатные материалы, в каких бы правительственных типографиях они ни печатались.

Параллельно с разработкою следственного материала шли переговоры Столыпина с председателем Думы, а этого последнего — с советом старшин и главами партий, кроме социал-демократической, о снятии неприкосновенности с членов этой партии. Совет был постоянно осведомлен о ходе переговоров, и всем нам было ясно, что ничего из них не выйдет и только напрасно тратится время на то, чтобы добиться толка, когда сочувствовала стремлению правительства в сущности одна правая фракция, не имевшая никакого значения в Думе, а председатель Думы не имел в ней никакого влияния, и если бы и имел его, то никогда не употребил бы его на пользу исполнения желания правительства, принадлежа всеми своими симпатиями к левому кадетскому крылу и всегда угождая одним левым требованиям.

Столыпин назначил последним сроком для получения ответа Думы вечер субботы 2 июня и созвал Совет министров на заседание в Елагин дворец к 9 часам, без присутствия Канцелярии.

Не успели мы собраться, не успел Столыпин передать нам последние сведения о ходе переговоров, выражая свое убеждение, что из них ничего не выйдет, как его вызвал курьер, сказав, что приехали три члена Государственной думы, — кто именно, я не знал, да и никто из нас этим и не интересовался, будучи убежден в том, что они привезли отрицательный ответ.

Долго, бесконечно долго отсутствовал Столыпин. Мы все ждали его с напряженным вниманием, и по мере того, как время тянулось и подошло уже почти к полуночи, у нас начало складываться убеждение, что переговоры принимают благоприятный характер и договаривающиеся стороны обсуждают, вероятно, условия соглашения. В нашей среде пошли даже толки о том, как выйдет правительство из этого положения, если соглашение будет достигнуто на этом вопросе, когда у государя давно сложилось убеждение в невозможности совместной работы с этим составом Думы. Только в половине первого ночи вернулся к нам Столыпин и сказал, что «ничего с этими господами не поделаешь. Они и сами видят, что правительство право, что оно уступить не может, что с таким настроением большинства Думы все равно нет возможности работать, да никто этого и не хочет, а взять на себя решение тоже никто не желает. Мы расстались на том, что я сказал им, пусть на себя и пеняют, а нам отступать нельзя и мы выполним наш долг. Меня пугают, — прибавил он, — восстанием и грандиозными беспорядками, но я заявил им, что ничего этого не будет, и думаю, что они и сами того же мнения».

Оставалось узнать, когда же именно произойдет роспуск и какие распоряжения по этому поводу будут сделаны. Я не знал, что указ о роспуске и новый избирательный закон уже посланы к государю в Петергоф рано утром с особым курьером, и полагал, что эти акты нужно только теперь представить туда, доложив о том, что отказ Думы последовал. При представлении их государю Столыпин в особом докладе довел до сведения государя, — что он не надеется на успешность переговоров и просит подписать указы с тем, чтобы они не были объявлены в том случае, если Дума подчинится требованию правительства и снимет депутатскую неприкосновенность.

Столыпин недоумевал даже, почему указов так долго нет обратно, так как они уже давно в руках государя. Только в начале второго часа утра из Петергофа прибыл пакет от государя с подписанными бумагами и с письмом собственноручным от него. Я снял тут же, с разрешения Столыпина, копию с письма и очень сожалею, что она пропала вместе с большинством моих бумаг, но хорошо помню, почти дословно, его текст. Он был приблизительно следующий: «Наконец я имею Ваше окончательное решение. Давно была пора покончить с этою Думою. Не понимаю, как можно было терпеть столько времени, и, не получая от Вас к моему подписанию указов, я начинал опасаться, что опять произошли колебания. Слава Богу, что этого не случилось. Я уверен, что все к лучшему».

Мы остались еще около полутора часов, обсуждая всякого рода частности положения. Столыпин был совершенно спокоен, уверенно говорил, что вполне убежден, что порядок нигде не будет нарушен, не будет и демонстрации вроде Выборгского воззвания, и только озабочен тем, как бы удалось заарестовать всех членов Думы, причастных к революционной организации, которые, несомненно, попытаются скрыться раньше, чем удастся приступить к их аресту после опубликования рано утром указа о роспуске Думы. Уходя от него последним, причем он просил меня не формализироваться тем, что меня проводят до моей дачи два жандарма, так как «мало ли что может случиться», сказал он, — я спросил Столыпина, как поступил бы он, если бы Дума формально подчинилась, а государь, подписав указы, не разрешил бы не приводить их в исполнение. Его ответ был такой: «Этого не могло бы случиться, потому что всего два дня тому назад об этом была речь при моем личном докладе, и государь прямо сказал мне, что хорошо понимает, что в таком случае нельзя распускать Думу и тем более ставить правительство в такое неловкое положение». Я мог на это ответить Столыпину только, что в таком случае мне непонятно выражение укора государя всем нам за то, что мы медлим роспуском, зная его настроение.

Глава V

Успокоение, наступившее в стране. — Улучшение финансового положения. — Статья Хейдемана. — Удачная самостоятельная операция Министерства финансов для поддержания русских фондов на Парижской бирже. — Разработка законопроектов для внесения в Третью Думу. — Подготовка проекта росписи на 1908 г.

Ожидания Столыпина, что роспуск Думы не вызовет беспорядков, совершенно оправдались.

Роспуск Думы и обнародование составленного в исключительном порядке нового избирательного закона произошли в полном спокойствии. Оно решительно нигде нарушено не было. Получилось даже впечатление, что население было просто довольно тем, что прекратилось то нервное состояние, в котором жила страна с февраля прошлого года, и каждый может спокойно заняться своим делом.

Тон оппозиционной печати значительно понизился. Гневные окрики «Речи», «Русских ведомостей» сменились ядовитыми критическими замечаниями на новые выборные правила, и «Дума 3-го июня, или Столыпинская дума» стала излюбленным предметом всех статей. Призывы бунтарского свойства вовсе прекратились, и рядом с быстро загоравшеюся новою избирательною кампаниею наступило какое-то давно небывалое спокойствие в стране.

Для моей личной работы по Министерству финансов оно оказалось чрезвычайно благотворным, и я получил, в полном смысле слова, возможность отдохнуть в нормальной работе, которой был непочатый край, в особенности потому, что за все время существования Думы исправление внутреннего денежного обращения, все еще испытывавшего на себе последствия глубокого потрясения 1905–1906 годов, шло чрезвычайно медленно, а нервное состояние внутри страны отражалось большим ослаблением и на иностранных рынках, из которых особенной слабостью стал отличаться французский рынок, тяжело переживавший к тому же потрясение американского рынка в этом году.

Не прошло и месяца после роспуска Второй Думы, как в положении нашей государственной кассы произошла полная метаморфоза: поступление доходов стало очень благоприятным и далеко опережало скромно исчисленные по бюджету доходы. Но в то же время пришлось пересмотреть сметные расписания по ежемесячным отпускам кредитов, и мне не оставалось ничего иного, как пойти несколько шире в удовлетворении требований ведомств, отчего и мои отношения с моими коллегами стали гораздо любезнее. Из Парижа я стал также получать лучшие вести. Под влиянием сообщений газетных корреспондентов о полном спокойствии и порядке в стране стали больше прислушиваться и к моей оценке переживаемых событий, находя, что я не преувеличивал, когда постоянно говорил, что никакого восстания в духе Московского, 1905 года, опасаться не следует, потому что правительство теперь иное, чем тогда, да и новый избирательный закон издан именно для того, чтобы спасти народное представительство, которое было искажено совершенно несоответствующим стране слишком широким избирательным правом по декабрьскому закону 1905 года.

В этом отношении большую услугу оказал, быть может сам того не подозревая, покойный корреспондент газеты «Матэн» Хейдеман, посланный своею газетою для выяснения внутреннего положения России. Он начал ряд своих статей в самом невыгодном для правительства направлении. Попав под влияние оппозиционных кругов распущенной Думы, он очень неудачно затронул в одной из первых своих корреспонденций и финансовое положение России, предрекая ему самые мрачные перспективы, перепутав при этом все подсунутые ему цифры до полной тех неузнаваемости.

Из Парижа обратили мое внимание на эти статьи, и я телеграфировал, что весьма сожалею, что такой талантливый корреспондент, которого я знаю еще по 1906 году, не зашел к министру финансов за более объективным освещением положения и рисует его исключительно на основании непроверенных умозаключений оппозиционно настроенных политических групп.

Я прибавил, что сам его не стану звать, но если он будет просить о приемах, то получит, конечно, свободный доступ к точным сведениям о действительном положении финансов страны, скрывать которое я не имею намерения.

Через два дня я получил его просьбу о приеме, немедленно принял его и снабдил целым рядом неопровержимых данных, свидетельствовавших о быстром улучшении как денежного обращения, так и поступления доходов после тяжелых пережитых дней.

К чести Хейдемана я должен сказать, что он использовал мои сведения самым добросовестным и даже искусным образом и закончил свою корреспонденцию открытым заявлением, что был введен в заблуждение политическими противниками правительства, совершенно односторонне осветившими ему весь вопрос.

Статья «Матэн» произвела большое впечатление и была первою в длинном ряде других статей, не всегда приятных для нашего правительства в смысле оценки политического положения России, — хотя и не смущавшихся в приведении и положительных фактов.

К той же поре — приблизительно в конце августа или в начале сентября — относится и еще один эпизод, доставивший мне немалое удовольствие.

Несмотря на успокоение в России, как я уже упомянул, Парижская биржа продолжала быть слабою на русские фонды. Мои парижские корреспонденты, не переставшие за все время смутного периода Второй Думы жаловаться на неблагоприятное положение биржи и на вредные для русского кредита последствия, в особенности от значительного падения последнего займа 1906 года, не раз настаивали передо мною уже не на необходимости, как это было раньше, поддерживать прессу для устранения пессимистического настроения держателей русских фондов, но на прямом воздействии на биржу путем покупок синдикатом выпущенного займа с целью подбирать то, что предлагается к продаже слабыми держателями, нередко готовыми продавать облигации по какой угодно цене, лишь бы только сбыть их с рук. Они требовали, чтобы я дал синдикату средства на покупку этих облигаций, решительно отказываясь от затраты своих средств под тем предлогом, что вся синдикатская прибыль будто бы давно поглощена предшествовавшими их операциями по поддержке займа.

Когда после роспуска Второй Думы порядок в России нарушен не был и я стал периодически публиковать благоприятные сведения о поступлении доходов и о выравнивающемся денежном обращении, не скрывая их и в моих беседах с корреспондентами французских газет, особенно многочисленными за эту пору, то настояния банкиров о поддержке курса русских бумаг покупкою их, за счет средств русского Казначейства или Государственного банка, сделались снова особенно настойчивыми.

Я предложил парижским банкирам устроить то, что впоследствии получило наименование «Красного Креста», то есть общий счет между русскою группою в Париже и нашим Государственным банком, внести на это определенный капитал, пополам синдикатом и нашим банком, и вести эту операцию поддержки курса бумаг совместными силами, распределяя прибыли и убытки на равных внесенному капиталу началах.

Парижско-Нидерландский банк, в лице господина Нетцлина, отнесся к моему предложению сочувственно, но оговорился, что даст окончательный ответ только после совещания с участниками группы, и через день сообщил мне, что соглашения не последовало.

Тогда я решился попробовать сделать то же самое дело непосредственно распоряжением Государственного банка, без всякого участия парижских банков, давая через банк и Кредитную канцелярию прямые приказы Парижской бирже. Совет министров я не ставил в известность о моем предположении, чтобы не давать повода ни к ненужным разговорам, ни тем более к возможным спекулятивным маневрам, но переговорил подробно со Столыпиным и обещал держать его в полном курсе хода этой операции.

Столыпин отнесся к моему предложению самым сочувственным образом, так как оно совершенно отвечало его характеру, склонному к борьбе во имя достижения целей, которые он находил отвечающими нашим интересам.

Я решил затратить на это до 5 миллионов рублей в виде предельной суммы, не затрачивая, однако, разом, дабы не поднимать искусственно курса наших бумаг, и ведя операцию осторожно на небольшие суммы, смотря по количеству предлагаемых к продаже облигаций различных русских государственных займов.

Результаты задуманной мною операции превзошли самые смелые мои ожидания. Конечно, в этом благоприятном результате главную роль сыграли условия нашей внутренней жизни, та обстановка, в которой произошел роспуск Второй Думы, спокойствие, с которым встретила его страна, в высшей степени благоприятный ход выборов в Третью Думу на основании нового избирательного закона, единодушные отзывы всех корреспондентов иностранных газет о результатах выборов в смысле обеспечения большинства за умеренными элементами, далекими от борьбы с правительством и стремления к захвату власти, а тем более к государственному перевороту. В общественном мнении на Западе Европы быстро укоренилось мнение, что правительство одолело смуту, что идея народного представительства сохранена и будет развиваться без ненужных потрясений, и под влиянием этого перелома и биржи сразу изменили свое отношение к нашему кредиту настолько, что было достаточно приобрести действительно скромное количество бумаг, выброшенных слабыми держателями, чтобы чувствительно поднять их курс настолько, что мне пришлось маневрировать не только в сторону покупки наших бумаг, но и в сторону продажи их, как только появился спрос на них.

В данном случае оправдалось то, что хорошо известно в практике биржевого обращения, а именно, что как только бумага, бывшая в загоне, начинает подниматься, тотчас же на нее возникает спрос по повышенным ценам.

То же самое случилось в ту пору и с нашими упавшими перед тем бумагами. Я покупал их, — хорошо помню это по отношению к 5 %-й ренте 1906 года, — по 69–70 за 100, а продавал нередко через три-четыре дня за 72–74 %. Единовременная затрата капитала Государственного банка ни разу не превышала 1–2 миллионов рублей, бумаги шли сравнительно быстро на повышение, и я совершенно прекратил их покупку в первой половине 1908 года, когда курс ренты 1906 года дошел почти до выпускной цены 87–88 % и затем скоро перешел за эту грань. В конечном результате наш Государственный банк получил на этой операции крупный чистый доход, превышавший и миллион рублей.

Парижские банкиры долгое время не любили вспоминать этого дела и каждый раз, когда впоследствии о нем заходила речь, постоянно ссылались на то, что «победителей не судят», элегически прибавляя, что при неудаче наш банк мог бы понести и немалые потери.

Быстро прошло лето 1907 года, подошли и выборы в Третью Думу, закончившиеся победою умеренных элементов, разумеется, под влиянием особенностей нового избирательного закона, так раздражавшего оппозиционно настроенную часть общества.

По мере того как Столыпин стал получать сведения о ходе выборной кампании по созыву Третьей Государственной думы по новому избирательному закону, во всех министерствах развернулась по его настойчивой просьбе поистине кипучая деятельность по выработке огромного количества законопроектов по самым разнообразным предметам. Не проходило ни одного заседания, чтобы Столыпин не старался внушить всем нам настоятельную необходимость ввести как можно больше представлений в новую Думу и устранить заранее самую тень упрека в том, что правительство не приготовилось к большой законодательной работе.

Для моего ведомства эти настояния не имели никакого особого значения: от первых двух дум осталось множество нерассмотренных законопроектов и, кроме того, новых, совершенно подготовленных разработкою, оказалось столько, что представленный мною список моего подлежащего внесению к открытию Думы и подготовленного для него оказался настолько обширным, что Столыпин прекратил всякие настояния и все обращался к другим министрам с просьбою не отставать от Министерства финансов.

Наступила пора составлять сметы и проекты росписи, и моя работа пошла, на этот раз, очень гладко. Доходы поступали настолько удовлетворительно, что я имел возможность меньше ограничивать ведомства, да и сами они были настроены на первый год очень мирно и не слишком много запрашивали новых кредитов. Исключение составляло, однако, ведомство земледелия, которое никак не хотело войти в рамки нормального сметного порядка, и самые острые споры происходили именно с ним, при постоянной решительной поддержке его Столыпиным, и притом не столько по существу его разнообразных предложений, сколько по невероятному количеству так называемых условных кредитов, и мне приходилось спорить на каждом шагу относительно невозможности заносить в сметы того, что не оправдывается действующим законом и требует, во всяком случае, немалого срока для проведения нового закона через две инстанции.

Особенно трудно было мне в тот короткий промежуток времени, когда министром земледелия был князь Б. А. Васильчиков, а на правах товарища его состоял профессор Мигулин, приуроченный министром именно к бюджетной работе. Начались было попытки применить к исчислению кредитов особые приемы, отличные от тех, которые были издавна усвоены ведомствами, но и это осложнение было на первых порах сравнительно невелико, и все наши споры оканчивались и мирно, и быстро. Это приходящее осложнение повлияло, однако, быть может, на то, что князь Васильчиков только короткое время оставался во главе ведомства.

Зато сама техника составления и изложения росписи дала мне на этот раз очень большую работу. Столыпин особенно горячо принял мое предложение составить на этот раз объяснительную записку к росписи совершенно иначе, нежели она составлялась ранее, а именно — дать в ней все те разъяснения, которые могли бы помочь новому составу Думы, если только он оправдает наши ожидания в смысле готовности работать с правительством, а не вести осаду на него, как делали две первые думы, — найти в объяснениях к росписи, как называл Столыпин, — учебник по бюджетному искусству и целый ряд таких справок, которые помогут новому составу заранее найти ответы на все вопросы, затронутые в оппозиционных речах Второй Думы, и уяснить ему, что наш бюджетный закон, который мы решились заранее энергично отстаивать от попыток сломать его, вовсе уж не так плох, как развивает этот вопрос оппозиционная печать, и что он дает народному представительству весьма большой простор для продуктивной работы. Мне такая задача дала, конечно, большую лишнюю работу, но она же принесла мне потом и огромную пользу, потому что помогла быстро отстранить попытки оппозиции опорочить нашу точку зрения.

Я должен при этом сказать, что при том прекрасном личном составе министерства, которым я был окружен, и при таких выдающихся сотрудниках по бюджетному делу, как начальник бухгалтерского отдела Департамента государственного казначейства Дементьев, мои товарищи Н. Н. Покровский, С. Ф. Вебер и И. И. Новицкий, и целом ряде выдающихся старших служащих самое сложное дело спорилось у нас, и не раз в заседаниях Совета Столыпин с завистью говорил мне: «Вот если бы у меня были такие сотрудники, и я бы так же работал, как работают в Министерстве финансов, но у меня самого нет такого навыка в работе центральных управлений, да и мои сотрудники как-то не могут все еще привыкнуть к изменившимся условиям законодательной работы».

По мере изготовления объяснительной записки к росписи я представил ее на рассмотрение Совета, никаких ни от кого замечаний не получил и заблаговременно подготовил и мою речь в Думе, когда настанет пора давать общие по росписи объяснения. Столыпину она настолько понравилась, что он открыто заявил в Совете, что принимает ее как учебник лично для себя, и ему принадлежала мысль о переводе ее на французский язык для того, чтобы иностранная пресса познакомилась с нашим общим финансовым положением, которое, по справедливости, показало ко времени открытия Третьей Думы большое укрепление, по сравнению с тем, каким оно было во время созыва первых двух дум.

Я не судья, конечно, в моем собственном деле, но, перечитывая уже в Париже, в изгнании, в 1929 году мою первую думскую речь, я глубоко переживал впечатления этого отдаленного дня, когда впервые после всех унизительных испытаний 1906 и первых дней 1907 года привелось почувствовать, что я окружен не одними врагами и могу отстаивать, с надеждою на успех, те взгляды, которые я считал правильными и полезными для государства.

Государь также оставил у себя текст моего бюджетного выступления и, продержавши его у себя почти две недели, вернул мне его с целым рядом отчеркнутых мест, по-видимому остановивших на себе его внимание, а наверху написал: «Дай Бог, чтобы новая Государственная дума спокойно вникла во все это прекрасное изложение и оценила, какое улучшение достигнуто нами в такой короткий срок, после всех ниспосланных нам испытаний».

Я передал этот экземпляр моего предполагаемого думского выступления в Департамент государственного казначейства и поручил разослать копии во все департаменты, с резолюциею государя, и, конечно, ни одна архивная работа большевиков не упомянула о ней, да, вероятно, она и не сохранилась среди всеобщего разрушения.

Получили мою объяснительную записку к росписи на 1908 год также все газеты без всякого изъятия.

Две газеты уделили ей более других внимания: «Новое время» и «Речь». Первая отозвалась очень сочувственно как об общем финансовом положении России, так и о самом способе представления сметного материала народному представительству.

Вторая, напротив того, заранее выставила весь свой арсенал оппозиционного отношения к правительству в этом вопросе, повторив еще и еще раз все те же избитые положения о недостаточности прав русского народного представительства в бюджетном деле и о необходимости добиваться расширения своих прав, не стесняясь идти на открытый конфликт с властью, которая «все позабыла и ничему на научилась».

Через неделю после открытия Думы все эти положения были снова повторены и развиты от лица оппозиции главою Партии Народной свободы П. Н. Милюковым.

Часть четвертая

От открытия Государственной думы третьего созыва до убийства Столыпина

Глава I

Установление нормального сотрудничества Думы с правительством. — Кадетская оппозиция. — Общие прения по росписи на 1908 г. — Моя бюджетная речь и ответ на критику П. Н. Милюкова. — Законодательное предположение о необходимости расширить бюджетные права Думы. — Выступление М. С. Аджемова и мой ответ ему. — Предложение об образовании в законодательном порядке комиссии для обследования железнодорожного хозяйства. — Произнесенные мною в ответ на выступление П. Н. Милюкова слова: «У нас, слава богу, нет еще парламента». Смысл этих слов и вызванные ими инциденты

20 ноября 1907 года открылась Государственная дума третьего созыва.

Говорить о том, как она открылась, какое отношение к власти проявила она с первого же дня, каким патриотическим чувством повеяло от первого прикосновения ее к исполнению своих обязанностей, в каких выражениях повергла она к престолу выражение одухотворяющего ее настроения и как легче вздохнули все мы, оставшиеся у власти, — все это общеизвестный факт, и много сказано о них другими в лучшей обстановке, нежели та, в которой мне приходится вести мои записи.

С этого дня, в течение длинных шести лет, вся моя работа по должности министра финансов, а потом, с сентября 1911 года, и в должности председателя Совета министров протекала неразрывно в связи с Государственною думою сначала третьего, а потом и четвертого созыва, и можно сказать, что мой четырнадцатичасовой труд в сутки столько же протекал на трибуне Думы, сколько и в кабинете министра финансов на Мойке.

Много труда и нервного напряжения отдал я за это время, немало тяжелых минут привелось мне пережить, но немало также и нравственного удовлетворения получил я от моей работы в Думе, и всегда поминаю доброю памятью эту пору моей жизни и моего ответственного труда.

У меня нет возможности дать исчерпывающий пересказ всего, что пережито за эту пору, и я остановлюсь только на главных моментах, удержанных моею памятью, и соединяю с этими моментами и другие переживания этого, поистине, Sturm und Drang Periode[17] моей жизни.

Как только открылась Дума 20 ноября, между нею и правительством сразу установились самые тесные отношения. Уже в день открытия выяснилось, что на должность председателя Думы будет выбран Н. А. Хомяков с таким же единодушием, с каким был выбран в Первой Думе Муромцев. Я был с ним знаком по его должности директора Департамента сельского хозяйства в Министерстве земледелия и тотчас после молебна при открытии Думы имел с ним продолжительную беседу, развивая необходимость как можно скорее назначить к слушанию в Думе проект росписи для того, чтобы поскорее направить его в Бюджетную комиссию и сократить малополезные, предварительные общие прения, которые все равно возобновятся с большею силою потом, когда Бюджетная комиссия внесет свой доклад, уже после рассмотрения отдельных смет и всей росписи. Он тут же сказал мне, что этот вопрос уже предрешен в частных совещаниях еще до открытия Думы и, вероятно, общие прения не займут больше одного-двух дней и будут носить чисто академический характер. Он предупредил меня, что моим оппонентом будет, вероятно, глава кадетской партии П. Н. Милюков, которого давно уже, как выразился он, «натаскивают на резкость и злобность», и прибавил, что и сам Милюков отлично понимает, что мало знает этот вопрос, но не может, конечно, отказаться от выступления, в качестве лидера оппозиции; будет, вероятно, вполне корректен по форме, но, разумеется, станет доказывать, что Дума должна иметь неограниченное право на пересмотр всяких кредитов, и обрушится на сметные правила, как на кандалы, связывающие народное представительство в его бюджетной свободе.

В заключение он сказал мне, с его обычною простодушною, но весьма лукавою улыбкою: «Вы этим не смущайтесь, — этот номер теперь не пройдет, и сами кадеты будут вас ругать только для очистки совести».

День 27 ноября, назначенный для предварительного обсуждения бюджета, носил очень торжественный характер. Трибуны были полны до отказа. Дипломатический корпус — в полном составе, несмотря на то, что для него интерес дня не мог быть велик, так как никто не ждал сенсационных проявлений.

Печать появилась в таком количестве, что представители газет сидели буквально на коленях друг у друга и не имели никакой возможности делать записей, по недостатку места. Весь Совет министров был, разумеется, в сборе, и чуть не все старые чиновники почти всех ведомств заполнили боковые места, обычно пустовавшие в первых двух думах.

Когда мы заняли наши места, и рядом со Столыпиным поместился по старшинству барон Фредерикс, а я сел рядом с ним, то первый его вопрос ко мне был — уверен ли я, что нас опять не попросят выходить в отставку? — и с двух сторон, от Столыпина и от меня, последовал одинаковый ответ, что мы получим, вероятно, совершенно иной прием, к которому мы совсем не приучены. Так оно и вышло.

Хотя мое первое обращение к Думе было у меня заранее написано, но я его не читал, а говорил, почти не заглядывая в писаный текст и только проверяя по нему отдельные числовые сопоставления и выкладки. Это первое мое выступление в Государственной думе третьего созыва сохранилось в полном объеме лишь в редком теперь издании — в протоколах Государственной думы.

С первых же слов настроение в Думе поднялось. Весь правый сектор и даже больше половины всего зала, то есть скамьи правых, националистов и почти все октябристы, стали отмечать мои объяснения сначала отдельными аплодисментами, потом все более и более горячими знаками сочувствия и одобрения.

Оппозиция молчала и почти ни разу не прервала меня, и только два-три коротких, неблагоприятных замечания привели к моему же успеху, так как мои реплики вызывали еще более шумные аплодисменты, и двухчасовая моя речь, по общему признанию, была моим настоящим триумфом. Продолжительные и оглушительные рукоплескания проводили меня с кафедры, — как говорит стенограмма думского заседания.

Все министры демонстративно поздравляли меня и на виду у всех депутатов, и потом в министерском павильоне; многие депутаты, которых я совсем не знал, подходили ко мне с приветствием и выражением благодарности, а Столыпин обнял меня в павильоне, поцеловал и сказал барону Фредериксу: «Вы увидите государя, конечно, сегодня, — доложите его величеству, какой триумф выпал, и притом так заслуженно, на долю министра финансов и насколько изменилось все, сравнительно с тем, что было так недавно. Для нас, для правительства, это настоящий праздник».

После перерыва небольшую речь произнес, не помню теперь, кто из октябристов, не поскупившись также на известную «оппозиционность», в смысле указания на недостаточность прав Государственной думы в бюджетном отношении, но в очень умеренных тонах.

Внимание всех насторожилось, когда на трибуну вышел П. Н. Милюков и заявил, что он уполномочен от конституционно-демократической фракции Государственной думы высказать, как смотрит она на внесенную правительством роспись государственных доходов и расходов, на выслушанные всеми с таким выдающимся вниманием объяснения министра финансов и в особенности на то, в какие недостойные народного представительства условия поставлена Государственная дума так называемыми сметными правилами, составленными «господами действительными тайными советниками» с единственною целью — создать один призрак бюджетного права Государственной думы, под которым сохраняется, во всей неприкосновенности, безграничное самовластие исполнительных органов ничем не ограничиваемого правительства. Его первые слова были встречены шумными аплодисментами оппозиции, покрытыми, однако, еще более шумными протестами большинства Думы правой половины и — молчанием левой.

Это было мое первое столкновение с оппозицией в Думе третьего, а затем и четвертого созыва, и оно тянулось непрерывною цепью, хотя подчас и не в слишком острой форме, во все шесть лет, до самого моего оставления моей активной работы в начале 1914 года. Менялись только представители Партии Народной свободы, но тон оппозиционных речей и самое содержание их оставалось неизменно одно и то же — доказывать по всякому подходящему и неподходящему поводу, что правительство действует неправильно, игнорирует народные интересы, ограничивает права народного представительства, живет интересами давнего дня и не способно подняться на высоту самого элементарного предвидения будущего, занимаясь исключительно охраною своего собственного положения, отвоеванного от действительного представительства народа.

Носителем кадетского вероучения во все шесть лет был мой бессменный оппонент Андрей Иванович Шингарев, в таких ужасных условиях погибший вместе с Кокошкиным от руки советских агентов-матросов, ворвавшихся к нему, больному, в Мариинскую больницу, куда он был переведен из Петропавловской крепости.

Об ужасном конце его жизни я узнал в самом начале 1918 года, в бытность мою в Кисловодске, и невольно перенесся тогда мыслью ко всем его пламенным речам в пользу охранения народа от гнета и злоупотреблений власти, как и о том, как часто он отравлял мне мое существование обычными его приемами бороться со своим противником своеобразными аргументами, далекими от существа предмета и рассчитанными на сочувствие толпы, падкой на обличения власти, хотя бы и лишенными справедливости.

Но в самом начале Третьей Государственной думы Шингарев не считался еще в кадетской партии достаточно выросшим для принципиальной борьбы с правительством, и сделать декларативные заявления «оппозиции его величества» призван был сам глава партии П. Н. Милюков, который и должен был, таким образом, сразу же положить грань между правительством и левым сектором Думы, и эту грань кадетская партия ни разу не придвинула в сторону правительства за все шесть лет наших постоянных встреч в Таврическом дворце. Мы остались каждый на своей позиции, и не было ни одного случая, чтобы следом за мною, о чем бы я ни говорил, не выходил на трибуну кто-либо из кадетов и, большею частью и даже почти всегда, — А. И. Шингарев.

На этот раз положение П. Н. Милюкова было не из легких.

Сам он никогда не занимался бюджетом, не был совершенно подготовлен к нападению на правительство по существу и, со свойственною ему добросовестностью, изучил то, что ему приготовила партия, заранее оповестившая во всеобщее сведение свое исповедание веры, через посредство газеты «Речь».

В Совете министров было все это заранее известно, и меня просили по возможности ответить Милюкову тут же, не перенося прений на другой день, чтобы не дробить впечатления. Я так и поступил, тем более что возразить Милюкову было совсем не трудно, настолько трафаретны были все его мысли и настолько академичны были все его сетования.

По общему впечатлению всех присутствовавших на заседании и по отголоскам печати, разумеется кроме «Речи», Милюков не вплел своею бюджетною речью новых лавров в свой политический венец. Этим я объясняю отчасти — впрочем, может быть, несправедливо — и то, что с этой поры наши встречи с ним были проникнуты какою-то вежливою натянутостью; мы ограничивались всегда изысканно-вежливыми поклонами, и даже в эмиграции характер наших далеких отношений мало изменился.

Ответив в полушутливом тоне на его нелюбовь к чину действительного тайного советника, что вызвало дружный хохот в Думе, я расположил мое возражение по двум разделам его оппозиционного выступления против правительства.

В первом он начал с резкого обвинения правительства в нарушении прав народного представительства [незаконным] заключением, именно мною, займа в Париже в апреле 1906 года, не выждав созыва Государственной думы. Тут мое положение было просто выигрышным. Не только потому, что заем 1906 года не имел никакого отношения к рассматриваемому бюджету на 1908 год, но в особенности потому, что пример первых двух дум был налицо у всех и ясно показал, насколько могло правительство получить на них разрешение на заключение какого бы то ни было займа. Я воспользовался и тем, что имел право впервые сказать открыто в Думе, что именно было сделано нашими представителями общественности в Париже, в бытность мою там в пору заключения займа, и какие меры были приняты ими, чтобы помешать займу. Я не назвал ни одного имени, но все отлично понимали, откуда дул этот ветер, и после моего выступления открыто говорили в кулуарах, что Милюков не думал вовсе, что я коснусь этого инцидента.

Особенно не удовлетворил Милюкова, однако, если судить по его реплике, самый прозаически ответ мой на вопрос: могло ли уважающее себя правительство не стремиться к заключению в 1906 году займа в 843 миллиона рублей, когда у него к началу этого года был дефицит по сметам на 480 000 000 рублей, да на такую же сумму предстояло оплатить срочных обязательств перед заграничными кредиторами. Я спросил моего оппонента, как поступил бы он сам, если бы находился у власти, и стал ли бы он ждать перед опасностью банкротства государства почти три года, пока последовало бы согласие нынешней Думы на заключение займа?

Бурные аплодисменты значительного большинства Думы были ответом на мое заявление.

После этого пошли вариации на избитую уже во Второй Думе тему о недостаточности бюджетных прав Думы, приправленные сначала осторожными, а затем, под влиянием настойчивых вопросов об уточнении туманного заявления, уже более определенными положениями о необходимости приступить немедленно к пересмотру сметных правил с применением нового текста их к внесенному бюджету. Тут также мой оппонент не имел особенного успеха. Вся Дума отлично понимала, что рассматривать бюджет необходимо по существующим правилам, а применять новый порядок самовольного исключения властью Думы кредитов, основанных на ранее изданных законах (ст. 9-я сметных правил), очевидно, можно только после того, как новые правила будут установлены. Все это говорилось только для оппозиции и без всякого расчета на практическое осуществление, но в оппозиционных кругах впечатление было произведено, свои газеты прославили оратора, осудили меня, как рутинера, и главная цель была достигнута: речь произнесена, а дело не задержалось далее первого дня общих прений, и все отлично понимали, что все сведется к передаче смет и росписи на рассмотрение Бюджетной комиссии, что только и требовалось.

О второй половине речи Милюкова просто не хочется говорить. Его сотрудники плохо приготовили ему материалы для нападения на меня, сам он с ними недостаточно справился и был бледен и мало содержателен, то придирчиво упрекая Министерство финансов в том, что оно исчисляет доходы преуменьшенно, то противореча себе, что доходы внесены преувеличенно. В этой части он совсем запутался, попытавшись уличить правительство в том, что оно скрыло дефицит, совершив, как он сказал, «некую манипуляцию» искусственного перенесения в чрезвычайные расходы 8 миллионов, которые следовало показать по обыкновенному разделу. Другими словами, что я сделал прямую передержку для сокрытия дефицита. Под шум и громкие рукоплескания большей половины Думы, я прочитал текст закона о распределении расходов между обыкновенными и чрезвычайными и предложил самой Думе решить, кто из нас прав.

Пересматривая и теперь, много лет спустя, отчеты этого заседания Думы, я могу по совести сказать, что этот первый день думской работы — 27 ноября 1907 года — кончился, несомненно, победою правительства над попыткою возобновить по бюджету оппозиционный натиск по примеру первых двух дум. Атмосфера была иная. Всем хотелось приняться за работу, не выходя из зала заседаний со многими депутатами, все мы чувствовали, что начались иные времена и можно начать спокойно вести каждому свое дело.

Для меня лично этот покой оказался, однако, недолговременным.

Уже в январе пришлось встретиться с новою, не очень, правда, ожесточенною, попыткою оппозиции совершить нападение на правительство.

Не успела собраться Дума третьего созыва, не успела она внутренне организоваться, как уже 10 ноября за подписью 40 членов внесено было законодательное предположение о необходимости пересмотреть высочайше утвержденные 8 марта 1906 года сметные правила, отменить в них все, что ограничивает права народного представительства в бюджетном деле, и применить новый порядок к рассмотрению смет и росписи на 1908 год.

Предложение это списано было буквально с такого же предположения, внесенного, от имени той же партии во Вторую Государственную думу, осталось ею нерассмотренным, и под ним поставлены были подписи членов той же фракции в Третьей Думе, с перепечаткою даже и тех типографских ошибок, которые были замечены в первом проекте.

Первым, подписавшим предположение, был член Думы Аджемов. Он же взял на себя и защиту законопроекта или, вернее, нападение на правительство и попытку провести те же оппозиционные тенденции, которые так ярко характеризовали первые две думы. Уже много лет потом, в эмиграции, в Париже, вспоминая эту первую свою попытку выступления против правительства, Аджемов говорил мне, что выступал он крайне неохотно, не будучи вовсе знаком со сметным делом, но не мог отказаться от возложенной на него миссии, потому что партия потребовала от него выступления, как выражался он, по чисто стратегическим соображениям, не сомневаясь в том, что правительство будет выступать с решительным протестом, обрушится на него всею своею тяжелою артиллерией возражений министра финансов, и тогда на смену ему будет выдвинут намеченный партией главный мой противник А. И. Шингарев, который специально готовится к этой роли и уже успел выдержать блестяще экзамен на партийных собраниях.

Никому из правительства Шингарев совершенно не был известен, но до нас доходили сведения из думских кулуаров, что среди депутатов распространяется молва о нем, как о человеке очень даровитом и чрезвычайно резко настроенном против правительства. Его былая карьера — земского врача Воронежской губернии — не говорила ничего о его финансовых дарованиях, но все воронежские депутаты говорили часто в земских собраниях, что он считался именно специалистом по сметным вопросам, едким в прениях и крайне настойчивым в аргументации и проведении своих взглядов, всегда решительно оппозиционного характера.

Как только законопроект был отпечатан и подписан, Столыпин прислал мне его на рассмотрение, и, получив от меня словесное разъяснение, что это тот же старый, даже не перелицованный проект, внесенный во Вторую Думу, он внес на рассмотрение Совета министров предварительный вопрос о том, какой тактики следует держаться правительству в отношении к нему? Следует ли выступить с решительными возражениями при первом же заслушании его в Думе при разрешении вопроса о направлении законопроекта или остаться нейтральным в этом первом фазисе, выждать рассмотрения его в комиссии, куда дело будет, несомненно, передано, принять в ней деятельное участие, относясь к проекту отрицательно, и занять ту же непримиримую позицию и при передаче заключения комиссии в общее собрание?

По этому предварительному вопросу разногласий в Совете не было. Министр иностранных дел Извольский попытался было высказать мнение, что лучше не мешать работе Думы и не спорить заранее против возникшего предположения, а ограничиться самым общим заявлением, что оно чревато большими осложнениями, которые выяснятся при детальном его рассмотрении, но что правительство готово сотрудничать с Думою, сохраняя, разумеется, полную свободу действий при разработке внесенного предположения. Он скоро, однако, отказался от высказанного мнения под напором единодушного взгляда всего правительства о крайней опасности внесенного проекта с правительственной точки зрения и полной невозможности не высказать сразу же, с самого первого момента, категорического взгляда на него, как на неприкрытую даже попытку меньшинства втравить большинство Думы в чисто оппозиционную затею, имеющую своею единственною задачею затруднить деятельность правительства в ту пору, когда несомненное большинство членов Думы и не помышляет о принципиальной оппозиции. Мы все были единомышленны в том, что на нас лежит долг открыто выяснить Думе всю опасность поднятой затеи, хотя бы для того, чтобы потом не было упрека, что мы нарочно молчим перед новым составом представительства и скрываем от него наши взгляды. На меня было возложено сразиться с оппозицией в первом же заседании, как только дело будет поставлено на повестку «по направлению», и изложить все принципиальные возражения против внесенного предположения в надежде, что в таком случае есть много шансов на то, что дело застрянет в комиссии, и Дума не станет вовсе торопиться его рассмотрением.

Так оно и вышло. Дело было назначено к слушанию на 12 января 1908 года, заняло два заседания и окончилось простою передачею в Бюджетную комиссию, в которой пролежало очень долго, гораздо позже вышло из нее в общее собрание с полным разногласием с правительством, и до самого моего ухода в конце января 1914 года не претворилось в силу закона, так как хотя Дума и выработала свой проект, но он не был принят Государственным советом.

Таким образом, до самого разрушения всего нашего законодательного аппарата в 1917 году мы существовали с теми самыми сметными правилами 1906 года, которые казались таким бельмом в глазу для оппозиции всех дум четырех созывов.

Эти два заседания 12 и 15 января 1908 года были настолько характерны по существу, что о них стоит сохранить некоторый след в воспоминаниях о таком далеком теперь прошлом. Они показали с полной очевидностью, что тут, как и во многих других случаях, было не заблуждение авторов, не добросовестная их попытка внести коренное улучшение в наше законодательство, а простое желание ограничить власть правительства в самом чувствительном для него деле — в рассмотрении и исполнении бюджета, и внести простое и ясное средство борьбы с властью во имя принципов той же Первой Думы — «власть исполнительная да подчинится власти законодательной».

Аджемов, подготовленный его друзьями, вероятно, не без участия Н. Н. Кутлера, не попавшего в Третью Думу, но сохранившего чрезвычайно резкое отношение к правительству за свой неуспех во Второй Думе, и, во всяком случае, с полным послушанием принявший всю подготовительную работу, исполненную для него Шингаревым, начал свою речь с того, что авторитетно заявил, что у нас нет никаких сметных правил, которыми могла бы и должна была бы руководствоваться Государственная дума в своей бюджетной работе, так как те правила, которыми предлагает руководствоваться правительство, были составлены для Думы «Булыгинской»[18], то есть законосовещательной, а не для Думы законодательной, которая не должна быть стесняема никакими путами и искусственно составленными перегородками, необходимыми только для правительственного самовластия.

Он перешел затем к излюбленной кадетской теме о том, что большая часть всего бюджета забронирована от воздействия Думы, и свобода ее деятельности проявляется только над ничтожною частью всего бюджета, достигшего на этот год цифры в два с половиною миллиарда рублей.

Далее он с еще большим авторитетом в тоне доказывал, что сметные правила должны быть пересмотрены в корне с удалением из них всех ограничений, стесняющих свободу действий народного представительства, в отношении исключения из бюджета, в порядке рассмотрения отдельных смет, всех без изъятия расходов, которые признаются им не отвечающими пользам и нуждам народа, на каких бы ранее изданных законах эти расходы ни были основаны. Он проводил, говоря попросту, чисто революционный по отношению к действовавшему у нас государственному строю принцип безграничности бюджетных полномочий Думы в пересмотре смет и государственной росписи, не стесняясь никакими соображениями.

На мою долю выпал неблагодарный труд. Два дня — 12 и 15 января я просто не выходил из Думы и не имел даже времени вернуться домой для завтрака. Это была первая встреча моя с кадетскою оппозициею в Думе третьего созыва.

В эти два исторических дня много было высказано с той и другой стороны, что было бы очень полезно сохранить [документы по прениям] для потомства на самом деле, чтобы когда-нибудь правдивый, незаинтересованный исследователь сказал, на чьей стороне была правда, а кто просто тратил свои силы в попытке связать правительство по рукам и по ногам.

В вопросе о недостатке объема прав Государственной думы и в рассмотрения бюджета оппозиция договорилась просто, что называется, до геркулесовых столбов.

На ее основной тезис, что сметные правила 8 марта лишили Думу всякого права изменить бюджет в большей его части, я представил расчет, напечатанный в предвидении этого аргумента, в самой объяснительной записке к росписи, по которому из двух с половиною миллиардов всей росписи более 60 % всех кредитов находятся в полном и ничем не стесненном рассмотрении народного представительства. А если к этой сумме прибавить 400 миллионов кредита на оплату государственного долга, который и не может быть сокращен, потому что он исчислен по данным, не допускающим никакого сокращения, пока государство стоит на неприкосновенности своих международных обязательств, а затем прибавить к этому действительно забронированный, но только на один последний, 1908 год, кредит около 200 миллионов предельного бюджета Военного министерства, поступающих со следующего года в свободное обсуждение законодательных палат, то на поверку остаются забронированными сметными правилами какие-нибудь 400 миллионов рублей, то есть лишь одна шестая часть бюджета, да и то забронирована она только в том смысле, что нельзя исключить кредит, не затрагивая самого закона.

Для всех было, однако, ясно, что дело сводится к внесению полной анархии в государственный организм, и к чести Думы третьего созыва нужно сказать, что оппозиции было в эту пору не легко: мои резкие возражения встречались такими громкими знаками одобрения, что моральная победа была очевидно на стороне правительства по всем основным предметам нашего непримиримого с нею столкновения. Созналась в этом и сама оппозиция, не поскупившись, конечно, на резкие обличительные статьи в своей прессе, в которой приняли участие и некоторые научные кадетские силы того времени, вероятно не раз пожалевшие потом о высказанных ими взглядах, когда много лет спустя им пришлось самим очутиться на стороне правительства — правда, на короткое время. Я имею в виду хотя бы профессора Фридмана.

В этих двухдневных прениях наибольший интерес с точки зрения аргументов оппозиции представляла, бесспорно, статья 9-я сметных правил, против которой, казалось бы, не должно было быть каких-либо споров, если бы в методах борьбы против правительства существовала бы необходимая справедливость. Эта статья, составлявшая весь центр тяжести придирок к действиям правительства, в существе своем была совершенно понятна и даже неизбежна при всяком режиме. Она применяется одинаково во всех странах с окрепшим даже парламентским строем, и нигде никому не приходило в голову строить на ней главный план нападения на правительство. У нас эта статья к тому же только повторяет в сметном деле тот самый принцип, который закреплен был в наших Основных законах, как известно, по самому учреждению Государственной думы и Государственного совета, как недоступных воздействию законодательных учреждений без особого на то полномочия верховной власти.

В Основных законах содержится статья 94-я, изложенная в редакции, не дающей места какому-либо сомнению:

«Закон не может быть отменен иначе, как только силой закона, посему, доколе новым законом положительно не отменен закон существующий, он сохраняет полную свою силу».

В полном соответствии с таким постановлением Основных законов, статья 9-я сметных правил говорит с почти буквальной точностью: «Если какой-либо расход основан на законе, нужно сначала изменить закон, и тогда только падает и установленный им расход».

Помимо того и здравый смысл с очевидностью говорит, что нельзя в порядке простого рассмотрения смет исключать произвольно какие-либо расходы, обеспеченные специально изданным для них законом, и вводить, таким образом, полнейший хаос в государственный организм, лишая его тех его органов, которые могут быть даже неудовлетворительны, но не заменены лучшими, на что требуется и время, и внимательный предварительный труд, тогда как на исключение расхода из сметы достаточно случайного большинства присутствующих членов законодательной палаты, и государство может быть одним неосторожным постановлением лишено любого органа власти.

Но в нашем молодом законодательном организме, или, точнее, в одной из групп, поставивших себе задачею бороться с правительством во что бы то ни стало, эта очевидность не помешала развиться самым страстным спорам. Мне пришлось три раза выступать с элементарными доказательствами этой простой истины, прежде нежели с правых скамей Думы раздалось энергичное требование прекратить бесполезный спор.

Конец этих двух памятных дней, стоивших мне изрядного напряжения сил, вполне оправдал мои усилия. Законодательное предположение 40 членов было просто передано в Бюджетную комиссию и покоилось в ней почти до самого конца полномочий Думы третьего созыва, то есть более четырех лет.

Началась более спокойная сметная работа в Бюджетной комиссии. Мне пришлось провести в этой работе многие и многие дни, вплоть до мая месяца, когда рассмотренный в комиссии бюджет поступил в общее собрание и начались опять жаркие схватки мои с Шингаревым и некоторыми другими представителями борьбы со мною — о чем речь впереди.

В начале апреля, незадолго до разъезда членов Думы на пасхальный вакант[19], до сведения правительства дошло, что по смете Министерства путей сообщения Дума готовит правительству некоторый сюрприз.

В подкомиссии Бюджетной комиссии, рассматривавшей смету Министерства путей сообщения, собрались в большом числе представители оппозиционного направления, возглавляемые видным молодым кадетом, считавшим себя большим специалистом по всем вопросам железнодорожного дела, очевидно, потому, что сам он окончил институт путей сообщения и состоял приват-доцентом Томского политехнического института.

Это был Некрасов, сыгравший потом, в начале переворота в марте 1917 года, видную роль в качестве первого комиссара по ведомству путей сообщения, и ему именно принадлежала заслуга внесения в железнодорожную среду первых проявлений величайшей демагогии и разложения, которые определили всю деятельность этого ведомства в первый период революции, до большевистского переворота.

В подкомиссии, а затем и в самой Бюджетной комиссии были, разумеется, и другие знатоки железнодорожного дела, как Марков 1-й[20], влияние которых было значительно слабее, но и они были далеко не прочь показать правительству превосходство своих знаний над министерскими специалистами и попытаться проявить свое влияние при первом соприкосновении законодательных учреждений с такою важною отраслью казенного и даже частного, но сильно зависящего от государственной власти хозяйства. К тому же и положение нашего железнодорожного дела было в ту пору на самом деле не блестящее. Правда, что главная причина тому коренилась в последствиях несчастной войны, в расстройстве транспорта от революционных условий 1905–1906 годов, которые не могли быть, разумеется, исправлены в такой короткий срок, который протек с той поры до приступа к нормальной работе нового законодательного аппарата. Да и финансовое наше положение после войны не могло дать всех тех средств, которые были необходимы для того, чтобы упорядочить все дело, и требовались годы времени и постепенное, планомерное исправление недостатков прошлого. Для Государственной думы и, в особенности, для оппозиционных ее элементов пища для критики была чрезвычайно обильная, и поводы для обвинения правительства в неумении вести дело были слишком разнообразны и даже благодарны.

Вдобавок и высший состав Министерства путей сообщения в лице министра, военного инженера Шауфуса (Шафхаузена-Шенберга-Эк-Шауфуса) мало соответствовал новым условиям законодательной работы. Совершенно неприготовленный к защите интересов своего ведомства в публичных заседаниях со множеством оппонентов, говорящих и часто нападавших на представителей правительства довольно бесцеремонным образом, плохо владевший речью, терявшийся при всяком резком нападении и отвечавший на него с нескрываемым раздражением, Н. К. Шауфус был чрезвычайно смущен, когда Столыпин заявил нам всем в заседании Совета министров, что до его сведения дошло, что Бюджетная комиссия решила внести в общее собрание Думы, в качестве своего заключения по смете Министерства путей сообщения, по разделу казенных железных дорог, требование о назначении особой комиссии из среды членов Государственной думы и Государственного совета для расследования положения нашего железнодорожного хозяйства с предоставлением ей широких полномочий в смысле осмотра дорог на месте, требования разъяснений от всего персонала и даже контроля за расходованием средств, отпускаемых по смете.

Еще до сообщения такого предположения на рассмотрение Совета министров, в виде слуха о готовящемся заключении, весьма сочувственно, будто бы, встреченном чуть ли не подавляющим большинством всей Государственной думы, тот же вопрос о необходимости выяснить причины убыточности казенных и частных железных дорог, требовавших все больших и больших приплат казны по гарантии облигационных капиталов, составлял предмет неоднократных обсуждений в течение зимы в среде Совета министров по инициативе самого ведомства путей сообщения, к которому решительно примыкали и министр финансов, и государственный контролер, и все мы были солидарны в том, что то, что имелось в виду еще в 1903 году, для чего была образована особая высшая комиссия под председательством товарища государственного контролера Иващенкова, но что не привело к практическому результату из-за войны и смуты, должно быть возобновлено снова в настоящую минуту. Был даже сделан выбор председателя такой комиссии в лице недавнего товарища министра путей сообщения, перешедшего в Государственный совет, генерала Н. П. Петрова, пользовавшегося прекрасною техническою репутациею и очень большим моральным положением в ведомстве. Разработан был также, в главных чертах, и проект учреждения такой комиссии, причем само ведомство и в особенности государственный контролер решительно настаивали на том, чтобы в состав такой комиссии были непременно приглашены по инициативе правительства и члены законодательных учреждений, обладающие специальными знаниями в области железнодорожного дела.

Поэтому, когда до Совета министров дошел слух о готовящемся предположении Бюджетной комиссии, Столыпин предложил высказаться о том, как следует отнестись к этому предложению и насколько согласуется оно с одобренным уже Советом предположением об исследовании железнодорожного дела через правительственную комиссию. Его личное первое впечатление носило скорее характер довольно благожелательный для думского проекта. Он заявил нам, однако, что не имеет еще своего решительного мнения и предпочитает высказаться последним.

Наши прения были непродолжительны и совершенно согласны между всеми членами Совета, за исключением, как всегда, министра иностранных дел Извольского, не видевшего никакого неудобства в допущении и думской комиссии по исследованию железнодорожного дела одновременно с правительственной. Все мы были одного мнения, что допускать учреждение думской комиссии мы не имеем никакого права по самому учреждению Думы. Последняя имеет неотъемлемое право образовывать комиссии для своей внутренней работы, но обследование на местах, с опросом должностных лиц, контроль за расходованием кредитов и т. п. — есть бесспорное нарушение пределов власти, которое неизбежно поведет только к дальнейшему захвату полномочий, не предоставленных ей учреждением Думы, и вызовет также неизбежное столкновение и с Государственным советом, который едва ли встанет на иную точку зрения, как на признание такой организации не вытекающею из закона, и, в таком случае, положение правительства, согласившегося на нее, окажется совершенно недопустимым, так как в этом случае охрана неприкосновенности закона будет исходить не от правительства, а от верхней палаты, что создаст и ложное положение для правительства перед верховною властью.

После всех соображений, высказанных в этом направлении, в которых равное участие приняли как министр юстиции Щегловитов, особенно настойчиво доказывавший недопустимость какого-либо компромисса для исполнения желания Думы, так и прочие министры, не исключая и меня, развивавшего ту же точку зрения, — Столыпин без колебания присоединился к нам, а Извольский уже и раньше отступил от своего взгляда, заявив, что он смотрел не на букву нашего закона, а больше на образцы конституций других государств, к которым, несомненно, со временем присоединимся и мы. Совет единогласно решил возражать в общем собрании Думы против заключения Бюджетной комиссии.

По моему предложению, Совет решил довести о принятом решении до сведения государя, не составляя об этом особого журнала, как предложил я, чтобы не вводить в обычай беспокоить государя принимаемыми Советом решениями в форме предварительных постановлений, основанных на заключениях Думы, не ставших еще официально заявленными, но в то же время довести до его сведения о существенной важности возникшего предположения и об отношении к нему правительства.

Неделю спустя, в следующем заседании, Столыпин передал нам, что он подробно ознакомил государя с принятым Советом решением. Государь особенно внимательно выслушал все доводы и сказал ему, что вполне разделяет наше заключение и очень рад тому, что мы заранее разъяснили ему этот вопрос, который, разумеется, не остался бы единичною попыткою расширить права Думы, чего следует вообще избегать, так как не компромиссами и уступками создается устойчивое положение в стране. У Столыпина осталось даже впечатление, что государь был уже извещен с чьей-то стороны о думском предположении и ему, видимо, было приятно узнать, что такой же взгляд вынесен и правительством.

Тут же генерал Шауфус обратился к Столыпину с просьбой освободить его от заявления в Думе о взгляде правительства, так как он убедился в своей полной неспособности убеждать Думу в сложных и спорных делах, и просил поручить эту обязанность мне, сказав, что «дело касается смет» и никто лучше меня не справится с этим вопросом.

Столыпин попробовал было убеждать его не настаивать на своем отказе, но Шауфус оставался непреклонен и даже сказал «неужели же и сами вы, Петр Аркадьевич, не видите, что вам нужен другой сотрудник по ведомству путей сообщения». Чтобы положить конец довольно тягостному положению, Столыпин спросил меня, принимаю ли я на себя «чужое» дело, и, получив мое согласие, закончил наши прения.

Я был далек в эту минуту от мысли, что этому, казалось, простому и ясному вопросу было суждено разгореться до крупного инцидента и остаться особенно неблагоприятным привеском к моей личности на долгие годы, с отражением его много лет спустя, даже в эмиграции, как доказательство моего особенно неблагоприятного отношения к идее народного представительства, чего на самом деле у меня никогда не было.

Настало 24 апреля. Дума приступила к рассмотрению заключения Бюджетной комиссии по смете управления казенных железных дорог.

Изложенное в форме перехода к очередным делам предложение это было облечено в крайне неудачную и очень туманную форму, не дававшую даже ясного представления о том, какую именно комиссию желала бы образовать Государственная дума, каковы должны быть, по мысли авторов, пределы ее полномочий, какой состав ее отвечал бы всего более думским пожеланиям. Поэтому прения открылись целым рядом соображений, высказанных по существу вопроса о дефицитности нашего железнодорожного дела, в особенности на казенной рельсовой сети, и целый ряд ораторов стал рассматривать этот вопрос, каждый со своей точки зрения, внося самые разнообразные обоснования этой убыточности и предлагая столь же разнообразные способы врачевания их.

Не остались вне обсуждения и соображения о желательном составе комиссии, и несколько ораторов прямо указывали на необходимость привлечь к этому делу членов законодательных палат, сведущих в железнодорожном вопросе, но по вопросу о способе образования комиссии и пределах ее прав и полномочий как-то все ходили, что называется, кругом да около, не выражая ясно своего мнения до той минуты, как П. Н. Милюков, не прося даже слова, а со своего места, резко отчеканивая каждое из сказанных им немногих слов, сказал: «Я постараюсь яснее определить наше желание, — мы считаем необходимым образом создать парламентскую (с ударением на букве „е“) комиссию по расследованию причин убыточности нашего казенного железнодорожного хозяйства, которая одна в состоянии выполнить с успехом это сложное дело».

Вся левая половина покрыла слова Милюкова громкими рукоплесканиями. С правых скамей начали слышаться неодобрительные возгласы, и отдельные депутаты с любопытством поглядывали на меня, сидевшего в одиночестве на министерских местах. Из их среды попросил слова член Думы граф Бобринский 2-й. Он поднялся на кафедру и обратился ко мне со словами прямого вызова о том, как относится ко всем высказанным предположениям правительство, находит ли оно желательным и возможным образовать такую комиссию, с какими правами и в каком именно порядке, объяснив при этом, что для многих членов Государственной думы далеко не безразлично, будет ли протекать поднятый вопрос в полном согласии между правительством и законодательными палатами или же встретит он какие-либо осложнения в порядке своего осуществления?

О таком запросе я не был предупрежден, и даже о нем не было слышно ничего и из думских кулуаров, суждения которых всегда доходили до сведения правительства даже по делам, гораздо менее важным.

Был ли предупрежден об этом лично Столыпин, к которому в ту пору часто заглядывали многие депутаты, именно из правой половины Думы, я также не знаю и могу только удостоверить, что до меня не доходило никакого слуха о состоявшемся сговоре между правыми и П. А. Столыпиным, о чем потом ходили упорные слухи. Я думаю, что и надобности в этом никакой не было, потому что и без такого вызова я выступил бы с заявлением об отношении правительства к возникшему предположению, как это и было решено Советом.

Я выжидал только наиболее подходящего момента, чтобы просить слова, когда достаточно выяснится неопределенная позиция самой Думы, очевидно не успевшей договориться в своей среде или не желавшей создавать какого-либо конфликта с правительством. Во всяком случае, я в точности заявляю, что между мною и Бобринским никакого сговора не было и что версия, быстро распространившаяся в Думе после возникшего личного со мною инцидента, о том, что я был, как говорится, спровоцирован правыми по моему личному желанию, для того, чтобы занять моим заявлением выгодную для себя позицию в Царском Селе, — совершенно не соответствует истине.

Весь инцидент возник исключительно из слов Милюкова о том, что инициаторы предложения имеют в виду «парламентскую» следственную комиссию с широкими правами расследования, и на это заявление, единственно, к которому приложимо наименование «провокационного», я не мог не ответить, и если ответил, вставив в мои слова приставку, что «у нас, слава Богу, нет еще парламента», то вся моя вина заключается только в том, что я поместил в мою реплику эти два слова «слава Богу», справедливые по существу не только для того времени, но и для гораздо более позднего, и о которых я нимало не сожалею, как не сожалел и тогда. Но положительно и открыто я утверждаю, что я не имел и в мыслях моих понравиться ими кому бы то ни было. Много несправедливых толков было потом по поводу моих слов.

Часто, и многие годы спустя, читал я осуждение меня за сказанные слова, но никто не потрудился толком отдать себе отчет в них и даже не вчитался в мою речь, а те немногие, которые потом, много лет спустя, дали себе труд прочитать то, что я сказал в ту пору, не могли не сказать, что по существу я был совершенно прав, да и сам Милюков отлично сознавал, что его слова были истинною причиною моей отповеди и были сказаны им, несомненно, с прямою целью вызвать меня на реплику ему.

Каждый, кому когда-либо попадет на глаза стенограмма этого заседания, даст себе отчет в том, мог ли министр царского правительства не ответить моими словами на заявление Милюкова, когда перед его глазами находился текст учреждения Государственной думы, а наскоки оппозиции на правительство и захват власти еще так недавно составляли всю сущность стремлений народного представительства первых двух дум.

Произнесенные мною слова вызвали бурю аплодисментов на правых скамьях Думы и свист на левых. Так отмечено это заседание в думском протоколе. На самом деле этот свист был довольно-таки безобиден, и даже, после окончания заседания, мне пришлось беседовать с окружившими меня депутатами, среди которых был и А. И. Шингарев, и мы совершенно спокойно обменивались взглядами на происшедшее разномыслие, причем правые шумно поддерживали меня и тут, а Шингарев совершенно спокойно сказал, что «конституционно вы совершенно правы, так как, несомненно, закон не дает Думе права организовывать „следственные или анкетные“ комиссии, но что самому правительству было бы выгоднее пойти на расширение дарованных Думе прав», о чем мы снова продолжали очень мирно обмениваться взглядами, не предвещавшими никакой бури. Никто из них не подчеркнул моих неудачных, быть может, слов «слава Богу и т. д.».

Буря совершенно неожиданно возникла в следующем заседании 25 апреля и притом в моем отсутствии. Читался протокол вчерашнего заседания. Депутатов почти не было на местах. Совершенно незаметный, до того времени, член Думы от Псковской губернии Ткачев стал настаивать на непременном включении в протокол слов «в законодательном порядке» по поводу самого образования анкетной комиссии, чего не было включено в резолюцию по предложению президиума, дабы не создавать конфликта с правительством. Другой депутат граф Уваров попросил слова, чтобы ответить на мою реплику.

Председатель Хомяков, желая, очевидно, потушить инцидент, тотчас после заявления Ткачева и не давая слова графу Уварову, произнес весьма нескладную короткую речь такого содержания (записываю ее по стенограмме): «Господа, я вас покорно прошу держаться вопроса, именно — выпускать или не выпускать из предложенной формулы перехода слова в „законодательном порядке“. Я считаю это своим долгом потому, что мы не можем ставить как отдельный вопрос обсуждение неудачно сказанных кем бы то ни было слов. Как председатель, я не имел никакой возможности остановить министра финансов, когда он сказал свое неудачное выражение; я не имел возможности и не имел даже права, но я считаю, что я имею возможность, имею и обязанность не допускать обсуждения этих слов в дальнейшем. Поэтому прошу покорнейше держаться пределов вопроса». Вот и все.

О таком выступлении председателя Государственной думы я ничего не знал, и даже обычный информатор думских инцидентов Куманин ничего не сказал мне по телефону; вероятно, и сам он узнал об этом только позже. Но после завтрака, около трех часов, в то время, когда я принимал обычные доклады по министерству, ко мне позвонил по телефону П. А. Столыпин и спросил, знаю ли я, что произошло утром в Думе и «как отличился», сказал он, «наш милейший Хомяков»? Я ответил полным неведением. Он прочитал мне тогда стенограмму Думы и спросил, не могу ли прийти к нему, когда освобожусь от работы, прибавив, что «оставить этого дела так невозможно, а то и в этой Думе вас попытаются оседлать».

В шестом часу вечера я пришел в Зимний дворец и застал Столыпина в большом волнении. Оказалось, что он успел уже переговорить по телефону с Хомяковым, и последний успел даже побывать у него до моего прихода. На замечание Столыпина, что его выступление крайне удивило его и ставит перед ним даже вопрос о том, как быть министрам, если председатели Думы начнут награждать министров различными эпитетами за произносимые ими речи, вместо того чтобы предоставить Думе в лице ее членов возражать им по существу, и будут это делать еще в присутствии министров? Он сказал даже, что перед ним стоит вопрос о том, согласится ли министр финансов являться в Думу после такого инцидента, а если он не согласится, то он, Столыпин, отнюдь не станет уговаривать его, вполне понимая, что и сам он поступил бы точно так же, и тогда встанет во весь рост вопрос о таком конфликте между Думою и правительством, который просто не знаешь, как разрешить.

По словам Столыпина, Хомяков просто не понял своего поступка и думал, что он поступил даже чрезвычайно умно, потушив приподнятое настроение в Думе, не дав говорить депутатам на скользкую тему и предложив простой выход из возникшего инцидента.

Ему и в голову не приходило обидеть меня, тем более что со мною его связывают наилучшие отношения и «если бы, — сказал он, — Владимир Николаевич подал в отставку из-за этого неосторожного шага, то я и сам тотчас же уйду из председателей».

Столыпин сначала не передал мне всей его беседы с Хомяковым и только после передал мне все подробности. Он сказал мне, что эта беседа была не очень гладкая, настолько, что Хомяков, по его словам, сам предложил ему покончить этот вопрос, не вмешивая в него меня, и именно тем, что завтра же заявит в Думе, открыто, что, обдумав свои слова, сказанные вчера, он берет их назад, потому что считает, что поступил неправильно, охарактеризовав эпитетом «неудачные» слова министра.

«Ведь так, пожалуй, — сказал он, — по моим стопам члены Думы начнут подносить в своей критике и почище эпитеты, вроде „глупые“, „пошлые“ и так далее, а кто же запретит министрам ответить на них и в еще более повышенном тоне, до верхнего до диеза, и тогда, действительно, придется святых выносить из залы».

Столыпин предложил Хомякову обождать свидания его со мною и обещал передать по телефону, на чем мы остановимся, сказав от себя, что во всяком случае нельзя доводить этого дела до государя, что будет неизбежно, если не найдется возможности потушить разгоревшийся пожар.

Мне, конечно, все это было в высшей степени неприятно. Я начал с того, что сказал, что считаю единственной с моей стороны ошибкою привесок слов «славу Богу», потому что нахожу слова «у нас нет парламента» совершенно правильными, ибо право назначать следственные комиссии, производить расследования на местах, контролировать порядок исполнительных действий и т. д. не предусмотрено нашими Основными законами и не входит в круг прерогатив нашей Думы, как органа исключительно законодательного, а отнюдь не управления.

У нас введен, действительно, конституционный образ правления, но парламентаризма у нас еще нет, и далее запроса правительству о незакономерности органов управления Дума и Государственный совет идти не могут. Остается лишь вопрос о словах «славу Богу», и если, произнеся их, я оказался недостаточно сдержанным, тактичным и возбудил страсти, то можно попытаться найти какую-либо безобидную форму компромисса, хотя лично я настолько не дорожу моим положением, что заранее готов предложить ему, как председателю Совета министров, располагать мною для любого жертвоприношения, если только оно укрепит положение правительства и даст вместе с тем успокоение напрасно поднявшимся страстям.

Я закончил мой ответ тем, что я не придаю никакого значения инциденту и более всего желаю окончить его без всякого обострения. Столыпин встал на совершенно непримиримую точку. Он заявил мне, что не видит никакой бестактности в словах «у нас, славу Богу, нет парламента», так как в них он видит святую истину и считает, что прямой долг правительства — бороться против всякого расширения захватным порядком Думою новых прав, не предусмотренных законом, и думает даже, что если бы я не остановил попытки кадетов к такому захвату, то на меня, как единственного присутствовавшего министра, посыпался бы ряд справедливых обвинений с трех сторон: с правой половины самой Думы, несомненно, — со стороны всего Государственного совета, который воспользовался бы моим молчанием и даже чрезмерною моею мягкостью возражений для обвинения правительства в слабости там, где ей не должно было быть места, и, наконец, вероятно, со стороны и государя, которого мы должны ограждать от таких захватов и не переносить на него таких инцидентов, которые служили бы только поводом к новым осложнениям. Он прибавил, что ни в чем не может меня упрекнуть, считает мои действия совершенно правильными и убежден, что в самой Думе огромное большинство благоразумных людей отлично понимает неправильность действий Хомякова, руководившегося, конечно, наилучшими побуждениями, но допустившего прямую бестактность. Он не допускал и мысли, чтобы на такой неблагоприятной для престижа Думы почве разгорелся конфликт именно со мною, успевшим уже завоевать себе большие симпатии в Думе и проявляющим каждый день полнейшую готовность работать с Думою самым согласным образом. «Хомяков заварил кашу, пусть он же и расхлебывает ее», — закончил Столыпин и просил меня не осложнять создавшегося положения какими-либо моими заявлениями и предоставить дело его естественному течению.

На этом мы расстались с ним, и я в этот вечер под самыми разнообразными предлогами отклонил целый ряд телефонных звонков со стороны, по крайней мере, пяти или шести членов Думы, просивших принять их по спешному делу.

Около 11 часов вечера Столыпин снова позвонил ко мне и передал, что от него не выходили во весь вечер бесчисленные представители думских фракций, от крайних правых до левых октябристов, и все в один голос осуждали Хомякова и просили потушить инцидент теми или иными способами, говоря, что они не допускают и мысли, чтобы я мог уйти, и совершенно уверены в том, что государь ни в каком случае не допустит моей отставки, если бы я поставил вопрос ребром, и тогда бы встал на очередь вопрос об отставке Хомякова, что тоже было бы невыгодно и для правительства, в особенности при самом начале думской работы. Столыпин ответил всем им, что я ему не говорил ни одного слова об отставке, и он, как и я, т. е. мы ожидаем, что предпримет сам председатель Государственной думы, создавший повод к такому столкновению.

Инцидент разрешился на следующий день к общему удовольствию точным выполнением Хомяковым данного им Столыпину обещания.

Открывая утреннее заседание 26-го числа, Н. А. Хомяков сделал следующее заявление, принятое громом рукоплесканий чуть не всей Думы, кроме крайнего левого сектора. Цитирую это по стенограмме, чтобы отдать честь покойному председателю Думы, с которым мы сохранили до самой революции самые дружеские отношения, хотя и в этих его словах не было, конечно, недостатка в двусмысленности.

«Господа, во вчерашнем заседании, при обсуждении вопроса о смете Министерства путей сообщения, я, со своей стороны, остановил после речи графа Уварова дальнейшие прения или, лучше сказать, дальнейшие речи по словам, которые были сказаны в предыдущем заседании господином министром финансов. При этом я квалифицировал, сделал оценку его слов. Я считаю, что Государственная дума не имеет права обсуждать деятельность ее председателя, но думаю, что председатель, если он усматривает в своих действиях какое-нибудь нарушение, тем более могущее повлечь за собою что-либо нехорошее по отношению к Думе или к кому-либо из ее членов, обязан объяснить свои действия перед избравшей его Думою. Я вполне сознаю, что поступил некорректно в смысле формальном по отношению к министру, речь которого я квалифицировал некорректно по отношению к членам Государственной думы, не допустив их обсуждать слова министра после речи графа Уварова, когда они могли желать высказать свое мнение.

Я признаю, что в данном случае я поступил некорректно, но, господа, я должен сказать, что, кроме наказа, кроме письменных регламентов, я знаю еще другой регламент — это моя совесть. Я считаю, что если предо мною в Государственной думе, от кого бы то ни было, будь то от правительства или будь то от кого-либо из членов Государственной думы, падет искра, от которой может вспыхнуть пожар, я считаю своим долгом, вопреки регламенту, эту искру потушить. Если мне удалось это сделать, то я не буду об этом забывать и до последних дней моей жизни буду вспоминать об этом с удовольствием, а не с раскаянием».

На этом все дело и кончилось. Я не принимал в ликвидации его никакого участия и ни с кем, кроме П. А. Столыпина, никаких объяснений не вел. В Совете министров, искренно или не искренно, меня не только никто не осуждал, но все говорили в один голос, что я был глубоко прав по существу, хотя я совершенно уверен, что за моею спиною говорили совершенно иное. Государя я видел только неделю спустя после этого события. Он говорил об этом в совершенно шутливом тоне, осуждая Хомякова и вполне, видимо, одобряя меня за прямое заявление протеста против явной попытки, со стороны оппозиции, проделать и в Думе третьего созыва то, что происходило каждый божий день в первых двух думах. Был ли государь на самом деле доволен моим выступлением или отнесся к нему безразлично, — это трудно сказать, но, во всяком случае, ни малейшего неудовольствия мне он не выразил ни непосредственно после этого инцидента, ни когда-либо впоследствии, до самого моего ухода. Досужие истолкователи наших внутренних событий сочинили, однако, вскоре, что я сделал мое сенсационное заявление чуть ли не по прямому приказу государя или, во всяком случае, зная, что этим я ему угожу, но все это лишено всякого смысла, потому что сам по себе инцидент, — если называть им мое заявление, — был вызван исключительно выступлением Милюкова, который демонстративно и в несомненно искусственно приподнятом тоне почти закричал: «Мы требуем парламентской следственной комиссии», на что я и сделал мое возражение.

У Хомякова не осталось от этого инцидента, по-видимому, тоже никакого недружелюбного ко мне осадка. Мы не виделись с ним после 24 апреля вплоть до 7 мая, когда поехали вместе в Царское Село, в день рождения императрицы Александры Федоровны, и он самым благодушным образом шутил над нашим «турниром великодушия», как назвал он свои два выступления в Думе. Да и в самой Думе все очень скоро улеглось, и долгое время никто не напоминал мне о происшедшем, и уже гораздо позже стали возвращаться в репликах мне мои обычные противники к моему выражению, спрашивая меня язвительно о том, есть ли у нас парламент или нет.

Глава II

Рассмотрение отдельных смет на 1908 год. — Председатель Бюджетной комиссии профессор Алексеенко. — Мои оппоненты: слева и справа. — Взаимоотношения отдельных групп в Государственном совете. — Законопроект о постройке Амурской железной дороги. — Экономическое и стратегическое значение дороги. — Принятие законопроекта Думой и Государственным советом при непримиримой оппозиции графа Витте. — Моя поездка в Гамбург. — Свидание с Нетцлиным. — Смерть дочери Плеске

Весь май и половина июня, до 18-го числа, ушли на очень тягостную для меня работу по рассмотрению заключений бюджетной комиссии по отдельным сметам Министерства финансов. Этой работе предшествовала не менее утомительная, но зато гораздо более продуктивная работа в Бюджетной комиссии. В ней не было длинных речей, не присутствовала публика, не велось и пристрастной кампании в печати, все еще не уставшей в известной ее части вести борьбу с правительством, невзирая на то, что победа всегда оставалась за последним, и работа имела характер чисто деловой. Часто даже и нападок на правительство почти не было, а с внешней стороны все держались чрезвычайно корректно и даже предупредительно лично в отношении меня, а председатель Бюджетной комиссии Алексеенко, считавший себя большим знатоком бюджета и финансовой науки, всегда был утонченно вежлив со мною. Мы расходились после наших многочисленных совместных занятий в самом благодушном настроении, и почти никогда не оставалось между нами несоглашенных противоречий. Это не мешало, однако, потом, при изложении им докладов, оставлять место отдельным несогласиям и вносить в общее собрание Думы немалое количество подводных камней, очевидно, для того, чтобы дать отдельным докладчикам проявить их критическое отношение, правда, не всегда с большим для них конечным успехом.

Таким отношением к делу и лично ко мне отличались, конечно, по преимуществу, депутаты с левых скамей, и в числе их всегда был, разумеется, мой присяжный оппонент, делавший, так сказать, на мне свою политическую карьеру в кадетской партии и в Думе третьего созыва, как пытался он выдвигаться и раньше, еще в своей земской деятельности в Воронежской губернии, — Шингарев. К нему присоединялся очень часто другой кадет, гордо носивший звание «профессора», хотя он был только начинающим приват-доцентом Томского политехнического института, — Некрасов.

Я упомянул уже, что ему принадлежит, несомненно, главная заслуга в развращении железнодорожных служащих и разрушении служебной дисциплины среди них в начале Февральской революции. По думской работе он специализировался на критике сметы по расходам на приплате по Китайско-Восточной железной дороге, и в эту критику он вносил всегда, при совершенно приличной внешней форме, самую безудержную демагогию и неприкрашенное извращение истины, рассчитанное только на то, чтобы через печать и собиравшуюся всегда послушать его публику дискредитировать правительство.

Его мало смущало то, что в думском голосовании он всегда оставался в меньшинстве, что все его предложения, а иногда и праздная критика, не сопровождавшаяся никаким реальным предложением о сокращении расходов, оставались без всякого результата, и правительство выходило всегда с полною моральною и фактическою победою. Его это нисколько не смущало, потому что каждый раз после его выступления газета «Речь» на другой день посвящала ему хвалебную статью, расписывая, в какое трудное положение было поставлено вчера правительство и насколько одно лишь дружное голосование заранее обеспеченного большинства вывело его из такого положения. Прилагал время от времени свою руку к «разделыванию правительства под орех» — как говорили в кулуарах Думы, — и упомянутый мною ранее депутат Аджемов, адвокат по профессии, несомненно способный и даровитый человек, выступавший, однако, не по какому-либо определенному вопросу, более или менее ему известному, а главным образом тогда, когда его выдвигала партия высказать несколько оппозиционных мыслей, а обычные ораторы от партии уже исчерпали ранее арсенал их нападок.

Он выходил на кафедру и говорил гладко, неприятно для правительства, но содержание его речей отличалось такою неопределенностью, что возражать ему иногда просто не было нужды, и небольшие реплики оказывались достаточными для ликвидации его выступления. К чести его, если только в этом есть большая честь, нужно сказать, что он никогда не смущался оттого, что ему приходилось выслушивать лишь неприятные возражения, и он вполне хладнокровно говорил мне открыто при встрече, что он «не специалист по сметным и финансовым вопросам» и выступал только потому, что «ему было предложено покуражиться над правительством».

Но и с правой стороны в бюджетных прениях был один специалист, который также хотел делать свою карьеру на оппозиции правительству вообще и министру финансов, в частности, но, к сожалению для него, не только в этом не успел, но даже быстро утратил и свое положение в думских кругах, которое одно время он было завоевал обещаниями принести Думе свой технический опыт по раскрытию «вопиющей дезорганизации всего провинциального аппарата финансового ведомства». Это был недавний податной инспектор и начальник отделения Рязанской казенной палаты — Еропкин.

Мои сотрудники по двум департаментам — государственного казначейства и окладных сборов, — ближе всего стоявшие к личному составу казенных палат, дали мне о Еропкине интересные сведения, как о посредственном податном инспекторе, не обладавшем никакою инициативою, но аккуратно отбывавшем все формальности и в особенности безупречном в исполнении всех канцелярских обязанностей. Он домогался сравнительно долгое время перемещения на должность начальника отделения Казенной палаты, ссылаясь на то, что по состоянию здоровья ему затруднительно совершать объезды по сравнительно большому району с плохим обслуживанием его железною дорогою. Это повышение ему было предоставлено. Вскоре он женился на состоятельной особе и был выбран в члены Государственной думы, предварительно примкнув к новой в ту пору партии «Союз 17 октября», которая в Рязанской губернии сформировалась в довольно крепкую организацию и провела на выборах почти весь состав Думы от губернии.

Мы свиделись с Еропкиным впервые в заседании Бюджетной комиссии по рассмотрению сметы Департамента государственного казначейства уже в начале 1908 года.

Еропкин был назначен докладчиком по ней, сохраняя обязанности секретаря Бюджетной комиссии. Открылось заседание комиссии заявлением мне председателем ее благодарности за то, что я доставил все необходимые справки и разъяснения, которые значительно облегчили работу комиссии, и все заседание, затянувшееся до позднего часа, носило совершенно мирный и даже дружественный характер.

Через несколько дней директор Департамента казначейства получил и показал мне заготовленный печатный доклад по смете, присланный ему секретарем Еропкиным, который был также совершенно корректен и не содержал в себе решительно ничего, о чем не было речи в заседании.

Немало было мое удивление, когда, открыв заседание, председатель Думы Хомяков предоставил слово докладчику сметы Еропкину и тот, доложив вкратце заключение комиссии, заявил, что он имеет сделать ряд заявлений от себя, как докладчика и члена комиссии, и произнес, в самом приподнятом настроении, целую речь чисто обличительного свойства, далеко выходящую за пределы последующих «оппозиционных» речей Шингарева.

Повторять здесь, много лет спустя, все, что он наговорил, и как это он говорил, просто нет охоты, настолько это было несправедливо, а подчас мелочно и ненужно, что даже с левых скамей ему не было оказано особенного одобрения, и после его речи в так называемых кулуарах не было, кажется, никого, кто бы не почувствовал неловкости от выслушанного. Мне пришлось возражать Еропкину в атмосфере вполне для меня благоприятной, и неоднократные одобрения аплодисментами раздавались по моему адресу не только с правых скамей, но и из центра, со скамей, занятых октябристами, к составу которых принадлежал своеобразный и мало удачливый докладчик.

Ни одно из предложений Еропкина не было принято Думою. Но полученный им урок не принес ему никакой пользы. Подошло рассмотрение 19 июня общим собранием Думы заключительного доклада Бюджетной комиссии по всей росписи доходов и расходов на 1908 год. Объяснения от имени комиссии представил Алексеенко и представил их в самой благожелательной и корректной форме. Это был еще медовый месяц нашей совместной работы. Ничто не омрачало еще того согласия, которое царило в наших отношениях. Не было еще ни возникшего гораздо позже обострения между мною и партиею националистов; не было и резкого разногласия между мною и близкими Алексеенко людьми в вопросе о железнодорожном строительстве; не было никаких симптомов неудовольствия мною наверху, которое, разумеется, расценивалось непосредственно и отношением ко мне со стороны определенных кругов Думы, чутко прислушивавшихся к биению пульса моего положения в окружении государя.

Всем казалось, что прения будут носить чисто деловой характер и сосредоточатся исключительно около предложенных комиссией небольших изменений по отдельным статьям росписи.

Конечно, не обошлось без выступления Шингарева в его обычной форме, отвечающей обычным же приемам, — критика того, что делает правительство, но и оно было сделано в совершенно приличной форме и могло быть опровергнуто мною без особого труда.

Но Еропкин не мог, очевидно, простить мне своего поражения по смете Департамента государственного казначейства. Он не воспользовался предоставлявшимся для него случаем промолчать и выступил с длинною, резкою и даже страстною речью, предупредив, что говорит не от имени Бюджетной комиссии, а от своего имени. Речь его сводилась к совершенно неприличному для недавнего чиновника Министерства финансов и для секретаря Бюджетной комиссии, подписавшего, в сущности, хвалебное заключение комиссии о проекте росписи доходов и расходов, огульному осуждению всего нашего финансового строя и управления, отсутствию у министра финансов элементарного плана, бессистемной жизни изо дня в день, его предвзятого и даже несправедливого отношения к народному представительству и величайшей опасности оставлять дело и дальше в том хаотическом состоянии, в котором оно теперь находится.

Совершенно понятно, что оставлять такую своеобразную речь без ответа я не имел никакого права, несмотря на то, что она не произвела, после речи Алексеенко, никакого впечатления. В перерыве после выступления Еропкина я переговорил с председателем Думы Хомяковым и Алексеенко, и оба они, в один голос, согласились со мною, что мне необходимо отвечать, хотя ни тот ни другой не придавали выпадам Еропкина ни малейшего значения. Отношение их к этим вопросам было не совсем одинаковое. Хомяков, при свойственном ему внешнем добродушии и внутренней лукавости, просто сказал: «Конечно, вам нельзя молчать, а то Еропкин станет уверять, кому не лень его слушать, что он совершенно уничтожил министра финансов». Алексеенко был задет за живое тем, что он сказал только хорошее про роспись, а кто-то из состава комиссии не признал его авторитета и сказал совершенно противное.

Четыре года спустя, когда против меня поднялась во весь рост интрига, Михаил Мартынович [Алексеенко], вероятно, поблагодарил бы Еропкина за то, что он наговорил на этот раз.

Меня речь Еропкина, в сущности говоря, не возмутила, а мне просто было досадно, что человек говорит с величайшим апломбом то, чего он просто не понимает или чему и сам не верит. Я избрал полушутливый-полусерьезный тон и, по-видимому, имел несомненный успех даже среди центра Государственной думы, к составу которого принадлежал мой противник. На этом моем выступлении, собственно, и закончились общие прения по бюджету; думская стенограмма отмечает после него сакраментальные слова — «Продолжительные рукоплескания справа и в центре возгласы браво».

Я не передаю здесь более подробно содержания моих бюджетных выступлений, так как в последующем изложении я дам определение той общей экономической и финансовой политики, какую я проводил и защищал перед Думою от имени правительства. Я постараюсь одновременно показать, какие результаты применение этой политики дало в области государственных финансов и в экономической жизни России.

Параллельно с заседаниями Государственной думы, отнявшими у меня столько времени и настолько натянувшими всю мою нервную систему, что подчас я спрашивал себя, хватит ли у меня сил довести дело до конца и дождаться роспуска Думы на летний вакант, — проходили и заседания Государственного совета. Приходилось нередко в один и тот же день бывать и там и тут, но участие в работе Совета было почти сплошным отдыхом по сравнению с тою нервною атмосферою, которая все-таки была свойственна думской работе.

В Государственном совете сразу завелась действительно деловая работа. Почти не было на меня каких-либо нападений; не было до самого конца моего участия в работе правительства и никакой предвзятости, только изредка проявлялись вызывавшие у меня сначала некоторое недоумение и мало понятные замечания по существу со стороны моих бывших сотрудников по Министерству финансов, в лице А. П. Никольского, всегда касавшиеся мелочей и не приводившие ни к каким результатам, после всегда корректных пояснений председателя Финансовой комиссии совета M. Д. Дмитриева, которого я застал при моем назначении министром финансов в 1904 году на должности директора Департамента государственного казначейства и с которым сохранил самые добрые отношения до самой его кончины.

Впоследствии эти булавочные уколы становились все более и более частыми, по мере того, что стало вырисовываться недружелюбное ко мне отношение графа Витте, а затем, под конец моего министерства, уже положительно враждебное ко мне отношение со стороны правой группы, руководимой П. Н. Дурново, лично тем не менее выражавшего ко мне крайне внимательное отношение.

С первых же месяцев активной работы Государственного совета, после конца 1907 года, мое положение в Совете выяснилось в совершенно определенной форме.

Вся Финансовая комиссия, с Дмитриевым во главе, была всегда решительно единомышленна со мною и оказывала мне всякое внимание, доходившее до того, что меня всегда предваряли о том, с какой стороны и в каком смысле я должен ждать тех или иных замечаний. Так называемая академическая группа, составлявшая крайнее левое крыло Государственного совета, почти не делала никаких замечаний, а если и делала, то всегда в крайне умеренной и предупредительной форме. Многочисленная группа центра была всегда настроена крайне благоприятно ко мне и неуклонно шла за председателем комиссии Дмитриевым, принадлежавшим к этой группе. Только изредка, и то по отдельным вопросам, близко затрагивавшим непосредственно интересы торгового класса, поднимала свой голос вошедшая в состав того же центра группа представителей промышленности, почти всегда выпуская своими ораторами либо Г. А. Крестовникова, либо Триполитова. Но в ее нападках я почти всегда одерживал верх, получая поддержку почти по всем вопросам со стороны подавляющего большинства.

Группа умеренно правых, или нейдгардтцев[21], наружно была также всегда благожелательно настроена, но от нее всегда веяло холодком, потом перешедшим в более неблагоприятное настроение, когда обнаружилось впоследствии совершенно враждебное ко мне отношение сектора националистов в Государственной думе, противопоставлявшего меня почему-то Столыпину, несмотря на то, что между нами до самой его смерти были самые дружеские отношения, изредка лишь нарушавшиеся принципиальными несогласиями, правда весьма редкими и не принимавшими, кроме вопроса о Крестьянском банке, никогда резких проявлений.

Под конец моей ответственной работы эта группа под влиянием «Нового времени», покойного С. В. Рухлого и самого Д. Б. Нейдгардта, соединилась с правым сектором Государственного совета и вела против меня глухую борьбу, не проявляя, однако, в заседаниях открытого сопротивления, для которого вся атмосфера Государственного совета к тому же была совершенно неблагоприятна.

При таком взаимоотношении отдельных групп ко мне лично и к Министерству финансов вообще работа Государственного совета была просто отдыхом после напряженных заседаний Думы, и я мог бы даже пройти мимо этой страницы моей деятельности и сказать только слова моей благодарности подавляющему большинству членов Государственного совета за то внимание, которое они мне оказывали, и за то, насколько они облегчали мой труд того времени. Со многими из них мы пережили вместе прежние условия нашей жизни. Со многими вместе служили в годы моей и их молодости. Немало было и личных моих друзей, о которых хочется упомянуть словом искреннего воспоминания о лучших годах моей жизни.

Никого из них уже нет в живых, когда я пишу эти страницы моих воспоминаний, а их образы все еще ясно живут в моей памяти. Назову хотя бы только тех, кто мне остался наиболее дорогим из этой далекой теперь поры моей жизни: барон Ю. А. Икскуль, Н. Е. Шмеман, М. Д. Дмитриев, Н. С. Таганцев, П. М. Романов и целый ряд почтеннейших бывших членов Государственного совета дореформенного состава, которые знали меня еще молодым статс-секретарем Государственного совета, потом государственным секретарем. Все они шли ко мне навстречу, как к близкому, почти родному человеку, и не было дня, чтобы, приходя к ним в заседание комиссии ли или общего собрания, я не видел их привета и ласки, и они не отметили словом одобрения каждое удачное мое выступление в Думе и в их среде.

Держались в стороне от меня, и притом в совершенно заметной форме, только немногие, и в числе их тогда был граф Витте, сначала вполне корректный и даже благожелательный в его открытых выступлениях, а потом молчаливый и под конец явно враждебно настроенный, А. Ф. Кони, мой бывший начальник по раннему периоду моей службы в Министерстве юстиции, бывший мой подчиненный по Министерству финансов А. П. Никольский и профессор Пихно, с которым в начале 1904 года меня свел граф Витте, но с которым мы как-то сразу разошлись еще в дореформенном Совете. Все они держались также вне этой общей близости ко мне.

Я упоминаю об этой отчужденности в особенности потому, что она резко проявилась в первый же год деятельности Государственного совета, после созыва Третьей Думы, и ее проявление относится именно к той поре, о которой я делаю сейчас мои записи. Она особенно характерна именно потому, что проявилась в связи с одним из первых дел, которые пришли в Государственный совет из новой Государственной думы и по которому впервые выступил против Думы и, в частности, против моего к этому делу отношения граф Витте.

В самом начале 1908 года Дума рассмотрела представление Министерства путей сообщения о приступе к сооружению Амурской железной дороги.

Лично Столыпин и весь Совет министров, не исключая меня, отнесся к этому представлению как делу величайшей государственной важности. У всех на памяти была еще только что изжитая по ее последствиям Русско-японская война.

Все помнили хорошо, какую службу сослужила во время этой войны Китайско-Восточная железная дорога; всем было до очевидности ясно, что при новом столкновении с Японией или Китаем эта дорога оказалась бы под несомненным ударом нашего противника, который был бы гораздо более подготовленным к разрушению ее, нежели в 1904 году Япония.

Понимали мы все эту опасность и по той настойчивости, которую проявила Япония в 1906 году в переговорах о рыбных промыслах в наших водах Уссурийского края. Засыпал правительство и Думу своими телеграммами и приамурский генерал-губернатор Унтербергер, настаивая в чисто паническом тоне на том, что война с Японией неизбежна в самом ближайшем будущем. Для нас всех очевидна была необходимость постройки Амурской дороги и с точки зрения положительных соображений, свободных от угрозы нашему положению на Дальнем Востоке.

Еще со времени постройки Сибирской железной дороги вопрос о необходимости сооружения такой же дороги по левому берету Амура не сходил со страниц нашей печати. Обширный район, богатый пригодными для сельскохозяйственной культуры землями, бесспорное богатство золотом и другими металлами всего Зейского района, желательность направления туда русской колонизации и, наконец, свободная от всяких опасений данной минуты необходимость связать рельсами наш Уссурийский край с Восточною Сибирью и всею Россией, совершенно независимо от Китайско-Восточной дороги, которая в 1936 году могла быть выкуплена Китаем, а по окончании срока концессии поступала безвозмездно в его обладание, — все это делало вопрос о неизбежности постройки этой дороги только вопросом времени.

Так посмотрела на дело и Государственная дума. Она быстро рассмотрела правительственный законопроект, исправила в нем только начальный пункт примыкания дороги к Забайкальской дороге, постановила разобрать отчасти уже выстроенную ветку от Нерчинского завода и избрала вместо этого пункта соединения станцию Куэнга и передала в Совет свое заключение об отпуске сумм на производство окончательных изысканий и к приступу к окончательному же сооружению выясненной головной части, что предрешало, разумеется, постройку всей дороги.

Государь, всегда принимавший особенный интерес во всем, что касалось Сибирской железной дороги, и считавший вопрос как бы своим личным делом, с тех пор, как, будучи наследником престола, он произвел закладку последнего участка дороги, выходившего к Владивостоку, не раз говорил об этом деле и со Столыпиным, и со мною. Он всегда горячо отстаивал необходимость постройки сплошной железнодорожной линии, идущей по русской земле, постоянно повторяя, что он уверен в том, что Китай воспользуется первою возможностью, чтобы выкупить дорогу, и мы останемся тогда в полной разобщенности нашей дальневосточной окраины от центра государства.

И когда я заявил ему, что я совершенно разделяю эту точку зрения и никогда не возражал Министерству путей сообщения в его настояниях по этому предмету и хотел бы только, чтобы постройка была начата после тщательно составленного плана и производства самых подробных изысканий, чтобы избежать таких ошибок, какие оказались с выбором головного участка, то он сказал мне, что это его совершенно успокаивает, и прибавил, что ему уже известно, что между мною и министром путей сообщения нет никакого спора.

Как только исправленный Думой законопроект дошел до Государственного совета, ко мне заехал граф Витте и спросил меня, сочувствую ли я этому делу и буду ли отстаивать его при рассмотрении в Государственном совете. Я выяснил ему мою точку зрения с полною откровенностью, не зная совершенно того, как смотрит он на дело. Витте ушел от меня очень скоро, сказав, что он думает даже, что вопрос о постройке Амурской дороги может вызвать дипломатический конфликт, и крайне удивлен, что против него не возражает министр иностранных дел, так как ему в точности известно, что японский посланник барон Мотоно крайне озабочен этим вопросом и не скрывает своего отрицательного отношения.

Не подозревая вовсе, что граф Витте займет в этом деле непримиримую позицию, я рассказал ему, что с 1906 года я поддерживаю очень близкие отношения с японским послом и еще недавно имел с ним беседу по этому вопросу, так как барон Мотоно очень часто посещает меня и откровенно, насколько это доступно японцу, расспрашивает меня о самых разнообразных делах, относящихся до Дальнего Востока, всегда говоря, что считает меня по ним гораздо более осведомленным, нежели министра иностранных дел.

В частности, о нашем решении приступить к постройке Амурской дороги он выразился даже, что эта мера должна была быть нами давно осуществлена, и он даже не понимает, почему мы не приступили к ней тотчас после Портсмутского мира, так как у Японии осталось впечатление, что сам граф Витте предусматривал необходимость этой постройки.

На это последнее замечание он промолчал и более к этому вопросу не возвращался до самого дня рассмотрения этого дела в Финансовой комиссии Совета.

Я хорошо помню подробности этого заседания. В ту пору новая пристройка к зданию Мариинского дворца для зала общих собраний не была еще окончена, и Финансовая комиссия собралась в зале Комитета министров. Кроме членов Государственного совета, входящих в состав комиссии, собралось множество других членов, не имевших права участвовать в прениях. Без преувеличения можно сказать, что почти две трети всего состава Совета заполнили залу, и прения носили довольно беспорядочный характер.

Как только председатель М. Д. Дмитриев огласил предмет обсуждения, граф Витте попросил слова и, по свойственной ему привычке, сначала вяло и нескладно, а потом постепенно повышая тон, стал самым резким образом возражать против проекта, находя его не только неразработанным, но и совершенно ненужным, непосильным для казны и способным отвлечь внимание России от других, более нужных железнодорожных сооружений и различных насущных задач, каковы — усиление нашей армии после разгрома ее в Маньчжурии, и даже чрезвычайно опасным для нас, потому что Китай и Япония неизбежно увидят в этом предприятии новую угрозу их положению.

Постепенно разгорячаясь, он обратился в мою сторону с прямым вызовом и притом в самой резкой форме, говоря, что теперь стало гораздо труднее защищать интересы казны, когда и министр финансов вместо того, чтобы возражать против явно непосильных для государства расходов, разрешаемых с небывалою легкостью, без всякой проверки каких бы то ни было расчетов, идет навстречу случайному настроению Государственной думы вместо того, чтобы восстать всею силою своего авторитета против совершенно ненужных трат. Для смягчения своего резкого выступления он оговорился, что ему неизвестно, конечно, пытался ли министр финансов бороться, хотя бы в Совете министров, и что он готов даже допустить, что он это сделал, но тем больше ответственности лежит на всем правительстве, что оно заставляет его идти навстречу таким экспериментам и не имеет достаточно силы бороться с народным представительством, которое необходимо воспитывать в духе бережливости, а этого у нас не делается, и результаты такой политики могут быть только гибельные.

Он перешел затем к критике самого проекта по существу и тут наговорил массу всевозможных соображений самого неожиданного свойства, доказывавших, прежде всего, что он просто не вчитался в законопроект, совсем не ознакомился с докладом Государственной думы и этим только облегчил задачу правительства по защите проекта.

Во время длинной речи графа Витте ко мне подошел председатель Государственного совета Акимов, вообще недолюбливавший его, и попросил меня ответить на все нападки, так как министр путей сообщения вообще крайне слаб в полемике. Успокоив Акимова, что я, разумеется, отвечу на все, так как я не только не был принужден Советом министров подчиниться его желанию, но убежденно считаю необходимым скорейшее осуществление Амурской дороги и даже уверен, что большинство Финансовой комиссии не пойдет за графом Витте, в чем я убедился из частной беседы со многими влиятельными членами комиссии, не только из центра, но даже и из правой группы, имевшей даже численный перевес в ее составе.

Так оно и вышло. Из членов комиссии присоединились к графу Витте открыто и высказали свои соображения, но чрезвычайно слабые по содержанию, только Романов, Пихно и Никольский, а в голосовании еще прибавилось 7 голосов (я не могу теперь назвать их поименно), итого всего 10 человек, тогда как большинство, 20 голосов целиком, разделило думский проект. В общем собрании произошло полное повторение того же. Подавляющим большинством голосов заключение комиссии было принято.

Граф Витте пытался было снова говорить, но был гораздо более сдержан, нежели в комиссии, в которой он даже не имел права участвовать, и только повторил сущность своих возражений, удалив из них все то, что было им приведено тогда неправильно и односторонне. Он прибавил при этом, что говорит только для успокоения своей совести, дабы остался след того, что он предостерегал от величайшей ошибки, но его не послушали и встали на ложный путь, потому что для него совершенно очевидно, что при согласии правительства с Государственною думою и при проявленном отношении большинства Финансовой комиссии и Государственного совета судьба законопроекта предрешена.

Я не припоминаю теперь, каково было голосование в Совете, но думаю, что к 10 голосам в комиссии прибавилось очень немного.

Это была моя первая встреча с графом Витте в Государственном совете в период Думы третьего созыва, и на долгий срок наступило перемирие, которое и тянулось почти сплошь до конца 1912 года, когда наши отношения стали принимать снова неприятный оттенок, чтобы перейти затем с осени 1913 года в явно враждебную с его стороны форму.

К концу июня вся законодательная работа замерла. Обе палаты разошлись на летний вакант, и я мог до второй половины июля заняться текущею работою и подготовкою бюджета на 1909 год.

Мои товарищи по Совету министров, и в особенности Столыпин, видели, что я был совершенно издерган; никто не мешал мне подумать об отдыхе.

Как и в прошлом году, у меня возобновились признаки нервной экземы, и я стал собираться снова в Гамбург, который год тому назад принес мне величайшую пользу.

Государь настойчиво советовал мне это сделать и не раз на докладах говорил мне, что он просто не понимает, как я могу выносить всю эту напряженную работу без всякой передышки. Мои товарищи по Совету министров обещали мне облегчить мой труд по сведению росписи, тем более что находили возможным не слишком увеличивать их требования против только что утвержденной росписи, а я поспешил наметить, с моими сотрудниками, главные вехи новой росписи и в конце июля выехал в Гамбург, один, условившись с женою, что в половине августа она приедет ко мне туда, чтобы вместе поехать в Париж для нашей общей экипировки на зиму.

Три недели, проведенные в этом году в Гамбурге, были самым приятным для меня отдыхом. Рядом, в Наугейме, лечился мой брат Василий Николаевич, с которым мы виделись почти ежедневно. В самом Гамбурге я нашел всю семью барона Ю. А. Икскуль фон Гильденбандта, А. Д. Зиновьева и целый ряд знакомых, менее близких мне. Потом туда же приехала княгиня Кантакузина, с которою мы завтракали и ужинали в одном и том же ресторане. Я нанял во Франкфурте на все три недели автомобиль, в котором много ездил по окрестностям, и с этой поры я особенно сблизился с семьею Икскуля и им самим, и наши отношения не прерывались до самой его кончины уже в период революции, в августе 1918 года, когда и над моей головою нависла большевистская гроза, вынудившая нас с женою покинуть навсегда родину в начале ноября того же года.

За эту пору беззаботного моего отдыха в Гамбурге мне пришлось принять приехавшего ко мне председателя правления Парижско-Нидерландского банка Нетцлина, с которым мы тут же довольно легко уговорились о главных основаниях заключения в начале 1909 года консолидированного русского займа для погашения выпущенного во время Русско-японской войны, в марте 1904 года, краткосрочного займа в форме пятилетних обязательств Государственного казначейства. Дальше я привожу в своем месте некоторые подробности этого дела.

Среди этих благоприятных условий моего гамбургского отдыха мне пришлось испытать и одно тяжелое впечатление.

Еще перед отъездом моим в отпуск я обещал вдове моего покойного друга и лицейского товарища Э. Д. Плеске навестить неподалеку от Гамбурга, в санатории Вэра-Вальд, на границе Баденского герцогства и Швейцарии, ее больную дочь, заболевшую чахоткою еще четыре года тому назад, когда умирал в страшных мучениях ее отец (об этом я говорил выше), уходу за которым она беззаветно отдала всю свою молодую жизнь. Эту прекрасную девушку, почти погодку моей дочери, я любил самым нежным образом и никогда не скрывал того, что я был привязан к ней. Она безнадежно угасала после кончины ее отца в апреле 1904 года, и все попытки спасти ее оставались бесполезными. Ее отправили, вместе с ее крестной матерью и теткою, А. И. Кабат, бывшею для нее, собственно, второю матерью, в санаторий около Сант-Блазиена. Врачи подавали полную надежду на исцеление, ссылаясь на ее возраст — ей было 27 лет — и на всевозможные анализы, предварительно высланные местному врачу.

Мне суждено было испытать в этом санатории одно из самых тягостных впечатлений, которые только мне привелось пережить до того времени.

Приехал я в санаторий рано утром, нарочно переночевав в Фрейбурге и, не заходя ни к больной, ни к А. И. Кабат, направился прямо к доктору, которого предварил о моем приезде по телеграфу. От него я получил сравнительно очень благоприятные сведения: температура держалась на одном, сравнительно невысоком уровне, вес не убавлялся, кашля почти не было, аппетит был недурной, и общий вывод врача сводился к тому, что он рассчитывал на полное выздоровление, если только удастся убедить больную провести всю зиму и весну в санатории. Доктор выразил даже полное удовольствие моему приезду, надеясь на то, что это изменит настроение больной, которым доктор, как он не скрывал, был очень недоволен.

Я не обратил внимания на его последние слова, зная хорошо трудный и самостоятельный характер моей бедной Нинуши, всегда замкнуто переживавшей свои думы и не делившейся ими с самыми близкими ей людьми. Да их и не было у нее. Мало кто из нас знал ее. Какая-то особая тайна лежала над нею. Всегда молчаливая, никогда не участвовавшая ни в одном веселом разговоре, не любившая ни света, ни выездов и всегда болезненно относившаяся ко всякому проявлению внимания к ней, она, после болезни и кончины отца, еще более, если только это было возможно, ушла в себя и отошла от всех, кто окружал их всегда полный людей гостеприимный дом.

Как часто, бывало, я приходил к ней, в ее комнату, всегда я заставал ее одинокою за чтением или за работою, и никогда мои самые нежные и участливые попытки подойти к ней поближе, вызвать на откровенность, показать ей ласку, привязанность и желание узнать причины ее неподдельной грусти не приводили ни к чему. Только как-то раз, засидевшись у нее долее обыкновенного, когда я стал говорить ей о том, как нежно я люблю ее и как хотелось бы мне, чтобы она допустила меня в ее думы и попробовала разобраться со мною в их сложном калейдоскопе, — она взяла меня за руку и сказала мне: «Мне еще папа всегда говорил, что вы меня нежно любите и что я могу всегда сказать вам все, что тяготит меня, и повторить все, что глубоко тревожит меня, да я и сама это вижу и понимаю, но мне нечего сказать вам, да я и отцу моему почти ничего не говорила, а теперь у меня нет больше смысла жизни, и я хочу только одного — скорее уйти из жизни, настолько она пуста и безразлична мне. Мне кажется, что я и сама никого более не люблю».

Что творилось в душе этой прекрасной во всех отношениях девушки — кто может сказать! Одно несомненно, что в ней таилось глубочайшее разочарование, которое наложило особую складку на все ее существование и, бесспорно, ускорило роковую развязку.

Прямо от доктора я прошел к А. И. Кабат, и тут разом встала передо мною вся драматическая картина, которая только подтвердила все, что давно казалось мне неизбежным. Анастасия Ильинична сказала мне просто: «Доктор ничего не видит, ничего не понимает, а мне ясно, как станет ясно и вам сейчас, что Нина просто умирает или даже больше — сознательно убивает себя».

Оказалось, что между больною и ее, еще так недавно любимою теткою установилась прямая вражда. Живя в двух смежных комнатах, они не видятся и не разговаривают.

Все сношения идут через сестру милосердия, и Нина находится в таком настроении, что малейшее замечание, всякий расспрос приводят ее в величайшее раздражение и могут, при всяком настоянии, довести ее до всевозможных эксцессов.

Был недавно случай, что, услышав в комнате больной шорох, ее тетя вошла незаметно и нашла ее вышедшею на балкон в одном белье, с очевидною целью ухудшить свое состояние. Перед тем, утром, ссылаясь на головную боль, она попросила мешок со льдом, но лишь только сиделка, положив его на голову, вышла из комнаты, она переместила его себе на грудь, и к вечеру пароксизм температуры поставил доктора в полное недоумение, пока А. И. не высказала ему своей догадки.

Все мои попытки сблизить больную с ее теткою, показать ей, как любит она ее и как страдает от установившихся тяжелых отношений, не привели решительно ни к чему. На все мои доводы она долго молчала, а затем, взяв мою руку и глядя на меня глазами, полными слез, сказала мне только: «Владимир Николаевич, ведь я знаю, что вы меня любите, потому что с первых лет моей жизни я всегда видела вас около себя, и ваша ласка ко мне известна была всем у нас в доме. Сделайте мне величайшее одолжение, я никогда вас ни о чем не просила, и вы не откажете мне, устройте так, чтобы тетя уехала. Она мне ни в чем помочь не может, а знать, что она живет из-за меня и мучается здесь, — мне невыносимо».

Все мои уговоры ни к чему не привели. Я видел, что дальнейшие разговоры на эту тему бесполезны, и я обещал только сделать так, чтобы ее мать приехала к ней, и тогда тетя может заменить ее дома.

«Только не это! — почти закричала она. — Я не хочу, чтобы мама видела меня такою, ведь мне осталось недолго жить, — и я с радостью думаю только о том, как я перестану страдать. Неужели же маме мало всего, что она уже вынесла!»

После новой беседы с Анастасией Ильиничной я опять пришел к Нине. Она дремала, открыла глаза, долго посмотрела на меня, и, когда я подошел, обнял ее и приласкал, она без всякого раздражения сказала мне: «Ну теперь вам пора ехать, а мне хочется спать; я рада, что видела вас, и хочу вам сказать только, что я буду теперь думать о вас, а сейчас я вспомнила, как я маленькой девочкой сидела у вас на плече. Вы не говорите только маме, что у нас нехорошо с тетей Настей. Пусть никто об этом не знает, а то всем будет еще тяжелее. Крепко поцелуйте от меня особенно мою милую Аню (ее младшую сестру)».

На этом мы расстались, и больше мне не привелось уже ее увидеть. Несколько времени спустя, в начале осени, она скончалась тихо, с улыбкою на лице. Анастасия Ильинична рассказывала мне потом, что утром она позвала ее через сиделку, и, когда она пришла, а сиделка вышла из комнаты, она подозвала ее близко к себе и сказала ей, казалось, окрепшим голосом: «Тетя, милая, мне сейчас так хорошо, что я желаю только одного: чтобы ты не сердилась на меня; я так мучила тебя, и сама не знаю, за что и почему. Ведь я тебя всегда любила, и этого больше не будет, не вызывай сюда маму, мы с тобою будем хорошо жить».

Через короткий промежуток времени она перестала кашлять, затихла, и, когда А. И. встала с кресла и подошла к кровати, она была уже в иной жизни.

Не знаю почему, записывая мои воспоминания этой поры, почти 23 года спустя, я остановился так подробно на этом моменте моей жизни. Как живая встает Нинуша Плеске передо мною, а с нею проходит вереницею длинный ряд светлых воспоминаний о моем далеком прошлом, связанном с ее семьею. Оно тянется еще с лицейских лет, с первой встречи с семьей Сафоновых и Плеске[22] в приемном зале лицея, и обрывается оно на нашем отъезде с женою из Кисловодска 16 мая 1918 года. Теперь от всей этой семьи остались в живых только две старушки, Марья Ильинична Плеске и ее сестра Анастасия Ильинична Кабат (за время, что мои «Воспоминания» приготовлялись к печати, не стало и А. И. Кабат, и осталась в живых одинокая, пережившая всех своих детей и всю свою семью М. И. Плеске), — коротающие их век в том же Кисловодске, в самой унизительной нищенской обстановке. Они похоронили всех, кто был молод и счастлив вместе со мною и о ком я храню навсегда благодарную память, как о людях, которые дали мне столько ласки с первого дня моей одинокой молодости и с такою любовью делили все мои жизненные успехи. Мне не хочется писать о длинном синодике, связанном с этою прекрасною семьею, а хочется только помянуть словом сердечной признательности всех, кто меня любил как родного и кто скрасил многие годы моей жизни. Вечная им всем память!

Глава III

Возвращение в Петербург. — А. П. Извольский и присоединение к Австрии Боснии и Герцеговины. — Впечатление, произведенное этим событием на государя и на Совет министров. — Инциденты, вызванные принятием Думой, при вотировании кредита на Морской генеральный штаб, самого проекта учреждения штаба. — Спокойная и дружная работа Бюджетной комиссии. Заключение во Франции 4,5 %-го консолидационного займа. — Думские прения по бюджету на 1909 год. Доклад Алексеенко, обвинительная речь Шингарева и мой ответ ему. Неуспех непрекращавшихся враждебных выпадов оппозиции. — Инцидент по вопросу о направлении дел о частном железнодорожном строительстве

Я вернулся из заграничной моей поездки к 1 сентября, и с первых же дней закипела обычная работа, значительно подвинувшаяся за время моего отсутствия.

Мои коллеги по Совету министров сдержали данное ими обещание. Я застал сравнительно мирное настроение в смысле обычных сметных трений. Разногласий между министерствами было сравнительно не так много, и все предвещало нормальное течение дел в Совете по сметным вопросам.

Столыпина я застал в очень ровном настроении, и все предвещало довольно благополучное вступление в пору обычных осенних занятий. Но такое благополучие продолжалось недолго.

Прошло всего не более двух недель, как, после чуть ли не первого заседания Совета министров со времени моего возвращения, П. А. Столыпин попросил меня не уезжать, и, когда все разошлись, он показал мне переданную ему Главным управлением по делам печати вырезку из венских газет, сообщавшую в виде слуха, что во время пребывания в имении графа Бертгольда, австрийского посла в Петербурге, австрийского министра иностранных дел Эренталя и нашего министра иностранных дел А. П. Извольского состоялось принципиальное соглашение относительно окончательного присоединения (аннексии) к Австро-Венгерской империи двух бывших турецких областей — Боснии и Герцеговины, переданных по Берлинскому трактату 1878 года во временное управление монархии.

Окончательная судьба этих провинций Берлинским трактатом 1878 года не только не была предрешена, но даже в договоре не содержалось об этом никаких намеков. Для всех было очевидно, что судьба их не могла быть решена иначе, как в таком же порядке общеевропейского соглашения, каким представлялся и сам Берлинский трактат.

Столыпин сказал мне при этом, что он спросил уже сегодня утром товарища министра иностранных дел Чарыкова, управляющего, за отъездом Извольского в отпуск, этим министерством, что ему известно по этому поводу, и тот отозвался, что Извольский не оставил ему никаких указаний перед своим отъездом, ничего не писал с дороги и никаких сообщений о своем пребывании в Бухлау ему не присылал, но, несомненно, был в этом имении и провел там довольно долгое время.

Чарыков прибавил, что вообще в министерстве никакой подготовки по этому вопросу перед выездом Извольского из Петербурга сделано не было, как не было представлено государю никаких записок или меморий, которые обычно составляются всегда, когда министр имеет в виду доложить государю какой-либо принципиальный вопрос, а тем более испросить определенных его указаний. Под конец своего ответа, по словам Столыпина, Чарыков как бы вскользь сказал ему, что, вероятно, газетная заметка повторяет какой-либо слух, заимствованный из прежнего времени и неоднократных разговоров Извольского с Эренталем, еще в бытность последнего послом в Петербурге, на излюбленную комбинацию Извольского о желательности соединить наше согласие на аннексию Австрией Боснии и Герцеговины, — от чего нам все равно рано или поздно не уйти, да мы в этом, по его мнению, и мало заинтересованы, — с получением согласия Австрии на принципиальную поддержку нас в давнем предположении Извольского добиться этим дешевым для нас путем открытия для нас проливов, на что он очень надеется, если только мы заручимся согласием Австрии и этим путем нейтрализуем отношение Германии.

Я ответил Столыпину также полным моим неведением, удостоверив его, что Извольский никогда ни по одному европейскому вопросу не советовался со мною и даже нередко на мои к нему обращения отговаривался, что он имеет указания государю вообще не вводить Совет министров в дела дипломатического ведомства, так как они находятся исключительно в руках самого государя и его, как докладчика государю по всем вопросам нашей внешней политики.

Исключение из этого правила допускалось им только для дел, касающихся Китая, Японии и Персии, по которым, еще со времени графа Витте и графа Ламсдорфа, установилось, что все существенные вопросы проходят при постоянном участии министра финансов в силу того, что Китайско-Восточная железная дорога находится в его ведении, в Персии имеет огромное значение Учетный и ссудный банк, а в отношении Японии Извольский часто в шутку говорил, что он был бы рад вообще передать мне весь японский отдел его министерства.

Мы разошлись после этого разговора на том, что Столыпин обещал мне на ближайшем его всеподданнейшем докладе у государя, собиравшегося уехать в Крым, узнать, был ли затронут этот вопрос при отъезде Извольского в отпуск.

Столыпин не сказал мне, что он получил извещение, подтверждающее венское сообщение и из нашего «Нового времени», с которым он поддерживал близкие отношения через своего брата А. А. Столыпина, как не сказал мне и о том, что ему стоило большого труда уговорить газету не писать еще ничего по этому поводу и не поднимать кампании против Извольского, по крайней мере, пока ему не удастся узнать отношение государя к этому инциденту.

Наутро Чарыков пришел ко мне, как к своему лицейскому товарищу, и сказал, что это положение чрезвычайно щекотливое, так как он не знает в точности, где находится сейчас Извольский, несомненно выехавший уже из Бухлау, но что он думает, что слух этот совершенно справедлив, и неприятность его не столько прискорбна для нас по существу, сколько по совершенной ненадобности именно нам облегчать положение Австрии, несомненно давно решившейся аннексировать эти провинции, но не нам же, естественным покровителям славянских народностей, протягивать руку Габсбургскому Дому в достижении его мечтаний, которые, во всяком случае, будут восприняты болезненно славянским миром, и на нашу голову посыплются обвинения в какой-то закулисной интриге, совершенно ненужной для нас.

Сам он, кроме того, еще и твердо убежден и в том, что этим шагом мы не приближаемся ни на йоту к разрешению вопроса о проливах. Извольский, по его словам, постоянно возвращается к его излюбленной комбинации и верит в то, что он проведет Эренталя и сделает великое русское дело, не поступаясь никакими нашими интересами, так как никто не верит в то, что когда-либо Берлинский договор будет пересмотрен, и вопрос о Боснии и Герцеговине получит иное решение, нежели то, временное, которое было принято в 1878 году.

Он прибавил, что Суворин рвет и мечет по поводу самовольства Австрии и не хочет допускать и мысли о том, что мы сыграли тут такую странную роль без всякой в том надобности, а когда станет ясно, что Извольский попался на эренталевскую удочку, то он не сомневается, что положение нашего министра иностранных дел будет весьма незавидное и в глазах всей Европы. Уходя от меня, Чарыков сказал мне вскользь, что он считает свое положение невыносимым и очень надеется на то, что ему скоро удастся покинуть свой незавидный пост, так как Извольский докладывал уже государю о его просьбе назначить его на место посла в Константинополь, вакансия которого должна очень скоро освободиться. Так оно и случилось.

Несколько времени спустя Извольский очень искусно убил одним выстрелом двух зайцев: исполнил желание своего однокурсника по лицею Чарыкова, и доставил большое удовольствие Столыпину, предложив его другу и шурину Сазонову, давно уже тяготившемуся своим бездействием на посту русского посланника при Папском престоле, должность товарища министра иностранных дел, которую он принял с большим восторгом.

Два года спустя этот шахматный ход очень помог самому Извольскому получить место российского посла в Париже, чего он давно добивался и, наконец, преуспел в своих мечтаниях, найдя поддержку в Столыпине, но предварительно подготовив почву к тому, чтобы преемником его на министерском кресле был не кто иной, как тот же Сазонов.

Два дня спустя П. А. Столыпин снова позвал меня к себе и сказал, что он имел длинный разговор с государем и узнал от него, что никаких полномочий он Извольскому не давал, да тот их и не спрашивал. По существу же дела у Столыпина осталось совершенно определенное впечатление, что государь глубоко возмущен этим инцидентом, и прямо сказал Столыпину, что ему просто не хочется верить, чтобы Извольский мог сыграть такую недопустимую роль, которою он поставил и себя, и государя в совершенно безвыходное положение, так как, если даже оправдается версия, что он обусловил наше согласие содействием нам Австрии в разрешении в нашу пользу вопроса о проливах, то все же мы останемся в самом невыгодном для нас положении: всякий просто скажет, что мы помогли Австрии вытащить каштаны из печки без всякой для нас пользы, так как для всех ясно, что никакой реальной помощи мы от Австрии не получим, да и не от нее зависит разрешение такого «мирового вопроса».

Столыпин сказал мне, что государь два раза отметил, что ему в особенности противно, что всякий скажет, что русский министр получил от своего государя полномочия без всякой надобности обещать нашу помощь Австрии в присоединении Боснии и Герцеговины, когда это дело всех, подписавших Берлинский трактат, и мы должны быть последними, кто мог бы брать на себя какое-либо решающее участие в таком деле. У Столыпина осталось убеждение, что дело не кончится просто и что единственное достойное для нас решение было бы — уволить Извольского от должности министра и открыто заявить, что он действовал без всяких полномочий своего правительства и что весь вопрос должен быть возвращен на его естественную дорогу — предложения Австрии обратиться к державам, подписавшим трактат.

Эта мысль, видимо, успокоила Столыпина, и все мы с нетерпением ждали, чем разрешится дело с возвращением Извольского.

Со мною государь не затрагивал этого вопроса. Вскоре он уехал в Крым. В конце месяца был опубликован Австрией акт о присоединении ею Боснии и Герцеговины. Извольский вернулся в самых последних числах нашего сентября и лично со мною никаких разговоров не вел. В чем заключалась его беседа со Столыпиным и даже происходил ли между ними личный обмен взглядов, я не знаю, но думаю, что никаких бесед с Извольским Столыпин не вел, по крайней мере, в первом же заседании Совета министров при участии Извольского Столыпин, окончив все текущие дела и удалив чинов Канцелярии, обратился к Извольскому с просьбой рассказать, что именно происходило в Бухлау во время свидания его с графом Эренталем и насколько справедливы распространившиеся слухи о том, что он выразил от имени русского правительства согласие на присоединение Австрией двух славянских провинций без согласия на то всех держав, подписавших Берлинский договор.

Извольский заявил категорически, что он имеет совершенно определенные указания его величества не обсуждать в Совете вопросов внешней политики и не имеет поэтому возможности дать какие-либо разъяснения без получения на то особого соизволения государя, как верховного и исключительного руководителя всей нашей внешней политики.

Столыпин покраснел, замолчал, и мы все разошлись в большом смущении, ясно видя, что Извольский попал в самое невыгодное положение и не желает только раскрывать его перед нами всеми. В откровенной нашей беседе потом мы говорили, что Извольский должен уйти, и ждали только, когда именно и в какой обстановке это произойдет.

На самом деле это случилось гораздо позже, более года спустя и вовсе не в порядке возмездия за недопустимый шаг, предпринятый им без ведома и разрешения государя, а только в порядке осуществления Извольским своей давнишней мечты — попасть послом в Париж, на место достойнейшего А. И. Нелидова, для чего он воспользовался его нездоровьем и случайным его заявлением о том, что он устал и затруднен поддерживать свое положение после кончины жены. Серьезно об увольнении он не думал и был даже озадачен, когда Извольский сообщил ему о назначении его членом Государственного совета.

На этом и окончился весь этот печальный эпизод, из которого Извольский сумел выйти без всякого для себя ущерба, кроме морального урона, так как истина, конечно, стала общеизвестным фактом, и для всех было очевидно, что за гостеприимными беседами в Бухлау Извольский разыграл эпизод из басни Крылова — «Ворона и лисица».

Несколько времени спустя после описанных событий, в самом начале осенней сессии Государственной думы 1908 года, притом совершенно неожиданно для меня, произошел инцидент, к которому все правительство отнеслось сначала совершенно спокойно и даже безразлично, не предполагая, что из него может возникнуть какое бы то ни было осложнение. Случилось, однако, на самом деле, что через несколько месяцев в сущности небольшой вопрос, скорее процессуального порядка, к тому же возникший по недоумению второстепенных представителей правительственной власти, мог разгореться до значительных размеров и создать повод к далеко не второстепенному осложнению.

В середине 1908 года на должность морского министра был назначен адмирал И. К. Григорович, занимавший перед тем некоторое время должность товарища морского министра.

Между ним и мною существовали самые добрые отношения. Ни по одному из крупных вопросов восстановления нашего флота после его разгрома в 1905 году у нас никогда не возникало никаких недоразумений. Он не требовал лишних ассигнований и каждый раз подкреплял свои требования самыми солидными данными. Во всех предварительных совещаниях при участии чинов Министерства финансов и Государственного контроля все дела проходили без всяких споров и осложнений; возникавшие разногласия почти ни разу не облекались в форму несогласованных мнений, требовавших решения Совета министров, а подвергались частному пересмотру между нами, и я положительно не помню ни одного случая, чтобы Совету приходилось играть всегда неприятную роль арбитра между спорящими ведомствами. Здесь была прямая противоположность тому, что происходило по военному ведомству, по которому не было ни одного заседания, чтобы не приходилось разрушать самые неприятные несогласия, всегда облекаемые военным министром в самую обостренную форму, в особенности когда защита интересов ведомства осуществлялась самим министром, а не его товарищем — генералом Поливановым.

В Государственной думе положение морского ведомства было также привилегированным. Адмирал Григорович окружил себя целою плеядою сотрудников, преимущественно из числа молодых офицеров, — в числе их был и капитан 1-го ранга Колчак, — которые быстро завоевали себе и ведомству исключительно благоприятное положение в Думе отличною разработкою всех вносимых в Думу вопросов, умелою защитою их перед думскою комиссией и проявленною ими быстрою приспособленностью к настроениям Думы и наиболее видных представителей ее в Комиссии по государственной обороне. Все дела морского ведомства проходили необычайно гладко.

В числе представлений, внесенных этим ведомством в конце 1908 года, был, между прочим, вопрос небольшого объема, но особенно интересовавший государя — о кредите на содержание вновь намеченного к образованию Морского генерального штаба.

В Совете министров проект этот прошел без всяких трений, как не вызвавший никаких замечаний со стороны финансовых ведомств и представленный к тому же с точным соблюдением требования 96-й статьи Основных законов, по которой в законодательном порядке испрашиваются лишь кредиты на содержание вновь образуемых учреждений, самые же учреждения и их устройство отнесены к прерогативам верховной власти.

Морское министерство так и поступило. Оно просило Государственную думу согласиться на отпуск сравнительно весьма скромного кредита, кажется в сумме 74 000 рублей, объяснило все проектируемое устройство Генерального штаба и в заключительном пункте своего проекта просило только об отпуске из Государственного казначейства исчисленного кредита. Оно приложило схему новой организации к своему проекту в виде проекта штатного расписания должностей лишь для сведения Думы.

В Думе проект не вызвал также никаких возражений, но Комиссия по обороне, а затем и Бюджетная комиссия, не помещая в своих суждениях никаких соображений, закрепили свое благоприятное отношение утверждением не только размера кредита, но и самого проекта штата Генерального штаба и постановили передать дело в таком виде в Государственный совет, куда оно и поступило автоматически.

Остановился ли на неправильности этого оттенка морской министр, доложили ли ему его сотрудники о последовавшем неправильном и несогласном со статьею 96 Основных законов решении Думы, или же они, по неопытности в тонкостях законодательной техники и стремившиеся лишь к тому, чтобы необходимое для ведомства дело получило скорейшее осуществление, не придали этому оттенку того значения, который он собою представлял, — я этого не знаю. Говорю только совершенно определенно, что в Совете министров никакой речи об этом не было, как, несомненно, не дошел этот вопрос и до сведения Столыпина, который не скрыл бы его от меня, как не скрывал он никогда всякого рода недоразумений по военным и морским кредитам, так как он отлично знал, какое значение придавал им государь.

Дошел этот вопрос до сведения Столыпина и Совета министров только уже в начале 1909 года, по возобновлении в Государственном совете занятий после рождественского перерыва, когда принятый Думою законопроект поступил на рассмотрение Финансовой комиссии Совета. В первом же заседании последней представители правой группы через посредство лидера группы П. Н. Дурново, который в качестве бывшего, в его молодые годы, морского офицера относился с особым вниманием к делам морского ведомства и считал себя специалистом по ним, заявили, что постановление Государственной думы незаконно, так как оно нарушает прерогативы верховной власти, присваивая Думе право утверждения властью законодательной палаты организационной меры по управлению флотом, тогда как, в силу статьи 96-й, это принадлежит исключительно верховной власти.

Правота была, несомненно, с точки зрения закона, на стороне сделанного заявления, и возражать против него по существу не было никаких оснований.

Большинство Финансовой комиссии встало, однако, на точку зрения взаимных отношений двух палат, протекавших в эту пору чрезвычайно согласно, и стало искать какого-либо компромисса, который устранил бы конфликт между Советом и Думою. Его оказалось, однако, невозможным найти. Напрасно старался морской министр склонить Думу, в порядке частных переговоров, пойти на соглашение и видоизменить текст ее постановления, ограничившись лишь ассигнованием кредита.

Она отказалась наотрез от всякого компромисса, так как большинство членов в обеих комиссиях — Бюджетной и Государственной обороны — отвергло предложенное соглашение, не скрыв того, что оно не сочувствует и самой статье 96-й Основных законов, как стесняющей права Государственной думы. Было очевидно, что и в общем собрании Думы сложится такое же отрицательное большинство.

После длинных и мучительных переговоров, в которых самое деятельное участие принадлежало лично морскому министру, сознававшему, что вина в недосмотре лежит всецело на его ведомстве, комиссия Государственного совета остановилась на компромиссе иного свойства. По большинству голосов против представителей правой фракции она склонилась к тому, чтобы утвердить заключение Думы, но привести в мотивах мысль о недопустимости в будущем таких нарушений закона, приведя тому подробное основание, и рекомендовало Морскому министерству ближе держаться в своих представлениях текста статьи Основных законов.

Столыпин был, без сомнения, на стороне такого решения Финансовой комиссии Совета, хотя в заседании ее не присутствовал. Лично я ни в одном из заседаний комиссии не был и вообще никакого участия в переговорах между Думою и Советом не принимал.

В двух заседаниях Совета министров, в которых этот вопрос рассматривался по предложению Столыпина, все мы были того мнения, что постановление Думы, бесспорно, несогласно с нашими Основными законами, но что крайне нежелательно вообще создавать конфликт между двумя палатами, и с этой целью не следует щадить никаких усилий, чтобы найти компромиссное решение уже по одному тому, что всякое столкновение будет только на руку думской оппозиции и осложнит положение в Думе Морского же министерства.

На случай, если бы не удалось достигнуть соглашения, Столыпин заявил, что он предполагает сам выступить в общем собрании Государственного совета с целью поддержать заключение Финансовой комиссии и выскажет и от себя о необходимости оберегать неприкосновенность Основных законов и придать настоящему делу характер единичного отступления от последних, допустимого исключительно ввиду совершенной неотложности создания нового органа, столь необходимого для организации нашего флота.

По сообщенным им сведениям, сказал он, следует ожидать, что в общем собрании составится такое же большинство в пользу этого решения, какое выяснилось уже в заседании Финансовой комиссии. При этом государственный контролер Харитонов выразил мысль о том, что было бы очень важно доложить все это дело и его возможный исход непосредственно государю, и притом до рассмотрения его в общем собрании Совета, так как едва ли может быть какое-либо сомнение в том, что оно станет известным ему тем или иным путем.

Докладывал ли Столыпин этот вопрос государю, я не знаю, но в Совете министров об этом не было больше никакой речи до самого рассмотрения его в общем собрании Государственного совета.

Все описанные осложнения заняли много времени, и только в апреле, уже после Пасхи, этот вопрос дошел до рассмотрения Государственного совета.

В это время Столыпин заболел довольно тяжелою формою гриппа, и опасались даже воспаления легких.

За два дня до слушания дела он позвал меня к себе и спросил меня, не соглашусь ли я заменить его в заседании Совета, так как врачи решительно не допускают возможности выехать из дома. Он прибавил, что ему это настолько тягостно, что он решил, в случае моего отказа (который он совершенно понимает, потому что учитывает все неприятные последствия при каком бы то ни было решении дела) — он нарушит запрет врачей и поедет на заседание. Он лежал еще в постели.

Столыпин показал мне даже краткий черновой набросок того выступления, которое он решил сделать, если бы ему пришлось участвовать в рассмотрении дела.

Я, разумеется, согласился, вовсе не подозревая того, что могло произойти, взял набросок, сделанный рукой Столыпина, и сказал ему только, что ни он, ни морской министр не должны быть в претензии на меня, если дело провалится и общее собрание постановит иное решение, нежели Государственная дума, так как в это время было уже в точности известно, что в согласительной комиссии Дума не отступится от своего решения, и в таком случае весь вопрос провалится, и учреждение нового Генерального морского штаба будет отложено на неопределенное время.

На этом мы расстались, и я обещал Столыпину, тотчас после голосования, заехать к нему и сказать, чем дело закончится.

В общем собрании Государственного совета повторилось в точности все то, что происходило в Финансовой комиссии. Морской министр отстаивал свой проект по существу и открыто заявил, что ему очень прискорбно, что по его ошибке произошло неправильное решение в Государственной думе, и просил Совет вывести его из трудного положения, не задерживая своим отрицательным отношением, — хотя бы и при допущенной несомненной ошибке, — столь необходимого для нашего флота органа, как намеченный Генеральный штаб.

Его поддержал председатель Финансовой комиссии Дмитриев, также отметивший несогласованность со статьею 96 Основных законов.

От имени оппозиции по законопроекту произнес очень резкую речь П. Н. Дурново, поддерживая проектированную меру по существу, но не обинуясь заявив, что решением Думы нарушаются прерогативы монарха и что ими поступаться мы не имеем никакого права, по каким бы побуждениям ни старались мы разделить неправильное и опасное решение Государственной думы, принятое, несомненно, совершенно сознательно. По его заключительному заявлению, становясь на сторону Думы, мы создадим прецедент, от которого мы не освободимся никогда, и, вероятно, весьма скоро пожалеем о нашей недопустимой уступчивости.

В моем выступлении я прямо оговорился, что делаю это исключительно ввиду болезни председателя Совета министров, которому одному принадлежит право говорить от имени правительства. Я воспользовался частью его наброска и прибавил от себя очень немногое, подтверждая точку зрения Финансовой комиссии, и остановился на отражении главного аргумента Дурново — создания опасного прецедента, доказывая, что в делах законодательства не может быть прецедента там, где есть сознаваемое всеми отступление от одной из статей Основных законов и еще более категорическое заявление самого ведомства, допустившего невольную ошибку, о том, что оно воздержится от повторения ее в будущем.

За исключением резкого тона речи Дурново, все заседание носило скорее вялый характер, потому что все сознавали, что нового ничего сказать нельзя, и все желали одного: скорее положить голосованием конец слишком затянувшемуся кризису.

Результат голосования превзошел все ожидания. Против законопроекта голосовали одни правые, да и то не все, а лишь небольшая часть так называемых нейдгардтцев, большинство же в пользу принятия думской редакции оказалось весьма внушительным.

Законопроект, как прошедший все теснины, был немедленно представлен государю, и все с нетерпением ждали его возвращения. Долго он, однако, не возвращался, и председатель Государственного совета Акимов даже осведомлялся о его судьбе. Государь дал ему уклончивый ответ.

Столыпин начал поправляться и после первого выезда поехал в Царское Село, предупредив меня по телефону, что тотчас по возвращении скажет мне о результате его свидания с государем, так как и его тяготила эта неизвестность.

Довольно поздно в тот же день он сказал мне по телефону же, что очень устал от поездки, что государь был с ним исключительно милостив, но на вопрос его о судьбе дела о Морском генеральном штабе сказал ему, что он не принял еще окончательного решения и отложил его до свидания с ним, потому что это дело его очень беспокоит и он все еще не знает, на чем остановиться.

Столыпин передал мне, что разговор продолжался более получаса и он снова развил государю свою точку зрения, вполне совпадающую с мнением большинства Государственного совета, и старался рассеять опасения относительно прецедента и покушения на ограничение прерогатив монарха. По словам Столыпина, государь сказал ему, что он читал всю мою речь, нашел ее весьма умеренною и даже построенною очень искусно и прибавил только, что «все же статья 96-я нарушена, хотя, разумеется, не следует преувеличивать опасности такого нарушения».

У Столыпина сложилось убеждение, что государь подумает еще некоторое время и кончит тем, что утвердит законопроект, тем более что последнее его слово было: «Эту Государственную думу нельзя упрекать в попытке захватить власть, и с нею ссориться нет никакой надобности».

Прошло еще несколько дней. Под вечер 25 апреля Столыпин позвонил ко мне по телефону и спросил, не могу ли я вечером приехать к нему.

Когда мы остались одни в его кабинете, он протянул мне собственноручное письмо от государя, помеченное: Царское Село, 25 апреля 1909. Вот его копия, которую я тут же снял с разрешения Столыпина, и она сохранилась у меня в том виде, как я списал ее в этот вечер.

«Петр Аркадьевич.

После моего последнего разговора с Вами я постоянно думал о вопросе о штатах Морского генерального штаба.

Ныне, взвесив все, я решился окончательно представленный мне законопроект не утверждать. Потребный расход на штаты отнести на 10 млн. кредит.

О доверии или недоверии речи быть не может. Такова моя воля.

Помните, что мы живем в России, а не за границей или в Финляндии (Сенат), и потому я не допускаю и мысли о чьей-либо отставке (Подчеркнуто в подлиннике.). Конечно, и в Петербурге, и в Москве об этом будут говорить, но истерические крики скоро улягутся. Поручаю Вам выработать с военным и морским министрами, в месячный срок, необходимые правила, которые установили бы точно неясность современного рассмотрения военных и морских законопроектов.

Предупреждаю, что я категорически отвергаю вперед Вашу или кого-либо другого просьбу об увольнении от должности.

Уважающий Вас

Николай».

Когда я прочитал это письмо, я спросил Столыпина, заходила ли при последнем свидании его с государем речь об его отставке и вообще можно ли было заключить, что этот вопрос был затронут хотя бы в самой отдаленной форме?

Я получил категорический ответ, что весь обмен взглядов происходил в направлении, ничего общего не имевшем с отставкою не только его самого, но кого-либо другого, например, морского министра, не говоря уже обо мне, так как государь отлично знал, что только его болезнь вызвала мое появление в Государственном совете, да и сам он не раз выразился, что я снова выручил его из трудного положения, вызванного его болезнью. Он не может, сказал Столыпин, отвергать, что при докладе своем морской министр Григорович мог не сказать, что его вина в этом деле несомненна, и, как человек прямой и не боящийся ответственности, он, вероятно, сказал государю, что готов просить его об увольнении его от службы, так как, несомненно, на нем лежит ответственность за это дело.

По крайней мере, в беседе с ним, Столыпиным, Григорович не раз заводил об том речь, и каждый раз Столыпин уговаривал его и не думать об этом. По отношению к себе самому он думает, что государь мог понять, что Столыпин связывает свою судьбу с этим делом, хотя он и не заикался о своей отставке, — только из той фразы, которую он сказал в разговоре, когда упомянул, что положение правительства в этом вопросе очень щекотливое, потому что, несомненно, представление морским министром проекта штата в Думу было ошибкою, а с утверждением расхода по представленному штату обеими палатами и непотверждением законопроекта государем ответственность перелагается на особу государя, чего вообще нельзя допускать, и следует переложить ответственность на правительство.

Но это был простой обмен мнений, который вовсе не имел характера просьбы кем-либо о своей отставке, и ему просто непонятно, что именно вызвало написанное ему письмо. Он прибавил: «После такого письма мне, конечно, следовало бы подать просьбу об отставке, но я этого не сделаю, потому что не хочу огорчать государя из-за минутного его раздражения, вызванного, вероятно, кем-либо из посторонних людей».

На этом наша беседа и кончилась. Я ни одним словом не упомянул о том, что вопрос мог идти формально и обо мне, я сказал только, что я не предполагаю возобновлять его при моем докладе, потому что, очевидно, вопрос шел не обо мне.

Так это на самом деле и кончилось. Никто в отставку не подавал, и скоро все забылось.

Конец 1908 года выдался для меня особенно горячим. К большой текущей работе, и без того настолько поглощавшей все мое время, что я едва успевал справляться с тем, что предъявляли запросы каждого данного дня, прибавилась чрезвычайно упорная работа в думских комиссиях и, в частности, в Бюджетной, которая с первых же дней ноября отнимала у меня почти целиком иногда по три дня в неделю, а сверх того подошла и совершенно экстренная работа по подготовке и заключению, в самом начале 1909 года, займа на парижском рынке для конверсии в долгосрочный заем военного займа 1904 года.

Работа в думской Бюджетной комиссии протекала и в этом году в совершенно спокойной и даже вполне дружелюбной атмосфере.

Большинство Думы, в составе правой фракции, группы националистов, почти все октябристы, да и значительная часть прогрессистов, было настроено самым благодушным образом к правительству и старалось наперерыв показать свою полную готовность работать дружно и даже идти навстречу его пожеланиям.

Тон такого отношения задан был главным образом председателем Совета министров Столыпиным. Незадолго перед тем он внес свой проект о земельной реформе; в соответствии с проведенным им по 87-й статье известным законом 7 ноября, — разработанный при самом тесном согласовании его со взглядами Государственной думы. Всем министрам предложено было им как можно чаще являться в Думу при рассмотрении в ее комиссиях внесенных законопроектов, и, в числе министров, мне пришлось первому осуществлять на практике этот прием тесного сближения с думскою работой.

Кроме Земельной и Бюджетной комиссий, все остальные как-то вяло принимались вначале за работу, но зато Бюджетная показала с первых же дней самую кипучую деятельность. Она засыпала все ведомства массою запросов о разъяснении отдельных сметных назначений, и все мы старались наперерыв исполнить желания нашего председателя, не только не затрудняя отдельных комиссий в исполнении их желаний, но даже буквально отрывая на время массу служащих для исполнения предъявленных нам требований, несмотря на то, что многие были просто совершенно не нужны и даже не вытекали из действительных потребностей сметной работы. Самые заседания комиссий вообще, и Бюджетной в особенности, носили в этом году какой-то особенно дружественный тон.

Начались они с того, что председатель этой последней комиссии обратился ко мне с настоящею приветственною речью, высказав, без всяких обиняков, что внесенный мною бюджет, и в особенности объяснительная к нему записка, представляют собою замечательный труд, который должен облегчить Государственной думе ее сложную работу, а проявленная всеми ведомствами готовность снабжать ее всеми необходимыми данными превосходит все самые смелые ее ожидания и открывает самую широкую возможность дружной, совместной работы. Ряд членов Бюджетной комиссии открыто присоединился к нему и прибавил от себя выражения их благодарности за такое отношение.

Оппозиция, разумеется, молчала, но никакого открытого возражения не сделала, и только по форме делаемых ею и ее бессменным представителем Шингаревым вопросов можно было догадаться, с какою целью делаются эти вопросы и какое использование будет ими сделано в открытых заседаниях Думы. Я не припомню, однако, ни одного сделанного мне запроса, по которому не было дано мною или моими сотрудниками исчерпывающего ответа, не оставлявшего места самому ничтожному недоразумению. Скажу даже, что я не припоминаю ни одного заседания, которое не кончалось бы тем или иным выражением M. M. Алексеенко его благодарности мне и моему ведомству за оказываемую помощь Думе в ее работе. Такой же характер носили и комиссионные протоколы по отдельным сметам, которые воспроизводили, в самой корректной форме, все сделанные запросы и полученные на них разъяснения и сводили заключения комиссии почти всегда к положениям, принимаемым правительством, или к самым второстепенным разногласиям, про которые Алексеенко всегда говорил: «Нужно же оставить хоть небольшой след тому, что мы не всегда подчиняемся правительству».

В конечном результате проект росписи и заключение по нему Бюджетной комиссии вылились в такую благожелательную для правительства форму, что оставалось только ждать дня рассмотрения его общим собранием Думы, и в Совете министров не раз говорилось, что в этот день я буду несомненным «бенефициантом», и в шутку спрашивали меня, не известно ли мне, какому цветочному магазину заказан венок, который будет возложен на мою голову?

Меня эта двухмесячная работа в думской комиссии, разумеется, утомила до крайности, так как мне приходилось иногда просиживать в ней буквально целый день с перерывом только для завтрака, но зато морально я был глубоко удовлетворен и все говорил председателю комиссии, что единственное мое желание заключается в том, чтобы такой же дружелюбный тон поддерживался и в общем собрании. На это мое пожелание он заметил мне как-то раз, когда мы вместе вышли из затянувшегося заседания, что такого благополучия ждать нельзя, потому что «для печати и для публики нельзя же все хвалить правительство, а нужно когда-нибудь сказать, что оно все-таки никуда не годится, хотя голосовать все-таки нужно с ним».

Так оно потом и случилось.

Переговоры мои о заключении займа также не дали мне большого труда и кончились сравнительно быстро и вполне благополучно, хотя потом немало крови было испорчено бесполезными прениями в Думе, когда и по этому поводу пришлось все-таки встретиться с совершенно бесполезною и глубоко несправедливою критикою оппозиции в лице того же Шингарева, который, очевидно, — не тем будь помянут покойный, — не мог пропустить ни одного повода, чтобы не наговорить множество неприятных суждений, в которые и сам он чаще всего не верил, но не мог противостоять усвоенной его партией повадке критиковать и осуждать правительство в самых правильных, и даже неизбежных его мероприятиях.

Начало переговоров о заключении займа для консолидации выпущенных в 1904 году обязательств Государственного казначейства на парижском рынке изложено было мною словесно в моей встрече с главою русской группы банкиров — Нетцлиным в Гамбурге в августе 1908 года. Об этом я сказал уже вскользь в своем месте. Подробности этого дела заключались в следующем. Списавшись с ним еще до моего выезда в этом году в отпуск, я предложил ему нашу встречу в Гамбурге и наметил ему в письме основные мои мысли по этому поводу, заключавшиеся в том, что заем должен быть долгосрочный, 4,5 %-го типа, на сумму, покрывающую в его чистой выручке всю сумму погашаемых бонов. Я оговорил тут же, что усердно прошу его до выезда на свидание со мною переговорить с его коллегами главным образом по двум вопросам — о выпускной цене займа и о размере комиссии по выпуску. Я предупредил его при этом, что положение России теперь иное, чем в 1906 году, и что я дружески прошу его не ставить меня в трудное положение невыгодными условиями, так как я не могу принять их, как с точки зрения русского общественного мнения, которое не примирится с тяжелыми условиями консолидационного займа при значительно окрепшем внутреннем и внешнем положении России, да и я сам не пойду на невыгодные условия. Мне очень жаль, что и это письмо, если оно сохранилось в архиве Министерства финансов и попало в руки большевиков, не опубликовано ими, так как оно показало бы, что представители русского правительства отстаивали интересы государства, а не предавали их, как принято говорить об этом по отношению ко всему нашему прошлому.

Отношение Нетцлина к поставленным мною вопросам при свидании со мною было в общем самое благоприятное. Он сказал мне, что русская группа дает себе ясный отчет в том, что кредит России окреп, что правительство сумело внести порядок в управление, и между ним и народным представительством установились совершено нормальные отношения. Финансовое положение страны настолько окрепло, что правительство может просто рискнуть оплатить обязательства 1904 года наличным запасом золота, если бы оно встретило затруднения к заключению займа.

А главное, по его мнению, это то, что в данном случае вся выручка от займа остается полностью во Франции и пойдет в распоряжение тех же главных банков русской группы, которые заключат и новый заем (потому что боны 1904 года размещены главным образом в их кассах и лишь малая часть проникла в публику).

Нетцлин уверил меня, что согласие французского правительства совершенно обеспечено, о чем группа имеет даже определенное заявление, и он вполне уверен в том, что я не встречу с ее стороны никаких затруднений, и могу даже дать ему полномочия войти в соглашение с его коллегами и сообщить мне их решение. Я так и поступил. Тотчас по возвращении в Петербург я доложил весь вопрос Совету министров, получил разрешение представить его на предварительное одобрение государя, известил об этом Нетцлина, и в течение октября и ноября все условия были соглашены письмами, без вызова банкиров в Петербург, и в январе заем был заключен без внесения принципиального вопроса в Думу и Государственный совет, так как он имел характер конверсионный и мог быть по закону совершен в порядке верховного управления.

Впоследствии, при рассмотрении росписи на 1909 год, в Думе оппозиция пыталась доказывать незакономерность распоряжения правительства, но должна была сойти со своей точки зрения, и даже доказательства ее, что заем был заключен на невыгодных условиях, не имели никакого успеха, и подавляющее большинство Думы встретило шумными одобрениями мои доказательства о выгодности условий займа и несомненном упрочении русского кредита, а не его падения, как силился доказать Шингарев, впрочем и сам не веря своим нападкам на меня.

По крайней мере, когда после рассмотрения росписи я имел случай подойти к нему и спросить его в кругу немногих членов Государственной думы, действительно ли он считает, что можно было выговорить лучшие условия, он сказал, не обинуясь, что ему неизвестен механизм совершения займов на внешнем рынке, но, пожалуй что, при существующих условиях, трудно было добиться лучшего и, конечно, хорошо, что правительство не решилось на оплату бонов из золотого запаса, который пригодится на другое. Присутствовавшие при разговоре некоторые члены Думы, и в частности, покойный Мотовилов — я хорошо помню его реплику — не обинуясь сказали мне, что я делаю большую ошибку, предполагая, что члены Думы думают то, что говорят, так как многое говорится для совершенно посторонних целей. Шингарев на это только засмеялся и ответил мне: «Ну что же, вы победили, и лучше больше об этом не говорить — до другого раза».

Таким образом, 1909 год начался для меня при весьма благоприятной обстановке и не предвещал никаких осложнений в той нервной работе, которую представляло собою прохождение бюджета через общее собрание Государственной думы. Бюджетные прения начались 16 февраля и тянулись до самого конца мая, совершенно разочаровав меня в моих ожиданиях благополучного и мирного их разрешения.

Начались прения с доклада председателя Бюджетной комиссии Алексеенко, который и на этот раз сохранил тот же благожелательный тон, который был усвоен им при рассмотрении росписи на 1908 год. У меня и сейчас лежит под руками его доклад. Это был сплошной хвалебный гимн правительству и лично мне за внесенную роспись. Во всем его докладе, длившемся почти два часа, не было сделано ни одного принципиального вопроса, ни одного сколько-нибудь существенного замечания — и целый ряд совершенно недвусмысленных похвал по моему адресу за ясность изложения, за исчерпывающую полноту оправдательного материала. Только под конец, да и то скорее для придания себе особой эрудиции и поучения своей аудитории, он высказал несколько пожеланий для будущего, да и то почти в буквальном повторении заключительной части моей объяснительной записки.

Но дальше пошло иное. После Алексеенко говорил, как и следовало ожидать, Шингарев, и его доклад был просто возмутителен. Он не коснулся ни одного из многочисленных вопросов, которые были затронуты им в заседаниях Бюджетной комиссии, освещены в ее протоколах, так сказать, ликвидированы принятыми решениями, подписанными самим Шингаревым, и разобраны доскональным образом председателем Бюджетной комиссии.

Вместо всего этого Шингарев представил, как и в прошлом году, сплошной обвинительный акт против правительства, опорочивал все его заключения, принятые Бюджетною комиссиею и оттененные председателем ее, как несомненная заслуга правительства в деле оздоровления финансов и как доказательство его готовности дружно работать с народным представительством, и все его соображения переплетены были с целым рядом личных выпадов против меня.

После него говорило еще несколько совершенно бесцветных депутатов, мало или совсем не смысливших ничего в росписи, и мне хотелось дать выговориться еще большему количеству охотников до оппозиционной болтовни и уже потом выступить с моими возражениями. Но присутствовавший на заседании Столыпин, переговоривший в перерыве с председателем Думы, нашел, что нельзя оставлять возмутительных выпадов Шингарева без немедленной отповеди, и просил меня выступить тотчас после перерыва для завтрака.

К сожалению, в ту пору, когда я записываю эти воспоминания из былого, мне не с кем обменяться впечатлениями и не у кого спросить, как относились мои слушатели к тому, что было сказано, и какая оценка осталась у тех, кто был свидетелем моей борьбы и моих усилий отстаивать достоинство правительственной власти, как и попыток моих поставить правду на место проявлений политической страстности.

Мне приходится только справляться со своею собственною совестью и искать у нее справедливой оценки того, что делал я и говорил в ту пору. И этот неумолимый свидетель говорит мне, что поле сражения оставалось во всех случаях за мною, и мои противники уходили если и не убедившись в проигрыше избранной ими недоброй партии, то добившись относительного успеха только у своих единомышленников, не отвоевав у меня, как органа правительства, ни одной из намеченных ими позиций.

Доказательством этому служили не только принятые решения, но и шумные проявления одобрения со стороны подавляющего большинства Думы, не зараженной партийною страстностью, и, что всего убедительнее, — бесспорное проявление доверия ко мне со стороны значительного большинства думских кругов.

Помогало мне, разумеется, и то, что я вообще был сильнее моих противников, обладавших, несомненно, недюжинными дарованиями, в особенности Шингарев, — но не в смысле положительных знаний бюджетного дела и многих отраслей государственной жизни. В подавляющем большинстве мои оппоненты были людьми чрезвычайно поверхностно осведомленными в этих вопросах. Они отдавали мне открыто должное в том, что меня нельзя застать врасплох или не вооруженным всеми сведениями, даже по другим ведомствам.

Покойный Столыпин не раз спрашивал меня, каким образом имею я готовый ответ на каждый вопрос, иногда совершенно неожиданный, и я всегда отвечал ему одним доводом — что я недаром провел 6 лет на должности статс-секретаря Государственного совета по сметной части, столько же лет в должности товарища министра финансов при министре, мало входившем в вопросы текущей государственной жизни и представлявшем мне большую свободу действий. Мне приходилось быть в курсе каждого, сколько-нибудь существенного вопроса не меньше, нежели мои сотрудники и докладчики, прекрасно, однако, ознакомленные со всеми делами их специальности.

Когда я вернулся вместе со Столыпиным в министерский павильон после моей двухчасовой реплики Шингареву, он и присутствовавшие некоторые министры снова сделали мне положительную овацию, которая повторилась потом и в ближайшем заседании Совета министров, когда Столыпин передал свои впечатления от думского заседания.

Во время почти четырех месяцев, в течение которых тянулась бюджетная работа, с февраля до второй половины мая, к чисто сметной работе примешались и в этом году всевозможные нападения, которые оппозиция силилась направить на правительство, просто придираясь к той или другой сметной статье, — исключительно с тою целью, чтобы наговорить правительству очередных неприятностей на ту или другую, излюбленную оппозицией, тему по преимуществу экономического характера, как наиболее удобную для произнесения неприятных правительству речей, без необходимости иметь фактические поводы для таких выступлений.

Естественно поэтому, что «отгрызаться» по всем этим вопросам приходилось опять же мне, и бывало, что несколько дней подряд я просто не выходил из заседаний Думы, отвечая на пристрастные нападения отдельных оппозиционных ораторов. Среди них всегда играл выдающуюся роль тот же покойный Шингарев, который специализировался вообще на ведомстве финансов и стал, так сказать, присяжным отрицателем всякого рода полезной деятельности именно этого ведомства.

Его энергия была поистине изумительна. Неуспехи его выступлений его вовсе не обескураживали. Почти всегда он оставался в неприятном положении человека, усилия которого не приводили ни к чему, но так как на следующий день газета «Речь» хвалила его и осуждала меня, то цель его оказалась достигнутою, и он с новой энергией принимался за меня, и наши шпаги неизменно скрещивались чуть ли не в каждом заседании. Излюбленной темой для нападок оппозиции всегда была смета Особенной канцелярии по кредитной части, к которой можно было с большим или меньшим основанием приурочить нападки на деятельность Крестьянского банка и еще более — иностранного отделения канцелярии, с тем чтобы изъять из непосредственных рук министра финансов такое орудие, как покупка валюты, необходимой тому же министру.

Затем излюбленной темой служила также смета Департамента железнодорожных дел, как повод домогаться передачи тарифного дела в руки законодательных учреждений, или ограничивать деятельность правительства в вопросах частного строительства железных дорог, или, наконец, критиковать того же министра финансов в его деятельности по Китайско-Восточной железной дороге, состоявшей в его ведении.

Мне приходилось, в прямом смысле слова, защищаться по всем фронтам, и моя задача была не очень-таки благодарная, потому что оппозиция, очевидно, рассчитывала либо на то, что я не отобьюсь от ее нападок, либо просто не вынесу этого каторжного труда. Мне очень жаль, что я не могу привести здесь наиболее существенных выдержек из произнесенных мною в этом году речей. Но их было так много, что одни копии полученных мною наиболее крупных из них занимают много сотен страниц убористой печати, и они заняли бы слишком много места.

Одно, и только одно я могу сказать, что, несмотря на то, что прошло столько лет с той поры, перечитывая мои речи, я испытывал большое чувство удовлетворения от того, что мои противники ничего не выиграли их систематическими и предвзятыми нападениями на правительство и что последнее, в моем лице, вышло с честью из этого боя.

Решения Думы были всегда на моей стороне, мои противники не могли занести на их счет ни одной реальной победы, а те выражения благодарности, которые я получал непосредственно или много времени спустя от моих подчиненных, которых я защищал каждый раз, когда их опорочивала оппозиция, не имея на то никакого повода и основания, — служили для меня лучшею наградою за понесенный тяжелый труд и способствовали более, нежели что-либо иное, той связи ведомства со мною, которая отличала все десять лет моей работы на моем трудном, но и благодарном посту.

В эту Думскую бюджетную работу начала 1909 года снова выдвинулась попытка оппозиции, не знаю уже в который раз начиная с 1907 года, вернуться в форме запросов о незакономерности действий моих и министра путей сообщения в направлении дела о частном железнодорожном строительстве.

Нимало не смущаясь совершенно ясным законом о порядке направления этих дел через Второй департамент Государственного совета, оппозиция, идя по стопам Думы второго созыва, и в 1909 году, так же, как и в 1907-м, снова подняла тот же вопрос, прибегнув к тем же приемам, к каким пыталась было прибегнуть Дума второго созыва. Ее нисколько не смущало то, что состав Думы третьего созыва был уже не тот и на него не было возможности опереться. Те же лица выступили с тем же арсеналом средств в промежуток сметной работы и остались при том же неуспехе, как и их предшественники, и не добились успеха в их попытке пересмотреть изданный закон в порядке думской инициативы, несмотря на все усилия подбить большинство Думы признать действия правительства незакономерными. Они потерпели в этом отношении снова полное поражение, которое не ослабило их энергии до самого конца работы Думы третьего созыва…

В эту пору оппозиция пошла, однако, даже дальше попыток Думы второго созыва в обвинении правительства в его неуважении к народному представительству и избрала для этого совершенно неожиданный прием.

В числе законов, определивших порядок частного железнодорожного строительства, один из законов — журнал заседания по этому вопросу под личным председательством государя — не был опубликован и приведен только в цитатах под законом о подведомственности этих дел Второму департаменту Государственного совета. В своих возражениях на мои объяснения Шингарев и Некрасов заявили, что им этот журнал неизвестен и они не считают себя вправе руководствоваться им, а ссылка под текстом закона может быть истолкована и неправильно. Тогда председатель Бюджетной комиссии Алексеенко и председатель Думы Хомяков обратились ко мне с просьбою доставить текст этого журнала для ознакомления в Бюджетную комиссию, обещая не предавать его гласности.

Я передал об этом в заседании Совета министров Столыпину, который нашел эту просьбу совершенно справедливою и просил меня доложить об этом государю. Разрешение, разумеется, было дано. Государь даже заметил, что он не видит никакого затруднения опубликовать журнал через Сенат; я отвез заверенную мною копию председателю Думы, который меня горячо благодарил, сказав, что теперь всякие сомнения должны отпасть.

Каково же было мое удивление, когда в следующем открытом заседании общего собрания Думы Шингарев и Некрасов в один голос обвинили меня в попытке произвести насилие над Думою предъявлением отдельного акта, никому не известного и совершенно не отвечающего достоинству Думы. Левые скамьи бурно поддержали моих обличителей, ни Алексеенко, ни Хомяков не выступили с разъяснениями, и мне пришлось снова взять на себя роль разрушения сочиненной легенды и получить опять открытое одобрение внушительного большинства Думы.

В какой степени были не правы мои оппоненты и насколько предвзяты были их придирки, направленные исключительно на то, чтобы еще и еще раз попытаться вырвать из рук правительства все дело частного железнодорожного строительства и подчинить его влиянию законодательных учреждений, — всего лучше может пояснить текст произнесенной мною речи в заседании 25 февраля 1909 года. Любопытно именно то, что думская оппозиция отлично понимала и сама, что все действия правительства были проникнуты самою неоспоримою законностью и что перед нею лежал только один законный путь, — не обвиняя никого в нарушении закона, добиваться рассмотрения всего дела по существу в законодательном порядке и настаивать на издании нового закона, в отмену изданного в 1906 году, с которым можно было соглашаться или не соглашаться, но отрицать его ясный смысл и доказывать, что правительство не имело права направлять дела частного железнодорожного строительства во Второй департамент Государственного совета, было явным отрицанием очевидного закона.

Так как и во многих других случаях цель оправдывала средства и для достижения намеченной цели — ограничения объема власти правительства — все способы были хороши, хотя и была очевидна и для самих авторов вся безнадежность обоих запросов. Не могли они не понимать, что даже при получении требуемого законом большинства двух третей голосов для переноса дела о незаконных действиях правительства на разрешение государя они не могли рассчитывать ни на какой успех, так как правительство делало только то, что выработано было под личным председательством самого государя, но важна была не практическая цель, а одно желание создать неблагоприятную атмосферу для правительства, хотя бы [ценой] явной очевидной передержки совершенно ясного закона.

Когда же стало ясно для всего состава Думы, что удержаться на обвинении правительства в незакономерности его действий нельзя и для признания его не соберется и простого большинства голосов, то авторам запросов не оставалось ничего иного, как выиграть в глазах оппозиционных кругов и враждебно настроенной печати, выкинув флаг стеснения свободы суждений Думы предъявлением недопустимого аргумента — давить на Думу авторитетом верховной власти. Оппозиция явилась как будто бы защитницей достоинства последней от всякого вмешательства ее в прения законодательной палаты. В моем лице правительство оказывалось виновным в вовлечении государя в спор между Думою и правительством.

Государь отлично понял всю соль этого неискреннего приема. Когда после указанного заседания Думы я пришел к нему с очередным моим докладом, он показал мне отложенный им номер «Нового времени», с подробным изложением прений, и сказал мне просто: «Как не стыдно прибегать к такому неуместному приему. Ведь сам председатель Думы просил меня оказать им внимание — познакомиться с тем, что не было опубликовано. Я охотно пошел навстречу их просьбе, хотя имел несомненное право отказать, но не сделал этого, дабы не давать повода обвинять не то меня, не то правительство в ненужном отказе, а теперь вас же обвиняют в учинении насилия над Думою, как будто показать подлинный текст обязательного и для правительства, и для самой Думы закона — значит давить на чью-то совесть».

Вскоре после этого заседания Думы мне снова пришлось встретиться с моими противниками в кулуарах Таврического дворца и затронуть в частной беседе этот щекотливый вопрос перед председателем Думы Хомяковым, которого я спросил, не предполагает ли он, при своем очередном докладе у государя, разъяснить ему, что правительство вело себя более чем корректно, доложив Думе только то, о чем она сама просила его через посредство своего председателя, так как мне положительно неприятно, что меня обвиняют в том, что я ввел государя и его авторитет в думские прения, и я, конечно, уже впредь буду осторожнее и устранюсь от такой неблагодарной роли.

Хомяков ответил мне с его обычными шутками и остроумием: «Ну что об этом поднимать лишний разговор, когда и вы отлично знаете, что вы правы, и государь не менее вас убежден в этом, да и все ваши противники также понимают, что им не следовало говорить многого из того, что было сказано, но в этом большой беды нет».

Любопытно, однако, что и после такого торжественного провала и внесенного запроса правительству еще долго тот же вопрос поднимался в Думе по самым разнообразным поводам и без всякой положительной цели, если не считать такою просто желание наговорить правительству опять все те же прерываемые аплодисментами речи об ограничении власти законодательных палат и о захвате правительством не принадлежащих ему полномочий.

Глава IV

Моя поездка на Дальний Восток. Причины, ее вызвавшие. Разногласия с Сухомлиновым по вопросу об отношении к нам Японии и о кредитах на укрепление Владивостока. — Аудиенция японского посла барона Мотоно у государя. — Данное мне высочайшее поручение поездки на Дальний Восток для выяснения положения. — Отъезд и остановка в Москве. — Прибытие на станцию Маньчжурия и получение известия о предстоящей встрече с князем Ито. Организация встречи. — Прибытие князя Ито в Харбин и мое свидание с ним. — Убийство князя Ито. — Пребывание мое во Владивостоке. Беззащитность крепости, вследствие неиспользования отпущенных кредитов. — Возвращение в Харбин. Рассмотрение вопросов, касающихся дороги. Положение Китая. — Мой всеподданнейший отчет о поездке и резолюция на нем государя. — Поездка Сухомлинова на Дальний Восток и направленный против меня отчет о ней

Среди описанной выше кипучей работы в Думе и в Государственном совете в первую половину 1909 года, как-то совершенно незаметно, в текущей моей работе по Министерству финансов возник вопрос, которого я всего меньше желал, чтобы он появлялся и вовлек меня в совершенно неожиданное осложнение.

Незадолго до этой поры среди главных представителей правительственной власти появилась новая фигура военного министра Сухомлинова, неожиданно назначенного с поста командующего войсками Киевского военного округа и генерал-губернатора Юго-Западного края, — сначала начальником Генерального штаба, а затем вскоре и военным министром.

Мои первые отношения с ним носили чрезвычайно симпатичный характер. Мы встретились впервые в Совете государственной обороны под председательством великого князя Николая Николаевича еще в 1906 году и, по какой-то странной случайности, в спорном вопросе, поднятом генералом Редигером, о необходимости отказаться от укрепления Владивостока, но по возможности защитить его против вероятного нападения со стороны Японии и, взамен его, — организовать нашу сухопутную оборону Дальнего Востока около Никольск-Уссурийского, мой голос принадлежал, как и голоса Столыпина и министра иностранных дел, к числу тех, кто решительно восставал против этой мысли.

Был ли я более знаком с вопросом, занимаясь много нашими делами на Дальнем Востоке в связи со всем, что мне пришлось пережить в самом начале моего занятия поста министра финансов в 1904 году, и во все время Русско-японской войны, показались ли мои аргументы более сильными, нежели соображения, высказанные в том же смысле другими членами Совета обороны, но великий князь приказал изложить их в журнале особенно подробно и даже просил государя остановить на них его особое внимание. Сухомлинов демонстративно поддержал меня и высказался, хотя и в очень мягкой форме, но с совершенно несвойственной ему ясностью и определительностью. Я думаю даже, что он говорил в том смысле и государю от себя, как вообще он имел потом привычку занимать и впоследствии внимание государя всем, что происходило при его участии во всякого рода комиссиях и совещаниях. Притом он всегда выставлял свою роль, как имевшую решающее значение в деле.

После заседания Совета обороны, происходившего в доме великого князя на Большой Итальянской, он проводил меня домой, несмотря на поздний час ночи, долго разговаривал со мною на разнообразные темы и на следующий день приехал ко мне с визитом и снова рассыпался во всякого рода комплиментах по поводу моего вчерашнего выступления в Совете обороны в пользу, как он выражался, «спасения нашего бедного Владивостока от грозившей ему опасности от узкого и непонятного взгляда военного министра».

Я думаю, что роль, сыгранная генералом Редигером в этом вопросе, послужила даже последнею каплею неудовольствия на него государя, хотя главная причина заключалась, несомненно, в другом, — в чем генерал Редигер был совершенно прав, а именно в отрицательном его отношении к разделению Военного министерства на две совершенно самостоятельные части — на собственно Военное министерство и на независящее от него Главное управление Генерального штаба.

Редигер не скрывал этого, говорил государю не обинуясь, вызывая этим его неудовольствие, и должен был уйти. Его сменил генерал Сухомлинов и быстро сумел своею вкрадчивостью и кажущимся добродушием склонить государя на возвращение к старому порядку, чего он давно добивался, еще в бытность его начальником Генерального штаба.

С назначением генерала Сухомлинова военным министром и появлением его в Совете министров для защиты текущих дел своего ведомства наши отношения быстро приняли совершенно иной и даже прямо враждебный характер.

Ему приходилось сразу же войти в конфликт, главным образом со мною как министром финансов, и нашему расхождению по текущим делам после первых же расхождений во взглядах на размеры кредитов, испрашиваемых его ведомством всегда в преувеличенных размерах и очень часто с крайне плохим основанием, он придал чрезвычайно острый характер.

Наши споры приняли даже явно личный характер и, что еще хуже, перешли на суд государя раньше, чем журналы Совета дошли до него. Об этом тотчас же узнал Столыпин, которому государь стал говорить о том, что ему крайне неприятны разноречия в Совете министров и что он очень желал бы устранить их и будет говорить со мною при первой возможности.

Столыпин был крайне возмущен таким отношением Сухомлинова, разъяснил государю, что все министры совершенно самостоятельны в Совете, что роль последнего заключается именно в том, чтобы сглаживать несогласия между ведомствами, а в тех случаях, когда эти несогласия остаются, они всегда идут на разрешение государя, которому одному и принадлежит окончательное направление спорного вопроса. Он прибавил, что дела вносятся Военным министерством в Совет министров часто в таком плохом виде, что сам военный министр отказывается от своих расчетов и присоединяется к министру финансов и государственному контролеру, которые всегда подкреплены значительно более вескими данными, нежели те, на которые опирается военное ведомство.

Он указывал при этом государю, что генерал Сухомлинов начинает даже прибегать к совершенно небывалому приему — соглашается в Совете, а когда ему посылают составленный согласно и его мнению журнал, он пишет на нем возражения, и дело слушается два и три раза, внося немалое недоумение в среду министров.

Со мною государь заговаривал об этом сначала только вскользь, не выражая ни малейшего неудовольствия, и на мое замечание, что ни с кем из прочих министров не возникает в Совете министров тех трений, которые стали повторяться с первых же дней назначения генерала Сухомлинова, государь в полушутливой форме сказал мне, что это объясняется неопытностью генерала и, вероятно, постепенно сгладится, по мере приобретения им большего опыта, тем более что «он человек очень способный, быстро осваивается с новыми положениями, а может быть, только излишне усердствует на первых порах».

Но в первой половине 1909 года столкновения с генералом Сухомлиновым стали принимать у меня особенно острый характер в связи с участившимися к тому времени настояниями приамурского генерал-губернатора Унтербергера об угрожающем положении дел на нашем Дальнем Востоке в связи с будто бы замышляемым Япониею новым нападением на нас, ввиду нашей полной неподготовленности к обороне на Владивостокском фронте. Телеграммы генерала Унтербергера приходили в очень большом количестве как к военному министру, так и к председателю Совета министров и к министру иностранных дел.

Долгое время лично я не получал от генерала никаких сведений, несмотря на то, что у меня с ним были давние хорошие личные отношения. Копии всех телеграмм, поступавших в Министерство иностранных дел, всегда доставлялись этим ведомством мне, по старому порядку, заведенному еще при графе Витте, ввиду особенного положения, которое занимало Министерство финансов в делах Китайско-Восточной железной дороги. Я упоминал об этом уже раньше.

На Столыпина эти телеграммы производили очень сильное впечатление, и после получения каждой новой депеши он неизменно просил Извольского и меня к себе и с большою тревогою спрашивал, что это обозначает и какие принимаются у нас меры для предупреждения надвигающейся новой грозы.

Каждый раз мы оба давали ему самые успокоительные сведения, указывая на то, что ничего, оправдывающего паническое отношение генерала Унтербергера, мы не знаем и никаких указаний от наших агентов не имеем. Извольский ссылался при этом на его отношения с японским послом бароном Мотоно, с которым и у меня были даже еще более близкие отношения, нежели у него, потому что с самого своего прибытия в Петербург в 1906 году Мотоно особенно сблизился со мною и поддерживал, казалось, вполне откровенные отношения, делясь со мною всеми сведениями, которые имели для нас какую-либо цену. И Извольский, и Столыпин знали об этом, да и я не видел каких-либо оснований скрывать об этом не только от них, но даже и от самого государя, который всегда шутливо говорил мне: «А вы не боитесь, что Александр Петрович приревнует вас и скажет, что вы хотите занять его место?»

Вся эта тревога шла мало заметным ходом, пока в нее не вмешался военный министр.

На одном из моих очередных докладов, как-то весною, государь показал мне всеподданнейший доклад военного министра, который начинался простым изложением содержания многочисленных депеш генерала Унтербергера, а заканчивался совершенно неожиданным для меня заключением. Генерал Сухомлинов заявлял государю, что он вполне разделяет мнение приамурского генерал-губернатора о крайне опасном и даже безнадежном положении нашей обороны на Тихом океане и считает своим верноподданническим долгом высказать, с полною откровенностью, что все это происходит исключительно оттого, что он не может добиться получения согласия министра финансов на отпуск самых необходимых средств для улучшения оборонительных сооружений Владивостока.

Для меня такое заявление, впервые встретившееся в моих сношениях с военным министром, было, разумеется, до крайности неприятно. Не припоминая ни одного случая, чтобы я возражал против ассигнования средств на укрепление Владивостока, я просил государя дать мне возможность осветить этот вопрос справками в делах, но сказал при этом, что я убежден, что генерал Сухомлинов сделал неточное сообщение, так как моя, в общем, хорошая память решительно не удерживает ни одного разногласия с военным министром по Владивостоку, и при этом мне совершенно непонятно, каким образом могу я мешать ему в исполнении кредитов на укрепление Владивостока, когда мне же принадлежала энергичная защита его в деле обороны два с небольшим года тому назад, когда само Военное министерство предполагало упразднить эту крепость.

Я напомнил государю, что мое мнение было подробно приведено в журнале, который и был утвержден государем в смысле того мнения большинства, к которому принадлежал и мой голос. Государь, конечно, припомнил этот эпизод, подробно остановился даже на этом вопросе, сказав, что он имел тогда особый разговор и с великим князем Николаем Николаевичем, и с генералом Редигером, и выразил последнему, что он решительно с ним не согласен. Он очень охотно согласился на то, чтобы отложить мой доклад по этому вопросу до моего следующего доклада, когда у меня будут под рукою все сведения. По существу же вопроса он был совершенно спокоен и даже заметил, что приамурский генерал-губернатор слишком далек от хороших источников политического свойства и, по всем вероятиям, придает веру всякого рода россказням, не имея даже навыка в оценке того, что делается ему доступным.

На меня этот эпизод не произвел сначала никакого впечатления, так как это был первый случай, чтобы военный министр представлял государю, и притом без всякой надобности, неверные сведения, и я приписал это его малой опытности и той легкости, с которою он подписывал все, что ему подносили его сотрудники, не вдаваясь в то, какие последствия могли из этого возникнуть.

Тотчас по возвращении моем из Петергофа я вызвал директора Департамента государственного казначейства и вице-директора Кузьминского, в руках которого были все дела Военного министерства, и из их короткого доклада увидел, что военный министр просто сказал государю неправду.

Оказалось, что во все три года, после заключения мира с Японией, Министерство финансов не предложило ни одного сокращения в кредитах на Владивосток.

Все требования Военного министерства прошли в совещании так, как они были заявлены ведомством. Совет министров также не сделал ни одного сокращения, несмотря на то, что Государственный контроль предлагал несколько уменьшить ассигнования на 1908 год, ссылаясь на то, что из кредитов 1906 и 1907 годов не израсходовано ничего. Также и на 1909 год кредит занесен без малейшей урезки, несмотря на то, что снова государственный контролер представил справку, что в Казначействе лежит вся сумма в несколько миллионов рублей нетронутою, и местный представитель фактического контроля донес ему, что на месте идут все еще споры по самым основным вопросам о выборе мест под оборонительные сооружения и из Главного и Артиллерийского управлений все еще не возвращены утвержденными основные проекты технического свойства.

В журнале Совета министров оказалось даже мотивированное постановление об оставлении кредита без изменения только потому, что генерал Сухомлинов заявил, что все это теперь уже утверждено и работа идет полным ходом. Я взял письменную справку с изложением описанного и пошел к Столыпину, чтобы предупредить о случившемся.

Столыпин, уже не раз встречавшийся с такими же приемами военного министра, даже по отношению к Совету министров, был глубоко возмущен и хотел лично доложить обо всем государю, прося его положить конец недобросовестным и недопустимым в отношении самого государя действиям Сухомлинова.

Я просил его не делать этого и предоставить мне лично разъяснить все дело с документами в руках при моем всеподданнейшем докладе, устранив таким образом возможность новой кляузы на то, что я жалуюсь Совету министров, вместо того, чтобы ликвидировать все дело, возникшее из доклада Сухомлинова, непосредственным разъяснением дела только государю.

Столыпин согласился со мною, но дело приняло совершенно иной оборот по вине самого Сухомлинова.

На ближайшем заседании Совета министров, когда были пройдены все очередные дела, Столыпин отпустил чинов канцелярии и попросил всех министров остаться в заседании. Он сообщил нам всем, что к нему опять поступила телеграмма приамурского генерал-губернатора о том, что его не оставляют сообщения разных его агентов — он не указал каких именно — о том, что Япония продолжает решительно и не скрывая готовиться к новому нападению на нашу дальневосточную окраину и что он считает своим долгом перед государем и родиной снять с себя ответственность и доносит об этом еще раз до сведения главы правительства, предварив об этом и государя.

Министру иностранных дел, военному и морскому министрам и мне предложено было высказать, что знаем мы от наших представителей по этому давно нервирующему всех нас вопросу.

Первым говорил Извольский. В очень резкой форме он обозвал телеграммы Унтербергера только бесцельно распространяющими панику, способными осложнить наши прекрасно налаживающиеся отношения с Японией, после того, как в 1907 и 1908 годах мы успели заключить ряд конвенций о рыбном промысле в водах нашего Дальнего Востока, и что японский посол уже знает о депешах Унтербергера и выражал ему открыто свое удивление по этому поводу. Он добавил, что от наших послов в Китае и Японии он постоянно получает одни успокоительные сведения, которым не может не придавать безусловной веры уже потому одному, что при подозрительности Китая по отношению к Японии мы имеем в лице его верного пособника в наблюдении за всею деятельностью Японии.

Морской министр подтвердил все слова Извольского, добавив, что от наших морских представителей он имеет также самые успокоительные сведения о прекрасном к нам отношении нашего недавнего противника, не в силу какого-то коварства его или желания усыпить наше внимание, а просто потому, что сам он нуждается в мире и далек от всяких воинственных помыслов, хорошо понимая, что при новом столкновении с нами он не только встретится с недружелюбным отношением к нему Америки, справедливо считающей, что Портсмутский договор есть дело ее рук, но и не получит той денежной помощи от Англии, которая одна дала ему возможность вести войну с нами.

Военный министр был, по обыкновению, немногословен, так как ни по одному вопросу он никогда не имел определенного мнения или выражал его в такой форме, которая затемняла его истинный смысл и всегда давала ему возможность извернуться, если бы ему пришлось убедиться в допущенной им неправильности. Он сказал только, что у него нет определенных сведений помимо тех, которые сообщает и ему генерал Унтербергер и к которым, как идущим с места, необходимо прислушиваться, хотя и ему кажется, что неминуемой опасности для ближайшего времени нет.

«Нужно только, — сказал он, — соблюдать русскую пословицу: береженого Бог бережет, а в этом отношении мы очень отстали в нашей обороне на Дальнем Востоке и не отпускаем нужных средств на укрепление Владивостока, которое находится в самом плохом положении только по той причине, что мы не отпускаем нужных кредитов. Об этом, — сказал он, — я недавно доложил его величеству в ответ на его вопрос мне, как я смотрю на тревогу, поднятую приамурским генерал-губернатором».

Мне пришлось высказать мою точку зрения с полною откровенностью, так как Столыпин, обращаясь ко мне, сказал:

«Я впервые слышу, что Министерство финансов так отрицательно относится к судьбе нашего главного оплота на Тихом океане, и до сих пор до Совета министров не доходило никаких разногласий по такому вопросу, несмотря на то, что бывают у нас заседания, которые целиком посвящаются разрешению самых мелких споров».

Оговорившись кратко, что в вопросе, по существу, я целиком разделяю точку зрения министра иностранных дел и мог бы привести весьма любопытную мою беседу с японским послом, даже показавшим мне на днях перевод полученных им депеш от своего правительства, поручающего ему выяснить нашему правительству и, если даже нужно, испросить аудиенцию у государя, чтобы заверить его о совершенно непонятном настроении нашего начальника Приамурского края.

Я доложил Совету весь инцидент, ставший мне известным лично от государя, и привел все данные, указывающие на полнейшую несправедливость того, что доложил военный министр государю, обвинив меня в том, в чем я не повинен ни душою, ни телом, и переложив на меня вину своего собственного ведомства, которое до сих пор не подвинуло самых начальных вопросов, без которых нельзя и приступить к делу. Я огласил наличную цифру неизрасходованного кредита, который лежит без употребления уже третий год, а виновника такого порядка военный министр ищет не у себя в ведомстве, а в тех двух ведомствах, Государственном контроле и Министерстве финансов, которые виноваты только в том, что не возражали против новых ассигнаций, когда и со старыми не умеют справляться.

Меня горячо поддержал государственный контролер, и заседание окончилось в тягостном молчании, которое прервано было обращением ко мне Столыпина словами: «Мы не будем доставлять журнала по настоящему нашему собранию, но я прошу вас, Владимир Николаевич, доложить его величеству все, что вы нам объяснили, и дать мне вашу письменную справку для того, чтобы я имел также возможность сказать государю все, чему я был свидетелем сегодня и что меня так глубоко взволновало».

Я предложил генералу Сухомлинову прислать эту справку и ему, на что он, как ни в чем не бывало, поблагодарил меня, прибавив: «Вероятно, какой-нибудь молодой и неопытный полковник Генерального штаба просмотрел не все дело». На это мы все только переглянулись и молча разошлись.

На той же неделе в пятницу я представил государю подробный доклад по поводу неправильного заявления военного министра. Он при мне же прочитал его и оставил его у себя, сказав: «Я передам военному министру, что нельзя сваливать вину со своей головы на чужую. Меня все это дело просто волнует не потому, что я придаю значение телеграммам Унтербергера — я и сам уверен, что нам ничто не угрожает со стороны Японии, — но потому, что мы так медленно и плохо работаем, и все ищем, [как] свалить ответственность на других».

Прошло с той поры около месяца. Государь собирался уехать на его любимый отдых в шхеры перед готовившимся осенью путешествием его в Италию для свидания с королем в Ракониджи и просил меня, на одном из моих докладов, подготовить все, что потребует его решения до его выезда, так как он хотел бы отдохнуть некоторое время от всяких приемов.

Дел у меня накопилось очень много, в особенности в связи с начавшейся уже подготовкой работ по составлению государственной росписи на 1910 год.

Особенно много вопросов было у меня в связи с выяснившимися уже к тому времени крупными разногласиями с военным министром, по которым государь выразил мне свое желание получить от меня объяснения до внесения их в Совет министров.

Мне пришлось захватить с собою большое количество всякого рода материалов, сведенных в обширный доклад.

Об этом я доложил государю тотчас же, как мы сели за его стол у окна с видом на море и на Кронштадт. Не дав мне еще возможности приступить к докладу, который затянулся на этот раз почти на два часа, государь сказал мне буквально следующее: «Готовясь к отъезду на отдых, я много и не раз думал о том, что произошло в Совете министров в связи с телеграммами генерала Унтербергера. Меня не столько беспокоит то, о чем он доносит мне, потому что я разделяю мнение и председателя Совета министров, и министра иностранных дел, и ваше о том, что этот почтенный генерал находится в состоянии паники и не разбирается в тех сведениях, которые приносят ему всякие случайные информаторы, тем более что на мои настойчивые вопросы о том, чтобы он указал — из каких источников черпает он их, я получил одни общие места о том, что эти источники вполне надежные. Гораздо более тревожит меня то, что выяснилось о положении работ по укреплению Владивостока. Я видел на днях японского посла барона Мотоно, который впервые за три года просил у меня особой аудиенции и пробыл у меня почти полтора часа.

Его разговор произвел на меня самое сильное впечатление, потому что он говорил со мною таким тоном, каким не может говорить человек, желающий скрыть свои истинные мысли.

Между прочим, как бы вскользь, после очень подробного объяснения о том, что Япония вообще не думает ни о каком новом нападении на нас, потому что это было бы просто бедствием для нее самой, да она и не имеет никакого повода быть чем-либо неудовлетворенною, он сказал мне почти буквально то, что я прочитал в журнале Совета министров, в изложении вашего взгляда. Тотчас после ухода барона Мотоно я пошел к императрице, рассказал ей весь разговор с японским послом и записал ту его часть, которая меня особенно поразила».

При этих словах государь вынул из ящика своего письменного стола почтовый лист бумаги и прочитал мне из него следующие слова: «Японский посол сказал мне сегодня (числа я не видел) буквально следующее: если бы мы (т. е. Япония) думали нападать на Россию, то почему же мы этого не сделали до сих пор, когда вся морская граница, считая вашу крепость Владивосток, совершенно беззащитна, и мы прекрасно осведомлены, что вы не начали еще самых основных работ, и даже ваши техники продолжают спорить между собою, где именно нужно поставить оборонительные сооружения. Ваше величество имеет полную возможность даже вовсе не строить укреплений, настолько Япония и не помышляет о каких бы то ни было агрессивных действиях, и вся цель моей аудиенции заключается только в том, чтобы доложить вашему величеству словом моей личной чести, что мы осведомлены о тех тревожных донесениях, которые получаются вами с места, но они решительно ни на чем не основаны и только напрасно беспокоят вас и вселяют недоверие к нам, когда мы желали бы только одного — закрепить наши взаимные отношения самым тесным и искренним сближением».

Прочитав эту запись, государь сказал: «Меня не удивляет вовсе стремление японского посла убедить нас в миролюбии его правительства, — это его прямая обязанность, но меня просто поразило, до какой степени осведомлена Япония о положении Владивостока, что посол говорит теми же словами, что и вы в Совете министров. Очевидно, что это сущая правда, и лучшего аргумента в опровержение тревожных телеграмм Унтербергера нельзя было представить. Но зачем же военный министр говорит постоянно, что работы по Владивостоку не идут только от недостатка денег, и к чему же отпускать деньги, когда мы не знаем даже, где строить и что именно. Это просто ужасно, что мы не умеем ничего делать вовремя и только вводим всякие трения, вместо того чтобы быстро работать».

«Меня это так волнует, что я остановился на мысли просить вас съездить на Дальний Восток, повидать генерала Унтербергера, сообщить ему все, что вы так хорошо знаете, постараться осветить, чем именно руководится он, забрасывая меня такими тревожными телеграммами, и выяснить в его присутствии во Владивостоке, расспросом старших начальников по управлению крепостью, в чем же главная причина того, что работы не двигаются, когда деньги на них ассигнованы.

Я подумал даже, что у вас прекрасный для такой поездки повод. Вы положили столько труда на Китайско-Восточную дорогу, до меня доходят самые единодушные отзывы о прекрасном ее состоянии, что вам, как главному деятелю, просто необходимо повидать дорогу своими глазами и передать всем труженикам мою благодарность за их прекрасную работу на далекой окраине. Никто не удивится вашей поездке; для всяких пересудов и неуместных предположений не будет никакого места, да и вы сами будете более осведомлены обо всем, что нужно нам знать не по бумагам, а по непосредственному впечатлению. Мне же будет очень дорого ваше мнение, и я буду знать, на чем мне остановиться, когда опять поднимутся всякие споры и несогласия».

Я спросил государя, говорил ли он о своем предположении с председателем Совета министров или поручает это сделать мне? Он ответил мне на это, что П. А. Столыпин был первым и единственным человеком, с которым он обменялся взглядом, и очень рад тому, что встретил в нем величайшее сочувствие к его мысли. Мне не оставалось ничего иного, как только подчиниться желанию государя, которое было для меня совершенно неожиданным, хотя я давно думал о такой поездке, но не давал хода моей мысли просто потому, что время было настолько заполнено срочною работою, что думать об отъезде хотя бы на 6–7 недель не было просто возможности.

Вопрос был тут же решен в положительном смысле, и я попросил государя начать мои приготовления, мотивируя их исключительно надобностью посещения дороги, не затрагивая вовсе вопроса о Владивостоке и не входя ни в какие переговоры с Военным министерством, во избежание ненужных трений, тем более что перепискою в Министерстве финансов выясняется все положение дел до мельчайших подробностей.

Государь отнесся очень сочувственно к моему предположению, обещал даже вовсе не говорить с военным министром о положении работ по Владивостоку, в связи с моею поездкою на Китайско-Восточную дорогу, и разрешил мне готовиться к отъезду в самом конце сентября или начале октября, закончив всю бюджетную работу.

Прямо от государя я заехал к Столыпину, который подтвердил мне, что мысль о моей поездке на Дальний Восток принадлежала лично государю, что он считает ее очень счастливою и даже совершенно необходимою, радуется тому, что она будет так скоро осуществлена, и заметил, смеясь, что мое появление во Владивостоке и разговоры с комендантом крепости и строителями будут сочтены за самозванное появление, но что этого смущаться нечего, потому что все будет покрыто и личной волей государя, и присутствием генерал-губернатора.

Я забыл еще упомянуть, что государь сказал мне, прощаясь, после доклада, что он увидит меня еще перед моим отъездом на Восток, так как его поездка в Италию состоится, вероятно, не ранее самого конца сентября, и будет еще немало времени до того после его возвращения в Петергоф или Царское Село.

Началась спешная работа по бюджету и такая же — по приготовлению к отъезду. Из Харбина вытребован был прекрасный вагон Китайско-Восточной железной дороги, подобран был небольшой состав моих спутников из директора моей канцелярии Е. Д. Львова, председателя Китайской дороги А. Н. Вентцеля, управляющего контролем дороги Жадвойна и секретаря правления.

За несколько дней до моего выезда должен был выехать командир Отдельного корпуса пограничной стражи генерал Н. А. Пыхачев, и по особой программе отобран был весь материал, который нужно было иметь под руками при этой поездке по всем вопросам дороги и по делам Дальнего Востока.

В первых числах октября, не то 2-го, не то 4-го, мы выехали с остановкою в Москве, по просьбе Биржевого комитета, который хотел высказать мне свои пожелания в связи с отменою порто-франко на нашей восточной границе.

Можно сказать без преувеличения, что с Москвы началась та особая атмосфера внимания ко мне, которая сопровождала меня до самого моего возвращения домой.

Я не был еще в Москве с самого моего назначения на должность министра финансов, и об этом мне не раз говорили с известною горечью как прежний председатель Биржевого комитета Найденов, так и преемник его — Крестовников.

Они отлично знали, конечно, что мне было не до посещений Москвы как в первый период моего министерства во время Русско-японской войны, так и во всю пору второго периода, с апреля 1906 года. Уклоняться от остановки в Москве, на этот раз с утра до вечера, мне не было, конечно, никакой причины, и я охотно принял сделанное мне предложение, тем более что и независимо от моей поездки на Дальний Восток в Министерстве финансов был уже окончен разработкою вопрос о тарифных льготах по доставке русских товаров в Харбин, где московское купечество успело уже построить особый павильон для торговли нашей мануфактурой, с целью конкуренции японской мануфактуре.

Его инициативе принадлежала мысль о желательности установить двоякого рода тарифные ставки — пониженные против обычных, для перевозки малою скоростью в обыкновенных и товарных поездах, но с известным преимуществом, в смысле большего объема перевозки, и особые, хотя и более повышенные, ставки для перевозки определенных количеств мануфактуры в пассажирских поездах.

На этой мере особенно настаивало московское купечество, потому что ему не хотелось завозить большого количества товаров в Маньчжурию ранее, нежели оно убедится в том, что этот рынок представляет хороший интерес для сбыта нашей мануфактуры как в Северном Китае, так и в нашем Приамурье.

Моя первая встреча с Москвою прошла необычайно гладко. Обмен любезностей был самый сердечный. Деловая часть собрания в весьма многолюдном зале Биржевого комитета заняла много времени, потому что речей и приветствий было мне произнесено очень много и притом без всяких политических намеков, а скорее в самом приподнятом настроении констатирования значительно окрепшего нашего кредита и широкой готовности со стороны и Государственного, и частных банков идти навстречу нуждам промышленности. Объяснение мое о проектированном министерством облегчении перевозки некоторых товаров в Маньчжурию и во Владивосток встречено было просто шумными аплодисментами и просьбою привести его, как можно скорее, в исполнение. Мы разошлись почти в пять часов в самом дружеском настроении с тем, чтобы встретиться у старика Найденова за обедом в ограниченном составе, так как я должен был сразу с обеда ехать на поезд. В короткий промежуток времени я едва успел побывать у брата Василия Николаевича и приехал на поезд к самому его отходу.

Весь путь мой до станции Маньчжурия был для меня самым приятным отдыхом после утомления, связанного с напряженною работою перед отъездом. Я почти не выходил из моего вагона на станциях, настолько было неприятно принимать на каждой остановке представителей всяких ведомств, являвшихся ко мне с обычным церемониалом. Я предпочитал принимать их у себя в вагоне и только очень редко выходил в так называемые парадные комнаты вокзалов, если оказывалось, что число представляющихся превышало способность моего вагона принять их.

Истинным удовольствием для меня было, если какой-либо большой город на пути приходился либо на слишком ранний, либо на слишком поздний час дня. Я спешил в этих случаях заблаговременно, по телеграфу, просить губернаторов не беспокоиться, но бывали случаи, что это не помогало, и в ответ приходилось получать телеграмму, что начальник губернии видел необходимость тем не менее беспокоить просьбою принять его и начальников учреждений финансового ведомства, и мне и моему секретарю не оставалось ничего иного, как подчиниться этому желанию. В Иркутске, например, моя встреча с генерал-губернатором и целым рядом должностных лиц произошла в три часа ночи.

Со станции Маньчжурия я вступил на территорию Китайско-Восточной дороги; пришлось оставить сибирский экспресс и перейти в экстренный поезд, специально снаряженный для меня и для всего состава моих спутников, а также для встретивших меня старших чинов дороги с генералом Хорватом во главе. На этой же станции я нашел опередившего меня несколькими днями командира Корпуса пограничной стражи генерала Н. А. Пыхачева, с которым я был давно связан самою тесною дружбою. От него же я узнал, что меня ждет в Харбине величайший сюрприз, подтвержденный тут же генералом Хорватом, который показал мне только что полученную им от его помощника по гражданской части генерала Афанасьева телеграмму: «Выезжаю для встречи князя[23] завтра. Прибытие в Харбин предполагается во вторник, 9 часов утра».

Чтобы пояснить эту неожиданную и, по первому впечатлению, не понятную телеграмму, нужно сказать, что с минуты решения государем вопроса о моей поездке на Китайскую дорогу и во Владивосток мои приготовления к отъезду делались совершенно открыто, за исключением того, что касалось собственно Владивостока и моих несогласий с военным министром. Об этом говорилось открыто в министерстве, знали это и другие ведомства, потому что я просил всех ускорить сметную работу.

Как-то еще в конце лета ко мне заехал на мою дачу, на Елагином острове, японский посол барон Мотоно и спросил меня без всяких дипломатических подходов, не думаю ли я поехать в Японию, причем он прибавил, что ему в точности известно, что его правительство было бы этому очень радо, и если только я подам ему надежду на возможность такой поездки моей, хотя бы на самый короткий срок, то он заявляет мне, совершенно открыто, что я получу приглашение его правительства в самых лестных для меня выражениях, потому что никто в Японии не игнорирует, какую деятельную роль я принимал и принимаю в разрешении всех острых вопросов между обеими странами после 1905 года и как много обязана Япония мне в том прекрасном положении, которым пользуется в России лично он, Мотоно. Он сказал мне, что я не могу себе и представить, какую встречу найду я в Японии и насколько мне будет отрадно видеть не только со стороны правительства, но и со стороны народа, как умеют в Японии почитать тех, кто, работая на пользу своей родины, открыто признает интересы и другой страны и не верит всем несправедливым слухам, способным только породить взаимное недоверие.

Как всегда предпочитая говорить правду и не затемнять ее ненужными фразами, я объяснил барону Мотоно, что для меня было бы большою радостью исполнить желание японского правительства и доставить себе то удовольствие, которое давно составляло для меня предмет мечтаний. Я никогда не был на Дальнем Востоке, но он всегда манил меня к себе. Настоящий случай, вероятно, единственный, когда бы я мог осуществить эту мечту в таких исключительных условиях. Но я не вижу никакой возможности исполнить это. Я должен быть обратно дома не позже самого начала ноября, когда открывается сессия Государственной думы и Государственного совета. Моя деловая поездка по русской восточной окраине, определенная в самых тесных пределах с едва достаточным количеством времени для выполнения самого необходимого, не дает мне никакой возможности сокращения, — что я и подтвердил барону Мотоно, показав ему весь мой маршрут, который сам он признал составленным, что называется, в обрез, и прибавил, что меньше двух или даже трех недель на Японию положить, конечно, нельзя.

Я думал было, что на этом наша беседа и окончится, и собирался было перейти к другим темам нашего разговора, как Мотоно, прервав меня, спросил: «А как отнеслись бы вы к моей мысли переговорить еще раз об этом с министром иностранных дел и попросить его доложить государю желание нашего правительства видеть вашего министра финансов в гостях у себя, чтобы выразить ему всю нашу признательность за его справедливое к нам отношение. Я не хочу делать что-либо без вашего согласия и не знаю хорошо, каковы ваши отношения к Извольскому, который всегда говорит о вас с чувством самого глубокого уважения».

Я просил барона Мотоно не предпринимать ничего для того, чтобы вызвать разрешение или даже прямое повеление государя на мою поездку в Японию. Я привел ему два основания. Во-первых, то, что я фактически не имею возможности запоздать моим возвращением домой, не вызвав существенных неудобств в ходе моей текущей работы, тем более что я далеко не уверен в отношении Извольского к этой мысли, так как он необычайно щекотливо охраняет свои права, как единственного докладчика у государя по вопросам внешней политики, и легко может просто подумать, что я сам дал барону Мотоно мысль о желательности моего заезда в Японию, а это могло бы даже скомпрометировать меня в глазах государя.

Я привел, во-вторых, [тот довод], что далеко не уверен в том, как отнеслась бы наша печать к моему визиту и не раздула ли бы она его в смысле моего вмешательства в дела внешней политики, на что уже были намеки в «Новом времени» по поводу моего участия во всех делах, касающихся Китая, Японии и Персии. Мотоно хорошо знал об этом, потому что мы не раз говорили с ним о нашей печати и трудностях вообще, испытываемых русским правительством, у которого нет достаточно независимого органа, сколько-нибудь влиятельного, чтобы проводить его взгляды, а такая газета, как суворинское «Новое время», — гораздо более враждебна к некоторым министрам, нежели самые оппозиционные газеты.

Я умышленно не затронул «Гражданина», чтобы не давать повода расширять программу нашей беседы, зная отлично, что Мотоно прекрасно обо всем осведомлен и даже не раз говорил министру иностранных дел, что ему просто непонятно, как может газета, похваляющаяся своей преданностью монарху, писать про его министров то, что можно читать каждый четверг на ее столбцах.

Но чего я не сказал японскому послу и что составляло главную причину моего нежелания, чтобы до государя прямо или косвенно дошел вопрос о моей поездке в Японию, это то, что сам государь, возбудивший вопрос о моей поездке на Дальний Восток и не обмолвившийся ни одним словом о том, что было бы полезно для меня побывать в Японии, когда он вел подробную беседу об этом и со Столыпиным, и с Извольским и выражая им обоим свое удовольствие по этому поводу, очевидно, не думал вовсе о расширении объема моей поездки.

Если бы вопрос об этом дошел уже по другой линии до его сведения, то, независимо от того, что и государь мог бы подумать, что инициатива этого принадлежала мне, — но в случае несочувствия его такому предложению, несомненно, могло бы просочиться и дойти до сведения японского правительства, что именно он этого не желает, и тогда вместо пользы произошел бы только один и притом немалый вред.

Наша беседа с Мотоно закончилась искренним его сожалением о том, что то, что ему представляется таким хорошим, не осуществится, и он сказал даже мне, что считает себя отчасти виновным в таком неблагоприятном обороте дела, так как ему следовало просто доложить своему правительству уже давно, что моя поездка решена, и вызвать его на официальное приглашение меня, потому что он уверен, что в таком случае государь не захотел бы сделать неприятности его правительству и все получило бы самое счастливое направление, к общей пользе, не вводя меня ни в какое щекотливое положение, которое действительно имеет место сейчас.

Не раз после этой беседы мы виделись еще с бароном Мотоно, а перед самым моим отъездом он пригласил меня с женою на обед и открыто говорил за столом, как ему жаль, что у меня так мало времени и что я не могу сделать визита в Японию, которая была бы счастлива принять меня. Я ответил ему шутливо, что с величайшею радостью поеду другой раз, и вместе с ним, и прошу только заблаговременно предупредить меня о нашей с ним поездке.

При всем этом длинном обмене мнениями, как и при неоднократных наших последующих встречах барон Мотоно ни одним словом не намекнул мне на то, что мне предстоит встретиться в Харбине с тем из японских сановников, который предпримет поездку только для того, чтобы повидать меня. Знал ли он об этом, или и для него эта поездка была полным сюрпризом, — я не знаю, и думаю даже, что она была решена без его ведома, как результат того, что японское правительство действительно желало меня видеть и, убедившись в том, что мой приезд не состоится, решилось просить наиболее уважаемого из своих сановников приехать в Харбин. Какие цели преследовало в этом случае японское правительство — осталось тайной, которую унес в могилу князь Ито, погибший от руки убийцы, в самую минуту своего приезда в этот город.

О предстоящем приезде князя Ито никто в Петербурге ничего не знал, и генерал Хорват получил об этом уведомление на словах от японского консула Каваками в день своего выезда из Харбина навстречу мне, на станцию Маньчжурия.

Предъявленная мне об этом телеграмма на этой станции крайне смутила меня, потому что я решительно не мог себе представить, чтобы для простого визита ко мне такой заслуженный и престарелый сановник, незадолго перед тем сдавший должность генерал-губернатора Кореи, мог предпринять такое, сравнительно далекое путешествие.

Все догадки мои в пути были совершенно бесполезны, и я просил только генерала Хорвата, чтобы он заблаговременно принял все меры к тому, чтобы путешествие князя Ито по нашей дороге было обставлено всеми необходимыми удобствами и всем доступным нам почетом, до выставления почетных караулов на всех пунктах остановок, от частей Заамурского округа, пограничной стражи и железнодорожной бригады.

Я просил также заранее принять меры к тому, чтобы во все время своего пребывания в Харбине князь Ито оставался в нашем вагоне, с постановкою его рядом с моим вагоном, и составить вперед расписание на время пребывания его у нас, войдя теперь же в соглашение с японским консулом в Харбине и прося его протелеграфировать князю, как только все будет установлено.

В тот же вечер с одной из ближайших станций после Маньчжурии была отправлена подробная телеграмма; наутро получен от консула Каваками ответ с полным одобрением того, что ему было предложено, и с обещанием в тот же день передать выработанный план на одобрение князя Ито, как только он прибудет на пограничную с нами станцию Куанчен-дзы (Чанчун). Во все время этих обсуждений меня не оставляла мысль, что незадолго до нашей войны с Японией князь Ито приехал в Петербург и вел в нашем Министерстве иностранных дел переговоры самого определенного характера — о тесном между нами сближении, которое тогда не состоялось, и прямо от нас он проехал в Англию, и там было заложено основание союза между Англией и Японией, сыгравшего такую роковую для нас роль в 1904–1905 гг.

Об этом много раз я слышал от графа Витте в первый период войны, когда наши отношения с ним казались мне такими дружескими и искренними, но в чем именно заключались предложения Японии, сделанные нам через князя Ито, я никогда не мог узнать от Витте, и насколько его рассказ отвечал действительности — я также не знал, хотя мне всегда было странно, каким образом могло в ту пору Министерство иностранных дел вести самостоятельные переговоры с кем бы то ни было, когда теснейшая дружба графа Витте с графом Ламсдорфом составляла в ту пору общеизвестный факт, и едва ли мог граф Ламсдорф отклонить какое бы то ни было предложение князя Ито, не посоветовавшись с Витте.

Вся дорога от границы Маньчжурии до Харбина составляла для меня непрерывную смену самых отрадных впечатлений. На каждой станции мы стояли подолгу, если было что посмотреть, а было многое, что радовало взор и давало глубокое удовлетворение тому, каким бодрым ключом развивалась жизнь в русских поселках при сколько-нибудь значительных железнодорожных центрах.

Население встречало меня хлебом-солью и наперерыв просило посетить дома и школы. Всюду было видно неподдельное благосостояние, и нигде я не видел ни малейших следов какой-либо взаимной отчужденности нашего и китайского населения. Китайских властей, кроме города Цицикара, почти не было заметно, а там, где они являлись ко мне, я видел также только спокойное настроение и ни одной жалобы, ни одного неудовольствия не было заявлено мне, несмотря на все мои расспросы и на предложение сказать все, что только не ладится в повседневной жизни.

Особенную отраду доставили мне наши войсковые части. Если бы кто-нибудь раньше сказал мне, как размещены части Заамурского округа пограничной стражи, или показал одни фотографические снимки, в особенности с казарм железнодорожной бригады, — я не поверил бы или сказал бы себе, что это сделано просто напоказ и взято с какого-нибудь случайного здания.

Но когда пришлось встретиться на каждой станции с таким размещением бригады, посетить десятки таких казарм, которые по внутренним условиям размещения нижних чинов бригады, я не говорю уже об офицерском составе, — напоминали мне почти роскошные дортуары, куда лучше тех, которыми хвалились Пажеский корпус, лицей и Училище правоведения в самое последнее время, мне хотелось одного: чтобы обличавшие меня члены оппозиции в Государственной думе пережили то отрадное чувство, которое я испытал при виде всего, что показали мне…

Мне невольно захотелось, чтобы китайские власти заглянули в наши казармы и получили то впечатление, которое дало мне столько радости и даже гордости.

Я передал об этом моим спутникам и попросил их на ближайшей большой остановке предложить встречавшим меня китайским властям обойти казармы вместе со мною. Они долго совещались между собою, потом как будто долго не решались, о чем-то тихонько поговорили с генералом Хорватом, пользовавшимся у них, видимо, полным доверием, и через переводчика передали мне, что они не хотят отказать мне, но просят меня только подтвердить Дао-Таю (генерал-губернатору провинции), если только он меня спросит, что они исполнили только мое желание, потому что им не разрешено посещать наши казармы.

Генерал Хорват сказал мне, что во время обхода мною казарм и разговоров с нижними чинами сопровождавший нас китайский начальник все спрашивал его, не пожелаю ли я посетить китайские казармы где-либо, и все уверял его, что, при всем его желании, он не может этого разрешить мне, так как будет немедленно уволен за это от службы.

Части Заамурского округа, принадлежащие к составу железнодорожной бригады, оказались размещенными несколько хуже, хотя в большинстве казарм они были обставлены значительно лучше, чем многие гвардейские части в Петербурге. Не было в них и того внешнего уюта, которым отличались железнодорожные роты, и менее роскошно обставлены учебные их команды. Были, правда, еще и остатки прежнего размещения в землянках, но только в редких случаях, да и то кредиты на них были уже отпущены, а к моменту моего увольнения в начале 1914 года и эти остатки прежнего положения отошли в область воспоминаний, и командир округа, генерал Чичагов, просил даже моего разрешения сохранить самую плохую из этих землянок на память о прошлом (без размещения в ней людей), постоянно поддерживая ее в том виде, в каком оставила ее та часть, которая последнею уйдет в новые помещения.

Время в дороге шло с какою-то сказочною быстротою. Наш маршрут движения экстренного поезда составлен был с таким расчетом, чтобы не оставить без посещения и подробного осмотра ни одного из сколько-нибудь значительных поселков при станциях, ни одной воинской части, ни одного интересного технического сооружения.

Часто поезд останавливался ночью, чтобы только не пропустить ничего интересного впереди, а те пункты, которые приходились на темное время, были назначены для посещения на обратном пути, днем.

Таким образом, я могу сказать, что я видел всю дорогу, видел все, что было нужно знать, и не оставил ни одной части без посещения и без передачи каждой того, что поручил мне государь передать ей за ее службу во время войны.

Особенно отрадно протекали наши общие завтраки и обеды в поставленном в нашем поезде вагоне-ресторане. Неизбежная сдержанность вначале скоро сменилась самою непринужденною простотою отношений, и полились бесконечные рассказы о пережитом времени и о том, какую моральную поддержку получил округ от меня во все острые моменты войны, когда порою никто на месте не знал, чем кончится то или другое столкновение с отдельными воинскими начальниками.

Мои спутники не скупились на передачу того, что переживали они вместе со мною, отстаивая округ от всякого рода наветов, а иногда, с моего разрешения, А. Н. Вентцель прочитывал наиболее интересные бумаги военного времени и извлекал из захваченного им с собою архива целые страницы моих речей в Государственной думе, сказанных в защиту Китайско-Восточной дороги при нападках со стороны обычных моих оппонентов. Такие извлечения были прямым откровением для моих слушателей. Только из этих застольных передач они узнавали о том, какой труд несу я в их интересах, и в особенности бывало трогательно слышать отзывы на такие «новинки» от рядовых офицеров, попадавших на наши завтраки либо обеды с тех или иных станций.

Они не читали, вероятно, ни одной думской стенограммы и не имели понятия о том, что говорилось даже в Думе третьего созыва, с какой клеветой подчас приходилось мне иметь дело и какой труд выносил я, защищая их правое дело перед народными представителями, нападавшими либо на ни в чем не повинных маньчжурцев, либо обвинявших правительство в том, что оно зря тратит «народное достояние». Помню такой случай.

Генерал Чичагов просил моего разрешения пригласить к позднему обеду одного командира батальона, занимавшего, вот уже четвертый год, одну из самых трудных и неудобных позиций в смысле охраны дороги от возможных нападений и дурного состояния расположения его батальона. При нем пришлось прочитать только что выдержанную мною стычку, весною, по смете, связанной с исчислением кредитов на содержание дороги. Сначала был прочитан список речи Некрасова с его сдержанными по форме, но обидными по содержанию инсинуациями о деятельности маньчжурцев.

Не слыхавший ничего подобного полковник едва сидел на месте. Пот скоплялся каплями на его лице, и он все прерывал чтение словами: «Да как же это так? Кто же допускает, чтобы нас оскорбляли, и как же никто не поднял голоса в нашу защиту? Ведь военным людям нужно драться и защищать свою честь».

Генерал Чичагов все успокаивал его словами: «Подождите, полковник, дайте дочитать до конца, a потом вы услышите и защиту вас, и нас всех».

Когда была прочитана моя ответная речь, полковник просиял и, обращаясь ко мне, сказал только, не скрывая слез:

«Ваше высокопревосходительство, а его величество знает, что вы сказали? У него была ваша речь? Не могу ли я получить у вас эту речь, чтобы прочитать ее моим людям? Они должны знать, какие это маньчжурцы и как царский министр защитил нас».

В ответ его начальник, командир округа, передал ему мой приказ, при вступлении моем на территорию железной дороги, охраняемую Заамурским округом, который не дошел еще до полковника. Он громко прочитал его, перекрестился и сел на свое место, сказав только: «Ну, теперь я никаких думских речей читать больше не стану, а раздам всем людям этот приказ шефа и царское спасибо нам за маньчжурскую службу».

В Харбин я приехал в воскресенье, 11 октября. Был чудный, яркий, солнечный, слегка морозный день. Железнодорожный вокзал был заполнен народом. Огромная толпа стояла за вокзалом, потому что допуск на перрон, во избежание толкотни, был допущен только по билетам.

На первом месте, в числе представлявшихся мне, находились два китайских дао-тая Гиринской и Хейлутзянской провинций. Приветственную речь на китайском языке, тотчас же переведенную на очень хороший русский язык, произнес первый из этих двух сановников; в состав территории, ему подведомственной, входил и город Харбин. Его коллега, по имени Ли, отлично владевший русским языком, не хотел взять на себя роли представителя китайской власти (по объяснению генерала Хорвата) по чисто политическим соображениям, потому что он относился вообще отрицательно к русским, и не пропускал случая, чтобы чинить дороге всевозможные неприятности, и вел прямую интригу против нас всяческими путями, наставляя германского и американского консулов против нас. От последних исходили все затруднения, которые мы испытывали в ту пору, в частности в деле организации городского управления города Харбина.

Сущность речи гиринского генерал-губернатора сводилась к тому, что, исполняя повеление своего повелителя, его величества богдыхана и его правительства, он приветствует, в моем лице, представителя могущественнейшего соседа Китайской империи — российского императора и, вместе с тем, того русского сановника, которому государь император России поручил быть главным начальником всей территории Китайско-Восточной железной дороги, которую его величество богдыхан признал возможным, для пользы своего народа, передать временно в управление российской власти.

Будучи ежедневным свидетелем мудрого исполнения всеми русскими учреждениями тех обязанностей, которые они приняли на себя по уполномочию китайского правительства, — он, генерал-губернатор, свидетельствует мне о том, что русская власть действует во всем согласно с заключенным договором, одинаково ограждая права как русского, так и китайского населения в полосе дороги, и вносит всюду порядок, благосостояние и справедливость. Он просит меня засвидетельствовать это моему повелителю и выражает свою надежду, что так будет продолжаться и впредь, и, со своей стороны, заверяет высокое русское правительство в том, что он никогда не перестанет идти навстречу справедливых желаний, если бы только для этого потребовалась помощь и защита дороги от каких бы то ни было несправедливостей.

Я ответил ему тут же, в таких же любезных выражениях, сказав, что я не сомневаюсь в том, что моему повелителю, государю императору, будет особенно отрадно узнать такую оценку трудов подведомственных ему, через меня, русских железнодорожных организаций. Я добавил, что я счастлив тому, что имел личную возможность убедиться, насколько успел в короткое время развиться и укрепиться в своем благосостоянии обширный край, прорезанный железною дорогою, как отрадно мне было видеть несомненные доказательства проявления мирной и дружной жизни русского населения в полосе дороги с китайским населением, как трогательно было мне видеть русских детей, посещавших вместе с китайскими детьми русскую школу в некоторых пунктах. Под конец я принес лично генерал-губернатору мою благодарность за его любезное и справедливое отношение ко всему русскому управлению, подчеркнув особенно, что от начальника дороги я уже успел неоднократно выслушать, что с его личной стороны мы встречаем только справедливость и самое широкое проявление готовности идти нам навстречу в наших начинаниях и желали бы только одного: чтобы везде высшая на местах китайская власть руководствовалась теми же началами.

По мере моего ответа все участники этого представления все больше и больше складывали свои руки на груди и вдыхали в себя воздух в знак удовольствия и почета ко мне, а когда я выразил мое желание, тотчас после окончания приема, приехать к ним с ответным визитом, тот же дао-тай просил от своего имени и имени своего коллеги назначить им другой день, чтобы они могли встретить меня с должным почетом, соответственно моему высокому положению и тому уважению, которое они питают к представляемой мною особе русского государя императора. Стоявший рядом с китайцами состав иностранных консулов не блистал многолюдством. От имени всех консулов меня приветствовал японский консул Каваками, который заявил, что германский консул не мог прибыть по болезни и будет счастлив представиться, как только позволит его здоровье. Американского консула не было на месте, потому что он выехал в Пекин на совещание со своим посланником еще до того, как стал известен в точности день моего приезда. С французским консулом, только недавно прибывшим в Харбин и откровенно заявившим, что он не успел ознакомиться с положением на месте, мой разговор был очень короток. Он поспешил заявить мне, что, исполняя указания своего правительства, он заранее отдает себя всецело в мое распоряжение, так как успел уже вынести общее впечатление, что с управлением дороги не может быть никаких осложнений, настолько оно широко смотрит на свои задачи. Других консулов в то время еще не было в Харбине.

Мне было особенно жаль не видеться с германским консулом, потому что он, видимо, просто избегал встречи, а на самом деле именно с ним и всегда идущим с ним рука об руку американским консулом у железной дороги были самые острые отношения, осложнения и без того непростого вопроса об организации городского общественного управления, который и после того доставил мне немало хлопот, да, кажется, так и не был окончательно разрешен до наступивших потом событий революционного времени.

Несмотря на все мои попытки, я так и не увиделся с германским консулом, о чем, впрочем, меня даже предупредил и японский консул, сказав в присутствии генерала Хорвата с улыбкою, что он «настолько болен», что едва ли выздоровеет до моего отъезда.

Вся церемония с представлениями затянулась необычайно долго, и только часа два спустя я мог окончить ее и отправиться в церковь на торжественный молебен.

Весь длинный путь от вокзала до Николаевского собора (в сущности небольшой, но хорошо украшенной внутри церкви) был занят сплошною толпою народа, видимо непривыкшего к подобного рода зрелищам. Войска Харбинского гарнизона из пограничной стражи и железнодорожной бригады стояли шпалерами по обеим сторонам, встречая меня везде маршем пограничной стражи. Духовенство всех православных церквей Харбина служило молебен, а царское многолетие после окончания его сопровождалось звуками народного гимна, сыгранного хором трубачей, выстроенных у самой церкви, и окончание гимна было покрыто громовым «ура» огромной толпы, подошедшей к церкви, и сопровождало меня до самого вокзала, куда я вернулся в свой вагон на самое короткое время, чтобы снова выехать в город для ответных визитов консулам и всем важным начальствующим лицам в Харбине. Сравнительно долго я задержался только у японского консула, который сообщил мне все, что он знал, о приезде князя Ито и о том, что сделано им для встречи и размещения во время пребывания его в Харбине.

О встрече князя он сказал мне только, что решительно все согласовано им с генералом Хорватом, который оказал ему величайшую помощь в этом деле настолько, что он не считает нужным беспокоить меня чем бы то ни было, так как за три дня с полученного им извещения о времени прибытия князя Ито он успел сделать все необходимые распоряжения во всем, что касается приема князя японской колонией, а в отношении приема русских депутаций генерал Хорват обещал, что будет соблюден тот же порядок, который только что был применен по отношению ко встрече меня и дал такой блестящий и образцовый результат.

Консул был озабочен только неизвестностью, согласится ли князь оставаться в железнодорожном вагоне или предпочтет поместиться в гостинице, так как его личная квартира недостаточно для того удобна, но что он, на всякий случай, приготовился выехать с женою в гостиницу, чтобы предоставить князю занять все его помещение. Я советовал ему поддержать мое предложение оставаться в вагоне, сказав, что все уже приготовлено к тому, чтобы вагон князя Ито был поставлен рядом с моим, и даже будет обеспечено внутреннее между нами сообщение, чтобы избавить князя от необходимости выходить наружу при наступившем холодном времени.

Вернулся я к себе из объезда почти всего сильно растянувшегося города только после пяти часов и был настолько утомлен, что отказался от обеда и просидел один до восьми часов, когда должен был приехать ко мне генерал Хорват со своими старшими сотрудниками, чтобы условиться обо всех подробностях приема князя Ито, составить расписание обедов и завтраков для него при участии разных представителей китайской и нашей администрации и передать его консулу Каваками для представления на цензуру князю, после того как выяснится время его пребывания в Харбине и личные его в этом отношении желания.

Генерал Хорват передал мне, что он полагает самым правильным принять для представления князю Ито китайские власти, которые уже заявили ему о непременном их желании встретить его так, как они встретили меня, а также всех представителей русских учреждений и городского общественного управления — все те распоряжения, которые были выработаны для встречи меня и вполне удались. Он разослал даже всем приглашенным такие же именные приглашения, какие были разосланы для меня, и те же офицеры гарнизона, которые принимали прибывающих по приглашениям, повторят ту же обязанность и для этого дня. Он думает, однако, что число лиц будет меньше, хотя все любят зрелища, потому что вторник — день рабочий, и в особенности из многочисленных городских представителей немалое количество не сможет приехать.

Но в отношении японской колонии думал сначала просить консула дать ему список лиц, которых он считал бы нужным пригласить на встречу, с тем чтобы и эти приглашения были разосланы от железной дороги, с тем только, чтобы консул взял на себя и на избранных им лиц проверку и надзор за прибывающими. С такою мерою, однако, консул не согласился.

Он думал, что наплыв желающих из японской колонии видеть самого известного из японских государственных людей будет так велик, что разослать именные приглашения будет просто невозможно, без опасения обидеть многих желающих и притом самых почтенных людей. Если бы Хорват даже настаивал на этом, то ему пришлось бы протестовать против такой меры, потому что она вызвала бы только бесконечные жалобы, которые обрушились бы на него и могли бы дойти и до правительства и вызвали бы неудовольствие на то, что он не сумел оградить интересов японской колонии в таком исключительном случае, как возможность выразить дань уважения своему знаменитому гражданину, впервые посещающему Маньчжурию, где число японцев так велико. Он предложил взамен того вовсе не рассылать никаких приглашений для японской колонии, а предоставить ему, как консулу, допустить на перрон железной дороги всех лично ему или его сотрудникам известных японцев — под его личную ответственность — и отвести для размещения колонии особое место, достаточно обширное и совершенно отдельно от русских депутаций, с тем чтобы сначала были приняты все русские депутации, конечно, после китайских официальных лиц, а затем князь Ито был бы принят им, консулом Каваками, как бы на японской территории. Он предложил даже избранное им наиболее для того удобное место, а именно — в конце перрона, перед тем местом, у которого будет поставлен мой вагон, с тем, сказал он, чтобы после окончания всего приема князь Ито мог пройти прямо в мой вагон для посещения меня, как бы с ответным визитом на мое посещение тотчас по его прибытии в Харбин.

Генералу Хорвату все предложение показалось настолько правильным и логичным, что он принял его без всяких оговорок, обещал сегодня же доложить мне и не сомневается в моем согласии. Он просил только консула, для порядка, написать ему об этом в ответ на полученное им уже от него письмо с просьбою об именном списке, что тот тотчас же и исполнил, и письмо это находится у него в деле.

Я нарочно останавливаюсь так подробно на этом вопросе, потому что последующие события более чем достаточно оправдывают такое подробное изложение.

Весь следующий день ушел у меня на продолжение разъездов днем от 4 до 7 часов и на длиннейшее утреннее заседание в управлении Китайско-Восточной дороги, для направления целого ряда дел большого калибра. Я опасался, что пребывание князя Ито отнимет у меня немало времени, и спешил сделать до него все, что было возможно.

Вечером я настолько устал, что отказался от всех сделанных мне приглашений и остался у себя в вагоне вдвоем с Е. Д. Львовым, набрасывая заметки обо всем, что осталось в виде впечатлений от последних дней. В вагоне же мы и обедали вдвоем.

Перед тем как лечь спать перед утомительным завтрашним днем, я пригласил Е. Д. Львова выйти на вокзал, подышать морозным воздухом и полюбоваться чудесным лунным освещением. Ночь была, действительно, удивительная. Было около 10 градусов мороза, но тихо и совершенно безветренно.

Мы более часа гуляли по вокзалу, со всех сторон окруженному высоким забором и станционными зданиями. Не было ни души кругом нас, если не считать двух часовых у моего вагона, от которых пограничное начальство никак не соглашалось освободить меня, несмотря на все мои просьбы.

Во время нашей прогулки мы остановились, между прочим, перед окнами залы третьего класса, которая и ночью была ярко освещена ацетиленовыми фонарями сверху потолка. Было светло как днем, столы и стулья были составлены к середине залы, пол чисто вымыт, и мы даже посмеялись, что следовало бы пригласить заведующего контролем дороги, постоянно упрекающего дорогу в больших расходах по содержанию зданий в чистоте, чтоб он мог сделать, и притом не без основания, свои контрольные замечания. Это ничтожное с виду обстоятельство сыграло на следующий день свою и притом немалую роль.

Утром 13 октября я встал очень рано. Ожидалось прибытие поезда с князем Ито ровно в 9 часов.

С 7 часов вокзал стал заполняться публикой. Весь угол около моего вагона буквально кишел японцами, которых размещали чины консульства. Консул Каваками подошел ко мне и еще раз благодарил меня за то, что я согласился с его предложением относительно приема князя Ито японскою колониею.

За калиткою, ведущей с перрона в город, стояла густая толпа японцев, из которой чины консульства, по-видимому, с большим вниманием выпускали группами и поодиночке людей на вокзал, указывая им место, где каждый должен стоять. Порядок казался мне образцовым. Поговорив с консулом и не желая мешать ему, я пошел к тому месту, где должен был остановиться вагон князя Ито, поговорил через переводчика с китайскими дао-таями, которые тут же просили меня назначить день для посещения их мною, причем Ли на этот раз перешел сам на русский язык и спросил меня, не предпочитаю ли я отложить мой визит до отъезда князя Ито, так как, несомненно, я буду очень занят во время его пребывания в Харбине, и мы тут же условились, что я сообщу им через генерала Хорвата, как только выясню сегодня же все вопросы, связанные с приездом японского посла. Затем мы условились о самой процедуре представления в том смысле, что я буду просить князя Ито принять, прежде всего, почетный караул, как только он переговорит с китайскими сановниками и примет генерала Хорвата, командира Корпуса пограничной стражи и начальника Заамурского округа, генерала Чичагова, и уже после принятия почетного караула начнется прием им всех представляющихся.

Ровно в 9 часов, как было назначено по расписанию, подошел поезд. Как только он остановился, я вошел в салонный вагон, в котором, стоя у стола, ждал меня князь Ито и обратился ко мне со словами привета, тотчас же переведенными мне на хороший французский язык одним из спутников, Танакой, занимавшим потом должность начальника Южно-Маньчжурской железной дороги. Он сказал мне, что, когда в Японии стало известно, что я предполагаю прибыть в Маньчжурию для осмотра Китайско-Восточной дороги, состоящей под моим административным надзором, в Японии возникла надежда на то, что я продолжу мое путешествие до Японии и войду в личное соприкосновение со страною, которая понимает, как важно для нее самое искреннее сближение с Россиею, с которою не должно быть более никаких недоразумений в будущем.

Правительство его страны радовалось возможности принять меня и выразить в моем лице не только свои чувства к великой стране, но и показать, насколько она ценит то чувство справедливости и даже государственной мудрости, которое я проявляю во всех случаях, когда мне приходится разрешать вопросы, близко затрагивающие интересы обеих стран. Поэтому, когда к великому огорчению правительства выяснилось, что неотложные дела моего ведомства и та сложная работа, которая лежит на мне, лишают меня возможности пойти навстречу этому желанию, — у правительства его величества микадо возникла мысль приветствовать меня хотя бы на территории Маньчжурии, где наши интересы соприкасаются так тесно, и он, князь Ито, был счастлив, несмотря на его годы и плохое состояние здоровья, принять это поручение и иметь удовольствие войти в непосредственное сношение с русским сановником, которого знает Япония и высоко ценит его за его деятельность на пользу своей родины.

Я ответил князю Ито, что я глубоко смущен тою высокою оценкою моих трудов, которую я только что выслушал из уст сановника, снискавшего себе совершенно исключительное уважение далеко за пределами своей страны. Мне принадлежит, сказал я, исключительно исполнительная роль в пределах того ведомства, во главе которого я поставлен милостью и доверием моего государя, и все, что я делаю, все направление сложных дел моего обширного ведомства, я делаю исключительно выполняя приказания и волю моего государя, и без его решения я не был бы в состоянии осуществить ни одного из тех начинаний, в которых судьбе было угодно дать мне возможность участвовать. Я могу поэтому, по глубокому моему убеждению, заверить его, что я сочту своим долгом довести до сведения моего императора каждое слово, выслушанное мною, и отнесу к той справедливости и присущему его величеству стремлению разрешать все вопросы, затрагивающие жизненные интересы его страны, руководствуясь такою же справедливостью по отношению к тем странам, с которыми Россия желает жить в мире и согласии.

По мере перевода моего ответа, приводимого здесь лишь в виде сжатого конспекта, но записанного мною потом по горячим следам, князь Ито все время делал знаки головою и какими-то гортанными, совершенно непередаваемыми звуками, видимо, выражал свое удовольствие. Когда же я кончил, он сказал мне, смотря упорно в мои глаза, буквально следующее:

«Я уже старый человек и привык много думать раньше, чем выражать мои мысли. Я надеюсь, что мы будем о многом говорить с вами, а пока скажу вам только еще раз, что я счастлив встретиться с вами потому, что мне кажется, что вы выражаете свои мысли очень открыто и по вашему убеждению, у меня тоже нет никакой причины не быть с вами искренним, и я уверен заранее, что вы не услышите от меня ничего, что могло бы быть неприятно вашему государю или не полезно для вашей великой страны, которой я желаю самого счастливого будущего, и уверен, что она никогда более не встретит Японию против себя».

Присутствовавший при начале нашей встречи консул Каваками говорил мне уже несколько дней спустя, когда князя Ито не было более в живых, что он сказал присутствовавшим при нашем первом и последнем разговоре, прося их не переводить его слов, что он испытывает такую радость от первого впечатления, что у него совсем легко на душе и ему хотелось бы, чтобы и я испытывал такое же чувство.

С внешней стороны князь Ито произвел на меня глубокое впечатление: маленького роста, с несколько чрезмерно большою головою, он имел уже усталый вид, но глаза его светились ярким светом и точно пронизывали собеседника, а некрасивое, несколько калмыцкого типа лицо было ласково и приветливо и невольно располагало к себе.

Окончив обмен приветствиями, я просил разрешения князя Ито представить ему сначала только трех начальствующих лиц по управлению железною дорогою и моих немногих спутников, потом разрешить представить ему почетный караул от войск, охраняющих железную дорогу, как постоянный обычай, соблюдаемый всегда в России, — оказывать воинские почести особенно чествуемым лицам, а затем представить ему, по группам, все учреждения, находящиеся в ведении Общества Китайско-Восточной дороги, и, под конец уже, передать его в руки японского консула, который представит ему всю многочисленную японскую колонию, после чего я буду ждать его у своего вагона с просьбою зайти ко мне для получения его согласия на предложенное распределение по времени или для выслушивания его желаний, которые, разумеется, тотчас же будут приняты мною.

На все мои предложения он ответил полным согласием и просил перевести, что он приехал ко мне и только для свидания со мною и отдает себя в мое полное распоряжение.

Мы вышли из вагона. Тут же я представил ему генерала Хорвата, которого он горячо благодарил за прекрасное передвижение по железной дороге и за все предоставленные ему удобства. Потом я представил генералов Пыхачева и Чичагова и просил занять место для принятия почетного караула, отводя ему первое место, несмотря на то, что он все настаивал на том, чтобы я его занял, и мы кончили тем, что сели рядом.

Быстро прошла знаменитая по своей выправке и подбору людей 19-я рота Заамурского округа пограничной стражи, и потянулась затем довольно продолжительная и утомительная церемония представления отдельных групп и учреждений.

Начальствующие лица называли поименно представляющихся, каждому князь Ито подавал руку; последними стояли православные священники, непременно желавшие участвовать в приеме.

Когда кончилось на них представление, князю Ито надлежало перейти к японской колонии, стоявшей совершенно отдельно с небольшим перерывом от русских группировок.

Прежде чем отойти в сторону, я обратился к князю со словами: «Позвольте мне передать вас в руки вашего консула, который представит вам вашу национальную колонию в Харбине, самую многочисленную после русских и китайских подданных. Вы вступаете, таким образом, на вашу территорию, и мы уступаем вам все наши права». С тою же кроткою улыбкою князь Ито горячо и крепко пожал мне руку.

Я собирался было отойти в сторону, чтобы дать ему более свободное место пройти к своим соотечественникам, как в эту самую минуту около меня раздалось несколько — три или четыре — глухих удара, как бы хлопушки, и князь Ито стал падать прямо на меня. Я не успел поддержать его вполне, и он упал бы на пол, если бы не подбежал следовавший за мною по пятам мой курьер Карасев, который поддержал его вместе со мною. Раздалось еще несколько выстрелов, толпа ринулась в сторону стрелявшего, адъютант генерала Пыхачева, ротмистр Титков, сбил его с ног и сдал чинам жандармского полицейского надзора дороги.

Многие побежали через рельсы дороги, прочь от места катастрофы, и в числе их я видел, как бежали оба китайских генерал-губернатора, подобравшие длинную свою одежду.

Мы подняли на руки князя Ито, я взял его под плечи, Карасев за ноги, подошло еще несколько человек, бережно поддержавших кто со мною за плечи, кто за средину тела, и мы понесли его к его вагону, из которого, менее чем за час перед тем, он вышел веселый и улыбающийся.

Когда мы внесли его в салон и положили на диван, я подложил под его голову кожаную подушку и потребовал доктора. Князь лежал без всякого движения и медленно, едва заметно дышал. Казалось, что он уже умер, хотя дыхание было еще слегка заметно.

С другого конца вагона внесли туда же раненного в ногу одного из его спутников — Танаку, и мне сказали, что ранен тяжело в ногу и консул Каваками и еще один японский чиновник из свиты князя Ито.

Вошел доктор, осмотрел раны и сказал, что по первому впечатлению положение безнадежно, так как две раны нанесены в полость сердца и пульса почти не слышно. Кто-то из прибывших с князем Ито обратился ко мне с просьбою оставить раненого среди его спутников, которые уже пригласили японского врача. Я вышел из вагона, послал справиться о положении консула, отвезенного в железнодорожную больницу у самого вокзала, и стал вместе с начальством дороги и моими спутниками ждать прибытия японского врача и его решения.

Бесконечно долго тянулось время, хотя прошло не более 15–20 минут, говорить ни с кем не хотелось, каждый думал свою думу. Пришли мне доложить, что преступник арестован и содержится под усиленным караулом в помещении жандармского надзора на самом вокзале, что допрос его следователем и прокурором окружного суда уже начат, и он назвал свое имя, заявив, что он кореец, убил князя Ито совершенно сознательно, потому что по его распоряжению, как бывшего генерал-губернатора Кореи, неправильно были осуждены и казнены члены его семьи.

Вскоре из вагона вышел кто-то из японских спутников и сказал, что князь скончался. Я вошел в вагон, других никого просили не входить. Тело князя было положено на раздвинутый обеденный стол. Под головою лежала положенная мною кожаная подушка. Тело лежало одетое в темно-коричневый шелковый халат. Выражение лица было совершенно спокойное и не носило следов страдания. Несколько человек японцев стояли молча в углу салона в согнутом положении и при моем входе как-то еще ниже склонились.

Поклонившись праху, я вышел из вагона и пошел к себе в вагон, прося зайти туда прокурора окружного суда, как только он освободится. Не успел я дойти до конца платформы, где стоял мой вагон, как меня догнал, не помню хорошенько кто именно, кажется, Е. Д. Львов, и сказал, что раненый старший спутник князя Ито — Танака — просит меня войти к нему, так как у него есть ко мне большая просьба.

Я нашел его в одном из отделений того вагона, в котором лежало тело князя Ито. Нога его была перевязана, и рана найдена доктором серьезною, но не угрожающей жизни, хотя и требующей продолжительного лечения. О самом происшествии он не сказал мне ни слова, но обратился ко мне с вопросом: когда может быть увезено тело князя, так как ему кажется, что наилучшим решением было бы немедленно отправить его в пределы японского участка железной дороги, где правильнее ждать распоряжений о возвращении его домой. Не наводя никаких справок, я ответил ему, что тело может быть увезено, когда им угодно, потому что мы не имеем никакого права задерживать его при ясности всего, что произошло, и сознании преступника, а для приготовления поезда требуется очень немного времени.

Генерал Хорват, находившийся тут же, поддержал мои слова и предложил назначить экстренный поезд через час. Прокурор окружного суда и судебный следователь также не встретили никаких возражений и просили только сообщить подробности осмотра тела японским и нашим врачом, которые были между собою совершенно согласны. Я съездил в магазин Чурина, выбрал лучший, который оказался там, металлический венок с фарфоровыми цветами весьма неважного вкуса и достоинства, и ровно в половине 12-го утра, в сопровождении того же генерала Афанасьева, который привез покойного князя Ито, тело его покинуло Харбин.

Не успел скрыться экстренный поезд из вида, как генерал Хорват пришел ко мне и заявил, что три корреспондента японских газет, приехавшие вместе с князем Ито, не выехали из Харбина и настойчиво не только просят, но даже требуют свидания со мною, так как они должны немедленно послать депеши обо всем случившемся в Токио.

Из окна вагона я видел их у самого вагона чуть ли не насильно стремящихся войти ко мне, но их не пускала стража.

Я надел пальто, вышел из вагона, направляясь в больницу справиться о состоянии ран консула Каваками, и подошел к ним, чтобы сказать (они плохо говорили по-русски и лучше по-французски), что я приму их тотчас по возвращении из больницы после посещения их консула, и, когда они в весьма неприличной и даже резкой форме заявили мне, что печать не может ждать, пока я решусь их принять, я ответил им, также повысив голос, что они здесь не хозяева, что я и без того оказываю им исключительное внимание, обещая принять их тотчас после посещения их консула, и прошу их, во всяком случае, изменить их тон разговора со мною.

У ворот железнодорожной больницы меня встретила жена консула, принесла мне на плохом английском языке благодарность и за мое желание навестить ее мужа, и за тот прекрасный уход, которым он окружен в больнице, и мы вместе с ней вошли в палату, где лежал Каваками.

Не удаляя жены, он сказал мне, что единственное, что составляет предмет его величайшего горя, — это то, что он не убит вместе с князем Ито, потому что это страшное для Японии несчастье случилось исключительно по его вине. И тут же он повторил с буквальною точностью все, что я знал еще накануне от генерала Хорвата, относительно его настояний об организации приема и происшедшей об этом переписке.

Он передал мне еще ряд второстепенных подробностей, устанавливающих с полной несомненностью отсутствие самой отдаленной ответственности железнодорожной администрации в этом прискорбном происшествии, и прибавил, что еще сегодня, если только врачи ему позволят, он составит в этом смысле донесение своему правительству и передаст копию генералу Хорвату.

Я передал ему тут же, какое нападение повели на меня представители японской печати, насколько они были непозволительно невежливы и даже грубы, и предупредил его, что, если они сохранят тот же тон и при предстоящей нашей беседе с ними, то я попрошу их удалиться из моего вагона.

Каваками, без всякого моего заявления, выразил намерение пригласить их к себе, как только врачи разрешат ему принять их, и повторить им все, что говорил мне, и даже покажет им свое донесение министерству иностранных дел.

Успокоив его, как я только мог это сделать, я вернулся на вокзал и нашел у вагона тех же корреспондентов, которых окружала толпа японцев, и их, не без труда, оттесняла от моего вагона железнодорожная полиция. Следом за мною эти назойливые господа вошли в мой вагон. Я предложил им выждать, пока я напишу три телеграммы в Петербург: министру иностранных дел для передачи по месту его нахождения, так как я не знал, где находится в настоящую минуту государь, которого он сопровождал в его поездке в Италию, председателю Совета министров Столыпину и моей жене. И тут не обошлось без столкновения, так как газетные корреспонденты продолжали настаивать на том, чтобы я немедленно выслушал их вопросы и дал на них им разъяснения, а не заставлял их еще ждать, пока я не окончу мои занятия.

Мне не оставалось ничего иного, как сказать им, что от них зависит либо обождать, либо прийти ко мне в другой час по моему назначению. Они подчинились, дали мне возможность набросать срочные телеграммы, добавить к ним еще депешу нашему послу в Японии и начать беседу с этими назойливыми представителями печати.

Не стоит приводить всех разговоров с ними. Они начались с прямого обвинения русской власти в полном бездействии, которым только и можно объяснить происшедшее несчастие.

Один из корреспондентов дошел даже до того, что высказал, что Япония сумела бы оградить мою безопасность, если бы вместо Ито, оказавшего мне великую честь прибытием своим для свидания со мною, я сам, как более молодой, чем он, предпочел бы посетить Японию, а вот теперь высший сановник Японии, искавший встречи с русским министром, убит только потому, что отвечающая за порядок на железной дороге русская власть не сумела или даже не захотела уберечь его.

Опасаясь, что разговоры в этом тоне могут дойти до очень неприятных размеров, я резко оборвал его, предложив ему прекратить подобные недопустимые обвинения, которых я не намерен выслушивать, потому что они оскорбительны для русской власти и основаны только на том, что представители печати, ничего не зная, дают место вполне понятному чувству испытываемого ими горя и ищут виновника там, где они его не найдут, не потрудившись даже обратиться к своему консулу, который, вероятно, не меньший японский патриот, нежели они, но разница с ним только одна — та, что он честный человек и не постеснялся подтвердить мне то, что он сегодня же пишет своему правительству, излагая ему, что русская железнодорожная власть неповинна во всем случившемся, потому что он, консул, принял на себя всю ответственность за прием князя Ито и даже письменно просил передать ему лично всю власть за организацию приема.

То же самое он только что подтвердил мне лично и обещал даже передать копию своего донесения своему начальству, ставя открыто на карту всю свою службу и не подражая господам представителям печати, которые, не рискуя ничем, оскорбляют русскую власть, сами не располагая никакими сведениями о действительной обстановке, при которой пал жертвою преступления их заслуженный государственный деятель.

Присутствовавшие при нашем разговоре два других представителя печати сказали их собрату что-то кратко по-японски, — он смолк, и они, уже в совершенно вежливой форме, обратились ко мне с просьбою рассказать им, как был организован прием японской колонии и почему не были приняты необходимые меры предосторожности.

Я передал им все, что изложено выше, и закончил тем, что я понимаю их волнение и советую им послать пока предварительное донесение в Токио, с изложением моей версии, но сказать в этом донесении, что они проверят мои объяснения через консула Каваками, которого увидят, как только разрешат им это пользующие его врачи.

Между ними началась длинная перебранка по-японски, и они некоторое время спустя покинули меня, заявив, что решили поступить именно так, как я им советую, и один из них извинился даже за допущенные резкости, прося меня понять, под влиянием какого волнения были они высказаны.

Не успели выйти от меня эти корреспонденты, как ко мне пришел товарищ прокурора, присутствовавший при допросе преступника, и передал, что последний на вопрос следователя и прокурора, когда и откуда он прибыл в Харбин, ответил, что он прибыл из Владивостока накануне преступления; на вопрос, где он провел ночь и как попал на вокзал к моменту прибытия князя Ито, пояснил, что ночь он провел на вокзале же, в зале третьего класса, и вошел совершенно свободно на перрон, смешавшись с толпою японцев, входивших через особую дверь без всякой проверки документов, причем никто даже не спросил его, кто он такой.

Выслушав такое заявление, я сказал товарищу прокурора, что прошу его предложить прокурору, не найдет ли он полезным для дела спросить меня и моего директора канцелярии Е. Д. Львова в качестве свидетелей, так как самый акт проведенной преступником ночи на вокзале был бы неблагоприятен для нашей железной дороги, если бы он был верен, а между тем мы оба можем показать под присягою то, что было нами замечено накануне, а именно, что в зале третьего класса не было ни одной души ночью, и следовательно, все показание преступника отпадает, как, вероятно, и заявление его о том, что он прибыл накануне из Владивостока.

Ушли японцы, ушел и товарищ прокурора, и я стал ждать ответа на сделанное мною предложение.

Всего несколько минут спустя тот же товарищ прокурора вернулся ко мне и передал мне просьбу прокурора дать мое показание, так как оно не только очень важно для ответственности железной дороги, но имеет и существенное значение для следствия. Он прибавил, что допрос Е. Д. Львова будет зависеть от моего показания и от ответа на него преступника.

Я тотчас же пошел на вокзал в помещение жандармского управления дороги, где происходил допрос преступника. Последний стоял в углу комнаты, по обеим сторонам его стояли часовые от полицейского надзора города Харбина. Прокурор обратился к нему с заявлением о том, что по поводу его заявления, что он провел ночь на вокзале, имеется свидетель, который желает дать показание, что это заявление неверно.

Преступник отнесся к этому вопросу, переведенному на японский язык, совершенно безучастно. Лично на меня он произвел очень хорошее впечатление: молодой, даже красивый, стройный, хорошего роста, совершенно непохожий на японца, с почти белым лицом и настолько отличавшийся от общеяпонского типа, что один внимательный наружный осмотр его при пропуске, если бы он был произведен, приставленными к пропуску консулом людьми, не мог бы не остановить на нем своего внимания. Меня просили дать мое показание медленно, дабы оно могло быть, фраза за фразою, переведено на корейский язык.

Я так и сделал, рассказав все то, что уже выше мною описано. Когда я закончил, следователь спросил преступника, что может он сказать по поводу выслушанного показания и понял ли он его.

Он ответил совершенно спокойным голосом: «Я все понял и ничего не могу возразить. Я не знаю свидетеля и нигде его никогда не видел, но могу только сказать, что он показал одну правду. Я не провел последнюю ночь на вокзале и приехал в Харбин не вчера, а когда именно и откуда — я не скажу, как не скажу и того, где я провел мое время в Харбине, ожидая приезда Ито. Мне никто не помогал, я один решился убить его, и один я должен ответить за то, что я сделал».

На этом кончился мой допрос, и я просил прокурора разрешить мне не делать тайны из ответа преступника и моего показания, если бы меня стали спрашивать корреспонденты японских газет, проявляющие столько нервной раздражительности. Остаток дня 13 октября и весь следующий день прошли сравнительно спокойно. Никто из газетных представителей не посетил меня, и я стал постепенно возвращаться к ожидавшим моего рассмотрения делам и успел даже посетить вместе с генералом Хорватом генерал-губернатора Ли, который избегал говорить о каких бы то ни было деловых вопросах, опасаясь сказать что-нибудь лишнее, и только одна фраза, произнесенная как бы невзначай, указывала на то, что и до него дошел шум, поднятый корреспондентами японских газет, а может быть, эти господа, прекрасно осведомленные о его настроении в отношении Китайско-Восточной железной дороги и всему русскому, успели посетить его с целью получить от него что-либо полезное для их кампании против дороги и меня.

Он сказал мне, выражая сочувствие тому, что я не пострадал в «этом печальном событии, которое легко могло быть направлено против меня, и как хорошо, что нельзя ни в чем обвинить дорогу, так как всем прекрасно известно, что японский консул именно просил ее предоставить ему полную власть в организации приема князя Ито». Я воспользовался этим проявлением любезности, чтобы сказать ему в надежде, что он передаст мои слова японцам: «Да, это совершенно верно, но это не мешает корреспондентам японских газет быть чрезвычайно грубыми по отношению ко мне и открыто обвинять генерала Хорвата в том, что во всем случившемся мы виновны и что князь Ито убит корейцем на территории железной дороги по нашей небрежности или чуть ли даже не по нашему умыслу».

Я прибавил, что они скоро убедятся, насколько они вели себя неприлично, и что такое их отношение не оправдывается вовсе испытанным ими потрясением. Я имею много оснований думать, что мои слова были переданы корреспондентам, потому что и генерал Хорват говорил потом, что около Ли сосредотачивались всегда пересуды, неблагоприятные для железной дороги.

За эти два дня я все поджидал ответа на мои телеграммы как из Петербурга от жены и от Столыпина, так, в особенности, из Токио от нашего посла.

Депеши от жены и от Столыпина пришли только поздно вечером 14-го числа, и я успел еще послать им успокоительные известия в тот же день, но из Токио не было решительно ничего, и я не знал вообще, как отнеслось общественное мнение Японии к печальному событию 13 октября, и недоумевал, почему и посол не откликнулся на мою телеграмму, несмотря на то, что в ней содержалась просьба известить меня о том, как восприняло это событие правительство.

Только на следующий день, перед самым моим выездом из Харбина, для встречи с приамурским генерал-губернатором Унтербергером, на станции Пограничной, для совместной поездки далее в Хабаровск, я получил первые отголоски на мою телеграмму в Токио.

Посол извещал меня шифром, что он получил мою депешу с большим опозданием, очевидно, вследствие того, что она была задержана на японском телеграфе, что первые известия об убийстве князя Ито не сопровождались никакими комментариями, и тон газет был особенно сдержан, хотя в нем можно было подсмотреть скорее недоумение, как могло произойти такое несчастие на территории государства, располагающего всею полнотою власти в полосе отчуждения дороги, и очевидно, что к Китаю не может быть предъявлено никаких обвинений.

Ясно было поэтому, что на нас тяготеет такое обвинение, и оно не высказывается открыто только в ожидании более подробных сведений. Посол прибавлял, что «сегодня тон газет совершенно иной, очевидно, что правительство получило какие-то сообщения из Харбина», нас не только ни в чем более не обвиняют, но лично мне посвящено много «прочувствованных слов и самое сердечное выражение благодарности за трогательное внимание, оказанное князю Ито в минуту покушения, и за то, как внимательно отнеслась к нему дорога с первой минуты прибытия его на ее территорию».

Посол прибавлял еще, что все скрытое раздражение первой минуты сменилось самым искренним сожалением о случившемся и выражением надежды на то, что это печальное событие послужит только к сближению двух стран, уже и теперь не оставляющему желать лучшего.

В этот день перед моим временным отъездом из Харбина я почти не был на вокзале и провел много часов в управлении железной дороги и в заседании городского совета.

Когда я приехал, чтобы приготовиться к отъезду, мне сказал Е. Д. Львов, что корреспонденты японских газет много раз приезжали на вокзал, чтобы видеться со мною, и просили непременно принять их перед моим выездом в Хабаровск, и, вероятно, находятся на вокзале, не желая пропустить меня.

Не успел он мне передать этого, как они явились снова втроем и прямо вошли в мой вагон. Внешний вид их был неузнаваемым. Недавнее высокомерие сменилось низкопоклонством, и они, не выбирая выражения, просили меня простить им их «непозволительное» поведение, о котором они глубоко сожалеют и сами, потому что знают, как несправедливы были их попытки обвинить русскую администрацию в небрежности к своему гостю. Они заявили мне, что видели консула Каваками, который дал им все разъяснения, переданные ими уже в их газеты, и с полным благородством взял на себя всю вину, которой на самом деле и не было, так как подобное несчастье могло произойти при каких угодно условиях.

На этом весь инцидент был исчерпан, тем более что харбинские газеты опубликовали уже в вечернем их выпуске тождественное их заявление.

Генерал Унтербергер встретил меня на Пограничной в состоянии, близком к панике. После принятия почетного караула, как только мы остались вдвоем в моем вагоне, он сказал мне, что не сомневался ни на минуту, что случившееся событие только ускорит развязку и не пройдет и нескольких дней, как мы узнаем о нападении Японии на нас.

Говорить о том, каких усилий стоило мне, чтобы привести его в более спокойное настроение, просто не стоит, и я думаю, что при всем кажущемся успокоении он продолжал в душе не верить, и все твердил об одном: «Вы должны убедиться сами в нашей беззащитности и доложить о ней государю». Зачем он настаивал на моем прибытии в Хабаровск, к чему показывал он мне свою Амурскую флотилию, пригодную разве только для борьбы с Китаем, но не имеющую ни малейшего значения в отношении отражения нападения Японии, зачем потребовал он, чтобы я совершил вместе с ним переход на «Аскольде» из Владивостока в Новокиевское селение, как избранное им новое место укрепления нашего побережья, — остается мне совершенно непонятным до сих пор. Пользы от этих экскурсий я никакой не извлек, время потерял и отнял немало дней от пребывания в Харбине, заставляя потом и себя, и всех отнимать ночные часы для работы.

Но я могу сказать по совести, что во Владивостоке я дал все время, которое было необходимо для выяснения, как самому себе, так и генералу Унтербергеру, неправильности его телеграмм с обвинениями Министерства финансов в непредоставлении нужных кредитов на оборону этого лучшего нашего опорного пункта на Тихом океане, представляющего своими естественными условиями все удобства сделать его трудным для захвата. Впрочем, к чести генерала Унтербергера нужно сказать, что он руководствовался почти исключительно теми ответами, которые ему давало Военное министерство на его настояния, и не дал себе труда проверить на месте неправильность их.

Зато мне, прибывшему со всеми данными о размерах кредитов, не использованных Военным министерством, не стоило большого труда разъяснить ему на месте истинное положение вещей, и, как человек честный, хотя и ограниченный, он быстро перешел из моих обвинителей в самого ревностного защитника моего перед военным министром, когда последний, тотчас по моем возвращении и представлении государю отчета в поездке, возобновил свою песню о вечных затруднениях, чинимых мною.

С разрешения генерал-губернатора его военные подчиненные открыли мне все безнадежное положение крепости и всю ее беззащитность, вытекавшую из того, что все их представления годами лежали без движения в Военном министерстве. Дело доходило до прямого анекдота (и было просто смешно, если бы не было на самом деле грустно), как один из образчиков того особого отношения к своим обязанностям, которыми отличался военный министр Сухомлинов.

После целого ряда сношений с управлением Владивостокской крепости, Главное инженерное управление наметило общий план обороны крепости и поручило детальную ее разработку инженерной части крепости. Последняя составила детальный план и послала его в Петербург. Долго лежал этот план без всякого ответа, и ни сметы, ни детали плана не были даже затребованы.

В один прекрасный день комендант крепости получает шифрованную телеграмму военного министра такого содержания:

«Государь император лично интересуется знать, когда будет закончено сооружение оборонительной линии № такой-то и в частности высоты 270».

Изумлению в управлении крепости не было конца, потому что не только сооружение этой линии не было начато, а следовательно, и вопрос о сроке окончания становился непонятным, но самое существование этой оборонительной линии было под сомнением, так как взгляд на нее строителя крепости генерала Жигалковского не разделялся комендантом и вызывал большие споры в Главном инженерном управлении, да и сам генерал-губернатор Унтербергер, по специальности военный инженер, далеко не был вполне убежден в пользе именно этой линии и в частности высоты № 270.

Меня свозили даже взглянуть на эту спорную высоту, которой генерал Жигалковский придавал значение первостепенной важности, как пункта, дававшего наибольший простор обстрела, но из моей экскурсии ничего не вышло. Мы попали в такой туман, даже не доехав до высоты 270, что пришлось спуститься вниз, не вынеся никакого впечатления.

Уже после моего возвращения в Петербург я имел случай говорить об этом инциденте с помощником военного министра Поливановым, который сказал мне, что он хорошо знает весь спорный вопрос, вполне разделяет взгляд генерала Жигалковского, но в Главном инженерном управлении держатся совершенно иного взгляда, и, вероятно, дело потребует особого исследования на месте раньше, чем будет принято какое-либо решение.

Чем кончился этот вопрос, я так и не узнал до самого моего ухода из министерства пять лет спустя.

Польза от пребывания моего во Владивостоке была, однако, немалая. Я оставил в руках генерала Унтербергера точный перечень кредитов, открытых на Владивосток и не израсходованных на месте. В обмен я получил от крепостного управления любопытное извлечение о переписке его с Петербургом и самый красноречивый перечень тех вопросов, по которым или не было получено никакого ответа в течение нескольких лет, или получались указания, сводившиеся к пересмотру ранее решенных дел, и предложение разработать те же вопросы в совершенно новом направлении. Инженерное управление бросало сделанную работу, принималось за новую, и опять получалась только невероятная волокита.

Передавая мне эти справки в присутствии коменданта и генерал-губернатора, генерал Жигалковский совершенно открыто заявил, что ни он, ни кто-либо из его сотрудников совершенно не верит тому, что когда-либо начнутся настоящие работы, и что прав был в сущности генерал Редигер, предлагавший еще в 1905 или 1906 году просто упразднить Владивостокскую крепость, потому что как он, так и все местное управление инженерной частью крепости только даром получает жалованье и занимается всем надоевшею бесплодною перепискою, в пользу которой никто не верит.

Все это я изложил в моем отчете, представленном государю, смягчив только краски, но не скрыв от него ничего из вынесенных впечатлений.

Вернувшись в Харбин под самым грустным впечатлением, я мог только успокоить генерала Унтербергера тем, что его опасения относительно близкого нападения на нас Японии не отвечают действительности, как и виновность Министерства финансов в создавшемся положении. К чести генерала Унтербергера я должен сказать, что его панические телеграммы с тех пор совершенно прекратились, как перестал он в своих донесениях государю и ссылаться на безнадежное состояние Владивостокской крепости по неассигнованию необходимых кредитов.

Мне же лично, при нашем расставании на Пограничной, он сказал прямо, что не понимает, как можно быть настолько недобросовестным, как, выяснилось теперь, было Военное министерство, или в сущности — военный министр.

Описанию положения Владивостокской крепости я посвятил особую, конфиденциальную часть моего общего доклада и не сообщил ее никому, кроме председателя Совета министров, о чем и доложил государю, представляя ему оба моих доклада.

Возвращение мое в Харбин из поездки в Хабаровск и Владивосток доставило мне ряд благоприятных впечатлений в связи с последствием убийства князя Ито. Харбинские газеты были полны самых разнообразных сведений, заимствованных ими из прибывших японских газет. Все они в один голос говорили о том, что как в правительстве, так и в общественном мнении Японии не осталось и следа сколько-нибудь неблагоприятных впечатлений от действий русской власти в момент печального события.

Газеты наперерыв оправдывали действия железнодорожного начальства и слагали с него всякую ответственность за случившееся, открыто говоря, что дорога не могла не предоставить японскому консулу всей свободы действий, коль скоро он сам просил об этом и принимал на себя всю полноту ответственности. Были даже и такие суждения, что каждый японец, который заявил бы о своем желании представиться своему сановнику в минуту его прибытия и не получил бы почему-либо на то разрешения железнодорожной власти, имел бы право жаловаться на стеснения, и русское управление дорогой не избежало бы самых неприятных последствий за сделанные им распоряжения, хотя бы они были внушены самыми лучшими побуждениями.

Наш посол в Токио прислал мне телеграмму, передавая соболезнования японского правительства по случаю печального события, и передавал лично мне самую искреннюю его благодарность за оказанное мною внимание покойному князю Ито, прося меня передать ее всей русской администрации, проявившей столько трогательного внимания в критическую минуту.

Это демонстративное внимание ко мне проявилось затем несколько дней спустя, еще до выезда моего из Харбина, особенно рельефно по поводу похорон князя Ито.

По личному распоряжению императора установлен был особый торжественный церемониал погребения князя Ито, и одним из пунктов его было указано, ввиду огромного количества венков и всякого рода эмблем, возложенных на гроб умершего, — допустить до внесения в место погребения только три венка — от императора, от вдовы князя Ито и тот, который был возложен мною в минуту его кончины. Таким образом, скромный венок, найденный мною в магазине Чурина, остался на могиле убитого и хранится на ней, вероятно, и сейчас.

Газеты, кроме того, в целом ряде статей возвращались все к тому же вопросу о том, как отрадно было бы свидание двух сановников, если бы оно могло быть доведено до дружеской беседы между ними, потому что князь Ито, исполняя волю своего императора, имел в виду только еще более сблизить взаимные интересы двух народов в целях устранения всякой неясности в их взаимных отношениях.

Те же самые мысли повторил мне потом, тотчас по моем возвращении, японский посол барон Мотоно, когда я приехал к нему, опередив его моим визитом.

Все последующие дни до выезда моего из Харбина в обратный путь ушли на беспрерывную работу по самым разнообразным вопросам, касавшимся дороги и ее предприятий.

Я не говорю вовсе о том, насколько моя задача была облегчена тем особым вниманием и помощью, которую я встретил от всех, без всякого исключения, лиц и учреждений, с которыми мне пришлось встретиться в эту пору. Каждый не знал, чем и проявить мне свое внимание, — видимо, у всех сохранилось в памяти то отношение, которое я проявил в пору войны, и не раз при довольно острых разногласиях, в особенности — в городском совете, точка зрения дороги получала свое осуществление только потому, что мой авторитет всегда был на стороне дороги, правда проводившей справедливую и легко защищаемую политику.

Но еще полезнее для меня была открытая возможность знакомиться с самым интересным для меня и всего менее ясным вопросом о том, каково было в ту пору положение Китая и насколько мы могли быть спокойны за то исключительное положение, которое занимала Россия, с точки зрения ее концессии в Маньчжурии.

Отношения с самыми разнообразными людьми как во Владивостоке, так и еще более того в Харбине, не оставляло для меня места какому-либо сомнению в том, что китайская власть слаба до последней степени и совершенно не способна ни на какое сопротивление нам, если только мы стояли на почве нашего контракта. Она желала одного: чтобы ее никто не трогал и не пытался приобретать для себя каких-либо новых преимуществ, так как за всякой уступкой в нашу пользу автоматически шли попытки со стороны других стран выговорить для себя какие-либо компенсации.

Отражения на Маньчжурской дороге и ее предприятиях какого-либо влияния центральной власти Китая не было заметно ни в одном из острых вопросов, выдвинутых жизнью, и все стремления генерала Хорвата, пользовавшегося большим влиянием среди местных китайских властей, сводились исключительно к тому, чтобы не поднимать никаких вопросов, требующих разрешения Пекина, и обходиться теми, которые могли «быть решены властью местных дао-таев». Эти последние сами говорили в непринужденной беседе, что все, что они могут сделать, они охотно сделают, а все, что требует высшей административной санкции, они направят в Пекин с неблагоприятным их отзывом, потому что там вообще ничего нового не решат и дальше буквы договора не пойдут. Оттого нам всегда было очень легко ладить с расположенным к нам дао-таем Хейлудзянской провинции и ничего нельзя было добиться от его коллеги — Гиринского генерал-губернатора. Первый, даже не раз, в откровенной беседе со мною, при переводчике Китайско-Восточной дороги, которому он вполне доверял (по-видимому, тот был даже его родственником), совершенно открыто просил меня не поднимать никаких новых вопросов (их было в особенности много в связи с домогательствами консулов по новому городскому управлению), если только их предстоит направить в Пекин.

Однажды даже он как-то особенно был склонен к откровенности, и на мой вопрос, почему же он так боится сношения с Пекином по вопросам, представляющим интерес и для него, как и для нас, — он ответил, что я, как представитель страны с хорошо организованною властью, не могу себе представить, что может быть страна, в которой, в сущности, никакой центральной власти более нет и которая желает только одного: чтобы ее оставили в покое и справлялись в каждой провинции собственными силами, изыскивая и свои средства, и не спрашивая ничего у этой центральной власти. Затем, помолчав, как-то нехотя, он сказал: «После смерти Ли Хун-Чанга, которого я хорошо знал (он был у него, кажется, секретарем), у нас нет более никого, кто знал бы, чего он хочет».

По странной случайности, меня познакомили во Владивостоке с одним китайским генералом новейшей формации, не носившим более косы, затянутым в современный военный мундир японского образца, возвращавшимся из служебной поездки в Японию. Я провел с ним довольно много времени в беседе на английском языке, сначала в моем вагоне, а потом уже в Харбине, когда он пригласил меня к обеду. Его разговор был совершенно того же характера, и он даже выразился еще более решительно: «У Китая нет более головы» («China has no head»).

О том, какова была в ту пору на самом деле китайская власть, по крайней мере в Маньчжурии, мне приходилось убеждаться не раз, во время моих передвижений в оба пути по Китайско-Восточной дороге.

Почти на каждой сколько-нибудь продолжительной остановке, неизменно, после принятия почетного караула от пограничной стражи или от железнодорожной бригады, меня просили поздороваться со стоявшею в сторонке китайскою воинскою командою, иногда довольно многочисленною, иногда сравнительно небольшого состава. Разговор с офицерами всегда происходил через переводчика и почти всегда, спрашивая о численности войсковой части, я неизменно получал один и тот же ответ: «Число моей части изменяется по мере надобности».

Когда же мы потом садились в вагон, то мои спутники, совершенно стереотипно говорили мне: «Как жаль, что нельзя расспросить, что значит эта фраза, потому что очевидно — ни один из китайских офицеров не сможет сказать правды, а она заключается в том, что он и сам не знает, сколько у него людей, потому что сегодня они его подчиненные, а завтра ушли в хунхузы и грабят мирное население, и против этого ничего сказать нельзя, так как средства на содержание людей офицеры получают крайне неисправно, и часто они должны были содержать своих людей кто как умеет».

И в самом деле, на одном перегоне, когда мой вагон был прицеплен к проходившему поезду, я видел, как на одном разъезде поезд остановился, и в один из задних вагонов вошла группа китайских солдат, сопровождавшая такую же группу таких же солдат в форме, но без оружия. Оказалось, что это были их же товарищи, ушедшие в хунхузы и согласившиеся вернуться в часть при условии безнаказанности.

Наша пограничная стража, охранявшая дорогу, постоянно наблюдала это явление, ставшее хроническим почти во всех китайских отрядах, расположенных недалеко от полосы отчуждения Китайско-Восточной дороги, находившейся в нашем ведении. С нашею стражею эти воинские части жили очень мирно, никогда не проявляли своей грабительской деятельности среди русского населения и даже крайне редко нападали и на китайцев в полосе отчуждения, но за ее пределами бесчинствовали совершенно безнаказанно. Оба китайских генерал-губернатора не раз говорили мне при наших многократных беседах, что им крайне неприятно постоянное увеличение китайского населения в нашей железнодорожной полосе и слишком быстрый рост населения в наших поселениях, с уходом целых десятков семей, почти ежедневно, из китайских деревень. Мы неизменно вместе с генералом Хорватом отвечали им, что дорога не только не принимает никаких мер к привлечению китайцев в свои поселения, но даже была бы рада меньшему их наплыву, потому что они только увеличивают наплыв безработных и не особенно приятны администрации их конкуренцией русскому труду, оседающему на полосе дороги, но не имеем возможности искусственно препятствовать их наплыву, потому что они чувствуют себя в большей безопасности у нас, нежели за пределами нашей полосы, хотя бы от бродячих воинских китайских частей. Они не могли мне ничего сказать на это и сами не отвергали, что их положение чрезвычайно осложнено плохою организацией воинских частей во всей Маньчжурии.

Моя поездка в Маньчжурию и в особенности посещение Владивостока и Хабаровска имела, всего через полгода, оригинальный эпилог.

Весь обратный мой путь от станции Маньчжурия и до Москвы я посвятил составлению подробного отчета обо всем, что я видел, что слышал и к каким результатам я пришел. Я диктовал отчет Е. Д. Львову, он быстро переписывал его, передавал написанное мне и, по исправлении, части отчета тут же перепечатывались на пишущей машинке.

К возвращению моему в Петербург весь отчет был совершенно готов, и осталось только напечатать его как для представления его государю, так и для испрошения его разрешения передать его всем министрам за исключением части, касающейся обзора мной Владивостока, которую я предполагал представить только государю, председателю Совета министров Столыпину и военному министру.

Отчет государю я представил при первом моем докладе, еще в половине ноября. После самого подробного расспроса обо всем, что я видел, и, в особенности, об обстоятельствах убийства князя Ито, государь сказал мне, что он получил от Извольского первое извещение об убийстве в поезде, при проезде по южной Германии, и был чрезвычайно встревожен этим событием, невольно припоминая все зловещие телеграммы, которыми так недавно засыпал его генерал Унтербергер. Его успокаивала только уверенность в том, что мною будет сделано все, чтобы отвести нашу ответственность в этом событии и смягчить его последствия, конечно крайне обидные для Японии.

Он горячо благодарил меня за принятые меры и за выяснение всей обстановки через представителей японской печати, и он с особенною радостью получил уже после через Извольского ряд подтверждений, что в японском правительстве, как и в общественном мнении, не осталось и следа какого-либо неудовольствия на нас. Японский посол барон Мотоно был у него даже в особой аудиенции для того, чтобы выразить признательность его правительства за все мои действия и заверить нас в том, что на нашей администрации не лежит ни малейшей ответственности за то, что произошло.

По отношению же к представленному мною отчету, государь вернул мне этот отчет с целым рядом самых лестных для меня отметок, а на отчете по Владивостоку написал, что он преподаст свои указания военному министру, сердечно благодарит меня за всестороннее освещение истинного положения вещей и «уверен в том, что не услышит более несправедливых обвинений министра финансов в не ассигновании долгосрочных кредитов, когда и отпущенные остаются годами без употребления».

Совет министров заслушал мой отчет и все резолюции государя; все министры отозвались крайне сочувственно ко всем моим заключениям, присутствовавший же в заседании военный министр не обмолвился ни одним словом, и началась снова будничная жизнь, и завертелось обычное колесо, но только более ускоренным темпом, так как Дума и Государственный совет начали уже свою работу.

Вскоре пришлось, однако, встретиться, в связи с моею поездкою на Восток, с новым инцидентом, вызванным военным министром Сухомлиновым.

Весною следующего года, 1910-го, без всякого сообщения о том в Совете министров, я узнал из газет, что военный министр выехал, по высочайшему повелению, на Дальний Восток.

Прошло всего не более трех недель, как он вернулся, стал как ни в чем не бывало посещать заседания Совета и ни одним словом не обмолвился о том, что он там делал.

Только как-то раз после очередных дел в Совете П. А. Столыпин спросил меня, получил ли я его отчет, который он только что доставил ему. Я ответил ему отрицательно, потому что не только не получил этого отчета, который, однако, многие министры, по их словам, уже успели получить и прочитать, но высказал даже предположение, что, вероятно, его и не получу. Так оно и случилось. Я действительно не получил этого отчета от самого военного министра и ознакомился с ним только по экземпляру, переданному мне Столыпиным для прочтения.

Отчет этот нигде не обсуждался, печать его не узнала или замолчала, государь не сказал мне ни одного слова ни на одном из моих докладов этого времени, и только Столыпин однажды открыто сказал при многих министрах, что он и не воображал, что что-либо подобное могло быть написано и даже доложено государю. И было, на самом деле, чему удивляться.

Весь отчет представлял собою сплошную критику на выводы и представленные мною данные шесть месяцев тому назад.

Все, что я находил хорошим, было осмеяно и составило предмет глумления. Заамурский округ пограничной стражи назван оловянными солдатиками для забавы «господина шефа Пограничной стражи, министра финансов», не представляющим ни малейшего боевого значения и не имеющим самой элементарной подготовки.

Железнодорожная бригада существует только для игры в эксплуатацию железной дороги и не может сравниться с самыми плохими железнодорожными батальонами военного ведомства и так далее, все в том же духе. А между тем начальник дороги донес мне по телеграфу, что как при проезде военного министра во Владивосток, так и при обратном его возвращении домой он встретил генерала Сухомлинова на пограничных станциях Китайско-Восточной дороги и просил его остановиться на дороге и осмотреть ее сооружения, а начальник округа генерал Чичагов, знавший близко военного министра, усиленно настаивал на том, чтобы он удостоил округ и бригаду своим вниманием. Оба они получили решительный отказ, со ссылкою, что его время так ограниченно, что он не может даже остановиться хотя бы на один день, и генерал Сухомлинов на самом деле не выходил из своего вагона, никого ни о чем не расспрашивал и только согласился принять почетный караул на Хабаровском вокзале, и принял от дороги завтрак на вокзале же во время сорокаминутной остановки поезда, и все только восторгался грандиозностью дороги, удивительным состоянием полотна ее и «такими сооружениями, которых не сыщешь нигде в России».

В таком же духе упомянул отчет о моем посещении Хабаровска для «совершенно непонятного осмотра судов Амурской флотилии, как будто эта флотилия тоже перешла в ведение министра финансов», хотя его самого сопровождал туда тот же генерал-губернатор Унтербергер, который лучше всех знал, почему посетил я Хабаровск.

По поводу Владивостока я нашел в отчете только одну фразу: «Следуя примеру г. министра финансов, я представляю вашему императорскому величеству особый письменный доклад, во избежание того, чтобы важные государственные тайны не были разглашены в ущерб нашей государственной обороне».

Казалось, самая элементарная последовательность должна была побудить военного министра сообщить мне ответ его на то, что я доложил государю полгода тому назад, в особенности если я доложил пристрастно и неосновательно.

Но всего интереснее было то, что почти половина всего отчета была посвящена полемике со мною по поводу моего вывода о слабости Китая и силе и опасности для нас Японии. Тут уж перо генерала Сухомлинова разошлось без всякого ограничения, и заключения его были настолько нелепы и детски, что Извольский спросил однажды Столыпина, будет ли слушаться отчет военного министра в Совете министров, как слушался отчет министра финансов, потому что он не может оставить без разбора его заключения по политической части нашего положения на Дальнем Востоке, настолько они противоречат тому, что он постоянно докладывает государю и что положено в основу всей нашей политики, освещенной полным одобрением государя.

Я просто не хочу пересказывать здесь всего, что наговорил генерал Сухомлинов, очевидно задавшись одной целью — назвать белым то, что я назвал черным, не справляясь с впечатлением, которое неизбежно получалось от его полемического задора. Мне не хочется давать и повода думать, что я свожу какие-то расчеты за прошлое, когда это прошлое, на самом деле, было и — былью поросло.

При этом разговоре Сухомлинов не присутствовал, его заменял генерал Поливанов, который обещал узнать, как смотрит военный министр на свой отчет по поездке, и обещал дать ответ его председателю Совета министров.

Через несколько дней П. А. Столыпин получил письмо самого Сухомлинова с сообщением, что его отчет имеет строго конфиденциальный характер и, по указаниям его величества, рассмотрению Совета министров не подлежит, тем более что все вытекающие из него распоряжения уже сделаны по указаниям государя военным ведомством.

На этом все дело и кончилось, и за все время последующих лет, до самого моего ухода из активной работы, я более об этом отчете ничего не слышал и никаких инцидентов, связанных с ним, по крайней мере в открытой форме, не произошло.

Глава V

Бюджетная работа и прения в Думе по государственной росписи на 1910 г. — Сухомлиновский проект упразднения крепостей Привислянского края. — Поездка Столыпина в Сибирь. Попытка Столыпина и Кривошеина изъять Крестьянский банк из ведения Министерства финансов и вызванный этой попыткой конфликт со мною. — Мои аргументы против изъятия и доклад государю по этому вопросу. — Моя поездка во Францию. — Инцидент с бумагами, гарантировавшими счет Лазаря Полякова в Государственном банке

Возвращение мое из поездки на Дальний Восток совпало, как я уже упомянул, с самым разгаром бюджетной работы Государственной думы, и мне пришлось буквально без всякой передышки окунуться в эту работу. Государь не уезжал в этом году в Крым.

Бюджетная работа в Думе протекала в этом году в тех же исключительно благоприятных условиях, как и за два предшествующих года.

Бюджет был составлен и подписан мною еще до моего выезда. Впервые за все время существования Думы, с 1907 года, государственная роспись была сбалансирована без обращения к займам для покрытия даже чрезвычайных расходов. Прекрасный урожай 1909 года отразился самым благоприятным образом на всем поступлении доходов, и нажим на Министерство финансов всех ведомств под влиянием этого благополучия дал возможность значительно шире исчислить все расходы. Тон моей объяснительной записки к росписи носил поэтому на самом деле очень бодрый характер и повлиял на самую встречу со мною Бюджетной комиссии Думы, как только я появился в первом, по моем приезде, заседании ее. Помогло и то, что в пределах общего разговора о том, что я видел и слышал и с каким общим заключением вернулся я из поездки, я имел возможность рассеять впечатления представителей Амурской и Приморской областей, которые только повторяли прежние опасения генерал-губернатора Унтербергера, но не смогли опровергнуть моего заявления о том, что теперь его мнение о грозящей нам опасности совершенно изменилось.

До моего возвращения Дума не успела рассмотреть еще ни одной сметы, и с 15 ноября и до половины февраля, за вычетом очень короткого перерыва для рождественских каникул, я опять почти не выходил из Думы, участвуя во всех заседаниях Бюджетной комиссии. Общие собрания были в это время очень редки.

Эти два месяца совместной работы носили на этот раз какой-то исключительный характер. Как будто не было никакой оппозиции. Запросы и замечания, обращаемые ко мне, носили самый мирный и даже лично ко мне предупредительный тон, несмотря на то, что ни Шингарев, ни более крайние его друзья слева не скупились на многочисленные запросы. Обычной придирчивости не было и в самой формулировке вопросов.

Результатом такого настроения было то, что в половине февраля 1910 года Бюджетная комиссия внесла в общее собрание полный свод рассмотренной ею росписи со всеми исправлениями в доходах и расходах, и 12 февраля Дума приступила к общим прениям, занявшим три дня, и уже после 16-го прямо перешла к рассмотрению отдельных смет или так называемых №№ по своду росписи.

Начало общих прений предвещало такое же «именинное» отношение, по выражению одного из остряков Думы, депутата от Симбирской губернии Мотовилова, как и то, которое царило в комиссии.

Я говорил тотчас после председателя комиссии Алексеенко, не пустившего по моему адресу опять ни одной шпильки, и говорил совершенно объективно и спокойно.

Столыпин и большинство министров присутствовали во время моей речи и опять приветствовали меня в павильоне самым дружеским образом. Не было недостатка в очень больших проявлениях симпатий и со стороны членов Думы, в большом количестве заходивших в нашу среду после моей речи. Не было недостатка также и в громких аплодисментах и во время самой речи. Но не успел я сойти с трибуны, как мое место занял и на этот раз мой обычный оппонент Шингарев, а за ним и другие мои друзья из оппозиции, и потекли те же речи, которые раздавались и в два предыдущих года и которых никто не слышал ни от них, ни от кого-либо из представителей оппозиции вообще во время всех прений в Бюджетной комиссии.

Удивляться этому не приходилось, но невольно поднимался вопрос — зачем же молчали они раньше, к чему скрепляли своею подписью вполне корректные протоколы заседаний комиссии, не оставив в них ни малейшего следа своего неудовольствия.

Опять и опять пришлось молчаливо сидеть часами и выслушивать то, чему многие сами не верили, и, конечно, в душе своей сознавали, что поступают неправильно и делают это только для того, чтобы «насолить» правительству, получить одобрительные отзывы своей же печати и наговорить лично министру то, что не имело под собою никакой правды.

Два дня прошли в таком времяпрепровождении. Но когда эти нападки дошли уже до апогея, молчать более не было никакой возможности, несмотря на то, что и оппоненты, как и я, отлично понимали, что из их речей не выйдет ровно ничего и роспись, которую они так критикуют, будет одобрена ими же, да и сами они прекрасно сознают, что она составлена безукоризненно, что наши финансы находятся в отличном состоянии и что весь финансовый распорядок не дает им ни малейшего права на то несправедливое и даже обидное отношение, которое ими опять проявлено.

16 февраля я выступил с моими вторичными объяснениями и не оставил ни одного существенного вопроса из числа выдвинутых моими противниками без ответа.

Я имел, по общему признанию, большой успех. Часто моя речь прерывалась бурными аплодисментами, и, независимо от того, что судьба росписи была давно решена, я имею право и сейчас сказать, что поле сражения и на этот раз осталось за мною, в смысле моральной правоты.

По поводу рассмотрения в этом году отдельных смет Министерства финансов не стоит много говорить. В нем произошло, без всяких изменений, все то же, что происходило и по сметам на 1908 и 1909 годы; но на прениях Думы по Крестьянскому банку, и приуроченных, как всегда, к смете Особенной канцелярии по кредитной части, мне приходится остановиться потому, что они послужили преддверием к одному обстоятельству, о котором мне придется говорить в моем последующем изложении.

В заседании Бюджетной комиссии по указанной смете Крестьянский банк занял довольно много места. Обычные специалисты по деятельности банка — Шингарев, Кутлер и наиболее резко настроенный против банка, как и в прежние годы, ковенский депутат Булат — задали мне, разумеется, и на этот раз длинный ряд вопросов, в особенности относительно повышенных цен, по которым покупает банк земли у помещиков и продает их крестьянам, вовлекая их, так сказать, в невыгодную сделку, потому что они должны платить за землю цену, искусственно повышенную в пользу продавцов-помещиков.

Председатель Бюджетной комиссии Алексеенко заметил им даже, что возбуждаемые ими вопросы не новы и повторяются ежегодно, но всегда разъясняются министром финансов самым убедительным образом, и поэтому можно было бы на них не останавливаться слишком долго на этот раз, так как едва ли деятельность Крестьянского банка могла измениться существенным образом при том же руководителе.

Мои оппоненты были вообще очень благодушны, задали мне ряд вопросов в совершенно приличной форме, получили на них подробные разъяснения, и протокол заседания зарегистрировал эти вопросы и ответы, и никаких заключений, неблагоприятных для банка, вынесено не было.

Но в прениях по той же смете и по тому же предмету в общем собрании Думы произошло нечто совершенно иное.

Кутлер и Булат, поддержанные также бывшим акцизным чиновником Дзюбинским, депутатом от Енисейской губернии, — выступили с самыми резкими суждениями о деятельности Крестьянского банка и перенесли весь вопрос о его политике снова на трибуну, а через нее и на страницы оппозиционной печати.

Мне пришлось принять брошенную перчатку еще и еще раз, и прения, вместо обычно вялых реплик по отдельным номерам росписи, приняли снова приподнятый тон и заняли немало времени у Думы и задали немалое напряжение и моим нервам, хотя они успели уже достаточно притупиться.

Незаметно подошла весна, и перед началом летнего ваканта, который, в сущности, заключался для меня только в том, что не было законодательных палат, была возможность работать более спокойно над текущими делами и углубиться в некоторые из них больше, нежели дозволяло время зимою.

В числе этих дел меня стал озабочивать больше, чем прежде, тот же Крестьянский банк, и не потому, что дела в нем шли плохо, но именно потому, что они шли очень хорошо, и на него стало все больше и больше устремляться внимание Министерства земледелия и отчасти самого Столыпина, и притом в какой-то странной, не договоренной, форме, что указывало на то, что замышляется нечто еще неясное по существу.

С Кривошеиным у меня были наружно прекрасные отношения. Он часто заходил ко мне, оказывал всякого рода внимание моей жене и никогда не возбуждал никаких принципиальных вопросов, всегда выражая мне благодарность за то, что у нас не происходит никаких несогласий ни в разрешении вопросов о покупке банком отдельных имений, предлагаемых к продаже, ни в определении покупной цены, — несмотря на то, что в совете банка представители Кривошеина всегда стояли за повышение цены, а чины банка скорее сдерживали эти цены, ввиду постоянной тенденции Думы обвинять нас в чрезмерной уступчивости помещикам и в недостаточно бережливом отношении к интересам крестьян, покупателей этих земель.

Так же мало поводов к каким бы то ни было разногласиям возникало в работе банка и с выбором покупателей земель банка.

Я постоянно твердил моим сотрудникам, что мы должны идти рука об руку с Министерством земледелия, которому принадлежит вся землеустроительная политика, и вся наша задача должна сводиться лишь к тому, чтобы передавать земли крепким крестьянским элементам и отказываться принципиально от передачи земель слишком многочисленным сельским обществам и многоголовым товариществам, всегда плохим в смысле расчетов с банком.

Мне тем легче было проводить эту миролюбивую политику, что управляющий Крестьянским банком Хрипунов лично больше тяготел к ведомству земледелия, нежели большинство членов совета банка, потому что сам он вышел из недр этого ведомства. Я не мог, однако, ни в чем упрекать его, так как никогда не замечал с его стороны излишней угодливости по отношению к Кривошеину. Она проявилась несколько позже и создала мне немалые огорчения, в особенности потому, что она была совершенно не нужна и облеклась в неожиданную для меня форму.

После роспуска на лето Думы и Государственного совета, как-то в половине июня, Хрипунов на очередном своем докладе стал говорить мне, что в среде служащих Крестьянского банка, и в особенности его провинциальных отделений, назревает мысль обратиться ко мне с адресом для того, чтобы выразить мне благодарность за постоянную, столь открытую защиту их работы на пользу банка и за ту поддержку, которую они встречают во мне, во всех моих выступлениях перед Государственною думою, при отражении несправедливых нападений на деятельность банка.

Он спросил меня, каково мое личное отношение к такому настроению. Я решительно просил его найти самый мягкий, но категорический способ устранить это доброе намерение, дав понять и в центре, и на местах, что его проявление совершенно недопустимо. Мои доводы были очень просты: никто не поверит искренности и независимости такого движения, всякий скажет, что оно подстроено мною или моими старшими сотрудниками в угоду мне же, что я ищу популярности среди служащих, а найдутся и такие голоса, которые истолкуют его как протест против Думы, да и в самой Думе произойдет только новое обострение при рассмотрении первого дела, связанного с Крестьянским банком, и вместо пользы — произойдет только большой вред.

Хрипунов, как, несомненно, умный человек, быстро понял мою точку зрения; ее разделил целиком и присутствовавший при докладе мой товарищ Н. Н. Покровский, и мы сошлись на том, что Хрипунов найдет возможным потушить это движение и даст понять служащим, почему именно я против него, хотя и проникнут чувством самой искренней к ним благодарности за доброе побуждение.

Тут же Хрипунов стал уговаривать меня совершить небольшую поездку по Востоку России, чтобы заглянуть в два-три интересных имения, только что законченные ликвидацией на землях, купленных Крестьянским банком. Два из них представляли и немалый интерес, как наглядное доказательство несправедливости нападок Думы на деятельность банка. Мне эта мысль очень улыбалась.

Поездку эту я и совершил на самом деле в последних числах июня вместе с Хрипуновым и вынес из нее немало поучительного, что дало мне впоследствии возможность еще более решительно защищать деятельность Крестьянского банка.

Вернувшись из нее, я передал и Столыпину, и Кривошеину все вынесенные мною впечатления, и ни тот ни другой не обмолвились ни одним словом, что ими замышляется определенный поход на Крестьянский банк, в смысле передачи его из рук Министерства финансов — в ведение Министерства земледелия. Не сказал мне также решительно ничего и Хрипунов, хотя он, несомненно, знал обо всем, что замышлялось в этом последнем ведомстве.

Впоследствии Кривошеин удостоверил меня, что эта мысль созрела у Столыпина только после его сибирской поездки и что у него самого ее никогда не было и ему пришлось только уступить настойчивому желанию Петра Аркадьевича после многих и многих бесед с ним в пути и по возвращении.

Так ли это было на самом деле — я не могу сказать, но думаю, что вопрос о передаче Крестьянского банка давно зрел в ведомстве земледелия и что оно внушило его Столыпину и постоянно укрепляло его в нем, подготовляя даже и способы поставить меня перед совершившимся фактом, предвидя заранее, что я буду противиться этой мере и даже могу, в случае ее осуществления, поставить вопрос об оставлении мною Министерства финансов. По крайней мере, два обстоятельства говорят в пользу такого предположения.

Во-первых, внося еще в начале года в Думу свое предположение о преобразовании Министерства земледелия в ведомство земледелия и землеустройства, Кривошеин, ссылаясь на председателя Совета министров, высказал в своей объяснительной записке, которой я не читал, да и не мог читать, что Крестьянский банк подлежит преобразованию «в направлении его деятельности в сторону возможно тесного слияния его со всею политикою землеустройства».

Во-вторых — лично мне сказал Столыпин о своей мысли в первый раз только позднею осенью 1910 года и, встретив категорическое с моей стороны возражение, сослался на то, что в этом «решении» с ним солидарен и Кривошеин, и он почти уверен в том, что и государь будет того же мнения, — «по крайней мере, — сказал он, — я вынес это впечатление из двукратной с ним беседы на почве сделанного нами обоими (т. е. им и Кривошеиным) чернового наброска нашей мысли».

После моих возражений он прибавил: «Конечно, государь считает вас, как думаю и я, незаменимым, и нам с Александром Васильевичем придется только преклониться перед волею его величества, если он узнает о вашем таком решительном несогласии».

Очевидно из этих немногих слов, что еще до поездки Столыпина в Западную Сибирь мысль об изъятии Крестьянского банка вполне уже созрела у Столыпина и Кривошеина и даже прошла через предварительное одобрение государя, но первый разговор со мною был только в самом конце октября. Подробности этого разговора и то, что из него вышло, — впереди.

Во время одного из сметных моих собраний, которые составляли одно из обычных моих занятий во время ваканта законодательных палат, как-то в самых последних числах июля, ко мне обратился по телефону помощник военного министра генерал Поливанов и спросил меня, не могу ли я принять его по весьма спешному делу. Предполагая, что дело касается, как всегда, какого-либо спора с Военным министерством, по какой-либо статье нашего военного хозяйства, я сказал, что у меня как раз находятся все мои главные сотрудники и я прошу его приехать немедленно. Он ответил мне, что дело касается совершенно иного порядка вопроса, и я предложил ему приехать около шести часов. Когда Поливанов прибыл ко мне, то он просил меня дать ему дружеский совет, как ему поступить, и рассказал, что только сегодня утром он прочитал утвержденный государем всеподданнейший доклад военного министра по Главному управлению Генерального штаба, о котором он не имел ни малейшего понятия, так как все дело держалось в величайшем секрете от него и стало ему известным только благодаря нескромности одного из второстепенных деятелей.

В разработке этого дела Поливанов, по его словам, никогда не участвовал и не допускал даже и мысли, чтобы такой вопрос мог быть поднят в данную минуту и тем более проведен без широкого обсуждения его в недрах министерства и даже без ведома, по крайней мере, председателя Совета министров и министра иностранных дел, если уже не всего правительства, в лице Совета министров.

Ему стало известно сейчас, что решено и повелено приступить к выполнению, в самом спешном порядке с соблюдением величайшей тайны, — упразднения четырех крепостей в Привислянском крае. Он назвал мне из них три: Варшаву, Новогеоргиевск и Ивангород. Несомненно, упомянута была и четвертая, но, вероятно, я просто ее запамятовал; думаю, что это был Згерж.

Основанием такой меры, по словам Поливанова, был принятый новый мобилизационный план, известный под № 18, по которому в случае вооруженного столкновения с Германией предусматривается в первый момент отход нашей армии к Востоку, приближение ее к центрам и районам комплектования запасными чинами и уже затем движение вперед усиленными массами мобилизованных и снабженных всем необходимым войск.

Не касаясь того, что при существующем положении вещей такой план просто неосуществим и что сам Поливанов считает его, как и многие из лучших знатоков нашего военного дела, просто безумием, он обращает мое внимание только на то, что приказ о передвижении отдельных воинских частей отдан и началось даже их выступление, а между тем в тех местах, куда им назначено прибыть, не приготовлено ни казарм для людей, ни хранилищ для запасов и артиллерии. Об этом скоро все станет общеизвестным фактом, а между тем правительство ничего не знает, и никто даже не предварял Министерство внутренних дел, чтобы оно оказало помощь в таком исключительном деле. Поэтому Поливанов просит меня только сказать ему, как ему лучше поступить: ограничиться ли тем, что он передал об этом мне, и просить меня принять уже дальние те меры, которые я сочту нужным, или же я посоветую ему доложить непосредственно председателю Совета министров, рискуя даже тем, что ему придется, может быть, покинуть свой пост в Военном министерстве.

Я посоветовал ему избрать второй путь и тут же, с его разрешения, позвонил к Столыпину и просил его разрешить генералу Поливанову, находящемуся у меня в министерстве, немедленно прибыть к нему по спешному делу. Разрешение было дано, и он немедленно уехал от меня.

Не прошло и часа времени, как Столыпин позвонил ко мне и попросил меня зайти к нему вечером, сказав, что он просто ошеломлен тем, что только что узнал.

Вечером я пришел в Елагинский дворец и нашел Столыпина в величайшем волнении. Он сказал мне, что просто не знает, как ему лучше поступить: ехать ли немедленно к государю или обождать два дня до его очередного доклада и попытаться отговорить государя от принятого решения, а до того повидать Сухомлинова и склонить его на то, чтобы он не торопился передвижением воинских частей, еще не выступивших в путь?

Я высказывал ему, что лучше избрать второй путь, и просил только найти способ не обнаруживать в этом случае Поливанова, а сослаться хотя бы на то, что он получил донесение одного из губернаторов, сообщившего ему о возникающих затруднениях в спешном приискании и приготовлении помещения для войск. Я привел ему также аргумент, все время волновавший меня, а именно — неизвестность того, принята ли такая мера с ведома нашего союзника Франции, или она явится сюрпризом для нее, как стала для нас.

Столыпин особенно отметил эту мысль и обещал держать меня в курсе того, что ему удастся сделать.

Через день мы снова свиделись с ним, после того, как он имел возможность переговорить с Сухомлиновым, и он сказал мне только: «Этот человек совершенно невменяем. Представьте себе, что он объяснил мне, что никакого упразднения крепостей сейчас и не предполагается, как не предполагается и вывода войск на Восток, а проектирована чисто теоретическая мера о том, как мы поступим, когда у нас будет разработан мобилизационный план № 18, что, может быть, последует через 5–6–7 лет, а теперь все остается по-старому, только будет выведено на Восток несколько артиллерийских бригад, которые формируются вновь и не имеют себе помещения на Западе». Он прибавил, что говорить с ним безнадежно, так как он, видимо, и сам ничего не знает, а только подписывает то, что ему подсовывают. Остается единственная надежда на то, что, может быть, государь задержит его бессмысленные бредни или поймет, что без соглашения с союзником мы не имеем права перепутывать наших карт.

Два дня спустя Столыпин опять позвал меня к себе и передал мне, что и государь смотрит на утвержденный им доклад как на меру отдаленного будущего, заверил его, что никакого разоружения крепостей он не допустит и прямо заявил уже будто бы Сухомлинову, что все меры по осуществлению этого плана должны быть заранее доведены до сведения французского Генерального штаба, и все сношения с последним должны идти при самом близком участии министра иностранных дел и председателя Совета.

На этом и окончился этот вопрос в его формальном положении. Ни со Столыпиным, ни потом со мною никто не сказал ни одного слова. Не обмолвился со мною и в 1913 году генерал Жоффр, в бытность его в Петербурге.

На самом же деле разоружение крепостей производилось и в 1911, и в 1912 году, но никаких сведений об этом до меня официально не доходило, и затем мне стало известно лишь уже в 1914 году, что столь же спешно началось восстановление их, когда мы, вне всякого плана № 18, не только не оттянули наших войск из Привислянского выступа, а сами, идя на выручку нашего союзника, повели наступление на западном направлении в Восточную Пруссию, оттянули на себя часть германских корпусов с французского фронта, спасли положение Франции, но затем закончили наше наступление в августе 1914 года разгромом армии Самсонова при Сольдау.

А когда в 1915 году шли кровавые бои за Варшавою, на Бзуре, и все мы лихорадочно ждали переменчивых вестей о них, не раз на ум приходило воспоминание о том, какую роль сыграло в этом отношении то, что произошло у нас в 1910 году.

Судить об этом теперь я не имею никакой возможности, потому что в моем распоряжении ни тогда, ни впоследствии не было никаких сведений — их не признавалось нужным сообщить правительству, а тем более министру финансов.

Столыпин уехал в конце августа в Западную Сибирь, согласившись со мною незадолго до отъезда по главным разногласиям моего ведомства с его сотрудниками по всем сметным расчетам.

Вернулся он из поездки в прекрасном настроении в половине сентября. Еще до первого заседания Совета министров он попросил меня зайти к нему, чтобы поделиться впечатлениями, и долго рассказывал обо всем, что видел и слышал, не раз повторяя, каким ключом бьет в Сибири жизнь, как богатеет край и как перерождается там все, что переселяется с коренной русской земельной тесноты, какое для него будет счастье доложить об этих незабываемых впечатлениях государю и сказать ему, что еще 10 лет мира и дружной работы правительства, и Россия будет неузнаваема.

Но уже и теперь ясно всякому, если только он не слепой от рождения, как быстро справилась страна с последствиями войны и революции и какими гигантскими шагами идет она вперед.

«Как отрадно это должно быть вам, — сказал он, — кто был главным работником этого подъема и такого превращения за какие-нибудь шесть лет, и как смешно мне слышать, когда критикуют вас и обвиняют в скупости и отстаивании одних казначейских интересов. Я теперь более никого не слушаю, и мне самому бывает стыдно предъявлять вам все новые и новые требования, когда я вижу на каждом шагу, как быстро растут у нас расходы по всем ведомствам и какою щедрою рукою дает казна средства на все действительно необходимое».

И опять же и тут Столыпин не сказал мне ни одного слова про Крестьянский банк и про необходимость оторвать его от Министерства финансов.

Молчал и Кривошеин, как ничего не говорил мне и Хрипунов, хотя я расспрашивал его не раз, что говорили ему спутники Столыпина и Кривошеин относительно виденных ими хуторов, поселенных на землях Крестьянского банка. Ответ его был только — ничего, кроме самого лестного, да вечного припева о необходимости вдохнуть в политику банка больше землеустроительного увлечения, потому что без него все дело пойдет неизбежно слишком медленно и рутинно.

Прошло еще недели три. Сметная работа была окончена, роспись опять сведена в очень хорошем положении, и объяснительная к ней записка представлена мною для сведения Совету министров.

В первых числах октября при одном из посещений Столыпина он заметил, что я имею очень усталый вид, спросил, не думаю ли я отдохнуть хоть несколько дней перед началом новой страдной поры, и прибавил: «Все удивляются, как вас хватает на такую работу, но злоупотреблять выносливостью все же не следует».

У меня еще с лета была мысль проехать в Париж, чтобы запастись платьем на зиму, и я даже усиленно звал с нами мою старшую сестру, которая всегда была особенно близка моей жене, проехать с нами на короткое время, а если удастся, даже и не задерживаться в Париже более того, что нужно для заказа платья, а съездить на Южный берег, где ни жена, ни она еще не бывали.

Столыпин горячо поддержал меня и сказал об этом государю, который при следующем моем докладе, прежде чем я спросил его разрешения, прямо сказал мне в шутливом тоне: «Я командирую вас в Париж к вашему портному и прошу вас не отговариваться недосугом, потому что через месяц опять начнется ваша ужасная думская работа. Как только вы ее выдерживаете!»

Через три дня мы втроем с женою и моей сестрою в самом благодушном настроении выехали за границу.

При прощании со мною Столыпин опять не обмолвился ни одним словом о том, что замышлялось против меня, а Кривошеин приехал даже на вокзал проводить меня.

В Берлине мы узнали, что во Франции разразилась железнодорожная забастовка и поезда с Востока доходят только до Льежа.

Каким путем можно было добраться оттуда до Парижа, мне было совершенно неизвестно, и мы поехали дальше из Берлина просто наугад, вместо того чтобы задержаться в Берлине, как нам советовали сделать это те, кто пришел встретить нас на Фридрихштрассе.

Я послал только телеграмму в Париж (телеграф функционировал исправно) находившемуся там Утину с просьбой помочь, если только это возможно, добраться от Льежа, а из банка Мендельсона послали о том же депешу находившемуся в Париже моему приятелю, представителю этого дома — Фишелю.

В 7 часов утра подъехали мы к Льежу, и не успел остановиться поезд, как нас встретил Фишель, ночью добравшийся для встречи нас на автомобиле из Парижа, и передал, что нас просит к себе директор завода Кокериль, который приготовил нам автомобиль и доставит нас до Парижа без всяких приключений, потому что шоссейные дороги в полном порядке, и даже наш поезд пойдет до границы, но будет ли он иметь возможность продвигаться дальше по Франции — этого сказать никто не может, хотя забастовка протекает мирно и никаких нападений на поезда не делается, но рисковать не следует, потому что есть опасения, что просто могут высадить из поезда среди поля.

После обильного утреннего чая мы выехали в 10 часов утра из Льежа и совершенно благополучно, не задержанные нигде в пути, добрались к 9 часам вечера до Парижа, где нашли приготовленным для нас в гостинице «Лондон» на улице Кастильоне, то же самое помещение, которое мы занимали в 1906 году.

Бедный Фишель, выехавший следом за нами, отстал от нас в Седане, проплутал всю ночь, имел несколько остановок из-за поломки автомобиля и только рано утром следующего дня добрался до Парижа.

Мы пробыли в Париже всего одну неделю, в течение которой я имел возможность побывать в очень любопытном заведении палаты депутатов, собранной до срока, чтобы дать объяснение по поводу железнодорожной забастовки и принятых мер к ее прекращению.

Объяснения давал председатель Совета Бриан, но душою борьбы и тем, кому принадлежала мысль, впервые примененная в данном случае для срыва забастовки, был министр труда Мильеран, впоследствии президент республики, с которым произошло всем известное столкновение палаты в 1924 году.

Бриан лично давал объяснения. Левые встретили его криками, стучаньем пюпитров и не давали ему говорить. С величайшим спокойствием выдержал он все крики, начиная по нескольку раз одну и ту же фразу, и кончил тем, что заставил себя слушать, имел огромный успех и получил доверие, вопреки бешеным атакам левого сектора. Казалось, что министерство укрепилось и испытанный им первый опыт мобилизации всех военнообязанных железнодорожных рабочих, с призывом их на службу по закону военного времени и с преданием их военному суду в случае неявки, получил одобрение палаты.

Но пути парламентской логики поистине неисповедимы. Два дня спустя, по дороге в Монте-Карло, я прочитал в газетах, что министерство Бриана преобразовано. Из него выбыл Мильеран, которому принадлежала вся организация борьбы против забастовки, а весь кабинет, кроме него одного, остался у власти.

Мы ехали на автомобиле от Лиона до Монте-Карло два дня и приехали на место поздно вечером. Было совсем темно, и мы с величайшим трудом спустились благополучно с верхней корниш[24] к гостинице, и как не слетели мы с узкой дороги на одном из крутых виражей, мне совершенно непонятно.

Утром я отошел смотреть дорогу, по которой мы спустились, и не мог достаточно надивиться тому, как мы могли добраться без приключения. Когда мы вошли в гостиницу «Париж», то встретившая нас администрация не хотела верить, что мы ночью рискнули спуститься с верхней дороги — там и днем не принято было ездить тогда.

В Монте-Карло, где мы думали спокойно просидеть не более пяти дней, меня ждала немалая неприятность из министерства, а затем я едва не сломал себе там ногу, и вместо развлечения и отдыха получил только жестокую боль в ноге, с которой и вернулся домой через Берлин.

Едва мы успели водвориться в отведенных нам трех прекрасных смежных комнатах, как мне подали длинную шифрованную телеграмму за подписью моего товарища С. Ф. Вебера. Ключ от шифра у меня был с собою, я знал способ расшифровки его, но большим искусством по этой части не обладал. Большая часть ночи ушла у меня на разбор телеграммы, и когда я воспроизвел, уже в четвертом часу утра, точный и полный текст ее, то мне пришлось испытать немалое чувство возмущения.

Оказалось, что в первом заседании Совета министров, тотчас после моего отъезда, П. А. Столыпин после открытия заседания обратился к Веберу с вопросом — чем объясняется то, что до сих пор остаются непроданными Государственным банком бумаги Лазаря Полякова и что он и его Торговый дом продолжает до сих пор пользоваться такими льготами, которые возмущают всю Москву, и никто не понимает, почему такому неисправимому должнику были оказаны огромные кредиты и после целого ряда лет явной неисправности с ним все еще церемонятся и не продают тех ничтожных залогов, за счет которых Государственный банк все же может выручить часть ссуженных Полякову сумм.

Вебер совершенно не знал Поляковского дела в Государственном банке, так как он вообще не ведал делами кредита в министерстве, и ответил поэтому Столыпину, что он совершенно не в курсе этого дела и просит отложить решение этого дела до моего возвращения или, по крайней мере, до собрания им сведений в Государственном банке.

Столыпин, против всякого своего обыкновения, почему-то сразу вспылил и в очень резкой форме ответил Веберу, что он не считает возможным откладывать дела, ставшего притчей во языцех, до моего возвращения и настаивает на немедленной продаже бумаг.

Министр торговли Тимашев, за год перед тем бывший управляющим Государственным банком и прекрасно знавший все Поляковское дело, начал было разъяснять его, но Столыпин остановил его и продолжал настаивать на продаже бумаг во что бы то ни стало, и никто из министров, видя его непонятное раздражение, не стал противоречить ему, и Веберу не оставалось ничего иного, как либо подчиниться этому настоянию, либо сделать разногласие и довести дело до представления на усмотрение государя.

Мягкий по натуре и понимая хорошо, что его голос не будет иметь никакого веса в глазах государя, — он стал уговаривать Столыпина послать мне подробную телеграмму и просить меня дать мой ответ непосредственно ему по телеграфу же, на что потребуется всего два дня, и тогда будет достигнуто по крайней мере то, что я получу возможность дать свое заключение, а он, Вебер, не примет участия в таком решении, которое, может быть, окажется не согласным со взглядом его министра.

Любопытно и то, что и такая невинная и вполне законная просьба не была принята Столыпиным сразу, а вызвала ряд колких замечаний, совершенно не привычных для Столыпина. Любопытно и то, что такой опытный человек, как государственный контролер Харитонов, с которым Столыпин всегда считался, молчал как рыба и не проронил ни одного слова. Меня меньше удивляет проявленная уклончивость со стороны Тимашева, хотя он отлично знал, почему не продаются бумаги Полякова, но он вообще не считал для себя удобным противоречить Столыпину по чужому делу, так как сразу заметил, что тут имеется какая-то особенная подкладка, при которой лучше предоставить другим расхлебывать неприятное дело.

К 8 часам утра у меня был готов ответ, составленный также шифром на имя Вебера с просьбою предоставить его лично Столыпину, тотчас после его расшифрования.

Я сказал в нем, что крайне удивлен тем оборотом, которое приняло Поляковское дело в Совете министров, очевидно по причине дошедших до председателя неверных сведений, придавших всему этому делу ложное освещение. Если председатель Совета пожелал бы, не дожидаясь меня, принять какое-либо решение, принадлежащее в сущности не власти Совета, а только министру финансов, потому что по делам Государственного банка все решения принадлежат только ему, то я прошу прежде всего вызвать управляющего банком и поручить ему доложить, почему не продаются бумаги Полякова.

Со своей же стороны, я должен сказать только, что никаких бумаг Полякова больше не существует, а есть бумаги, принадлежащие Государственному банку, давно зачислившему эти бумаги в свой портфель по состоявшемуся с Поляковым соглашению при самом открытии кредита. Банк обязан продавать свои бумаги тогда, когда это ему выгодно, и не продавать, когда цена на них слишком низка или когда биржа идет резко на повышение. Следовательно, если председатель Совета потребует продать бумаги почему-либо сейчас, то помимо неправильности этого распоряжения, как не принадлежащего ему, он причинит ущерб и интересам Государственного банка, чего он, несомненно, не желает.

Я прибавил, что до моего выезда, всего на две-три недели, я дал определенные указания Коншину, не ниже какой цены можно продавать эти бумаги, и вижу сейчас, что они далеко не дошли до этой цены, хотя со времени моего выезда они поднялись более, чем на 20 %, и дали выгоды банку почти полмиллиона против той цены, в которой я их оставил при моем отъезде. Я закончил тем, что возвращаюсь ранее намеченного мною срока, вследствие сильного ушиба ноги, и усердно прошу Петра Аркадьевича оказать мне больше доверия, нежели случайным суждениям, часто основанным на малом знании дела.

Самому Столыпину я послал короткую открытую депешу, сказав в ней только, что я получил подробную депешу от Вебера и по ее содержанию ответил ему шифрованною же телеграммою, которую поручил, по разборке шифра, лично привезти ему, а его усердно прошу оказать мне то доверие, которого я ничем не желал нарушить.

Когда через неделю или даже меньше я вернулся в Петербург, то Вебер, встретив меня на вокзале, сказал мне, что моя телеграмма, видимо, имела успех, потому что Коншина председатель Совета министров не вызывал, принял его, Вебера, совершенно спокойно и даже сказал ему, что всего лучше дождаться моего возвращения, так как он-то знал, что бумаги принадлежат вовсе не Полякову и последний совсем не заинтересован тем, за какую цену они будут проданы.

В день моего приезда я поехал к Столыпину и думал, что по делу Полякова у нас произойдет крупный разговор, но его совсем не было.

Столыпин просто сказал, что он ошибся в оценке этого дела, и ему просто дали совершенно неверные сведения, и он очень сожалеет о том, что причинил мне ненужное беспокойство. На все мои настояния сказать, кто дал ему эти сведения и почему он отнесся так необычайно резко к данному вопросу, он сказал мне только: «Не стоит больше об этом говорить, я достаточно проучен и буду вперед более осторожен, не доверяя разным глашатаям сенсационных известий, хотя бы они исходили от людей, по-видимому хорошо осведомленных».

Я так и не узнал, как не знаю и до сих пор, откуда произошел весь этот гром, хотя предполагаю, что источником послужило «Новое время» или кто-либо из националистов, а может быть, тот же Марков 2-й, который учинил по тому же поводу мне скандал в мае 1913 года.

И в это наше первое свидание после моего возвращения Столыпин опять не сказал мне ни одного слова по Крестьянскому банку.

Наша первая и решительная беседа произошла через неделю после заседания Совета министров, когда Столыпин попросил меня остаться у него.

Совершенно спокойно по внешности, но, видимо, заранее подготовившись к разговору, он начал с того, что никогда не считает себя незаменимым и считает, наоборот, таковым меня, и тем не менее он должен переговорить со мною совершенно по-дружески, потому что успел прийти к убеждению, что между нами должен возникнуть конфликт, и он очень опасается, что ему не удастся убедить меня отказаться от моего взгляда, как и сам он долго и безуспешно проверял себя, может ли он отказаться от того, что ему кажется государственно необходимым, и пришел к заключению, что он не может этого сделать. После такого вступления он прямо перешел к делу и сказал, что вместе с Кривошеиным он решил поднять вопрос о передаче Крестьянского банка в ведомство земледелия, и даже говорил об этом государю, потому что считал своею обязанностью предупредить его, что я, вероятно, буду против этой меры и даже могу поставить вопрос ребром и покинуть службу, если такая мера будет проведена против моего желания.

Он просит меня поэтому сказать ему совершенно спокойно, как я смотрю на эту мысль и нельзя ли найти почву для соглашения между нами.

Я исполнил его желание и без всякого волнения сказал Столыпину, что до меня стали уже с некоторого времени доходить, хотя и в весьма смутной форме, намеки на то, что подобная мера затевается в ведомстве земледелия, и мне совершенно ясно, что последнее не могло остановиться на ней без поддержки и даже без инициативы его, как председателя Совета министров.

Я давно уже обдумал мое отношение к вопросу, и он, Столыпин, совершенно прав, что я не принадлежу к разряду людей, которые идут на компромиссы в делах, имеющих для меня принципиальное значение. Сложившееся у меня мнение совершенно просто и ясно, я не только понимаю необходимость, но и фактически провожу в жизнь самое тесное техническое сближение с ведомством земледелия во всей деятельности Крестьянского банка. У нас нет никаких разногласий, и я проникнут полною готовностью идти и еще дальше по пути согласованности работы, если только это фактически возможно. А между тем что же происходит?

Со мною никто не говорит, а рядом со мною созрела мысль, которая в самом существе затрагивает самый коренной и принципиальный вопрос о единстве кредита в государстве, и решают его люди, никогда кредитом не занимавшиеся и даже не дающие себе отчета в том, что какова бы ни была широта землеустроительной политики, она не может быть проведена без реализации капитала в виде обязательств Крестьянского банка, и эту жизненную часть всего дела, зависящую от состояния денежного рынка, хотят решить без министра финансов, и даже не спрашивают его согласие на такую коренную ломку, а докладывают государю и заручаются его сочувствием, не разъяснив ему всей неосуществимости такого замысла без самых крупных осложнений.

Разъяснив все стороны этой вредной затеи и всю неисполнимость ее без министра финансов, я сказал Столыпину, что как он, так и Кривошеин жестоко ошибаются, если думают, что все дело в настойчивости или упрямстве министра финансов. Оно далеко выше этого, и все заблуждение их сводится к тому, что ни я, и ни какой-либо министр финансов, если только он отдает себе отчет в деле, не может согласиться на то, что кто-то другой будет управлять кредитным учреждением, а на нем останется обязанность, как и сейчас, размещать закладные листы банка и предоставлять Поземельному банку наличные средства, вырученные за них. Такой задачи не может исполнить никакой министр финансов, а если от него уйдет и операция по реализации этих облигаций, то кто же будет ее осуществлять? Всякий министр земледелия либо станет требовать помещения их в сберегательные кассы, на что не согласится министр финансов, либо вконец испортит денежный рынок и государственный кредит, против чего не может не восставать тот же министр финансов, и, следовательно, создастся только бесконечная цепь недоразумений и пререканий, в которых страдательным лицом окажется тот же министр, ведающий делами кредита. Отсюда только один вывод — согласиться на такую меру добровольно, а тем более приложить к ней руку, может только такой министр финансов, который цепляется за свое место, а таким министром я никогда не был, да и не могу быть.

Мы долго обменивались нашими взглядами на ту же тему, и Столыпин не раз говорил мне, что этой стороны дела он совершенно не имел в виду, когда остановился на необходимости коренного преобразования Крестьянского банка, и никак не может усвоить себе, почему все дело может получить вредное направление от того только, что управление банком перейдет в другие руки при едином правительстве, и почему не может министр финансов сохранить за собою все дело размещения обязательств банка и просто передавать своему соседу по Совету министров всю выручку от размещения закладных листов, какая бы цена за них ни была получена.

Мне оставалось только спросить его, а если этих листов совсем нельзя разместить, потому что никто за них ничего не даст или они будут постоянно понижаться в цене — то кто же будет нести за это ответственность? И как может именно министр финансов, отвечающий за весь государственный кредит, равнодушно смотреть, как обязательства государства обесцениваются и тащат за собою и все другие государственные ценности, а в то же время министр земледелия обвиняет его, что он плохо размещает его заем, за который все же отвечает и притом в полной мере государство?

Я указал также на то, что и частные земельные банки, за которые государство не имеет никакой материальной ответственности, все же состоят в ведении министра финансов и на последнем лежит даже прямая обязанность следить за всею их деятельностью, и за ними установлен прямой контроль правительства в лице уполномоченных того же министерства именно потому, что нельзя оставить на полную волю этих банков выпуск какого угодно количества закладных листов, без всякой уверенности в том, что их оценочное дело ведется правильно и под выпущенными листами имеется действительное ипотечное обеспечение.

Я указал и на тот отрадный факт, что мне удалось в последнее время выпустить закладные листы Крестьянского банка на иностранный рынок, чего до сих пор не было.

Но все эти и многие другие аргументы, разъясняющие ту же азбуку эмиссионного дела и его связь со всем кредитом государства, видимо, не убеждали Столыпина, и он оставался все на своем: ему не понятна вся эта «хитрая механика» и он видит и чувствует только одно: что оставить дело в его нынешнем положении нельзя, и кто-нибудь из двух несогласных между собою должен уступить — либо он вместе с Кривошеиным, либо я. Поэтому нужно, чтобы нас рассудил государь и чтобы каждая из спорящих между собою сторон заранее согласилась подчиниться его решению, а если окажется, что оно вышло неудачно, то ведь возможно возвратиться к старому порядку вещей.

Против такого направления дела я стал решительно протестовать, сказав Столыпину, что нельзя ставить государя суперарбитром такого дела, и в особенности недопустимо производить эксперименты именно над делом государственного кредита, который только что начинает крепнуть, и его нужно не расшатывать, а оберегать в интересах того же земледелия и землеустройства, как и всякой другой отрасли государственного управления. Ошибки в этом вопросе залечиваются десятилетиями, а совершаются в одно мгновение необдуманно принятого решения.

Я предложил принять другой способ разрешить выяснившееся уже между нами коренное разногласие, которое, как я вижу, уже доведено до сведения государя. А именно — предоставить мне передать государю точно все, что я только что сказал, и притом в еще более популярной форме, и, в том случае, если у государя уже сложилось окончательное мнение, представить ему полную свободу действий, согласно принятому им решению, но не смотреть на состоявшееся разногласие как на вопрос моего недопустимого упрямства и не налагать на меня ответственности за дальнейшую судьбу дела в том направлении, которое грозит одними отрицательными последствиями.

Государь не может не понять, что мною руководят только самые понятные побуждения, и он, несомненно, не захочет налагать на меня обязанности, которые я не могу выполнить. В таком случае весь ход дела мог бы быть значительно упрощен. Столыпин получил бы от государя полномочие поручить Кривошеину разработку проекта о передаче Крестьянского банка в ведомство землеустройства, на указанных ему основаниях.

При рассмотрении дела в Совете министров я ограничусь только заявлением о моем принципиальном несогласии, не стану приводить моих доводов и ограничусь лишь тем, что полученные высочайшие указания ясно указывают на бесцельность возражений против одобренного государем взгляда председателя Совета и министра земледелия и устраняют самую возможность отстаивать мою точку зрения. Защита всего проекта в Думе и Государственном совете будет принята на себя Столыпиным или Кривошеиным, а когда проект будет окончательно принят палатами и удостоится высочайшего утверждения, государь примет мою отставку и заменит меня лицом, не разделяющим моих взглядов.

Столыпин пытался было уговорить меня еще и еще подумать прежде, чем ставить государя в такое тяжелое положение, но делал это как-то, что называется, для очистки совести, потому что не раз и сам говорил, что он не имеет никакого права насиловать моей совести, коль скоро я вижу вред от перемены вещей, потому что и сам не хочет насиловать своей совести, разделяя противоположные моим взгляды и не отказываясь от них. Он кончил тем, что согласился со мною и просил меня только, тотчас после беседы с государем, передать ему вынесенное мною впечатление.

Уходя от него, я спросил его, как поступит он, если государь не примет моего предложения и предпочтет оставить все по-старому, ввиду доводов о вреде перемены для государственного кредита?

Подумав довольно долго, Столыпин ответил мне: «Мое положение иное, чем ваше, я настаиваю на перемене, не зная так, как вы, дело кредита и не неся за его судьбу прямой ответственности. Если государь возьмет назад свое категорическое обещание по изложенным вами основаниям, я не имею морального права ставить личный вопрос на карту, и тогда мне придется, по необходимости, согласиться на меньшее — постараться устранить внутренние трения между Крестьянским банком и землеустройством, на что вы, вероятно, охотно пойдете, тем более что по существу я не знаю даже, велики ли теперь эти нелады, как мне о том говорят, часто не подкрепляя такого заключения действительными доказательствами».

На этом мы расстались, внешне совершенно дружелюбно.

Доклад мой государю произошел раньше, нежели я предполагал; видимо, либо Столыпин, либо Кривошеин предварили его о моем свидании со Столыпиным.

К ближайшему докладу государю у меня накопилось много дел, в связи с развитием чумы на линии Китайской железной дороги. Этот вопрос сильно озабочивал государя, и он интересовался всеми его подробностями, и мне приходилось как раз на этом моем докладе, тотчас после разговора со Столыпиным, представить ему целый ряд принятых мер и немало весьма успокоительных сведений. Я совсем не предполагал затрагивать на этот раз вопроса о Крестьянском банке и думал отложить его до более подходящей минуты, тем более что соглашение мое с Петром Аркадьевичем отнимало всякую спешность от его разрешения.

Государь отдал много внимания всем доложенным мною вопросам, времени ушло немало, и оставалось еще в приемной несколько человек, ожидавших приема. В 12 часов я собирался уже встать, как государь удержал меня, сказав, что у него есть один вопрос, о котором он давно хотел говорить со мною, но все мешали ему разные другие, более срочные дела.

Без всяких оговорок, в самой простой и даже узкоделовой форме он сказал мне, что уже довольно давно как Столыпин, так и Кривошеин неоднократно докладывали ему о созревшем у них мнении о необходимости передать Крестьянский поземельный банк в ведомство землеустройства, которое не может развить своей деятельности без этого условия.

Настояния обоих министров особенно усилились со времени возвращения Петра Аркадьевича из его поездки в Западную Сибирь, во время которой он получил, по его словам, глубокое убеждение о необходимости этой меры, так как все местные деятели единогласно свидетельствовали ему о целом ряде затруднений, которые тормозят всю работу, и не потому, что банк не идет навстречу нуждам землеустройства, а потому, что это учреждение чужого ведомства, для которого землеустроительное дело не свое дело, и оно просто не в состоянии отрешиться от узкофинансовой стороны и слишком ревниво охраняет ее. Все предоставленные ими доводы настолько убедили государя, что он дал положительное обещание, что он готов встать на их точку зрения, но очень дорожит тем, чтобы я услышал это непосредственно от него, будучи уверен в том, что я, как всегда, отнесусь к такому решению с точки зрения государственной пользы и помогу довести это дело до благополучного конца.

Государь кончил свое обращение ко мне словами:

«Если вы не можете ответить мне сейчас, то я прошу вас не стесняться, отложим его до следующего вашего доклада, да к тому же сегодня у нас мало времени». Он прибавил, что ему очень неприятно, что я узнал о его решении от Столыпина, который «напрасно поторопился» сказать мне. Я сказал государю, что я мог бы дать мой ответ сейчас, тем более что имел разговор по этому поводу с председателем Совета министров всего три дня тому назад и обдумал это дело со всех сторон, но опасаюсь, что у самого государя нет достаточного времени, чтобы дать мне возможность сказать все, что ему необходимо знать, и потому я прошу разрешить мне взять на мой следующий доклад лишь самое необходимое и посвятить все время разъяснению возбужденного самим государем вопроса.

Он охотно согласился на это и прибавил, что знает уже от Петра Аркадьевича о моей с ним беседе и чрезвычайно встревожен тем, что слышал от него, хотя и отдает мне вперед справедливость в том, что я смотрю на дело как честный человек, и если я считаю, что эта мера вредная, то я не только имею право, но даже обязан сказать это своему государю, и он со своей стороны никогда не осудит меня за это, как не сочтет себя вправе требовать от меня, чтобы я сделал то, что считаю вредным и за что не должен нести ответственности.

Затем, подумав несколько минут, государь сказал как бы нехотя: «Я ответил Петру Аркадьевичу на переданный им разговор его с вами, что при таком положении, которое вы намереваетесь просить моего разрешения занять, и в чем я вам препятствовать не могу и не буду, едва ли этот вопрос пройдет гладко, в особенности в Государственном совете, где есть много людей, которые поймут, что без министра финансов едва ли можно обойтись в таком деле».

Прямо с моего всеподданнейшего доклада я проехал к Столыпину, не заезжая домой, и передал ему дословно мою беседу с государем.

Кривошеин ко мне все это время не заезжал и никаких разговоров со мною не вел, ни во время двукратных наших встреч до следующей пятницы в заседаниях так называемого малого Совета, ни в очередном заседании Совета министров во вторник, несмотря на то, что в этом заседании была речь именно об одном из законопроектов, стоявших по Крестьянскому банку на очереди в Государственной думе. Как он, так и Столыпин спрашивали меня, надеюсь ли я провести это дело — оно было внесено мною и поступило в общее собрание Думы, при неблагоприятном заключении Земельной комиссии.

Мой всеподданнейший доклад следующей пятницы занят был почти целиком моими объяснениями по вопросу о передаче Крестьянского банка.

Я повторил все, что я говорил Столыпину, и, соблюдая в отношении к государю всю возможную деликатность, старался развить, главным образом, три положения.

1. Полное отсутствие каких-либо действительных оснований говорить о трениях между ведомствами, когда их нет на самом деле и когда я делаю все мне доступное, чтобы оказывать всякую помощь землеустроительной политике Столыпина, которую я искренно разделяю.

2. Совершенную невозможность, не подвергая величайшему расстройству все, с таким трудом налаживаемое, положение государственного кредита, отделить эмиссионную операцию по выпуску государственных долговых обязательств, какими являются закладные листы Крестьянского поземельного банка, и притом на огромные суммы, от близкого надзора и руководства министра финансов.

3. Особенную щекотливость для меня возникшего предположения, в возбуждении которого я не принял никакого участия, а доклад по нему, как и состоявшееся, по-видимому, решение государя последовали при полной для меня неизвестности. Мне остается поэтому только — или подчиниться такому неправильному решению и быть бессильным свидетелем вредных от него последствий для государственного кредита, забота о котором останется все же на мне, или принять решение, глубоко для меня тягостное, которое может встретить осуждение его, государя, — просить освободить меня от исполняемых мною обязанностей и передать их человеку, который сумеет сделать то, что мне кажется неисполнимым.

Это последнее положение я развил в самых деликатных выражениях и старался всеми способами смягчить невыгодное для меня впечатление государя, потому что я был далек от всякого желания насиловать его волю и заставлять его отказываться от обещания данного им по одностороннему докладу.

Государь слушал меня не прерывая ни разу и не высказав ни малейшего неудовольствия, а тем более какой бы то ни было раздражительности.

Его ответ мне звучал тем же спокойствием, с которым он обсуждал самые простые вопросы моего управления, и на протяжении почти целого часа очень напряженной беседы я не заметил и тени неудовольствия на меня, а тем более попытки повлиять на то, чтобы я примирился с создавшимся положением и сохранил мои обязанности против моей совести и только во имя доставления ему личного удовольствия.

При его выдержке и даже умении скрывать свое истинное настроение мне трудно было тогда, как трудно и сейчас, сказать по совести: была ли у него какая-то смутная еще тогда мысль, что дело может получить иное разрешение, потому что окончательная его развязка, при сделанном мною Столыпину предложении, наступала еще не скоро, — или же он относился без большой тревоги к мысли о моем уходе. Трудно об этом говорить с какою бы то ни было уверенностью.

Начал свой ответ мне государь с того, что сказал, что он отчасти сам виноват в том, что этот вопрос принял неправильное направление. Ему следовало с самого начала, как только Кривошеин и Столыпин заговорили с ним о Крестьянском банке, сразу же устроить у себя совещание при моем участии, и тогда весь вопрос был бы обсужден со всех сторон.

Вышло же то, что все дело велось как бы за моей спиной, и это ему в особенности неприятно, но за то нельзя винить никого, кроме него самого. Я не сказал ничего против такого заявления, чтобы не вышло, что я же обвиняю Столыпина или Кривошеина в нарушении корректности по отношению к государю.

Затем государь сказал так же просто, что его положительно смущает все, что я сказал по поводу неизбежности вредных последствий от передачи банка в ведомство землеустройства для положения нашего кредита, только что начинающего выходить из трудного положения, и это одно соображение кажется ему настолько важным, что он спрашивает себя, не следует ли приостановить все это предположение, коль скоро оно связано с такими последствиями, о которых он никогда и не думал. Его смущает только, какое отражение вызовет это в председателе Совета министров, придающем этому делу, по-видимому, совершенно исключительное значение. Такое заключение вынес, по крайней мере, государь из двукратной беседы с ним.

Он сказал мне, что не считает, во всяком случае, этого нашего разговора окончательным и будет думать еще о том, не представится ли какой-либо возможности пересмотреть этот вопрос, получивший совершенно неправильное движение, потому что мою точку зрения он не может не признать совершенно правильною и даже «безупречною». «Никто не имеет права, — сказал государь, — упрекнуть вас в чем-либо, потому что вы поступили так, как поступил бы я сам на вашем месте. Вас никто не спросил по вашему делу, и мне был представлен доклад, о котором вы даже ничего не знали, и я обещал дать ему направление, по вашему мнению, соединенное с большим вредом и для дела, и для одного из наиболее важных вопросов государственного управления, порученного вашей ответственности. Вы довели до моего сведения ваш взгляд в самой безупречной форме, и если это не заставит меня изменить моего решения, то я не имею никакого права уговаривать вас отказаться от вашего намерения, как бы мне это ни было больно, тем более что я хорошо знаю, что вы далеко не с легким сердцем остановились на таком решении, потому что вы любите ваше дело и всегда честно служили ему и мне. Я не могу этого сделать еще и потому, что, оставаясь на вашем месте и видя на каждом шагу отрицательные последствия от принятой меры для вашего же ведомства, вы действительно попали бы в самое тяжелое положение, из которого был бы только тот же выход».

Наша беседа закончилась тем, что государь даже благодарил меня за предложенную Столыпину комбинацию вести все дело по ведомству земледелия и землеустройства и оставаться спокойно на месте до тех пор, когда будет издан закон о передаче Крестьянского банка в другое ведомство. Его последние слова были: «До этого пройдет еще много времени, и Бог знает чем все это кончится».

От этой длинной беседы у меня сложилось мнение, что государь считает себя связанным обещанием, данным Столыпину и Кривошеину, и, не вполне разбираясь в таком специальном вопросе, как неделимость заведывания государственным кредитом, он не отступит от принятого им решения, если какие-либо внешние обстоятельства, не зависящие от него, не дадут другого направления всему этому делу.

Вопрос о моем оставлении Министерства финансов становился для меня поэтому только вопросом времени, но я решил никому не говорить об этом, главным образом потому, что не хотел вносить тревогу в ведомство, и решил держать себя совершенно в стороне от разработки вопроса до той поры, когда дело поступит на обсуждение Совета министров и когда, совершенно помимо моей воли, всплывет наружу мое принципиальное расхождение и неизбежность моей отставки.

Столыпину я передал содержание моего доклада государю с полнейшей точностью. Он был, на этот раз, как-то особенно сдержан, благодарил меня за точность передачи и сказал только: «Вот победа, которая меня нисколько не радует. Я предпочел бы, чтобы всего этого вопроса вовсе не было и, вместо него, мы могли бы спокойно обсудить только возможность еще более тесного взаимного сближения двух ведомств на практической работе по землеустройству, если бы это оказалось нужным. А теперь поднимется столько трений и пересудов о вашем уходе на почве такого принципиального вопроса, как охрана кредита, а в перспективе — еще возможный провал ведомства в совершенно чуждой ему области размещения облигаций банка на внутреннем рынке».

На этом разговор кончился, и до самого июня 1911 года мы ни разу об этом вопросе со Столыпиным не заводили речи.

Кривошеин молчал и все время держал себя так, как будто бы никакого предположения у него и не возникало.

Глава VI

Чумная эпидемия на линии Китайско-Восточной железной дороги. Борьба с ней. Запрос в Думе по этому вопросу. — Мои думские выступления. Дурасовское дело. Благоприятное финансовое положение страны. Моя бюджетная речь по росписи на 1911 год. — Законопроект о введении земства в губерниях Северо- и Юго-Западного края. Особое значение, придаваемое этой мере Столыпиным. Принятие законопроекта Думой и отклонение его Государственным советом. Ультиматум Столыпина: роспуск палат и опубликование закона в порядке статьи 87. — Дисциплинарные взыскания против П. Н. Дурново и В. Ф. Трепова. — Беседа со мной об этих событиях императрицы Марии Федоровны. Удар, нанесенный ими престижу Столыпина. — Отказ Столыпина и Кривошеина от проекта изъятия Крестьянского банка из ведения Министерства финансов

Пока происходили описанные происшествия, немало расстроившие меня, мне пришлось с самого конца октября отдать много времени и забот неожиданно разразившейся на линии Китайско-Восточной железной дороги чумной эпидемии.

Осенью этого года случаи чумных заболеваний появились, правда в весьма небольшом количестве, в Одессе, и вызвали принятие экстренных мер Министерством внутренних дел. Они были ликвидированы очень быстро. Эпидемия на Китайской дороге появилась ровно год спустя после убийства в Харбине князя Ито: 13 октября 1910 года в китайском поселке близ станции Маньчжурия появилось первое заболевание среди китайского населения и разом перекинулось на целую группу домов, находившихся в близком соседстве как со станциею, так и с русским поселением.

Серьезность и даже опасность этого положения стала очевидною с первого взгляда. Через несколько дней после регистрации этого случая, констатированного местным врачебным надзором железной дороги, при участии случайно проезжавшего известного московского врача, начиналось передвижение из Приморской области эшелонов запасных чинов, отбывших сроки их военной службы и возвращавшихся во внутренние губернии России по линии Китайско-Восточной дороги, и передвижение из России в ту же Приморскую область новобранцев на смену уволенных в запас, и такая же операция по Заамурскому округу пограничной стражи и железнодорожной его бригады. Опасность занесения чумы в Россию из этого китайского очага стала очевидною, и задача, выпавшая на долю управления Китайской дороги, была оценена всем общественным мнением России по ее действительному значению.

Дорога вышла из этого испытания с величайшею честью. Управление не жалело ни средств, ни энергии на борьбу с надвинувшеюся опасностью. Мобилизованы были многочисленные силы медицинского персонала, к руководству его работою привлечен лучший специалист того времени профессор Заболотный. Военное ведомство предоставило свой санитарный и фельдшерский персонал.

Университеты и Военно-медицинская академия дали целые отряды добровольно пошедшей на борьбу с эпидемией учащейся молодежи. И результаты этих усилий сказались скорее, нежели этого можно было ожидать, несмотря на все невыгодные условия, представленные китайским населением не столько в полосе отчуждения железной дороги, состоявшей в русском управлении, сколько за ее пределами, но в ближайшем к ней соседстве. Нужно не забывать, что русской власти в отношении этих последних местностей не принадлежало никаких прав, и приходилось действовать в нарушение нашей концессии, так как китайская власть не принимала никаких мер, хотя, надо отдать ей справедливость, и не мешала нам принимать свои.

Пришлось просто сжечь целый ряд китайских домов и уничтожить множество скарба. Сопротивления нигде оказано не было, так как дорога не скупилась на вознаграждение потерпевших. Всего труднее было организовать борьбу в Харбине. Соседний с ним китайский город Фудадзян сделался настоящим очагом заразы. В нем и в самом Харбине было сравнительно много смертных случаев, но в Россию чума допущена не была, все запасные вернулись домой без единого подозрительного по чуме случая, все новобранцы прибыли в свои воинские части совершенно благополучно, и через три месяца после первого заболевания опасность заноса чумы через железную дорогу в коренную Россию миновала. Жизнь на самой дороге, кроме главного центра — Харбина, вернулась в норму.

В Харбине борьба с чумою была особенно трудна — не только из-за соседства с Фудадзяном, но и потому, что и в самом Харбине некоторые части города, как, например, торговая его часть, Пристань, представляли собою смешение прекрасных построек совершенно европейского типа с отвратительными притонами китайского населения, в которых средства обязательной гигиены были совершенно неприменимы, и приходилось брать на средства дороги сравнительно значительные расходы, относящиеся собственно до обязанности города, вплоть до выселения целых домов и постройки вместо них наспех новых помещений временного типа, и в них подвергать жильцов самому строгому надзору, неудобства которого они сносили, однако, терпеливо.

Большие трудности представляла и сама дорога. Она занимала в своих мастерских и на работах вообще большое количество китайских рабочих, которые в обычное время жили в Фудадзяне, или на Пристани, или даже кругом города в мелких китайских поселках.

С появлением чумы нельзя было удалить их с дороги из-за невозможности заменить их в сколько-нибудь короткий срок русскими рабочими из внутренних губерний, так как соседние сибирские губернии и области не имели свободных рабочих рук. Оставлять этих рабочих на работах в мастерских и на дороге и сохранять за ними общение с китайским же населением в местах их жительства было также невозможно.

Пришлось поэтому принять экстренную меру — изолировать их полностью от общения с китайским населением и, сохранив их на работах дороги, разместить их в особых бараках, спешно выстроенных дорогою, и регулировать распоряжением дороги всю их внутреннюю жизнь, вплоть до надзора за доставляемыми им продовольственными продуктами и полного разобщения их от всякого сношения с китайским населением. Справедливость заставляет сказать, что все эти стеснения переносились без всякого ропота и сопротивления китайскими рабочими на дороге, а назначение им несколько повышенной платы, по сравнению с ранее получаемою ими, создало самую мирную атмосферу среди них, доходившую до того, что они установили свой внутренний надзор, значительно облегчавший задачи дороги. Благодаря всем принятым мерам количество жертв среди русского населения было совершенно ничтожно, как было невелико и число жертв среди врачебного персонала.

При таких обстоятельствах начался 1911 год, который должен был окончиться для меня в совершенно иной обстановке, нежели та, в которой я вступил в него. Я начал год в далеко не радужном настроении.

Мысль о вероятном оставлении мною Министерства финансов, в связи с необходимостью хранить об этом полное молчание, делала и без того нелегкую вообще текущую работу еще более тяжелою, а она, как нарочно, была особенно велика с первых дней нового года. Еще до начала рождественских вакансий в Думе в нее поступили разом от разных фракций три запроса по поводу появления в конце года холеры и чумы в разных местностях России. Главный из них был направлен именно на чуму на линии Китайской дороги, другой имел своим предметом вспышку холеры на юге и в окрестностях Астрахани, третий опять же вращался около той же чумы в Маньчжурии и ставил вопрос о том, с какими расходами сопряжена борьба с нею и кому предстоит покрыть их.

Первый и главный вопрос соединил немалое количество подписей и был роздан, как и был сообщен правительству, чуть ли не в день роспуска Думы на Рождество. В нем не было недостатка в весьма недвусмысленных неблагоприятных кивках против Китайской дороги, и делались столь же недвусмысленные намеки на то, что России и русской казне приходится оберегаться от деятельности этого особливого предприятия. Самое содержание запросов было чисто искусственное: не то правительство обвинялось в незакономерных действиях, не то от него спрашивали разъяснения по делам, находящимся в производстве.

П. А. Столыпин предложил возложить на меня обязанность отвечать от имени правительства, и он был по существу прав.

Все, что относилось к холерным заболеваниям, в самой России было уже на самом деле ликвидировано и никого более не интересовало, совершенно независимо от того, что размеры этих эпидемических заболеваний были весьма незначительны, a все подробности о них составили уже предмет правительственных сообщений. Иное дело маньчжурская чума. Она была также ликвидирована в той ее части, которая была наиболее грозною для внутренней России, в смысле заноса заразы с Востока, но далеко еще не была потушена в самой Маньчжурии и могла всегда снова перекинуться на русские области. Кроме того, вся борьба с маньчжурскою чумою велась официально под моим руководством, и никто из прочих министров не обладал всею полнотою сведений. Скажу даже, что мало кто интересовался ею. Наконец, кому же, как не мне, приличествовало отстранить все неблагоприятные намеки, которыми были пересыпаны запросы, на отчужденность управления делами Китайско-Восточной дороги и взять злополучных маньчжурцев под свою защиту.

Особенно решительно отстаивал это Столыпин, подробно высказав в Совете, что близко следя за всем, что делается в смысле борьбы с эпидемией в Маньчжурии, он считает своим долгом горячо благодарить все управление железною дорогою и меня, как отвечающего за нее, за все, что сделано для санитарной безопасности России. Он прибавил даже, что, если бы кто-нибудь сказал ему, что принятые распоряжения могут быть столь энергичны и разумны, он не поверил бы и думал даже, что это как-то не по-русски, и потому он предлагает Совету не только просить меня взять на себя ответ на все запросы, но и уполномочить меня открыто заявить с трибуны Государственной думы, что правительство «считает прямым долгом справедливости отметить, что весь персонал железной дороги заслуживает величайшей похвалы за то, что им выполнено в условиях величайшей трудности, и что ему мы обязаны тем, что можем уже и теперь сказать, что опасность от заноса эпидемии в Россию им устранена». Уже 19 января Дума возобновила свои занятия, и в тот же день я дал мои объяснения по всем запросам. Что и как я сказал об этом, не забыли те, кто пережил эту грозную пору в Маньчжурии и кто вынес всю борьбу на своих плечах. Их мало кто поблагодарил, если не считать того, что услышала от меня Дума с трибуны в этот день.

Пусть скажут себе те, кто когда-нибудь прочтут мои воспоминания, что грозившая России величайшая опасность была устранена усердием и исключительным мужеством в борьбе с нею всего управления Китайско-Восточной железной дороги, до самого низшего персонала включительно. Быть может, они отметят также, что на всю борьбу было истрачено не более одного миллиона рублей, считая и все расходы Министерства внутренних дел по борьбе с другими эпидемиями в том же году.

С этого запроса, заслушанного 19 января 1911 года, началось мое почти ежедневное присутствие в Государственной думе, вплоть до половины марта, когда разразился тот неожиданный кризис правительства, о котором речь впереди.

19 января я отвечал на запрос о чуме, 22-го на такой же запрос о развитии контрабандного промысла спиртом через маньчжурскую же границу; 24-го мне было поручено правительством выступить по вопросу о размере кредита на нужды начального образования и помочь фиксации размера кредита на длинный ряд лет, то есть принять на себя роль защитника народного образования в то время, когда меня же обвиняли в том, что я будто бы являюсь противником расходов на просвещение; 4 февраля мне пришлось вести настоящий бой с левым крылом Думы по запросу о деятельности опять того же Крестьянского банка и одержать бесспорный успех над авторами запроса, а уже с 21 февраля началось рассмотрение бюджета в общем собрании Думы.

Я упоминаю о моем выступлении по делу народного образования потому, что мне хочется снять с себя вечное осуждение меня за слишком скупое отношение к самым неоспоримым нуждам страны во имя чрезмерно близкого моему сердцу казначейского благополучия.

Вторая моя речь имеет совсем иное значение.

Запрос правительству на этот раз был предъявлен уже без всякого колебания — в смысле обвинения его в явно незаконных действиях, совершенных правительством по ведомству Крестьянского банка, и предъявлен он был одновременно как к председателю Совета министров, так и ко мне, как руководителю банка. Запрос получил прозвище «запроса по Дурасовскому делу». Он рассматривался в думской Комиссии по запросам очень долго и попал с руки правительства перед самым Рождеством. Подписан он был левою группой — эсдеками. Первым подписавшим и главным, если не единственным, зачинщиком дела был депутат Покровский 2-й, который задолго до предъявления запроса неоднократно являлся ко мне и в приемные дни, и испрашивал особые аудиенции, постоянно доказывая мне совершенные не только Крестьянским банком, но и административными властями вопиющие несправедливости в ущерб крестьян, будто бы окончательно разоренных банком.

Мне пришлось поэтому войти очень глубоко во все частности этого дела, и я успел изучить его до мельчайших подробностей еще в ту пору, когда вопрос, так остро поставленный Столыпиным, совершенно не был мне известен. Близко следил за ним и П. А. Столыпин и постоянно просил меня давать все больше и больше подробностей, по мере того, как выяснялась из настояний Покровского 2-го и предъявляемых мне Крестьянским банком данных возмутительная история этого дела, в котором так называемые дурасовские крестьяне были, бесспорно, жертвою агитации того же Покровского, сумевшего, однако, скрыть следы своей работы и избежать обнаружения ее.

Всем было, однако, ясно до очевидности, что без него и его сотрудников по агитации никогда не было бы тех осложнений, которых достигло это возмутительное дело. Правда, не было бы и того на самом деле настоящего триумфа, которого добилось правительство. После окончания прений по этому делу не только запрос не был принят Думою, но немалый конфуз испытала и думская Комиссия по запросам, разделявшая все заключения интерпеллянтов, но и те члены Думы, правее эсдеков, которые дали ему свои подписи. Мои друзья из кадетской оппозиции были, разумеется, в числе их и даже не отказали себе в удовольствии, как сделал, например, Аджемов, пустить в меня, во время моих объяснений, язвительные стрелы.

Когда вопрос правительству созрел и состоялось заключение Комиссии по запросам, не только принявшее запрос, но и пошедшее в своих заключениях дальше самих авторов его, я был уже в курсе предположений Столыпина поднять вопрос о передаче в ведомство землеустройства Крестьянского банка.

Моим первым желанием было просить его взять на себя ответ на запрос. Но он сразу же и решительно отказался от моего предложения, сказав, что никто не положил так много труда, как я, на изучение дела, и даже было бы крайне невыгодно, чтобы выступал от имени правительства кто-либо другой, а не я, потому что первый подписавший — Покровский — будет, конечно, обосновывать запрос, а ни с кем из членов правительства он не вел таких частых и назойливых переговоров, как со мной. Он прибавил, что лично у него Покровский был всего один раз, и он не входил с ним ни в какие частности, ссылаясь на то, что все дело находилось в руках Крестьянского банка и никто не должен отвечать за него помимо министра финансов.

При заслушании запроса Дума была в большом составе.

Трибуны для публики были полны до отказа. Готовился так называемый большой думский день.

Хотя Покровский 2-й знал не только мою точку зрения, но и все обстоятельства дела, которые, конечно, будут выдвинуты мною, потому что я не скрывал их от него и даже предупреждал его, что помимо них у меня есть в запасе и другие очень неприятные для его запроса данные, — он повел атаку на правительство в крайне приподнятом тоне и не поскупился на самые резкие выражения, срывая каждый раз дружные знаки одобрения от своих единомышленников и их соседей.

Столыпин на заседание не приехал, хотя я очень просил его не оставлять меня одного, так как нельзя было предвидеть, не примут ли прения такого характера, при котором выступление председателя Совета министров может оказаться совершенно необходимым. Он сказал мне, однако, что считает не нужным этого делать, так как у меня столько данных, что результат запроса для него вполне обеспечен. Когда мы уходили из заседания, — это было на праздниках, — он задержал меня и просил не думать, что на его отношение сколько-нибудь влияет происшедшее между нами разногласие в вопросе о подведомственности Крестьянского банка. Кривошеин все время просидел в Думе, пока не окончились прения и не последовало голосование, не только не давшее необходимых двух третей голосов для представления принятого запроса на усмотрение верховной власти, но просто запрос был значительным большинством голосов отклонен.

Запрос был просто недобросовестный, основанный на данных заведомо для самых интерпеллянтов ложных и даже лживых, разбить их не составило особенного труда, и нужно было только не бояться резких выпадов до прямой брани. Но их на самом деле вовсе не было.

Зала носила характер весьма выгодный для меня. С самого начала было очевидно, что я располагаю всеми данными, которые целиком оправдывают деятельность всех органов правительственной власти в этом деле, и что встать на сторону интерпеллянтов — значило потворствовать самой разнузданной пропаганде насильственного захвата земли даром и разжигания крестьянских страстей, что и было на самом деле выполнено скрывшимися за крестьянскими спинами агитаторами. Всем было ясно до очевидности, что главным из них был не кто иной, как сам Покровский 2-й, сумевший, однако, ловко спрятать концы своего участия в воду. Недоставало только в моем распоряжении возможности вскрыть и эту подоплеку, но когда я сказал, что в руках Крестьянского банка недостает, к величайшему для меня сожалению, только одного права и возможности — сказать кому обязаны дурасовские крестьяне своими страданиями, то раздались отдельные голоса: «Не стоит, это и так ясно».

Невелика была передышка, которую дали мне думские занятия, потребовавшие почти бессменного пребывания моего в Таврическом дворце с первых дней января, и уже 21 февраля мне пришлось снова появиться там же на общих прениях по бюджету на 1911 год.

Они не предвещали ничего исключительного, так как и на этот раз положение правительства было особенно благоприятно: прекрасные урожаи 1909 и 1910 годов отразились самым благоприятным образом на поступлении доходов и дали возможность значительно увеличить и расходную смету, сведя ее не только без особых затруднений, но и дав широкое удовлетворение излюбленным Думою культурным потребностям страны и предупредив тем самым большинство обычных ее пожеланий. Это был четвертый бюджет, рассматриваемый Государственною думою третьего созыва, и я принял, с полного одобрения Совета министров, за основание моего выступления в составе общих прений естественно напрашивавшееся сопоставление этой четвертой росписи с первою рассмотренною Думою росписью на 1908 год. Сравнение невольно получалось разительно благоприятное в смысле финансового положения России решительно во всех отношениях. К тому же и заключение Бюджетной комиссии Думы было на этот раз еще более оптимистическое, нежели и без того чрезвычайно благожелательное для правительства заключение ее по росписи на 1909 и 1910 годы.

Этому сопоставлению и выводам из него я посвятил всю мою речь, которая невольно звучала самым бодрым и полным веры в будущее тоном и часто, гораздо более часто, чем в предыдущие годы, прерывалась шумными одобрениями не только правого сектора Думы, но даже временами и части левых групп, их умеренного крыла. Заключительные мои слова были покрыты, как говорит стенограмма, оглушительными продолжительными аплодисментами всего центра и правых скамей.

Когда я сошел с трибуны, меня обступили внизу многие депутаты, а в числе их немало и таких, которых я лично почти не знал, и не скупились на выражения благодарности, одобрения и сочувствия за все сказанное. Председатель Думы Родзянко своим зычным голосом не постеснялся, стоя рядом с Шингаревым, сказать мне: «А я все-таки держу пари, что Андрей Иванович не откажет себе в удовольствии выступить вслед за вами и объяснить нам, что ваша роспись опять никуда не годится и что наши финансы куда хуже, чем были прежде, и мы по прежнему находимся на краю банкротства».

Шингарев, разумеется, выступил тотчас после перерыва, не сказал ни одного слова против сведения росписи и заключения Бюджетной комиссии Думы, нашел, что доходы, может быть, не преувеличены, а расходы немного лучше сведены, нежели делалось до сих пор, но затем произнес все-таки полуторачасовую речь «рядом с бюджетом» по поводу всего, что только попадалось под руку, но не имело решительно никакого отношения к своду росписи и отвечало заранее заготовленной на завтра оппозиционной статье для газет. Я решил просто ничего не отвечать ему и сказал всего несколько слов по поводу одной, обычно допущенной им передержки.

Мне пришлось зато выступить с небольшим ответом по поводу следовавшей за нею речи саратовского депутата Н. Н. Львова, сидевшего тогда среди ближайших к кадетам соседей их — прогрессистов.

Всегда корректный по форме, но резкий по существу, когда он выступал против правительства, он редко выступал по вопросам о финансах государства в тесном смысле слова. Но на этот раз он сделал почему-то исключение, тогда когда наши финансы и учет их всего меньше давали основания к каким-либо изобличениям невыгодного для правительства свойства, и произнес очень красивую по форме, но явно пристрастную по существу речь, обвиняя не только правительство, но и самое Думу в чрезмерном предпочтении расходов на оборону, вместо того, чтобы давать средства на подъем культурного развития страны, которое «тщетно ждет еще удовлетворения самых элементарных своих требований». Слева ему, разумеется, горячо аплодировали, в особенности когда он сказал под конец, обращаясь к думскому большинству, направо: «С чем явитесь вы перед вашими избирателями всего через год и что скажете вы им в доказательство того, как понимали вы ваши обязанности по отношению к стране, и напрасно думаете вы, что страна не учла уже того, что дали вы за четыре года вашей работы».

Тотчас после речи Н. Н. Львова я вышел на трибуну и ответил ему в очень горячей речи, защищая и правительство и Думу и объяснив ему, а через его голову и всей оппозиции, почему пришлось в истекшие четыре года отдать столько внимания и средств на дело обороны, расшатанное вконец несчастною войною, насколько несправедливо говорить о том, что мы забыли нужды культурного развития страны, когда они удовлетворяются широкою рукою и в прогрессии, во много раз превышающей требования обороны.

Закончил я и оправданием, которое так легко принести членам Думы перед их избирателями, если только последние способны на справедливое и разумное отношение к оценке простого понятия, что «культура и прогресс могут быть обеспечены только тогда, когда страна не оставлена беззащитною в своей внешней безопасности».

Едва успели закончиться эти общие прения и далеко не закончилось еще рассмотрение частностей росписи, как произошло событие, совершенно неожиданное для меня и на много дней сосредоточившее на себе внимание всего правительства. Его последствия имели лично для меня весьма глубокое значение.

В числе дел, особенно занимавших внимание председателя Совета министров в течение всего 1910 года и даже части 1909 года, было дело о введении, на основании особого положения, выработанного при большом личном участии П. А. Столыпина, — земского управления в девяти губерниях Северо- и Юго-Западного края. Лично я почти не принимал никакого участия в разработке и прохождении этого дела через Совет министров. Напротив того, П. А. Столыпин сразу же придал ему чисто личный характер и как при внесении его в Совет, в виде общей схемы, так и при составлении проекта в окончательном виде защищал его лично самым энергичным образом, не раз указывая на то, что после крестьянской земельной реформы и пересмотра общегубернского управления, он придает этому вопросу первенствующее значение, так как — это была его излюбленная формула — он выносил в своей душе этот вопрос еще со времени своей первой юности и при первом его соприкосновении с местной жизнью в Северо-Западном крае, которому он отдал лучшие свои годы.

Он относился поэтому особенно чутко к каждому замечанию, с которым встречался в среде Совета, так же как и при рассмотрении законопроекта в Думе, лично посещая все заседания ее, пока она не высказала свое сочувствие основным его принципам.

На этом вопросе он, в частности, и сблизился в особенности с фракцией националистов в Думе, которая оказала ему самую деятельную поддержку, в частности, в вопросе об образовании для выборов земских гласных отдельной русской курии, как «способа устранить поглощение польским элементом русского крестьянства в избирательных собраниях». Из Думы рассмотренный последней и согласованный во всем законопроект перешел в Государственный совет в половине 1910 года и поступил на обсуждение осенью этого года. Столыпин неизменно участвовал лично при первоначальном рассмотрении дела в комиссии, и хотя сразу же встретился с оппозицией со стороны правых членов комиссии, но не придавал этому большого значения, как не придавал его и образовавшемуся разногласию именно в вопросе о русских куриях, совершенно спокойно заявляя, что он не сомневается в том, что это разногласие исчезнет при обсуждении в общем собрании, на котором он вполне надеялся одержать верх при его личной защите законопроекта. Он был настолько уверен в успехе, что еще за несколько дней до слушания дела при разговоре о нем в Совете он не поднимал вопроса о необходимости присутствия в Государственном совете тех из министров, которые носили звание членов Совета, для усиления своими голосами общего подсчета голосов. Их было тогда, правда, немного. Лично я ни разу не был в Совете во все время рассмотрения дела и не следил за его прохождением, — настолько много было у меня своего собственного дела при постоянных моих участиях в Думе. Укрепляло убеждение Столыпина и отношение к делу председателя Государственного совета М. Г. Акимова, который сам принадлежал к правой группе и всегда был хорошо осведомлен о ее настроениях.

Велико было поэтому удивление и даже потрясение, вынесенное Столыпиным, когда в начале марта, 7-го или 8-го числа, голосование именно по статье о русских куриях после решительного, обоснованного и даже красноречивого выступления самого Столыпина дало совершенно неожиданный результат: большинством всего десяти голосов статья законопроекта и все зависящие от нее постановления были отвергнуты. Столыпин тотчас же покинул зал заседания, и все поняли, что случилось нечто необычное. Я узнал об этом довольно поздно по телефону и по первому впечатлению не придал особого значения, так как вообще не был в курсе его. На следующий день мне стало известно, что Столыпин поехал в Царское Село. В течение дня меня посетили Тимашев, Кривошеин и Харитонов.

Первый не знал ничего и хотел узнать мою оценку. Я мог сказать ему только, что Петр Аркадьевич не делился со мною ни разу своим отношением к делу и не позвонил мне по телефону. Не сказав ничего Тимашеву, я подумал только, что он отступил от своего обыкновения все под тем же влиянием — нашей размолвки по Крестьянскому банку.

Кривошеин был уже, очевидно, осведомлен непосредственно от Столыпина, так как он сказал мне без всяких оговорок, что Петр Аркадьевич не может примириться с таким «возмутительным решением», под которым, несомненно, таятся интриги лично против него, и если только не получит согласие государя на его предложение, то, несомненно, уйдет в отставку. На мой вопрос, в чем же состоит его предположение, Кривошеин отозвался незнанием и сказал только, что, вероятно, мы все сегодня же будем приглашены в заседание на Фонтанку и узнаем, что все решено. Харитонов, видимо, не видал Столыпина и высказал только, что по впечатлениям, полученным им из Государственного совета нужно ожидать событий необычного масштаба, так как «уходят из заседания подобным образом или когда подают в отставку, или когда готовят какой-либо [демарш]».

В тот же день Столыпин ко мне не позвонил, не позвонил и я к нему, чтобы не быть назойливым или не давать ему повода подозревать меня в каком-либо личном интересе.

На следующий день действительно состоялось собрание членов Совета, по телефонным вызовам, и мы все собрались не в обычном помещении, где происходили заседания Совета, а в кабинете Петра Аркадьевича.

С его привычною сдержанностью, не обнаруживая никакого волнения в изложении происшедшего инцидента, хотя волнение было заметно в его жестах, Столыпин передал нам, что все происшедшее третьего дня, как это теперь ему совершенно точно известно, было плодом издавна подготовленной интриги, направленной лично против него. Она выразилась в том, что лидер правой группы Государственного совета П. Н. Дурново, еще задолго до слушания дела в общем собрании Государственного совета, подал государю записку, характеризируя выделение русских крестьян в Северо- и Юго-Западном крае в особые избирательные курии как меру крайне опасную в политическом отношении, которая только оттолкнет от правительства весь класс польских землевладельцев в крае, совершенно лояльно настроенных по отношению к России, и может даже усилить и без того замечающееся противорусское стремление среди отдельных лиц, явно тяготеющих к Австрии.

Под влиянием этой искусственной меры неизбежно весь наиболее культурный землевладельческий класс совершенно отойдет от местной земской работы, которую немыслимо построить на одном крестьянстве да на немногих русских чиновниках и т. д.

Ему известно далее, что перед самым рассмотрением дела, после одного из частных собраний у П. Н. Дурново, испросил себе аудиенцию у государя член Государственного совета В. Ф. Трепов, что подтвердил ему барон Фредерикс, рассказавший ему при этом, что перед аудиенциею он заходил к нему и очень горячо доказывал ему, что эта часть думского проекта есть чисто революционная выдумка, отбрасывающая от земской работы все, что есть культурного, образованного и консервативного в крае, и что это делается исключительно в угоду мелкой русской интеллигенции, которой хочется забрать это дело в свои руки и поживиться на «земском пироге».

Поэтому он, Столыпин, решил доложить вчера государю, что он не может оставаться на своем двойном посту, если дело, которое он лелеял с молодости, должно погибнуть из-за простой интриги, оправдываемой к тому же прямыми извращениями фактов и обвинением его чуть ли не в потворствовании революционным замыслам, против которых он борется, не щадя своей собственной жизни и жизни своих детей. Поэтому он сказал государю не обинуясь, что просит его освободить от должности и разрешить ему вовсе уйти со службы, так как он не может даже представить себя заседающим в Государственном совете вместе с людьми, решившимися обвинить его в таких замыслах.

По словам Петра Аркадьевича, государь был совершенно подавлен его намерением и все говорил ему, что он совершенно не представлял себе всей важности этого дела и хорошо понимает его волнение, но считает, что он не имеет права так резко ставить вопрос, и нужно подумать о том, какие меры могли бы быть приняты к тому, чтобы дело могло быть снова рассмотрено и доведено до конца, причем обещает ему заранее употребить все свое влияние, чтобы при вторичном рассмотрении не могло случиться ничего похожего на то, что произошло. Тогда Столыпину пришлось войти во все детали этого дела и разъяснить государю, что никакого вторичного рассмотрения дела не может и произойти, потому что Дума никогда не согласится отказаться от русских курий, из-за которых все дело и провалилось в Совете, а последний из-за одного упрямства не сознается никогда в своей ошибке.

Тогда государь сказал Столыпину самым решительным образом: «Я не могу согласиться на ваше увольнение, и я надеюсь, что вы не станете на этом настаивать, отдавая себе отчет, каким образом могу я не только лишиться вас, но допустить подобный исход под влиянием частичного несогласия Совета. Во что же обратится правительство, зависящее от меня, если из-за конфликта с Советом, а завтра с Думою будут сменяться министры? Подумайте о каком-либо ином исходе и предложите мне его», — закончил государь.

Тогда, по словам Столыпина, он, поблагодарив прежде всего государя за оказываемое ему доверие, сказал ему, что для него самое существенное в настоящем случае вовсе не его самолюбие, которым он никогда не руководствуется, а польза государства и необходимость оживить целый край, который прозябает в невероятных условиях, о которых может судить лишь тот, кто прожил там многие годы.

Отвечая же на вопрос государя, что можно сделать, чтобы обеспечить проведение земской реформы в жизнь, он сказал, что есть только одно средство — провести закон по 87-й статье Основных законов, а для этого необходимо принять хотя бы и искусственную меру — распустить на короткий срок обе палаты, обнародовать закон в качестве временной меры в порядке верховного управления и затем внести его в Думу в том самом виде, в каком он был принят ею. Дума не имеет повода не утвердить его вновь, и когда он дойдет снова до Государственного совета, то ему не останется ничего иного, как подчиниться совершившемуся факту, тем более что до этого срока пройдет немало времени, закон войдет уже в жизнь, а она докажет лучше всяких слов, что все осуждения Государственного совета ни на чем не основаны, и никогда польские помещики не откажутся от земской работы, как распространяют это его противники, и сами не веря тому, что они говорят.

Государь внимательно выслушал это предложение и спросил Столыпина: «А вы не боитесь, что та же Дума осудит вас за то, что вы склонили меня на такой искусственный прием, не говоря уже о том, что перед Государственным советом ваше положение сделается чрезвычайно трудным?»

Столыпин передал нам, что он ответил государю: «Я полагаю, что Дума будет недовольна только наружно, а в душе будет довольна тем, что закон, разработанный ею с такой тщательностью, спасен вашим величеством, а что касается до неудовольствия Государственного совета, то этот вопрос бледнеет перед тем, что край оживет, и пока пройдет время до нового рассмотрения дела Государственным советом, страсти улягутся и действительная жизнь залечит дурное настроение».

Государь ответил ему на это: «Хорошо, чтобы не потерять вас, я готов согласиться на такую небывалую меру, дайте мне только продумать ее. Я скажу вам мое решение, но считайте, что вашей отставки я не допущу».

На этих словах государь встал и протянул Столыпину руку, чтобы проститься с ним, когда Петр Аркадьевич попросил извинения и высказал ему еще одну мысль, изложив ее так:

«Ваше величество, мне в точности известно, что некоторое время перед слушанием дела о западном земстве в Государственном совете Петр Николаевич Дурново представил вам записку с изложением самых неверных сведений и суждений о самом деле, скрытно обвиняя меня чуть не в противогосударственном замысле.

Мне известно также, что перед самым слушанием дела член Государственного совета В. Ф. Трепов испросил у вашего величества аудиенцию с тою же целью, с какою писал вам особую записку Дурново. Такие действия членов Государственного совета недопустимы, ибо они вмешивают их личные взгляды в дела управления и приобщают особу вашего величества к их действиям, которых я не позволю себе характеризовать, потому что вы сами изволите дать им вашу оценку. Я усердно прошу ваше величество во избежание повторения подобных неблаговидных поступков, расшатывающих власть правительства, не только осудить их, но и подвергнуть лиц, допустивших эти действия, взысканию, которое устранило бы возможность и для других становиться на ту же дорогу».

Государь, выслушав такое обращение, долго думал и затем, как бы очнувшись от забытья, спросил Столыпина: «Что же желали бы вы, Петр Аркадьевич, чтобы я сделал?»

«Ваше величество, наименьшее, чего заслужили эти лица, — это предложить им уехать на некоторое время из Петербурга и прервать свои работы в Государственном совете, хотя бы до осени. В такой мере нет ничего жестокого, потому что скоро наступит вакантное время и они все равно уедут, куда каждый из них пожелает, но зато все будут знать, что интриговать и вмешивать особу вашего величества в партийные дрязги недозволительно, а гораздо честнее бороться с неугодными членами правительства и их проектами с трибуны верхней палаты, что предоставляет им закон в такой широкой степени».

По словам П. А. Столыпина, и это его обращение к государю не вызвало никакого неудовольствия, как не вызвало и опровержения фактической стороны дела. Государь ответил ему только: «Я вполне понимаю ваше настроение, а также то, что все происшедшее не могло не взволновать вас глубоко. Я обдумаю все, что вы мне сказали с такою прямотою, за которую я вас искренно благодарю, и отвечу вам также прямо и искренно, хотя не могу еще раз не повторить вам, что на вашу отставку я не соглашусь».

Передав нам все, что изложено мною с полнейшею точностью, Петр Аркадьевич прибавил только, что его решение последовало после тяжелого раздумья и что он принял это решение, от которого не может ни в каком случае отойти, и просит нас всех не судить его, так как он вполне уверен в том, что каждый из нас поступил бы точно так же и пожертвовал бы своим положением во имя достоинства власти, которая только принижается подобными проявлениями интриги.

По-видимому, он совершенно не желал того, чтобы сообщение его служило предметом каких-либо обсуждений в нашей среде, но они возникли как-то сами и даже приняли в известный момент довольно острый характер. Начал их наиболее экспансивный из нас — Кривошеин, сказав, что для него решение государя несомненно и желание Петра Аркадьевича будет выполнено. Его смущает только, что положение самого государя в этом случае чрезвычайно щекотливое, так как если он мог совершенно не знать о содержании записки Дурново, то, приняв Трепова и не сказав ему того, что он должен был сказать, он до известной степени сам несет ответственность за случившееся и ему не может быть не трудным принять второе положение, которое выставлено Столыпиным.

Щегловитов был очень решителен и просто высказал свою полную солидарность с Петром Аркадьевичем. Большинство остальных министров молчало, чувствуя, очевидно, полную бесцельность всяких дебатов при решении, принятом Столыпиным.

Я решил также не высказывать моего взгляда, по совершенной бесцельности этого при занятом Столыпиным непримиримом положении на его всеподданнейшем докладе. Харитонов попытался было спросить его, нельзя ли найти какое-либо смягчение в вопросе о мерах «укрощения», как выразился он, Дурново и Трепова, потому что, зная характер государя, он думает, что этот вопрос будет наиболее болезненным для государя, и было бы для положения самого Столыпина крайне желательным найти какой-либо выход. Его осторожное замечание вызвало очень резкую отповедь. «Пусть ищут смягчения те, кто дорожит своим положением, а я нахожу и честнее и достойнее просто отойти совершенно в сторону, если только приходится еще поддерживать свое личное положение среди переживаемых условий».

Перед нашим общим уходом Столыпин просил меня остаться, сказав, что у него есть одно дело, которое он хотел бы выяснить со мною до того, как его личный вопрос будет ликвидирован государем. Когда все вышли и мы остались вдвоем, он спросил меня просто, как я смотрю на все случившееся.

Я ответил ему, что мне трудно говорить об этом, потому что с личной точки зрения я вполне понимаю его, тем более что и сам я не понимаю, как можно цепляться за власть при переживаемых нами условиях. Но с точки зрения, если можно так выразиться, государственной избранный им путь представляется едва ли правильным и способным привести власть к спокойному положению. Искусственный роспуск на три дня обеих палат слишком прозрачен, чтобы сразу же не возникло очень резкое к нему отношение в широких кругах того, что принято называть «общественным мнением». Я не думаю, чтобы и Дума была довольна таким способом проведения хотя бы и одобренного ею решения. Во всяком случае, над законодательным порядком будет, несомненно, произведено насилие, а его вообще не прощают. Государь примет эту меру, так как для него не ясны все оттенки ее, и его успокоит сознание того, что хорошее дело не погибло.

Вторая мера представляется мне еще более сомнительною. Она, конечно, оправдывается как последствие несомненной интриги, но внешне она все-таки очень тяжела для государя. Трудно требовать от него, чтобы он не принимал посылаемых ему записок и не принимал тех людей, которых он знал. Его вина не в том, что он принял, а в том, что он дал принятым возможность ссылаться их единомышленникам на его мнение и тем влиять на окружающих. И это он, разумеется, теперь прекрасно понимает. Но требовать от него кары для тех, кого он принял, — чрезвычайно трудно и щекотливо, так как он понимает также, что всем будет ясно, что он поступил таким образом под давлением произведенного на него нажима, и этого он никогда не простит, хотя, вероятно, выполнит и это требование.

«Что же, по-вашему, мне следовало сделать? — спросил Столыпин. — Проглотить пилюлю и расписаться в проделанной надо мною, как председателем Совета министров, хирургической операции?»

Я ответил ему, что, по моему мнению, был иной путь — путь борьбы без насилия над законом и над самим государем, а именно: немедленное внесение того же закона в Думу, соглашение с председателем ее и главами фракций о немедленном рассмотрении его и новое направление принятого проекта в Государственный совет, и там уже следует принять через председателя его и с полномочиями от государя меры к тому, чтобы на этот раз интрига не была допущена, по крайней мере, среди членов Совета по назначению. Потеря, в этом случае времени, хотя бы в один год или даже более, уравновешивалась бы огромными выгодами от соблюдения закона.

Столыпин ответил мне: «Может быть, вы или другой могли бы проделать всю эту длительную процедуру, но у меня на нее нет ни желания, ни умения. Лучше разрубить узел разом, чем мучиться месяцами над работой, разматывая клубок интриг, и в то же время бороться каждый час и каждый день с окружающей опасностью. Вы правы в одном: что государь не простит мне, если ему придется исполнять мою просьбу, но мне это безразлично, так как и без того я отлично знаю, что до меня добираются со всех сторон, и я здесь не так долго».

На этом мы расстались, и Столыпин обещал держать меня в курсе всех получаемых сведений.

На самом деле я не получил от него никакого сообщения в течение четырех дней и решительно ничего не знал о том, в каком положении находится весь этот болезненный вопрос.

Звонить к Столыпину по телефону я не решался, чтобы не дать ему повода предположить, что я лично заинтересован в конечной развязке, тем более что до меня уже доходили клубные сплетни, что в случае ухода Петра Аркадьевича мне предстоит заменить его. Я знал, кроме того, что он был простужен и не выходил из дома. От Крыжановского, отлично вообще осведомленного о всех делах этого рода, я получал ежедневные сообщения, что кризис еще не разрешен и в Министерстве внутренних дел господствует очень подавленное и тревожное настроение. Делал ли сам Столыпин какие-либо попытки к ускорению решения, я не знал, как не знаю и до сих пор.

В эти дни несомненно тяжелого ожидания я получил по телефону от состоявшего при императрице Марии Федоровне гофмейстера князя Шервашидзе приглашение явиться к императрице, которая желает меня видеть. Я не помню числа, но хорошо припоминаю, что это было в субботу.

Императрица приняла меня в три часа дня и сказала, что желала бы узнать от меня, что произошло с П. А. Столыпиным, так как она слышит со всех сторон, что он уже несколько дней тому назад был у государя и просил уволить его вовсе от службы, но из-за чего все это произошло, она никак не может понять, потому что с разных сторон слышит такие неясные рассказы, и ей просто хочется знать правду, так как она завтра будет обедать у государя в Царском Селе и хотела бы быть в курсе того, что произошло, так как всегда государь говорит с нею о том, что его тревожит.

Мне пришлось рассказать императрице в самой мягкой форме все, что произошло в Государственном совете, пояснить ей сущность провалившегося теперь из-за решения Совета законопроекта, рассказать все, что передал нам Столыпин о свидании с государем, и о поданном им заявлении об увольнении его вовсе от службы, как и о том, в каких условиях мог бы он сохранить свое положение. О моем личном мнении по всему этому инциденту я не сказал императрице ни слова и не упомянул вовсе о моем разговоре с председателем Совета министров.

Ее рассуждение поразило меня своей ясностью, и даже я не ожидал, что она так быстро схватит всю сущность создавшегося положения. Она начала с того, что в самых резких выражениях отозвалась о шагах, предпринятых Дурново и Треповым. Эпитеты «недостойный», «отвратительный», «недопустимый» чередовались в ее словах, и она даже сказала: «Могу я себе представить, что произошло бы, если бы они посмели обратиться с такими их взглядами к императору Александру III. Что произошло бы с ними, я хорошо знаю, как и то, что Столыпину не пришлось бы просить о наложении на них взысканий: император и сам показал бы им дверь, в которую они не вошли бы во второй раз. К сожалению, — продолжала она, — мой сын слишком добр, мягок и не умеет поставить людей на место, а это было так просто в настоящем случае. Зачем же оба, Дурново и Трепов, не возражали открыто Столыпину, а спрятались за спину государя, тем более что никто не может сказать, что сказал им государь и что передали они от его имени, для того, чтобы повлиять на голосование в Совете. Это на самом деле ужасно, и я понимаю, что у Столыпина просто опускаются руки и он не имеет никакой уверенности в том, как ему вести дела».

Затем она перешла к тому, в каком положении оказывается теперь государь, и тут ее понимание оказалось не менее ясным.

«Я совершенно уверена, — сказала она, — что государь не может расстаться со Столыпиным, потому что он и сам же не может не понять, что часть вины в том, что произошло, принадлежит ему, а в этих делах он очень чуток и добросовестен. Если Столыпин будет настаивать на своем, то я ни минуты не сомневаюсь, что государь после долгих колебаний кончит тем, что уступит, и я понимаю, почему он все еще не дал никакого ответа. Он просто думает и не знает, как выйти из создавшегося положения. Не думайте, что он с кем-либо советуется. Он слишком самолюбив и переживает создавшийся кризис вдвоем с императрицею, не показывая и вида окружающим, что он волнуется и ищет исхода. И все-таки, приняв решение, которого требует Столыпин, государь будет глубоко и долго чувствовать всю тяжесть того решения, которое он примет под давлением обстоятельств.

Я не вижу ничего хорошего впереди. Найдутся люди, которые будут напоминать сыну о том, что его заставили принять такое решение. Один Мещерский чего стоит, и вы увидите скоро, какие статьи станет он писать в „Гражданине“, и чем дальше, тем больше у государя и все глубже будет расти недовольство Столыпиным, и я почти уверена, что теперь бедный Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, и мы скоро увидим его не у дел, a это очень жаль и для государя, и для всей России. Я лично мало знаю Столыпина, но мне кажется, что он необходим нам и его уход будет большим горем для нас всех».

Ее последние слова были: «Бедный мой сын, как мало у него удачи в людях. Нашелся человек, которого никто не знал здесь, но который оказался и умным, и энергичным и сумел ввести порядок после того ужаса, который мы пережили всего 6 лет тому назад, и вот — этого человека толкают в пропасть — и кто же? Те, которые говорят, что они любят государя и Россию, a на самом деле губят и его, и родину. Это просто ужасно…»

Чрез два дня после этой аудиенции кризис разрешился. Столыпин позвонил ко мне по телефону и сказал только, что государь не отпустил его и принял предложенные им меры. Указы о роспуске Думы и Совета были опубликованы 12 или 13 марта, а 14-го закон о западном земстве был введен по 87-й статье Основных законов, и через три дня палаты снова раскрыли свои двери. Председатель Государственного совета был вызван в Царское Село, и ему повелено было предложить, именем государя, Дурново и Трепову взять отпуск до возобновления осенней сессии Совета.

В Совете министров никаких более разговоров о случившемся не возобновлялось, и наружно все вошло как будто в обычную колею.

П. Н. Дурново подчинился решению государя, объявленному ему председателем Государственного совета, и до осени не появлялся в заседаниях Совета. В. Ф. Трепов этому не подчинился и подал прошение об оставлении им государственной службы вообще. Он был уволен с назначением ему, по докладу Акимова, денег в 6000 рублей в год и поступил на частную службу.

Пользуясь близкими отношениями к министру императорского двора графу Фредериксу, через своего зятя генерала Мосолова, он получил концессию на эксплуатацию недр земли в Алтайском горном округе, составлявшем собственность Кабинета его величества. Задуманный им проект представлял огромное промышленное значение; в недрах Кузнецкого[25] таились несметные богатства угля, железа и других металлов, разработка которых сулила округу и всей Западной Сибири величайшее будущее.

Большевики приняли этот проект, начатый разработкою еще при царском правительстве, перед самою войною, присвоили себе даже честь открытия богатств округа, как будто до них никто не знал их и не существовало ни научных трудов Менделеева, ни подробных разведок Кабинета, и, в порядке его осуществления, придали этой мысли свойственное им уродливое осуществление, которое сулит в будущем одно величайшее разочарование. Достаточно сказать, что по их плану осуществляется грандиозное металлургическое предприятие, основанное на соединении в одно целое уральской руды и кузнецкого угля, как будто между этими двумя основными факторами предприятия нет расстояния в две тысячи километров, на пространстве которых нужно либо подвозить кузнецкий уголь к руде, либо руду к углю.

В связи с концессиею Кузнецкого бассейна Трепов явился и одним из соискателей на постройку Южно-Сибирской железной дороги, которому и была дана эта концессия в 1913 году.

Личная судьба В. Ф. Трепова закончилась глубоко трагично. Он был арестован большевиками 22 июля 1918 года, отвезен с целым рядом других захваченных «заложников» в Кронштадт и там расстрелян матросами, одновременно с сотнями других, безвинно, зверски погубленных людей.

Внешне инцидент с законом о западном земстве был ликвидирован. Но на самом деле реакция от случившегося была весьма глубокая и приняла самые разнообразные формы.

Из Государственного совета до меня стало тотчас же доходить много сведений, и все они были однообразны — возмущение было общее. Правые были обижены за своего лидера и сочлена, левые и центр были обижены и за искусственность роспуска и за нарушение свободы голосования. В виде проявления возмущения, охватившего в особенности правых, несколько времени спустя, в начале осени, один из видных членов этой партии по назначению от правительства С. С. Гончаров подал также прошение об отставке, чего вовсе не допускалось раньше — был уволен.

В Думе не было вовсе того, чего ожидал Столыпин, то есть удовольствия от проведенного в жизнь, хотя и с ясным нажимом на закон, утвержденного Думою законопроекта, а напротив того, искренно или только для отвода глаз, но выражалось прямое осуждение принятых мер, и престиж Столыпина как-то сразу померк. Он почувствовал это тотчас же на отношении к его представителям в комиссиях и на сообщениях Куманина о внутренних настроениях в разных фракциях, кроме наиболее близкой к нему — националистов, учитывавших возрастание их престижа на местах при введении земства в Западном крае.

Немало пересудов происходило и в чиновничьих кругах, среди которых господствовало в отношении того, что нужно было сделать, то настроение, о котором я говорил Столыпину. Но всего резче выразилось отрицательное отношение в известной части печати, в столичных клубах и в придворных кругах.

Можно сказать без преувеличения, что почти вся печать была враждебно настроена по отношению к Столыпину. Отозвавшись резко о вожаках интриги, она критиковала с полною беспощадностью роспуск палат, проведение нескрываемым искусственным способом в порядке управления, во всяком случае, отвергнутого закона и еще более резко отзывалась о мерах преследования против лиц, хотя бы и замешанных в интриге, но подвергнутых совершенно несвойственным мерам взыскания. Клубы, особенно близкие к придворным кругам, в полном смысле слова, дышали злобой и выдумывали всякие небылицы, которые тотчас же доходили до сведения Столыпина и причиняли ему большое раздражение.

У меня не было тогда и нет и сейчас никаких сведений относительно того, как встретил государь Столыпина после разрешения кризиса в смысле предъявленных им требований. Сам он ничего об этом мне ни разу не сказал, а всякого рода слухи, передаваемые «из самых достоверных источников», стоили не более того, что стоили сами рассказчики.

Но внешняя, видимая обстановка была самая напряженная. Столыпин как-то замкнулся в себе, был очень сдержан в заседаниях Совета министров, избегал вести беседы после заседаний, вовсе не показывался в Государственном совете, и в Думе показался только один раз после Пасхи, в конце апреля, когда слушался в порядке направления дела тот же закон о западном земстве, который послужил поводом всего происшедшего. Я не был в заседании Думы, когда он давал свои объяснения в оправдание принятой меры, и не могу передать моего личного впечатления. Но со всех сторон и из самых разнообразных думских кругов я услышал один отзыв — Столыпин был неузнаваем.

Что-то в нем оборвалось, былая уверенность в себе куда-то ушла, и сам он, видимо, чувствовал, что все кругом него, молчаливо или открыто, но настроены враждебно. Вскоре мне пришлось и самому убедиться, что так было и на самом деле.

Со мною за все это время Столыпин ни разу более не разговаривал о Крестьянском банке. Молчал и я.

Не было вообще за это время и особых поводов к отдельным нашим встречам, помимо заседаний Совета министров. Сметная работа в Думе приходила к концу, и я редко появлялся в ней, а когда приходилось бывать, то я просто избегал всяких разговоров на злободневную тему, да и охочие до собирания всякого рода новостей из административного мира как-то мало сближались с представителями правительства, точно они боялись поставить их в неловкое положение своими расспросами.

Конец марта и весь апрель прошел для меня в стороне от Думы, и наступила сметная работа в Государственном совете, протекавшая, однако, совершенно спокойно и без всяких трений. В начале мая мне пришлось снова вернуться в Думу для рассмотрения законодательных предположений, не знаю уж в который раз внесенных Партией Народной свободы все с тою же целью опрокинуть сметные правила, составленные перед открытием Первой Думы и служившие постоянным бельмом у всех Дум, не исключая и Думы третьего созыва.

Кадетской партии постоянно хотелось уничтожить так называемую забронированность кредитов и расширить права законодательных палат предоставлением им права изменять кредиты, не стесняясь предварительной отменой в законодательном порядке тех законов, на которых они были основаны.

Правительство всегда боролось против этой тенденции: находя решительную поддержку в Государственном совете, который ясно сознавал, что введение у нас такого порядка грозило бы разрушением всего государственного строя, так как и помимо кадетской партии в Думе нашлось бы немало охотников до расширения своих полномочий. На этом и был построен расчет авторов нового, то есть в сущности старого законопроекта, внесенного еще во Вторую Думу, который и оправдался блистательным образом, так как к ним присоединилось немалое количество октябристов, не говоря уже о прогрессистах, давших почти поголовно свои голоса.

Правительство отказалось еще раньше от участия в пересмотре сметных правил, и они вновь поступили из Бюджетной и Финансовой комиссий в общее собрание Думы, в порядке думской инициативы.

Дело было назначено к слушанию в мае месяце, и мне пришлось снова испросить указания Совета о том, как мне и государственному контролеру держать себя при рассмотрении думского проекта, явно неприемлемого для правительства. Полномочия были нам даны все те же, что и раньше, и мне пришлось вместе с Харитоновым вынести повторение прежних натисков, и по большинству внесенных предположений заключение большинства было против правительства. Атака на последнее была поведена весьма энергичная и заняла немало времени совершенно бесплодных прений, потому что так же, как и мы, Дума знала, что Государственный совет поддержит правительство и из всех их усилий отнять у последнего самое могущественное средство для спокойного управления не выйдет ничего. Так оно и вышло на самом деле. Перекроенные правила были приняты Думою в ее проекте, поступили в Государственный совет, пролежали там немало времени и уже гораздо позже были им отвергнуты.

Я отмечаю только об этом в связи с событиями мая 1911 года потому, что в заседании Совета министров по внесенному мною и Харитоновым вопросу о наших полномочиях Столыпин спросил нас обоих: полагаем ли мы, что Государственный совет поддержит правительство при несомненном провале его в Думе, и не опасаемся ли мы, что в настоящую минуту и Совет может учинить свой расчет с правительством под влиянием событий недавнего времени.

В этом вопросе было слышно совершенно ясно, что Столыпин оценивал отношение к нему Совета как резко враждебное, но наше общее мнение было проникнуто убеждением в том, что минутное неудовольствие не изменит основных взглядов Совета, уж много раз высказавшегося в этом вопросе в полном соответствии со взглядами правительства и притом подавляющим большинством голосов. Последующее событие, когда уже П. А. Столыпина не было в живых, вполне доказало справедливость взгляда Совета министров.

В половине мая Столыпин переехал с семейством, как и всегда, в Елагинский дворец. Вскоре и мы с женою перебрались на нашу дачу на Елагином же острове, и заседания Совета возобновились в обычных условиях летнего времени.

Как-то в конце мая, после долгого перерыва, вызванного, бесспорно, нашим расхождением осенью по делу Крестьянского банка, Столыпин позвонил вечером ко мне и спросил, свободен ли я теперь, так как он хотел бы зайти поговорить по некоторым текущим вопросам.

Я предложил прийти к нему, зная, что он неохотно выходит из дома по вечерам. Встретил меня Столыпин, как бывало прежде, с большою сердечностью, не обмолвился ни одним словом о предмете нашего делового расхождения и сказал только, что он хотел поставить меня в известность о его планах на летнее время и узнать от меня, каковы мои предположения и может ли он, не стесняя меня, привести в исполнение свое предположение, на которое он имеет уже разрешение государя.

Я ответил ему, что у меня нет никаких планов, так как я едва успею после роспуска Думы и Совета справиться с новою росписью на 1912 год, которую придется составить несколько на иной образец, нежели все предыдущие, потому что этот год будет последним для полномочий Думы третьего созыва, и необходимо представить, до известной степени, сравнительный обзор того, что сделано за пять лет и в каком положении представляется теперь финансовое положение России, по сравнению с тем, каким оно было при начале думской работы в 1907 году.

Тогда Столыпин перешел к сообщению мне о его предположении и просил оставить пока все между нами, так как он не хотел бы говорить о нем в Совете, чтобы не вызывать лишних пересудов. Предположение это сводилось к тому, что все происшедшее с начала марта его совершенно расстроило; он потерял сон, нервы его натянуты, и всякая мелочь его раздражает и волнует. Он чувствует, что ему нужен продолжительный и абсолютный отдых, которым для него всего лучше воспользоваться в его любимой ковенской деревне, где он может изолировать себя от всего мира и избавиться от всяких дрязг и неприятностей.

Он предполагает отправить семью еще в мае, перевести туда часть своей охраны, уехать туда же в самом начале июня, провести там неотлучно весь июнь, вернуться всего на несколько дней в начале июля на Елагин, чтобы приготовиться к поездке в Киев, вернуться снова в деревню и оттуда уже прямо проехать в Киев, и только после окончания киевских торжеств уже вернуться окончательно в Петербург. Если же все будет благополучно, а он увидит, что его здоровье требует еще отдыха, то, может быть, проведет конец сентября где-либо на юге и только к 1 октября вернется прямо в город.

По словам Столыпина, он получил уже от государя согласие и на то, чтобы все дела по Совету министров шли к нему за моею подписью, так как он понимает, что нельзя откладывать дел, так же как не следует вызывать его с отдыха для решения отдельных, хотя бы и существенных вопросов. Я просил его только написать мне в этом смысле письмо, для того, чтобы я мог предъявить его в том случае, если бы отдельные министры пожелали рассмотреть какое-либо дело непременно под его председательством, что легко может случиться именно по сметным разногласиям, всегда острым, особенно по крупным вопросам. Когда этот вопрос был таким образом улажен между нами, Столыпин сказал мне, что он имеет ко мне еще одну просьбу личного характера и заранее надеется, что я ему в ней не откажу.

Он сказал, что в конце августа, как это, впрочем, было уже известно всему Совету министров, назначено открытие в Киеве памятника императору Александру II и состоится в то же время представление государю земских уполномоченных от девяти губерний Северо- и Юго-Западного края, выбранных на основании только что введенного положения. Из министров, кроме него, как председателя Совета министров и министра внутренних дел, будет присутствовать министр народного просвещения Кассо, прочим же министрам государь предоставляет приехать по их собственному желанию.

Столыпин просил меня, самым дружеским образом, приехать в Киев не только потому, что я состою его постоянным заместителем, но и потому, что ему дорого мое присутствие там, в особенности ввиду того, что всем известно, что я не сочувствовал способу проведения дела в порядке верховного управления. Я и не скрывал моего несочувствия и от него самого. Между тем теперь, когда закон уже введен и начал функционировать, — отсутствие мое могло бы быть истолковано как несочувствие мое самому делу западного земства, а это было ему особенно больно, да и всякому ясно, что отношение министра финансов имеет слишком существенное значение, чтобы можно было пренебрегать даже внешним впечатлением.

Я поспешил дать мое согласие на это и сказал только, что просто не знаю, как я вырвусь в Киев даже на несколько дней при сметной лихорадке, обещающей быть особенно интенсивной по Военному министерству, ввиду известной ему враждебности ко мне Сухомлинова. Он обещал устроить так, чтобы я мог уехать из Киева, как только государь примет земских гласных. На этом мы расстались, и в начале июня Столыпин уехал в свое имение, а я вернулся в Петербург в начале июля всего на несколько дней.

В первые же дни после отъезда Столыпина ко мне позвонил как-то утром по телефону Кривошеин и спросил меня, где и когда могу я принять его на несколько минут по одному довольно спешному делу, по которому ему необходимо условиться со мною перед его ближайшим всеподданнейшим докладом, назначенным ему через два дня. Так как в этот день я должен был ехать в город, то я предложил ему приехать ко мне в министерство на Мойку, чтобы не заставлять его предпринимать более далекий путь на Острова.

Кривошеин прибыл ко мне с целым портфелем бумаг, сказав, что он захватил все необходимые документы, которые мне должны быть известны. Он рассказал мне подробно всю историю возникновения вопроса о передаче Крестьянского банка в его ведомство и заявил, что ему известно все мое отношение к этому вопросу вплоть до моего заявления, что я покину пост министра финансов в тот самый день, когда будет утвержден закон о передаче банка в ведомство земледелия.

От государя лично он знает также, что я просил и его разрешения оставить министерство в связи с намеченной реформой, причем государь сказал ему, что мое заявление было сделано в такой деликатной и убедительной форме, что государь не только не хранит какого-либо неудовольствия на меня, но даже прямо сказал, что понимает вполне мою просьбу об увольнении, коль скоро я убежден, что такая мера принесет большой вред кредиту государства, и он не имеет даже нравственного права требовать, чтобы я оставался министром и нес ответственность за такую важную задачу, как охрана кредита, коль скоро будет издан закон вредный, по моему мнению, для дела кредита.

Государь будто бы сказал ему даже, что мое заявление было сделано в такой убежденной форме, что, зная мою преданность долгу, он начинает и сам колебаться, правильно ли задумано все дело и нет ли возможности обеспечить интересы землеустройства, не рискуя разрушением кредита. Он прибавил, что ему неизвестно, говорил ли государь в том же смысле с Петром Аркадьевичем, так же как и то, остается ли Столыпин и теперь при его прежнем взгляде или события последнего времени заслонили собою его увлечение осени 1910 года.

Целью его приезда сейчас ко мне, сказал Кривошеин, является необходимость пересмотреть весь этот вопрос потому, что и сам он видит теперь, что это дело было задумано Столыпиным слишком спешно и без соображений всех сторон вопроса, в особенности в той плоскости, в которую я поставил его в разговоре со Столыпиным и затем с государем. По его словам, его ближайшие сотрудники уже давно указывали ему, что он думает взяться за крайне рискованное дело, с которым ему просто не справиться, а теперь они твердят ему все то же и положительно не дают ему покоя, чтобы он пересмотрел этот вопрос, пока не поздно.

Тут он привел мне целый ряд аргументов, высказанных ему его «друзьями» и из финансового мира, которые прямо говорят ему, что с переходом Крестьянского банка в ведомство земледелия у него не будет никаких способов размещать закладных листов, потому что никакой министр финансов не станет загружать ими сберегательных касс, не зная, как можно продать их в случае надобности, а биржа, несвязанная с ним, будет просто их обесценивать.

Под влиянием всех этих сомнений, по словам Кривошеина, у него явилось решение доложить все эти сомнения государю на ближайшем своем всеподданнейшем докладе на этой же неделе и просить его отказаться от этого намерения и позволить ему войти со мною в новое соглашение о большем сближении Крестьянского банка с ведомством земледелия, главным образом в отношении выбора земель, приобретаемых банком за свой счет, и в отношении выбора крестьян, покупающих земли, продаваемые банком.

Если я принципиально согласен на это, то он не сомневается в том, что для государя это будет большим облегчением, потому что он видел насколько [государь] обеспокоен мыслью о моем уходе.

Еще лучше было бы, сказал он, чтобы я согласился представить государю наш совместный всеподданнейший доклад, коль скоро он увидит готовность государя встать на новый путь. Кривошеин закончил свое длинное объяснение, которое я ни разу не прерывал, сказав, что напрасно я избегал все время говорить с ним об этом деле и чуждался его. Все было бы давно направлено как следует, и не было бы того длящегося недоразумения, которое тягостно для нас обоих.

В моем ответе я начал с того, что не понимаю прежде всего, каким образом я мог говорить с ним, когда все дело было представлено государю и испрошено даже предварительное его решение, совместным соглашением его с председателем Совета министров, даже без простого, внушаемого элементарною деликатностью по отношению ко мне, оповещения меня об этом.

Я узнал о состоявшемся всеподданнейшем докладе только от Столыпина уже после того, как вопрос оказался решенным. Мои подчиненные были привлечены к работам по приготовлению всего дела, и им было запрещено говорить мне хотя бы одно слово, и они точно выполнили взятое с них обещание. Я тогда же ответил Столыпину моим категорическим несогласием и, по его же совету, доложил о нем государю, поставив ребром всю мою служебную судьбу. В государе я встретил решительную поддержку взглядов их обоих, с открытым его заявлением, что если даже я прав, то он все-таки не может взять назад обещания, данного им обоим, и понимает и нимало не осуждает меня за то, что я отказываюсь сохранять управление Министерством финансов, если вредная для него, по моему мнению, мера будет проведена.

Об этом я в тот же день передал Столыпину, а последний рассказал ему. Следовательно, кто из нас может обвинять другого в неделикатности отношений? Он ли меня или я его за то, что все дело, принадлежащее моему сведению, предположено быть изъятым от меня, a мне никто ни слова не сказал. От предложения подписать наш совместный всеподданнейший доклад я категорически отказался, заявив, что я не хочу встретиться с упреком Столыпина, что я за его спиною представил государю новую меру по делу, доложенному и одобренному государем по его докладу. По существу же предложения о еще большем сближении Крестьянского банка с его ведомством я напомнил ему только, что не кто иной, как я, предложил Столыпину весьма выгодные для ведомства земледелия уступки, но получил его ответ: «Это совершенно недостаточно, да и поздно об этом говорить, после того, что мы с Александром Васильевичем доложили государю этот вопрос и получили полное его одобрение».

Мы расстались с Кривошеиным на том, что я отказываюсь от всякого выступления по этому делу перед государем, что он совершенно свободен от каких-либо обязательств передо мною и доложит государю свой изменившийся взгляд вполне самостоятельно. Я просил его только сообщить мне результаты его доклада, как взять на себя и инициативу поставить обо всем в известность Столыпина, которому я не скажу ни слова, пока он меня не спросит. Он обещал мне прислать сегодня же проект своего всеподданнейшего доклада, если только успеет его набросать. Это свое обещание он выполнил очень точно, и уже поздно вечером того же дня я получил его проект доклада, составленный исключительно от его имени, без всякого упоминания обо мне, и только было вскользь высказано им, что я всегда шел навстречу всем интересам землеустройства и, несомненно, не изменю своего отношения ни в чем, лишь бы не было ущерба для охранения государственного кредита.

Через два дня Кривошеин приехал ко мне прямо из Петергофа в самом радужно-возбужденном настроении. Он показал мне одобренный государем его всеподданнейший доклад и сказал, что давно не видал государя в таком прекрасном настроении. По его словам, государь горячо благодарил его за предложенное разрешение вопроса, устраняющее всякий повод к моему уходу, и выразил уверенность в том, что и П. А. Столыпин будет также доволен устранением кризиса, так как у него всегда польза дела стоит выше вопросов личного самолюбия, а выставленные мною аргументы представляются ему настолько серьезными, что можно только пожалеть, что министр финансов с самого начала был устранен от обсуждения вопроса. «Но, — прибавил государь, — все эти вопросы имеют теперь только историческое значение, и нужно их окончательно ликвидировать и как можно скорее забыть то, что случилось».

В самом начале июля Столыпин, как и предполагал, вернулся в Петербург, тотчас же был принят государем, которому он доложил все частности предстоящей его поездки с семейством в Киев, с посещением затем Чернигова. Государь сказал ему, что из Киева он проедет на продолжительный срок в Ливадию. Обо всем этом Столыпин передал мне тотчас по возвращении своем от государя, но снова не заговорил со мною по вопросу о Крестьянском банке. Я объяснял себе это только тем, что и государь не сказал ему ничего о докладе Кривошеина, просто позабыв об этом.

Прошло после этого всего один или два дня, как Столыпин позвонил ко мне на дачу и спросил, не могу ли я прийти к нему теперь же, так как ему нужно поговорить со мною по неожиданно выяснившемуся для него вопросу. Я тотчас же пошел к нему и застал в его кабинете Кривошеина, очень взволнованного и продолжавшего, по-видимому, давно начавшийся разговор. При моем входе он был очень смущен, тогда как Столыпин в очень сдержанной форме обратился ко мне со следующими словами:

«Я вас побеспокоил, Владимир Николаевич, потому, что только что узнал от Александра Васильевича о том, что сильно волновавший вас одно время вопрос о судьбе Крестьянского банка получил в мое отсутствие совершенно неожиданное разрешение, которое меня очень радует, потому что оно дает вам полное удовлетворение, а с меня слагает большую тяжесть, так как перспектива возможного вашего ухода меня сильно волновала, и я сам все время искал какого-нибудь выхода.

Теперь этот выход найден именно Александром Васильевичем, который все время был того мнения, что без коренной перемены интересы его ведомства не будут ограждены, а теперь встал на вашу точку зрения и считает даже, что ему было бы не справиться с таковым делом, если бы состоялась задуманная нами обоими реформа. Ну что же, тем лучше. Я нисколько не намерен настаивать более перед государем на одобренном им моем и Александра Васильевича взгляде, но не могу не сказать вам в присутствии его, и за этим я и просил вас прийти ко мне, — что вы всегда действовали открыто и честно, возражая мне против того, что мы с ним задумали, и считая наше мнение ошибочным. Вы не постеснялись поставить на карту ваше служебное положение, находя невозможным нести ответственность за чужие ошибки.

Я вас только сердечно благодарю за то, как вы себя держали, а Александру Васильевичу не могу не сказать при вас то, что я уже сказал ему без вас, а именно, что он меня предал и не подождал даже моего возвращения. Пусть так и будет, и не станемте больше говорить об этом неприятном для нас обоих вопросе. Александр Васильевич согласился с вами, и я обещаю только помочь вам обоим довести это дело до благополучного конца, но буду еще более рад, если вы найдете время довести его до такого конца под вашим председательством в Совете министров, еще до моего окончательного возвращения в Петербург».

Судьба судила иное. Петр Аркадьевич не вернулся в Петербург, и весь вопрос был ликвидирован уже значительно позже, когда мне пришлось заменить его.

После этой тягостной для меня беседы мы больше ни разу не говорили с П. А. Столыпиным об этом несчастном деле. Вышли мы с Кривошеиным из Елагина дворца вместе.

Он проводил меня до моей дачи и сказал мне только, что когда-нибудь можно будет восстановить правду и сказать, кто был во всем виноват, а «пока пусть буду я виноват во всем».

Я ответил ему только, что нисколько не боюсь никакого восстановления истины и прошу его удостоверить, что моей вины в этом деле не было, и никто не может упрекнуть меня в том, что я когда-либо противоречил себе, а тем более производил какое-либо давление на государя в личных моих интересах.

Последними словами Кривошеина перед тем, как мы расстались, были: «Об этом не может быть и речи. Еще третьего дня государь сказал мне, что вы говорили с ним только один раз, когда объяснили ему, в самой деликатной форме, почему вы не сможете оставаться в министерстве, если от вас отойдет Крестьянский банк, и более никогда об этом и не упоминали.

Все произошло оттого, что Петр Аркадьевич решил развязать этот узел своею властью, а я соблазнился легким способом достигнуть того, что мне казалось гораздо проще, чем это есть на самом деле. Виноваты мы оба, а правы только вы, зато вы и имеете основание торжествовать».

Над чем? — спросил я. Мой вопрос остался без ответа.

Глава VII

Прибытие в Киев на открытие в высочайшем присутствии памятника императору Александру II. — Парадный спектакль в городском театре. — Покушение на Столыпина. Меры, принятые мною для предупреждения еврейского погрома. — Молебствие в Михайловском соборе. — Возвращение государя. — Посещение меня националистами. — Депутация от евреев. — Смерть Столыпина. — Назначение меня на пост председателя Совета. — Вопрос о министре внутренних дел. — Мое письмо государю о Макарове и других кандидатах. — Ответное письмо государя

27 августа в сопровождении моего секретаря Л. Ф. Дорлиака я выехал, как желал того Столыпин, в Киев и прибыл туда вечером 28-го числа. Я остановился в уступленной мне части казенного помещения управляющего конторою Государственного банка Афанасьева на Институтской улице, наискосок от дома генерал-губернатора, в нижнем этаже которого остановился Столыпин.

Наутро 29-го, получив печатные расписания различных церемоний и празднеств, я отправился к Столыпину и застал его далеко не радужно настроенным.

На мой вопрос, почему он сумрачен, он мне ответил: «Да так, у меня сложилось за вчерашний день впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние люди, и все обошлось бы прекрасно и без нас».

Впоследствии, из частых, хотя и отрывочных бесед за четыре роковых дня пребывания в Киеве мне стало известно, что его почти игнорировали при дворе, ему не нашлось даже места на царском пароходе в намеченной поездке в Чернигов, для него не было приготовлено и экипажа от двора. Сразу же после его приезда начались пререкания между генерал-губернатором Треповым и генералом Курловым относительно роли и пределов власти первого, и разбираться Столыпину в этом было тяжело и неприятно, тем более что он чувствовал, что решающего значения его мнению придано не будет.

Со мною он был необычайно любезен и даже, что несвойственно ему, не раз благодарил меня за приезд, за улаживание сметных разногласий по почтовой части, и, выходя в первый раз вместе со мною из поезда, сказал своему адъютанту Есаулову, чтобы мой экипаж всегда следовал за его, на стоянках становился бы рядом, а когда мы выходили в этот и на следующий день, 30 августа, откуда бы то ни было, он всегда справлялся: «Где экипаж министра финансов?» Так прошли первые два дня моего пребывания в Киеве в постоянных разъездах, молебствиях, церемониях.

На третий день, 31-го, как было условлено, я опять приехал утром в моем экипаже к Столыпину. Он тотчас же вышел на подъезд и предложил мне сесть с ним и с Есауловым в закрытый автомобиль.

На мой вопрос, почему он предпочитает закрытый экипаж открытому в такую чудную погоду, он сказал мне, что его пугают каким-то готовящимся покушением на него, чему он не верит, но должен подчиниться этому требованию.

Меня удивило то, что он приглашает меня в свой экипаж, как бы для того, чтобы разделить его участь, я не сказал ему об этом ни слова, тем более что был уверен, что у него не было мысли о какой-либо опасности, иначе он нарочно не присоединил меня к себе, и два дня мы объезжали город и его окрестности вместе, а в моей коляске ездил Л. Ф. Дорлиак, или в одиночестве, или с каким бы то ни было случайным спутником. Мы буквально не разлучались эти два дня. Вместе мы были на скачках, где также легко могло совершиться покушение Багрова, вместе были в Лавре, вместе вошли и вышли вечером из Купеческого сада, где покушение Багрова благодаря темноте, толкотне и беспорядку могло удасться еще гораздо проще, и, как оказалось потом, Багров находился в толпе, заполнявшей Купеческий сад.

Вместе же мы приехали в 8 часов вечера 1 сентября в городской театр на парадный спектакль, с которого я должен был прямо ехать на вокзал для возвращения в Петербург, так как решено было, что более мне делать было нечего.

2 сентября утром государь должен был ехать на маневры, вернуться к вечеру 3-го или даже вечером в тот же день уехать в Чернигов, вернуться в Киев 6-го рано утром и днем того же числа уехать совсем в Крым через Севастополь.

Эта программа была целиком и пунктуально выполнена; смертельное ранение Столыпина и его кончина ни в чем не нарушили заранее составленного расписания.

В театре я сидел в первом же ряду, как и Столыпин, но довольно далеко от него. Он сидел у самой царской ложи, на последнем от нее кресле у левого прохода, а мое место было у противоположного правого прохода.

Как я уже упомянул, я должен был прямо из театра ехать на поезд, вещи мои были отправлены на вокзал с курьером, а моего секретаря Дорлиака я просил во время последнего антракта справиться, где стоит наш экипаж, чтобы попытаться легче найти его при выходе.

Во время первого антракта я выходил в фойе разговаривать с разными лицами, а затем, желая проститься со Столыпиным, я подошел к нему во втором антракте, как только занавес опустился и царская ложа опустела. Я застал его стоящим в первом ряду, опершись на балюстраду оркестра. Театральная зала быстро опустела, так как публика хлынула в фойе, и на местах остались по преимуществу сидевшие в задних рядах кресел.

Столыпин стоял вполоборота от царской ложи, разговаривая со стоявшими около него бароном Фредериксом и военным министром Сухомлиновым, кое-кто еще оставался в первом ряду, но кто именно, я не заметил.

Когда я подошел к нему и сказал, что прямо из театра, после следующего акта, я еду на поезд и пришел проститься, спрашивая, нет ли чего передать в Петербург, он сказал мне: «Нет, передавать нечего, а вот если вы можете взять меня с собою в поезд, то я вам буду глубоко благодарен. Я от души завидую вам, что вы уезжаете, мне здесь очень тяжело ничего не делать и чувствовать себя целый день каким-то издерганным, разбитым».

Я отошел от него еще до окончания антракта, прошел по правому проходу, между креслами и подошел к старикам Афанасьевым проститься и поблагодарить за гостеприимство. Они сидели в последнем ряду кресел перед поперечным последним проходом.

Едва я успел наклониться к мадам Афанасьевой и сказать ей несколько слов на прощанье, как раздались два глухих выстрела, точно от хлопушки.

Я сразу не сообразил, в чем дело, и видел только, что кучка людей столпилась в левом проходе, недалеко от первых рядов кресел, в борьбе с кем-то, сброшенным на пол.

Раздались крики о помощи, я побежал к Столыпину, стоявшему еще на ногах, в первом же ряду у своего места у самого прохода, с бледным лицом. На кителе показалось в нижней части груди небольшое пятно крови. С правой стороны к нему подбежали еще люди, кто именно, я не мог заметить, видел только с обнаженною шашкою у самой царской ложи генерала Дедюлина.

Столыпин, шатаясь, обернулся к царской ложе, совершил крестное знамение в ее сторону и стал опускаться на кресло. Все окружающие помогли ему сесть, и поднялась страшная суматоха. Столыпина понесли на кресле к проходу, а перед тем толпа увела того, кто был сброшен на пол. Зал моментально наполнился публикой, государь и вся царская семья появились в ложе, взвился занавес и раздались звуки Народного гимна, исполненного всею театральною труппою, весь зал стоял в каком-то оцепенении, никто не давал себе ясного отчета в совершившемся, и громовым «ура» встретила растерявшаяся публика конец гимна.

Государь, бледный и взволнованный, стоял один у самого края ложи и кланялся публике, затем быстро начался разъезд. Я вышел одним из первых из зала, узнал, что преступник задержан и подвергается уже допросу в одном из нижних помещений театра, что царская семья выехала благополучно и встречена публикой на улице с величайшим подъемом, а Столыпин отвезен в клинику доктора Маковского. Я выехал тотчас же туда и застал там массу всякого народа, заполнявшего лестницу и все коридоры. Я распорядился прежде всего установить какой-либо внешний порядок.

Следом за мною приехавшему сюда же, после проводов царской семьи во дворец, генерал-губернатору Трепову я сказал, что по закону я автоматически вступаю в права председателя Совета министров, так как состою его заместителем, и прошу его удалить всю публику, поставить полицейскую охрану снаружи и внутри лечебницы и указать тому, кто будет исполнять полицейские обязанности, помогать мне, в чем я встречу надобность.

Генерал Трепов приказал полицмейстеру все это исполнить, а сам скоро уехал, условившись со мною, что будет ждать меня у себя, как только я сочту возможным уехать из лечебницы. Врачи были в сборе, тотчас же приступили к осмотру ранения и заявили, что пуля нащупывается близко к поверхности сзади, и к изъятию ее будет приступлено не позже следующего утра. Столыпин был в полном сознании, видимо, сильно страдал, но удерживал стоны и казался бодрым.

Не помню теперь, кто именно из врачей, их стояло там много, сказал мне, однако, тут же: «Дело скверно, судя по входному отверстию пули и месту, где она прощупывается, при выходе, должно быть, пробита печень, разве что, ударившись об крест, пуля получила неправильное движение и обошла по дуге, но это маловероятно».

Его слова оказались пророческими. Больного перенесли в другую комнату, обставили всем необходимым, он дважды звал меня к себе, но так как доктора настаивали на абсолютном покое, то я прекратил всякую попытку разговора, сказал ему в шуточной форме, что доктора возложили на меня обязанности диктатора и что без моего разрешения никого к нему пускать не будут, и сам он должен подчиниться моей власти.

Это было и фактически так. Доктора, видя, что нас окружает масса высокопоставленных лиц, буквально боялись распорядиться, и я предложил им выручить их в трудном положении и перенести всю ответственность на меня, за что они и ухватились с величайшей благодарностью.

В 2 часа ночи, после того, как врачи заявили мне, что до утра они не приступят ни к каким действиям и будут лишь всеми способами поддерживать силы больного, — я уехал из лечебницы прямо к генералу Трепову и застал его в подавленном настроении. Ему только что донес полицмейстер и охранное отделение (полковник Кулябко, главный виновник всей этой драмы), что в населении Киева, узнавшем, что преступник Багров — еврей, сильнейшие брожение и готовится грандиозный еврейский погром, предотвратить который он не в силах, так как войск в городе совсем нет, ибо все части ушли на маневры и на парад там в присутствии государя завтра днем, что полиции и жандармов совершенно недостаточно даже для очередных нарядов, усиленных вследствие пребывания царской семьи, и он буквально не знает, что делать…

Я решил действовать сам, как умел. Тут же, узнав от генерала Трепова, что командующий войсками генерал Н. И. Иванов уехал уже на маневры и в городе его заменяет его помощник генерал барон Зальца, я снесся с ним, несмотря на ночной час, по телефону, и, получив от него ответ, что он не имеет права вызвать кавалерию, предложил ему сделать это по моему распоряжению, как заступившего место главы правительства, и за моею ответственностью. Он согласился без всяких возражений и быстрым приказом, отданным по телефону же, — спас положение; три казачьих полка были вызваны обратно с маневров и к семи часам утра вступили уже в Киев и заняли весь Подол и все части города, заселенные сплошь евреями.

Среди евреев было невообразимое волнение; всю ночь они укладывались и выносили пожитки из домов, а с раннего утра, когда было еще темно, потянулись возы на вокзал. С первыми отходящими поездами выехали все, кто только мог втиснуться в вагоны, а площадь перед вокзалом осталась запруженною толпою людей, расположившихся бивуаком и ждавших подачи новых поездов.

Появление казаков, занявших также улицы, ведущие к вокзалу, — месту скопления готовившихся к выезду евреев, — быстро внесло успокоение. К вечеру волнение почти улеглось, выезд прекратился, и с 3-го числа жизнь так же незаметно вошла в обычную колею, как незаметно всколыхнули ее тревожные слухи.

2 сентября, с 9 часов утра я был уже снова в лечебнице Маковского. Столыпина я застал в бодром состоянии, но страдания его, видимо, усилились, и присущее ему мужество минутами оставляло его. Меня он немедленно позвал к себе, передал ключи от своего портфеля, просил разобрать в нем бумаги и доложить наиболее спешное государю в этот же день в назначенное для него время, в 4 часа дня, а затем высказал желание повидать на минуту генерала Курлова и переговорить с ним наедине. Я убедил его не делать этого, потому что врачи не допускают нарушения покоя, и осторожно спросил его, не желает ли он уполномочить меня в самой деликатной форме дать знать Ольге Борисовне.

Получив его согласие, я тут же набросал телеграмму, показал ее ему и немедленно отправил. Он пошутил при этом, что с ее приездом около него не будет такой сильной власти, какую я олицетворяю.

В течение первой половины дня в лечебницу приехал генерал Курлов, чтобы осведомиться, не выражал ли Столыпин желание видеть его; врачи сказали ему, что такое желание им было выражено, но они не считают возможным допускать к нему кого-либо, и прибавили, что они просили моего содействия к тому, чтобы это условие было строго соблюдаемо. Тогда он просил доложить мне о его желании явиться ко мне. Я тотчас же принял его в отдельной комнате внизу, где я проводил многие часы в эти дни для того, отчасти, чтобы лично не допускать наплыва публики в лечебницу.

Он спросил меня, как вступившего в исполнение обязанностей председателя Совета министров, угодно ли мне, чтобы он немедленно подал в отставку, так как при возложенной на него обязанности руководить всем делом охраны порядка в Киеве я могу считать его виновным в случившемся. Я ответил ему на это, что не считаю нужным обсуждать в данную минуту степень виновности кого-либо в происшедшем и что этот вопрос будет в свое время выяснен тем следствием, которое будет назначено, решение же вопроса об увольнении кого бы то ни было из чинов ведомства Министерства внутренних дел в административном порядке зависит от лица, которое государю императору угодно будет назначить на должность министра. До этой минуты, сказал я генералу Курлову, ему надлежит выполнять обязанности, возложенные на него высочайшею властью впредь до выбытия его величества из Киева, когда эти обязанности фактически будут с него сняты.

В 12 часов было назначено молебствие в Михайловском соборе об исцелении Петра Аркадьевича; на него собрались все съехавшиеся в Киев земские представители и много петербургских чиновников.

Никто из царской семьи не приехал, и даже из ближайшей свиты государя никто не явился. Не успели ли им дать знать или же просто никто не получил распоряжение от своего начальства, этого я не могу сказать.

Едва я успел войти в храм, когда еще не все оказались в сборе и духовенство не вышло из алтаря, — ко мне подошел один из избранных представителей вновь учрежденного земства, член Государственной думы третьего созыва, впоследствии член Государственного совета по выборам, и в довольно развязной форме обратился со следующими словами: «Вот, ваше высокопревосходительство, представлявшийся прекрасный случай ответить на выстрел Багрова хорошеньким еврейским погромом теперь пропал, потому что вы изволили вызвать войска для защиты евреев». Меня это глубоко возмутило, и я сказал нарочно громко, чтобы слышали все:

«Да, ваше превосходительство, я вызвал военную силу, чтобы защитить невинных людей от злобы и насилия, и за это возьму на себя ответственность перед государем и перед моею совестью, а вам могу только выразить удивление, что в Храме Христа, пострадавшего за грехи человека и завещавшего нам любить ближнего, вы не нашли ничего лучшего, как выражать сожаление о том, что не пролита кровь неповинных людей».

Эта выходка, помимо возмутительного ее цинизма, навела меня на мысль, что принятые мною по Киеву меры недостаточны и нужно предупредить возможность эксцессов повсеместно в черте еврейской оседлости. Я решил заготовить и послать тотчас по окончании молебствия, открыто, не шифром, всем губернаторам этой черты решительную телеграмму, требуя энергичных мер к предупреждению погромов и предлагая им — я хорошо помню текст этой телеграммы и теперь, много лет спустя: «в выборе этих мер прибегать по обстоятельствам ко всем допустимым законом способам, до употребления в дело оружия включительно».

Текст этой уже отправленной телеграммы я захватил с собой на всеподданнейший доклад. Государя я нашел совершенно спокойным. Он не высказал мне никакого неудовольствия по поводу вызова с маневров трех казачьих полков, заметив только, что полкам, конечно, было неприятно не быть на смотру после маневров; горячо благодарил за телеграмму губернаторам и за самую мою мысль вызова войск для предотвращения погрома, сказав при этом: «Какой ужас — за вину одного еврея мстить неповинной массе», и вообще утвердил по обыкновению все, что ему было предложено именем Столыпина.

Характерен был при этом один разговор. Сославшись на то, что, по мнению врачей, Столыпин опасно ранен, вероятно, погибнет и, во всяком случае, надолго выведен из строя, я просил разрешения вызвать по телеграфу из-за границы старшего товарища министра внутренних дел Крыжановского и поручить ему временное управление министерством. Я указал при этом на то, что, помимо старшинства, на других товарищей возлагать этой обязанности нельзя, так как А. И. Лыкошин совершенно не годится на роль руководителя, а генерал Курлов уже по первым следственным действиям настолько скомпрометирован в покушении на Столыпина его непонятными действиями, что едва ли он вообще сможет оставаться на службе.

Такое мое заявление удивило государя. Я передал все, что успел узнать об обстоятельствах, при которых преступник оказался в театре, обещал докладывать и далее обо всем по мере хода следствия, чего я в Киеве исполнить, однако, не мог, потому что почти не видел государя и не имел с ним более деловой беседы, — но по поводу вызова Крыжановского государь сказал мне: «Я не имею основания доверять этому лицу и не могу назначить его министром внутренних дел, потому что мало его знаю, без этого условия мне трудно решиться на такое назначение».

Я разъяснил государю, что дело идет не о назначении министром, а о необходимости поручить кому-либо одному из товарищей временно управлять министерством, потому что теперь каждый товарищ ведает своей частью, общее же руководство лежит на умирающем Столыпине, и оставить дело так нельзя. Назначение министра, очевидно, последует только тогда, когда решится участь Петра Аркадьевича, чего, прибавил я, вероятно, долго ждать не придется, так как, по-видимому, шансов на выздоровление немного, и явления, выяснившиеся за ночь, указывают на то, что внутренние органы сильно пострадали. На мои последние слова государь ответил: «Я узнаю и тут ваш обычный пессимизм, — но я уверен, что вы ошибаетесь. Петр Аркадьевич поправится, только не скоро, и вам долго придется нести работу за него».

3 сентября утром приехал вызванный по желанию врачей, по совещанию co мною профессор Цейдлер и, осмотрев больного, стал склоняться более в сторону врачей, смотревших мрачно на ход болезни, хотя еще не мог высказать окончательное заключение. Приехал зять Столыпина А. Б. Нейдгардт, и с меня спала часть личных забот о больном, но зато прибавились лишние разговоры по существу совершенного преступления, так как А. Б. Нейдгардт и приехавший на другой день брат его Д. Б. Нейдгардт стали усиленно наседать на меня в смысле необходимости поручить следствие какому-либо особому лицу и непременно сенатору. Министр юстиции Щегловитов, тоже приехавший в Киев, был того же мнения, и, по соглашению с ним, выбор пал на сенатора Трусевича, бывшего недавно директором Департамента полиции, так как следствие успело уже выяснить вопиющую халатность в действиях охранного отделения, генерала Курлова и его ближайших подчиненных.

Утром 4-го приехала О. Б. Столыпина. Я встретил ее на вокзале, привез в лечебницу и сдал больного всецело в ее руки. Его состояние становилось все хуже, и даже слабая надежда на благополучный исход стала исчезать. В тот же день его навестил государь, причем всем дано было знать, что нежелательно присутствие в лечебнице посторонних лиц.

Больного государь не видел; он начинал терять сознание, бредил и стонал. Пробыл государь в лечебнице недолго, вынес впечатление, что я преувеличиваю опасность, тем более что доктор Боткин продолжал уверять его, что ничего грозного нет, и под вечер того же числа государь уехал в Чернигов, откуда возвратился в 6 часов утра 6 сентября, не застав уже Столыпина в живых.

Его не стало в ночь с 5-го на 6-е число. Уже со второй половины дня 4-го числа было ясно, что минуты его сочтены. Температура понизилась, страдания усилились, стоны почти не прерывались, и появилась страшная икота, которая была слышна даже на лестнице. Сознание, державшееся довольно ясным еще до утра 5-го числа, постепенно затемнялось, голос падал, и около 5 часов дня больной впал в забытье, не выходя из которого он и перешел в вечность.

С минуты приезда Ольги Борисовны Столыпиной я стал проводить в лечебнице несколько меньше времени, хотя ежедневно, не менее трех раз, бывал там.

Мои нервы от переживаемых тревог и полной бессонницы по ночам, — я все ждал телефонных звонков из лечебницы, — были крайне напряжены. С утра до ночи я получал сведения о ходе следствия, все более и более укреплявшие меня в том, что никакой организации в охране не было и что худшие последствия могли произойти, если бы только было желание их причинить, и, кроме того, мне приходилось принимать множество всякого рода людей, добивавшихся свидания со мною.

Из этих посещений два заслуживают особого упоминания.

3-го или 4-го числа ко мне явилась депутация националистов Юго-Западного края в лице моих знакомых членов Государственной думы П. Н. Балашова, Д. Н. Чихачова, Потоцкого и ранее мне неизвестного профессора Чернова.

Говорил со мною от имени депутации глава ее Балашов, другие же молчали и только под конец, видимо желая загладить неловкость положения, сказал несколько примирительных слов профессор Чернов.

Балашов начал с того, что партия националистов взволнована покушением на Столыпина, не только как на выдающегося и благородного государственного человека, незаменимого в настоящую минуту, но и как на человека, всем своим существом слившегося с национальной партией, проникнутого ее идеалами и оказывающего ей свое могущественное покровительство, потому что в ней он видит единственную здоровую политическую партию в России, не борющуюся с правительством во имя захвата власти. Волнение партии, — по словам Балашова, — увеличивается еще более от того, что преемником Столыпина назначен или назначаюсь я, потому что мне партия не доверяет и очень опасается, что моя политика будет совершенно иная, чуждая ясным национальным идеалам и проникнутая слишком большими симпатиями к Западу, следовательно, к элементам международного капитала и — инородческим.

«Позвольте договорить до конца, — сказал Балашов, — мы вас поддерживать не можем, если только не получим от вас уверенности, что, заменив Петра Аркадьевича, вы будете честным и открытым продолжателем его политики».

Выслушав это необычное и малолюбезное обращение, я начал мой ответ с чисто формального отвода, сказав, что я отнюдь не назначен председателем Совета министров, а только вступил по закону в исполнение его обязанностей, по причине тяжелой болезни Петра Аркадьевича. Вместе с ними я искренно молился в соборе о его исцелении, хотя с грустью думаю, что наша молитва не будет услышана, потому что вижу, что Петр Аркадьевич угасает. Я не имею решительно никакого желания быть руководителем общей политики России и буду очень благодарен их партии, если она, в размерах, доступных ее влиянию, примет меры к тому, чтобы отвратить ту опасность, которую она видит в моем назначении, а мне окажет великую услугу, избавив меня от той тяжести, нести которую я вовсе не стремлюсь.

Я прибавил к этому еще, видимо не понравившиеся Балашову, слова: «Но только было бы гораздо проще и, во всяком случае, деликатнее по отношению ко мне, если бы вы обратили ваши опасения туда, где может решаться мое назначение, если вы имеете туда доступ, а не говорить мне прямо в лицо „Мы вам не верим“, ибо не можете же вы ожидать от меня такого шага, чтобы я сам пошел к государю и сказал: „Мне не верит самая крупная политическая партия, и поэтому я не могу принять такого назначения“. Тем более не могу я этого доложить его величеству, что у меня нет никаких оснований полагать, что такое назначение будет мне предложено».

После этого вмешался профессор Чернов и, желая поправить своего лидера, сказал мне: «Петр Николаевич не совсем ясно выразил вам нашу мысль, или вы поняли ее не так, как мы хотели ее высказать. Мы понимаем хорошо, что всякая политическая партия, которая занимается борьбой с правительством, приносит несомненный вред и себе, и стране. В России нужно не бороться с властью, а работать вместе с нею, но работать можно только с такою властью, которую уважаешь, и помогать только той, которая помогает партии и ведет страну по правильному пути. Если бы мы имели не только уверенность, но даже надежду на то, что вы поведете Россию по тому пути, по которому ее вел Петр Аркадьевич, мы открыто стали бы на вашу сторону, как стояли на его стороне».

Поблагодарив профессора за то, что его обращение ко мне, во всяком случае, отличалось меньшей нелюбезностью, нежели выступление их лидера, я высказал моим посетителям прежде всего, что они придают власти председателя Совета гораздо больше значения, нежели она имеет на самом деле.

И сейчас, спустя много лет, я могу воспроизвести то, что сказал я им в подтверждение моей мысли — я сохранил заметку о нашем свидании, записанную по горячим следам, а именно: «что прочной, всеобъемлющей власти сейчас в России никто, кроме государя, не имеет и иметь не будет. Она дается только в минуту катастрофы и кризиса, когда приходится даже проявлять готовность поступиться многими существенными прерогативами. Но как только гроза проходит, все полномочия существенно видоизменяются, и чем больше пользовался носитель власти своими полномочиями, тем скорее наступает его падение. За примером, сказал я, ходить недалеко. Вот тот же Петр Аркадьевич, который теперь умирает и которого вы считали осуществляющим программу вашей партии, разве он, при всей своей кажущейся силе, был вполне самостоятелен и, в особенности, прочен на своем посту? Неужели вы сами не видели, что после проведения западного земства он вовсе не остался столь же влиятельным, как был прежде?

Ведь несколько месяцев спустя после одержанной им победы он уже был конченым человеком, в смысле влияния, и если бы пуля Багрова не пресекла его дней, то он все равно очень скоро сошел бы с политической арены, и никакая поддержка вашей партии не уберегла бы его. Он сознавал это лучше всякого, и уже почти накануне постигшей нас катастрофы прямо говорил мне об этом. Поверьте мне, что все наши уговоры с вами, если бы даже мы могли заключить с вами предлагаемый договор, не имели бы существенного значения. Я никогда не был хвастуном и никогда не решусь сказать вам, что я сумею провести ту или иную политику. Если мне суждено, — от чего упаси меня Господь, — сменить Петра Аркадьевича, то я обещаю исполнить одно: никогда не лгать моему государю и не быть игрушкою в руках какой-либо партии. Я не знаю, буду ли я располагать свободой действий, но так как я в этом сомневаюсь, то буду исполнять мой долг только до тех пор, пока обстоятельства не заставят меня действовать против моей совести, а что касается до вашей партии, то я скажу вам прямо, что вашей программы я в точности не знаю, слышал очень часто от Петра Аркадьевича много красивых, но туманных слов, а практической сущности ее не вижу и усвоить себе еще не могу.

Если, как вы говорите, вашим лозунгом является величие России и освобождение ее от всякого чужого засилья, то поверьте мне, что на этой почве нам сойтись более чем просто. Но вашей политики угнетения инородцев я не разделяю и служить ей не могу. Это политика вредная и опасная. Оказывайте какое хотите покровительство русскому элементу, будем вместе возвышать его во всех отношениях и давать ему первые места, но преследовать сегодня еврея, завтра армянина, потом поляка, финляндца, и видеть во всех них врагов России, которых нужно всячески укрощать, этому я не сочувствую, и в этом нам с вами не по пути».

Наша беседа продолжалась еще несколько минут, и мы расстались, конечно, недовольные друг другом. Я повторил при расставании то, что сказал вначале, что я буду рад и благодарен им, если они сумеют отстранить мое назначение, и прибавил даже, что готов, со своей стороны, быть верным сотрудником всякому председателю Совета министров, который будет продолжать дело П. А. Столыпина, лишь бы только и он не мешал мне делать мое дело — управлять финансами так, как я это понимаю.

Следом за этой депутацией и, кажется, даже столкнувшись с нею в дверях, ко мне пришла другая депутация — от киевских евреев. В составе ее не было никого из именитого киевского еврейства, и секретарь мой Дорлиак, говоря мне о ней, сказал мне даже, что пришли какие-то несчастные мелкие еврейчики, совершенно растерянного вида, и он хорошенько не может разобрать, что им нужно, так бессвязна их речь.

Я вышел к ним в переднюю и действительно нашел 4–5 немолодых евреев в длинных сюртуках, с всклокоченными бородами. Один из них подошел ко мне, поцеловал руку, другие хотели было встать на колени, но я их удержал, и после довольно продолжительных расспросов мог только понять, что это представители торговцев с базара на Подоле, что они не успели выехать из города, подобно другим более крупным торговцам, и что они умоляют меня защитить их от погрома.

Я старался успокоить их, сказал, что главная опасность миновала, так как казачьи полки вовремя пришли в Киев. Они ушли, видимо успокоенные, по крайней мере, на следующий день Л. Ф. Дорлиак показал мне заметку «Киевской мысли», в которой говорилось, что прием мой внес успокоение, базар открывается, и жизнь постепенно входит в свою колею. Эта заметка, однако, не обошлась для меня даром. Она была передана по телеграфу «Новому времени», и эта газета встретила мое назначение ядовитою заметкою о моей чрезмерной заботливости о благе и спокойствии евреев.

К вечеру 5 сентября я снова поехал в лечебницу Маковского, и было уже ясно, что роковая развязка приближается. Нервы не выдержали слушать звуки ужасной икоты, и я в десятом часу вернулся домой, прося, чтобы мне позвонили по телефону, если бы мое присутствие оказалось бы почему-либо нужным. Прошло немного времени, и мне сообщили о кончине Петра Аркадьевича. Я тотчас же послал телеграмму барону Фредериксу по пути следования государя обратно из Чернигова в Киев.

6 сентября, в 6 часов утра, я был уже на пароходной пристани, где и ожидал возвращения государя. Кроме графа Бенкендорфа и генерала Трепова, не было никого. Охраны также никакой выставлено не было, так как Трепов передал мне, что государя повезут окольными дорогами, куда бы он ни приказал ехать. Вскоре подошел пароход. Государь принял меня на палубе, молча выслушал мой краткий доклад и сказал, что едет прямо поклониться праху Столыпина. Он сел в открытый автомобиль с бароном Фредериксом, я сел в такой же другой автомобиль с Треповым, и мы поехали в лечебницу. Город был пуст, мы быстро совершили довольно длинный кружный переезд. В больнице нас встретил доктор Маковский и еще один врач, и следом за государем я вошел в угловую большую комнату, наверху налево по коридору, где лежало еще на кровати, но уже поставленной в переднем углу комнаты, тело Столыпина.

У изголовья сидела вдова покойного, Ольга Борисовна Столыпина, в белом больничном халате. Когда государь вошел в комнату, она поднялась к нему навстречу и громким голосом, отчеканивая каждое слово, произнесла известную фразу: «Ваше величество, Сусанины не перевелись еще на Руси».

Отслужили панихиду, государь сказал тихо несколько слов Ольге Борисовне и, не говоря ни с кем ни слова, сел в автомобиль так же с бароном Фредериксом, и в сопровождении второго автомобиля, в котором я ехал с генералом Треповым, вернулся в Николаевский дворец. От ворот дворца мы с Треповым уехали обратно; он довез меня до своего подъезда, я прошел к себе в банк и стал готовиться к отъезду царской семьи из Киева, который был назначен в тот же день, в 12 часов утра.

Город имел совершенно праздничный вид, масса народа на улицах; войска стояли шпалерами до самого вокзала.

Я приехал с моим секретарем несколько раньше, чтобы не опоздать из-за какой-нибудь случайной задержки. На вокзале я встретил массу народа — мужчин в белых кителях с лентами и орденами, дам в светлых нарядах, и я смешался с толпою, ожидая прибытия царского кортежа.

Через несколько минут ко мне подошел И. Г. Щегловитов и спросил меня, не знаю ли я, зачем его зовут во дворец по телефону, как ему только что сказал это князь Орлов. Я высказал ему предположение, что государь, вероятно, желает знать подробности о производстве следствия об убийстве Столыпина, как в ту же минуту ко мне подошел тот же Орлов и сказал, что произошла ошибка и что во дворец требуют меня, и притом как можно скорее, так как государь задерживает свой отъезд из дворца в ожидании моего прибытия.

Понимая, что на моих плохих лошадях скоро не доедешь, я попросил дать мне чей-нибудь автомобиль. Мне предложил его городской голова Дьяков; для беспрепятственного проезда мне дали на козлы жандармского унтер-офицера, и мы помчались с невероятной быстротой. По дороге едва не случилась катастрофа, так как шофер не задержал на повороте, задние колеса закатились, и автомобиль едва не опрокинулся, но все дело ограничилось тем, что мы боком машины оттеснили часть шпалеры солдат.

Подъехав ко дворцу, я нашел императрицу, сидящую внизу на подъезде в кресле. Едва успел я поцеловать ей руку, как ко мне подошел барон Фредерикс и сказал по-французски: «Государь вас давно ждет».

Я застал государя в кабинете, стоящим перед выходной дверью, с фуражкой в руках. Со своей обычной улыбкой он обратился ко мне со следующими словами: «Я прошу вас быть не председательствующим, а председателем Совета министров, оставаясь, разумеется, и министром финансов. Надеюсь, вы мне в этом не откажете».

Я ответил на это: «Мой долг повиноваться вашему величеству, если вы оказываете мне ваше доверие и считаете меня достойным его, но в трудных условиях управления Россиею мне необходимо знать, кого вы, ваше величество, изберете министром внутренних дел». Государь ответил мне на это: «Я уже думал об этом и остановил мой выбор на нижегородском губернаторе Хвостове».

Меня это известие просто ошеломило, и я сказал государю:

«Ваше величество, я знаю, что вы спешите уехать и у вас нет времени подробно выслушать меня, но верьте моей чести, что мне больно противоречить вам. Я по совести не могу исполнить моего долга перед вами, если моим сотрудником по Министерству внутренних дел будет такой человек, как Хвостов, которого никто в России не уважает и назначение которого в особенности вредно для вас, государь, в данную минуту, когда от министров требуется то, чего Хвостов дать не в состоянии. Дозвольте просить вас оказать мне особую милость не считать моего назначения окончательным, если вы решили бесповоротно назначить Хвостова.

По приезде в Петербург я изложу вам в письме самым откровенным образом мой взгляд на назначение Хвостова, предложу вам на выбор ряд других кандидатов, и если вы тем не менее предпочтете им всем или кому-либо из других кандидатов вашего выбора того же Хвостова, то не прогневайтесь на меня и освободите меня от высокого назначения. Я слишком хорошо знаю условия нашей государственной деятельности и по чести докладываю вам, что никакой председатель Совета не может помешать тем неосмотрительным действиям, на которые способны люди, подобные Хвостову».

Государь, видимо, терял терпение, дверь дважды приотворялась, и барон Фредерикс, видимо, указывал на необходимость отъезда. Государь, подумав немного, сказал без всякого чувства раздражения, своим обычным, ласковым голосом: «Нет, я считаю, что вы назначение приняли, напишите все откровенно, и знайте, что я уезжаю совершенно спокойно, передав власть в ваши руки».

При этом он обнял и перекрестил меня. Следом за ним я пошел вниз, царская семья двинулась в автомобилях в дорогу, за ними поспешили другие экипажи, так что мой автомобиль попал на шестое или седьмое место, и когда я подъехал к вокзалу, то императрица, видимо, уже некоторое время поджидала меня на перроне, не входя в вокзал, протянула мне руку и, когда я, сняв фуражку, поцеловал ее, она сказала мне тихо по-французски: «Благодарю вас, и да хранит вас Бог». Обычная сутолока при отъезде продолжалась на вокзале лишь несколько минут. Царский поезд скоро ушел, ко мне подошел Трепов и спросил, назначен ли я. Я ему ответил: «Еще не совсем, потому что не со всяким министром внутренних дел я могу вместе служить».

На окружающую публику эта весть, по-видимому, не произвела особого впечатления, ко мне мало кто подходил, и я, условившись с железнодорожным начальством о назначении мне в тот же день в 6 часов экстренного поезда для выезда в Петербург, поспешил вместе с моим секретарем вернуться в моем экипаже домой, докончить укладку вещей и проститься с моими хозяевами. К моему отъезду собрались на вокзал очень немногие: генерал Иванов, генерал Трепов, Щегловитов, кое-кто из его сотрудников, а также довольно многие чины Министерства финансов.

Обратный путь я совершил в одном поезде, хотя и в разных вагонах, с генералом Сухомлиновым, который, видимо, был несколько удивлен состоявшемуся моему назначению. Этот легкомысленный человек, как выяснилось впоследствии, рассчитывал сам занять эту должность, по крайней мере, его же клеврет того времени, князь Андронников, уверял меня, что жена Сухомлинова, имевшая неотразимое влияние на него, посылала ему в Киев настойчивые телеграммы, советуя добиться назначения на должность председателя Совета министров.

Как знать, не удалось ли бы ему это невероятное предположение, если бы государь не поспешил уехать. Ведь на вокзале же он поздравил оренбургским губернатором и наказным атаманом Оренбургского казачьего войска родного брата Сухомлинова, по общим отзывам, самого заурядного из всех бригадных командиров. Впоследствии, уже по моем увольнении, этот генерал Сухомлинов был назначен степным генерал-губернатором, так велико было обаяние его брата на государя.

В Петербург я приехал рано утром 8 сентября; меня встретили жена, а также чины Министерства финансов, градоначальник, губернатор, прочитавшие уже, что я возвращаюсь фактическим председателем Совета министров, кое-кто из канцелярии Совета.

Публики было мало, из представителей печати не было никого. Прямо с вокзала мы проехали в часовню Спасителя, помолились и вернулись домой.

Как и следовало ожидать, первые дни были необычайно утомительны от множества посетителей. Пришлось потратить много времени на всевозможные разговоры, начиная с беседы с Танеевым, которому я передал в тот же день высочайшее повеление об отсылке указа о моем назначении и предупредил его, что я решил послать государю подробное письмо по поводу его мысли о назначении Хвостова министром внутренних дел, и просил его даже замедлить с отсылкой указа, так как раньше 2–3 дней мне не справиться с этим письмом, а получение указа и письма было бы необходимо одновременно, так как если бы государь все-таки остановился на назначении Хвостова, то, вероятно, моего указа вовсе и не последовало бы.

Составлению и переписке письма мне пришлось отдать ночи с 8-го на 9-е и с 9-го на 10-е, так как днем не было никакой возможности найти свободное время. 10 сентября это письмо пошло к государю в Ливадию.

Я привожу его здесь целиком по сохранившейся у меня копии, — как потому, что считаю, что этим письмом я исполнял свой долг, так и потому, что не хочу перелагать на кого-либо вину в совершенной мною ошибке, если только она действительно была сделана. Назначение А. А. Макарова министром внутренних дел было, несомненно, результатом моего письма.

Кроме того, этому письму суждено было впоследствии сыграть известную роль. В сентябре 1917 года, за месяц до Октябрьского переворота, меня допрашивала Чрезвычайная следственная комиссия, назначенная Временным правительством, — по самым разнообразным вопросам политической жизни минувшего десятилетия, и особенно подробно она останавливалась на назначении Макарова министром внутренних дел.

Во время допроса председатель комиссии Муравьев перечитывал какое-то дело и по мере моих ответов на заданные вопросы особенно внимательно читал какую-то бумагу, переписанную на пишущей машинке, и постоянно останавливал меня на разных деталях. Затем, когда по какому-то ничтожному поводу я сослался на запамятование одной мелкой подробности, он прочитал мне часть этой бумаги, сказав: «Вот передо мною копия вашего письма от 10 сентября. Вы совершенно точно воспроизводите обстоятельства того времени, хотя уже прошло ровно 6 лет». Оказалось потом, как сказал мне на другой день один из следователей, состоявших при комиссии, кажется член Московской судебной палаты или товарищ прокурора Голеновский, что государь передал в Чрезвычайную следственную комиссию по требованию, переданному ему Керенским, целый ряд документов, хранившихся лично у него, и в том числе переписку с отдельными министрами. Среди этих переданных государем бумаг оказалось и мое письмо от 10 сентября 1911 года, копия с которого сохранилась у меня. Вот оно:

«Ваше Императорское Величество.

С той минуты, что я вышел из Вашего кабинета в Киеве, перед отъездом Вашего Императорского Величества, меня не покидает самое тяжелое, гнетущее раздумье. Верьте мне, Государь, что меня смущает не тяжесть ответственной задачи, возложенной на меня Вашим безграничным ко мне доверием, в столь трудную пору жизни Вашей страны. Не наполняет страхом моего сердца и мысль о том, что мои силы не достаточны для того, чтобы поднять на мои плечи, с верою в успех, столь великое дело служения родине и Вашему Императорскому Величеству.

Я принял Ваше повеление спокойно, и перед лицом Вашим, Государь, и перед всевидящим взором Царя царствующих, перед своею собственною, никогда не изменявшею Вам совестью сказал себе: „Да будет воля Божья и воля Вашего Императорского Величества“. Не в моих руках, Государь, результаты моих трудов, не мне провидеть грядущее.

Знайте одно, Государь, что как до настоящей минуты, во всю мою уже теперь долгую жизнь, так и впредь до моего последнего вздоха, все силы моего разумения принадлежат Вашему Императорскому Величеству, и я буду счастлив, говорю это без колебания, отдать жизнь Вам и родине…

Смущает мою душу то, что В. И. В. благоугодно было сказать мне относительно замещения должности покойного Петра Аркадьевича на посту министра внутренних дел. Простите мне, Государь, все, что я сказал Вам по этому поводу. Не усмотрите в моих словах недостатка готовности сообразоваться с Вашими велениями или затруднять Вас в приведении в исполнение Ваших намерений, мне больно думать, Государь, что в минуту Вашего отъезда я огорчил и, быть может, расстроил Вас. Таких намерений у меня не было, и тогда, как и сейчас, как и впредь, я готов отдавать всю мою душу на то, чтобы облегчить Ваши заботы и принять на себя хоть частицу их.

Но, как в ту минуту, под первым впечатлением, так и сейчас, после упорного и честного раздумья в течение двух суток, я видел и вижу, что я не мог поступить иначе, и если бы я поступил иначе, под влиянием столь естественного желания не противоречить Вашему намерению, — я поступил бы просто нечестно.

Судьба поставила меня, Государь, в непосредственное сношение со многими людьми; она научила меня распознавать их, оценивать их не по словам и отзывам других, а по их собственным делам, по их личным способностям и внутреннему достоинству, и, руководствуясь этими основаниями, я должен быль сказать Вашему И. В. с полным убеждением, как повергаю сейчас на Ваше благовоззрение спокойно, искренно и с упованием на Вашу милостивую снисходительность к моей смелости, что указанное мне Вашим И. В. лицо (нижегородский губернатор Хвостов) не отвечает ни одному из тех требований, которые должны быть предъявлены к министру внутренних дел, не только теперь, в переживаемую Вашею страною тяжелую и сложную минуту, но и при самых обыденных и нормальных условиях.

У него нет никакого административного, а тем более государственного опыта; он никогда не прикасался ни к одному из элементов сложной административной машины, — вне чисто провинциальных исполнительных действий; он человек всем известных, самых крайних убеждений, находящихся в полном противоречии с тем строем государственной жизни, который насажден державною волею Вашего И. В.; он успел на второстепенном губернаторском посту обострить в самом нежелательном направлении целый ряд вопросов, чреватых своими последствиями; по своему возрасту и по всему своему прошлому, он не может внушить к себе ни малейшего авторитета, в столь обширном и далеко не устроенном ведомстве, как Министерство внутренних дел, и, наконец, что всего важнее, его назначение было бы принято всем общественным мнением, и в особенности нашими законодательными учреждениями, с полным недоумением и даже недоверием, побороть которое у него не хватило бы ни умения, ни таланта, ни знаний, ни подготовленности.

Не судите меня, Государь, за эти слова. Ваше Величество изволите знать, что я никогда не искал популярности, не заискивал перед общественным мнением и открыто отстаивал свои взгляды перед законодательными учреждениями. Но я не хочу умолчать перед Вашим И. В., что лицам, окружающим престол, несущим перед Вами и перед страной ответственное бремя заведования крупнейшими отраслями государственного управления, нельзя действовать с самою слабою надеждою на успех, если только к ним нет, на первом месте, доверия Вашего И. В. и, затем, уважения общественного мнения.

Без этих двух условий все дело управления обращается в безрезультатное, и государство и Ваше И. В. неизбежно несут невознаградимый ущерб. Простите мне, Государь, эти слова, они идут из глубины безгранично преданного Вам сердца, для которого дорого только одно — не утаить перед Вами ничего, что может быть прямо или косвенно вредно для В. И. В.

Я понимаю вполне, что Ваше В. не могли разом остановиться на том единственном имени, которое было произнесено мною. Недостаток времени лишил меня возможности шире доложить Вашему Величеству этот вопрос. Дозвольте же мне, Государь, теперь несколько восполнить этот пробел.

Как тогда в Киеве, так и теперь, после долгого и упорного размышления, я дерзаю довести до Вашего сведения, что назначение государственного секретаря Макарова отвечало бы многим из задач настоящей минуты. У него достаточный государственный опыт. Ему близко знакомо полицейское дело, и он издавна изучал борьбу с политическими преступлениями. Почти трехлетнее его сотрудничество с Петром Аркадьевичем, именно по полицейской части, дало ему возможность близко изучить все частности этого дела и приступить к заведыванию им, не теряя времени на его изучение, для чего переживаемый Россией момент представляется особенно неблагоприятным, так как он требует от главного начальника ведомства внутренних дел не методической подготовки, а неотложных распоряжений.

Макаров — человек безусловно твердых убеждений, научившийся, однако, за свою продолжительную службу подчинять свои взгляды уважению к закону. Его выступления в Государственной думе в бытность товарищем министра внутренних дел, и притом по делам крайне щекотливого свойства, отличались всегда большим тактом, эрудицией и определенностью и снискали ему то уважение, без которого участие в работе законодательных учреждений для представителя правительственной власти просто невозможно. В Государственном совете Макаров имеет совершенно исключительное и благоприятное положение по занимаемой им должности государственного секретаря, и есть полное основание надеяться, что ему более чем кому-либо удастся восстановить то нормальное положение Министерства внутренних дел в верхней палате, которое было крайне осложнено за последнее время.

Таковы, Ваше И. В., те истинные основания, которые побуждали меня остановить Высочайшее Ваше внимание на этом должностном лице. Не дерзаю повергать на благовоззрение Вашего В-ва моих соображений о других лицах, не зная, в какой мере на них могло бы остановиться избрание Ваше. Круг этих лиц чрезвычайно ограничен, а требования, предъявленные к должности министра внутренних дел вообще, и в настоящую минуту в особенности, столь сложны и многоразличны, что сделать правильный и безошибочный выбор крайне трудно. В особенности затруднительно избежать самой большой опасности при избрании такого лица, предшествующая деятельность которого успела создать около него атмосферу более или менее справедливой предвзятости и враждебности. При этих свойствах спокойная работа немыслима, производительность ее совершенно ничтожна.

Я позволил бы себе доложить Вашему И. В. еще о двух молодых деятелях, черниговском губернаторе Маклакове и киевском — ныне директоре Департамента земледелия — графе П. Н. Игнатьеве, но опасаюсь, что в лице первого из них Ваше Величество не найдет достаточно подготовленного деятеля. Маклаков должен быть лично известен Вашему Величеству по недавнему посещению Черниговской губернии. Мне он известен по его службе по Министерству финансов. Это человек совсем молодой, по-видимому, энергичный, но еще совершенно неопытный; всего лишь второй год он занимает должность губернатора.

Он вовсе не знаком со службой центральных управлений, недостаточно образован, мало уравновешен, легко поддается влияниям людей, не несущих ответственности, но полных предвзятых идей, и едва ли сумеет снискать себе уважение в ведомстве и законодательных учреждениях.

Граф Игнатьев мне мало известен, но он пользуется репутацией человека умного, осторожного, вдумчивого, и в бытность свою киевским губернатором был признаваем покойным статс-секретарем Столыпиным, вместе с бывшим саратовским губернатором графом Татищевым, — одним из лучших губернаторов. Простите мне, Ваше Императорское Величество, столь длинное мое изложение. Взгляните милостиво на мои побуждения; в них нет и тени чего-либо личного. Руководит мною одно желание сказать перед Вами, по чистой совести, то, что подсказывал мне мой разум, и устранить на первых же шагах моей ответственной, тяжелой деятельности неудачу в выборе лица на самый трудный пост.

Ошибочность выбора не может не оставить после себя самых тягостных последствий, которых следует избегать всеми доступными способами».

Ответ на мое письмо последовал очень быстро.

Вечером 14 сентября я получил от государя шифрованную телеграмму от того же числа из Ливадии такого содержания: «Обдумав содержание Вашего письма, нахожу назначение государственного секретаря Макарова на должность министра внутренних дел вполне подходящим. Желая его видеть до назначения, вызываю его сейчас по телеграфу в Ялту, прошу ему не сообщать о предположенном».

На другое утро Макаров рано приехал ко мне, показал вызывную телеграмму и спросил меня, не знаю ли я причины вызова. Связанный полученным указанием, я ответил ему, что ничего не знаю, и просил немедленно по прибытии в Ливадию сообщить мне шифром причину вызова, который не может меня не интересовать живейшим образом, и в тот же вечер Макаров выехал в Крым, а Танеев доставил мне подписанный 12 сентября указ о моем назначении. Через 6 дней Макаров вернулся сияющий и довольный своим назначением министром внутренних дел. По-видимому, все испытывали большое чувство облегчения от миновавшего осложнения. Доволен был и государь, написавший мне самое милое, ласковое письмо, к сожалению не сохранившееся у меня и, всего вероятнее, не возвращенное мне в числе бумаг, взятых при обыске 30 июня 1918 года. Но я хорошо помню не только содержание, но даже и отдельные выражения этого письма.

В нем государь писал мне, что остался очень доволен двукратной беседой с Макаровым, что нашел в нем человека совершенно подготовленного, очень здраво смотрящего на вещи и высказавшего ему все те взгляды на задачи Министерства внутренних дел, которые казались безусловно правильными и самому государю, что он уверен, что при нем министерство войдет в «свои рамки» и будет заниматься разрешением таких вопросов, которые давно запущены, и внесет больше «делового спокойствия» туда, где слишком развилась «политика и разгулялись страсти различных партий, борющихся если не за захват власти, то, во всяком случае, — за влияние на министра внутренних дел».

В этих словах было явное неодобрение политики только что сошедшего столь трагическим образом со сцены Столыпина, которому уже не прощали ни его былого увлечения Гучковым и октябристами, ни последующего перехода его симпатий к националистам, к которым питали тоже, по-видимому, малое доверие и даже сочувствие наверху.

Доволен был, конечно, и я первой одержанной мною крупной победой и столь счастливым, казалось мне в ту пору, разрешением кризиса, и мог спокойно вступить в должность председателя Совета.

Действительно, кризис разрешился в ту пору совершенно благополучно, потому что без этого мое положение становилось сразу совершенно невыносимым, и я хорошо понимал, что при министре внутренних дел Хвостове мне не было бы никакой возможности показаться в Думе и пришлось бы волей или неволей уходить с места при первой представившейся возможности.

Довольна была даже и печать, встретившая назначение Макарова без всякой враждебности; даже «Гражданин» Мещерского отзывался на первых порах довольно милостиво, пытаясь, однако, всячески взять нового министра под свою опеку, и недвусмысленно предлагал свое «благоволение» за уступку ему таких корифеев того времени, как Белецкий и Харузин, для осуждения которых у Мещерского не было достаточно резкостей. Это отношение скоро, однако, сменилось на самое враждебное, когда Макаров не только не уволил Белецкого, но даже назначил его директором Департамента полиции, а Харузина приблизил к себе, поручив ему заведовать всем делом по подготовке выборов в Государственную думу.

С разрешением этого критического вопроса наступила сравнительно спокойная пора. Пришлось спешить доканчивать бюджет на 1912 год и закончить массу текущих дел по Совету министров, накопившихся за время летнего затишья и отсутствия председателя в Петербурге. Город был пуст, членов Государственного совета и Думы почти не было налицо, и работа имела характер совершенно спокойный и будничный, перемежающийся с довольно бесцельными и многочисленными беседами с постепенно возвращавшимися из поездок и отпусков министрами и наезжавшими в большем, чем обычно, количестве провинциальными деятелями.

Из этого общего серого тона выделилась только резко враждебная позиция, сразу же занятая по отношению ко мне газетою «Новое время». Уже в номере от 10 сентября появилась телеграмма, посланная из Киева 9-го, в день похорон П. А. Столыпина, А. И. Гучковым, в которой отражалось выражение его личного взгляда на современное положение России и высказывалось, что «Россия попала в болото, вытащить [ее] из которого, конечно, не под силу В. Н. Коковцову».

Вскоре же появилась статья Меньшикова с резким выпадом против меня за покровительство евреев, повторившая заметку «Киевлянина», что на выстрел Багрова я ответил защитою «киевских жидов».

Гучков также вернулся в Петербург, но ко мне не показывался и уже гораздо позже, около 10 декабря, написал мне письмо с просьбою принять его, а все время до этого до меня доходили только упорные слухи о том, что в редакции «Нового времени», к совету которой Гучков принадлежал, велись собеседования о походе против меня. Несмотря на это, меня посетили от этой газеты два лица: Михаил Суворин и правая рука редакции, типичный приказчик неважного магазина, — Мазаев.

Беседа наша протекала совершенно дружелюбно, хотя я и указал им обоим, что не знаю основания их враждебного отношения ко мне и хотел бы выяснить, что именно им особенно не нравится и на какой почве могло бы последовать сближение со мною. Ответа я никакого не получил, если не считать совершенно бессвязного лепета того и другого, ссылки на невозможность для руководителей редакции следить за статьями отдельных сотрудников и откровенного заявления об отсутствии солидарности и дисциплины среди их сотрудников. Характерны были, между прочим, слова Суворина по поводу Меньшикова: «С этим господином никакого сладу нет; он и нас каждый день ругает, так что мы просто стараемся не показываться ему на глаза».

На несколько дней после этих визитов газета как-то замолчала, а потом возобновила те же нападки, намеки, булавочные уколы или самое сухое упоминание о том, что было сделано, без всяких комментариев. Долгое время я так и не понимал, в чем заключается причина столь недружелюбного ко мне отношения, и лишь много времени спустя мне разъяснили мои прегрешения. Их оказалось два.

Во-первых, я не сделал первым визита братьям Сувориным — Михаилу и Борису, и даже не поехал к ним после посещения меня Михаилом. Во-вторых, они знали мое отрицательное отношение к системе всякого рода льгот за счет средств казны и были уверены, что за ними трудно обращаться ко мне, как нет надежды и на мое воздействие на частные банки в смысле выдачи ссуд, как было сделано после меня.

Как только выяснилось назначение Макарова министром внутренних дел, Крыжановский, вызванный мною из-за границы и управлявший министерством, заявил мне, что он с Макаровым вместе служить не может, так как их отношения за время их совместной службы на должностях товарищей министра были очень натянуты, и просил меня устроить его судьбу «хотя бы назначением в Сенат», если не представится другой возможности.

Желая устранить на первых порах ведомственные трения и зная Крыжановского за человека очень ловкого, способного, могущего при известных условиях принести большую пользу, я уговорил председателя Государственного совета Акимова взять его в государственные секретари, и тем самым достигнуть двойную цель — дать видное назначение человеку, далеко не заурядному, и предупредить всякие посторонние влияния на случайное и притом нежелательное назначение в государственные секретари какого-нибудь неожиданного фаворита.

Зная отношение государя к Крыжановскому, я написал совершенно откровенный доклад, получил согласие Акимова на представление указа о назначении Крыжановского к подписи, и очень быстро, менее чем через неделю, получил этот указ подписанным.

Часть пятая

На посту председателя Совета министров

Октябрь 1911 года

Глава I

Приезд в Ялту и Ливадию. — Новые назначения в Государственный совет. — Беседа с императрицей Александрой Федоровной. — Возвращение в Петербург. — Вопрос о денежной поддержке политических партий. — Финляндский вопрос. Законопроект об участии финляндской казны в военных расходах и о равенстве в Финляндии финских и русских граждан. — Моя успешная защита этих законопроектов в Думе. — Запрос о борьбе с недородом. — Вопрос о выкупе в казну Варшаво-Венской железной дороги

1 октября вечером я выехал в мою первую поездку в Крым в звании председателя Совета министров. Мой медовый месяц начинался очень благоприятно, и первые дни пребывания в Крыму окрашивали все самым благодушным настроением.

Мой приезд в Ялту и Ливадию был сплошным триумфом. Не успевшие еще наскучить однообразием ялтинской жизни придворные наперерыв оказывали мне всякое внимание. Государь встретил меня 4 октября необыкновенно милостиво, сказал с первых же слов, что чрезвычайно рад моему приезду, показал мне весь свой новый дворец, в котором он впервые поселился в этом году, и продержал на докладе более 2 часов, одобрил и утвердил решительно все мои предположения, не исключая целой серии новых членов Государственного совета, о которых мне удалось достигнуть соглашение с Акимовым, что было не так легко потому, что в списке было несколько кандидатов Столыпина, которых мне хотелось провести по уважению к его памяти (например, С. И. Гербель) и выраженному им предсмертному желанию. Были и мои кандидаты — Поливанов и Тимашев, и все это были лица мало приемлемые для Акимова, который всегда хотел проводить в Государственный совет под флагом крайних правых убеждений, с чем трудно было примириться. Да и по существу нелегко было проводить подходящих людей в верхнюю палату, потому что, несмотря на существование негласного высочайшего повеления о том, чтобы списки кандидатов в члены Государственного совета составлялись и представлялись государю по соглашению председателя Совета министров с председателем Государственного совета, на практике это никогда не исполнялось, и Столыпину, как и мне, удавалось проводить наших кандидатов, только пока мы были в силе или пока нас ласкали.

Большею же частью назначения шли под разными негласными влияниями, вроде Совета объединенного дворянства, который проводил в последние 3–5 лет в Государственный совет целый ряд назначений из своей среды: графа Бобринского, Струкова, Арсеньева, Куракина, Охотникова и немало других, — не говоря уже о последующих назначениях, в особенности в предсмертную минуту жизни Государственного совета 1 января 1917 года. Мне особенно хотелось достигнуть назначения Поливанова членом Государственного совета за действительно прекрасную работу последних трех лет, но большим к тому препятствием служило то, что его министр, генерал Сухомлинов, не был еще членом Государственного совета. Я доложил государю об этом с полной откровенностью и сказал, что прошу его назначить одновременно и Сухомлинова, хотя и поступаю против совести, но желаю только устранить всякие поводы к трениям между министром и его товарищем, которые неизбежно разрешались бы в ущерб последнему, а это будет огромной потерей для обороны.

Со своею обычною очаровательною улыбкою и простотою государь сказал мне: «Я знаю ваше дурное отношение к Сухомлинову, но уверен, что теперь, когда вы стали председателем Совета, он изменит свой способ держаться. Я укажу ему на это и непременно скажу, что вы просили меня назначить его членом Государственного совета, и в этом вашем поступке он должен видеть все ваше благородство и всякое отсутствие у вас чувства мести. Мне это в высшей степени отрадно».

Ожидания государя не сбылись, и очень скоро ему пришлось самому убедиться в этом, и даже суждено было и дальше постоянно встречаться с наветами генерала Сухомлинова.

На другой день, 5 октября, в день именин наследника, за завтраком и после завтрака на мою долю выпали новые знаки внимания, заставившие долго говорить о себе всю ливадийскую и ялтинскую публику.

Государь демонстративно пил за мое здоровье, поминутно обращался ко мне с разговором, а после завтрака, в вестибюле дворца, императрица, которая не могла долго стоять, села на кресло, подозвала меня к себе, настойчиво потребовала, чтобы я сел рядом, несмотря на то, что государь стоял в отдалении, и около часа вела со мной самую непринужденную беседу на самые разнообразные темы. Одна часть этой беседы глубоко врезалась в мою память потому, что больно кольнула меня и показала всю страстность натуры этой мистически настроенной женщины, сыгравшей такую исключительную роль в судьбах России.

Говоря о том, что происходит сейчас в Петербурге, о том, как приняла мое назначение «эта категория, которая никогда ничем не довольна, но которая всегда указывала на вас как на кандидата на пост Столыпина, когда была им недовольна, а теперь должна, очевидно, начать вас критиковать, раз вы поставлены на вершину власти», — императрица сказала мне: «Мы надеемся, что вы никогда не вступите на путь этих ужасных политических партий, которые только и мечтают о том, чтобы захватить власть или поставить правительство в роль подчинения их воле».

Я ответил на это, что и до назначения моего я старался быть вне всяких партий, отстаивая взгляды правительства, и был, насколько умел, независимым, стараясь работать с Думой, как необходимым фактором нашей новой государственной жизни, но не могу скрыть, что мое положение гораздо труднее, нежели положение П. А. Столыпина. У него были свои партии, сначала октябристов, решительно поддерживавшая его, а затем и другая, хотя и более слабая партия националистов, но все же сплоченная известною организациею, умевшая сходиться то с октябристами, то с правыми и, во всяком случае, поддерживавшая его и пользовавшаяся и от него разными преимуществами. У меня же нет никакой партии, и я, по складу своего характера, не могу быть в руках какой-либо группы, которая желает владеть мною и в то же время не может теперь дать мне того, что давали октябристы Столыпину.

Кроме того, и положение всех партий в Думе стало хуже, нежели оно было при Столыпине. Они разбились, стали мельче, боятся быть слишком близкими к правительству, чтобы это им не повредило на выборах 1912 года, и вообще в Думе нет более того сплоченного умеренно-консервативного большинства, которое отвечает моему взгляду на вещи и которое было так необходимо после резкого революционного настроения первых двух Дум.

Я долго развивал эту тему. Императрица внимательно слушала меня и затем неожиданно остановила меня прикосновением руки и сказала по-французски: «Слушая вас, я вижу, что вы все делаете сравнения между собою и Столыпиным. Мне кажется, что вы очень чтите его память и придаете слишком много значения его деятельности и его личности. Верьте мне, не надо так жалеть тех, кого не стало… Я уверена, что каждый исполняет свою роль и свое назначение, и если кого нет среди нас, то это потому, что он уже окончил свою роль и должен был стушеваться, так как ему нечего было больше исполнять. Жизнь всегда получает новые формы, и вы не должны стараться слепо продолжать то, что делал ваш предшественник. Оставайтесь самим собою, не ищите поддержки в политических партиях; они у нас так незначительны. Опирайтесь на доверие государя — Бог вам поможет. Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить вам место, и что это — для блага России».

Я записал буквально ее слова. Не знаю верно ли выражали они ее мышление, но в ту минуту, как и теперь, мне было ясно одно: о Столыпине, погибшем на своем посту, через месяц после его кончины уже говорили тоном полного спокойствия, мало кто уже и вспоминал о нем, его глубокомысленно критиковали, редко кто молвил слова сострадания о его кончине.

В Петербург я вернулся 8 октября, когда политическая жизнь, — если можно назвать ею начало съезда членов обеих палат, — стала постепенно оживляться. Участились посещения меня разными господами, нащупывавшими почву их возможного влияния, и тут-то выяснилась довольно скоро и вся их разрозненность. Мне стало ясно, что ни у кого, то есть ни у одной из консервативных групп, нет настоящего влияния в Думе. Все сплетничали друг на друга и старались подорвать доверие ко всем, кроме самих себя.

Среди октябристов ясно проявились признаки разложения, так как с фактическим отстранением от руководства этою партией Гучкова начались всевозможные внутренние трения.

Националисты, руководимые П. Н. Балашовым, больше сами говорили о своем значении, чем располагали им в действительности среди других группировок. К тому же у них слишком была свежа память об утрате Столыпина и едва ли еще не более свежо было воспоминание о недавнем объявлении мне недоверия в Киеве, чтобы между ними и мною могло установиться какое-либо сердечное отношение, даже если бы я проявил к этому какую-либо склонность, чего на самом деле я вовсе не проявлял. Быть может, я совершил в этом случае так называемую тактическую ошибку, поддавшись свежему впечатлению той заносчивости, которую проявили ко мне в Киеве представители партии. Тем не менее, с первых же дней возвращения моего из Крыма, они стали усиленно заглядывать ко мне и в одиночку, и группами, нащупывая, какое положение займу я в отношении поддержки, которую получала партия из рук Столыпина.

Этот вопрос стал предо мною сразу же во весь свой непривлекательный рост. Еще в 1910 году на почве подготовки выборов в Государственную думу, падавших на лето 1912 года, между мною и Столыпиным произошли серьезные недоразумения. Столыпин, ссылаясь на то, что ни в одном государстве правительство не относится безразлично к выборам в законодательные учреждения и что, несмотря на наш избирательный закон от 3 июля 1907 года, такое безучастное отношение приведет неизбежно к усилению оппозиционных элементов в Думе и даст преобладание кадетской партии, потребовал от меня — и получил, несмотря на все мое сопротивление, крупные суммы на так называемую подготовку выборов. Ему хотелось разом получить от меня в свое распоряжение до 4 миллионов рублей, и все, что мне удалось сделать, — это рассрочить эту сумму, сократив ее просто огульно, в порядке обычного торга, до 3 с небольшим миллионов рублей, и растянуть эту цифру на три года, 1910–1912, разбив ее по разным источникам, находившимся в моем ведении.

Несмотря на все свое благородство и личную безупречную честность, Столыпин не верил всем моим возражениям и даже искренности моего взгляда, что все эти траты не приведут ни к чему, что деньги будут просто розданы самым ничтожным и бесполезным организациям и провинциальным органам печати, которых никто не читает, и они послужат просто соблазнительным источником питания разных «своих людей» у губернаторов и Департамента полиции или у того лица, которому поручено предвыборное производство, и в конечном результате получится только одно сплошное разочарование и даже обостренное неудовольствие тех, кто ничего не получил, против тех, кто успел что-либо приобрести.

На что тратились эти деньги — я так и не мог узнать до самого моего вступления в должность председателя Совета. Самый вопрос мой об этом всегда встречался с неподдельным чувством обиды. Столыпин мне ответил однажды в присутствии некоторых министров, что если у меня нет доверия к тому, что министр внутренних дел сумеет распорядиться деньгами как следует, то ему не остается ничего иного, как просить государя передать все это дело в руки министра финансов и сложить с себя ответственность за все последующие события. Само собой разумеется, что мне ничего не оставалось, как прекратить этот разговор, тем более что присутствовавшие при этом Кривошеин и Харитонов старались всячески поддерживать точку зрения Столыпина на недопустимость «безучастного» отношения правительства к подготовке выборов, хотя понятие влияния понималось ими просто как осуществление поговорки: «Денег дай — и успеха ожидай».

Естественно поэтому, что одним из первых дел, — если даже не самым первым при вступлении моем в новую должность, — было ознакомление с делом о расходах по выборам в Государственную думу. С. Е. Крыжановский, у которого это дело было на руках, дал мне все письменные материалы по этому любопытному делу, из которых мне стала ясна картина распределения денег по таким организациям, о которых мало кто и слышал и которые в лучшем случае были известны в своем уездном и далеко не всегда в своем губернском городе.

У меня хранились вплоть до июня 1918 года ведомости обо всех произведенных до августа 1911 года расходах по подготовке выборов 1912 года. При обыске, произведенном у меня в ночь с 30 июня на 1 июля 1918 года, эти ведомости не были взяты у меня, и, вернувшись из тюрьмы, я уничтожил их, как и все то, что накопилось в моих ящиках письменного стола и в шифоньере. Относящегося к последующему времени в этой переписке, конечно, ничего не было и быть не могло, потому что с моего ухода в январе 1914 года вся политическая жизнь шла далеко мимо меня. Я не принимал в ней никакого участия, и от нее у меня не оставалось никаких письменных следов.

Теперь мне очень жаль, что этих ведомостей нет у меня более под руками и я не могу более припомнить некоторые наиболее интересные имена и цифры, характеризующие взаимное отношение правительства и наиболее видных деятелей некоторых политических организаций.

«Все промелькнули перед нами, все побывали тут», — скажу я и теперь, хотя, повторяю, что не могу записать точно, когда, кто и сколько получил. Одно скажу по чистой совести: кадеты совсем не фигурируют в списках, что и понятно по их враждебности к Столыпину. Октябристы также упоминаются весьма редко, и то больше в качестве передаточной инстанции ничтожных сумм, по преимуществу благотворительного характера. Зато имена представителей организаций правого крыла фигурировали в ведомости, так сказать, властно и нераздельно. Тут и Марков 2-й с его «Курскою былью» и «Земщиной», поглощавшей 200 000 руб. в год; пресловутый доктор Дубровин с «Русским знаменем», тут и Пуришкевич с самыми разнообразными предприятиями до «Академического союза студентов» включительно; тут и представители Собрания националистов, Замысловский, Савенко, некоторые епископы с их просветительными союзами, тут и листок Почаевской лавры.

Наконец, к великому моему удивлению, в числе их оказались и видные представители самой партии националистов в Государственной думе, получавшие до меня довольно значительную ежемесячную субсидию на поддержание различных местных организаций, правда, в течение времени немногим более одного года.

На почве этой субсидии и произошла наша вторая встреча, если считать ту, которая имела место в Киеве, и — первая с той минуты, как открылись заседания Государственной думы. Министр внутренних дел, с которым на первых порах у нас были совершенно простые и добрые отношения, не отражавшие в себе никаких, впоследствии обострившихся, разногласий, вполне соглашался со мной в бесцельности всех этих расходов, но не считал возможным прекратить их за 8 месяцев до начала новых выборов, да и я не был уверен в том, что на него не будет произведено какого-либо давления, так как у отдельных организаций были всегда свои особые входы, куда следует. Нам обоим не хотелось на первых шагах нашей деятельности создавать поводы к неудовольствию на какое-то «изменение курса». Через два месяца, в конце ноября или в начале декабря, кое-кто из левых депутатов, возражая правым, пустил крылатое слово о «темных» деньгах, которыми не брезгуют пользоваться представители Союза русского народа и вообще крайние элементы, поддерживающие будто бы правительство всегда и во всем.

Стрела была пущена, очевидно, в сторону крайнего правого сектора Думы, где заседали Марков 2-й, Пуришкевич, Замысловский и другие, но она попала в более чувствительную цель. Из среды группы националистов я получил заявление, что группа не находит более возможным пользоваться оказываемой ей помощью и просит больше ее не производить. Я направил заявление к Макарову, предупредив его об этом, и с декабря 1911 года эта помощь была прекращена. Другие лица оказались менее щепетильными и не только не отказались от денег, но настойчиво требовали все большего и большего и, не получая их от министра внутренних дел, который по обыкновению не скрывал, конечно, что ему мешает в увеличении выдач не кто иной, как председатель Совета — министр финансов, постепенно перенесли свое раздражение на меня и сосчитались впоследствии со мной, приняв самое деятельное участие в интриге против меня. Озлобление этих господ особенно усилилось в следующем году, во время предвыборной агитации, о чем я расскажу в своем месте.

После инцидента с деньгами визиты из среды группы националистов ко мне стали весьма редки. Тем временем через посредство так называемой думской информации, то есть правительственного чиновника А. Ф. Куманина, очень умело следившего за всем тем, что говорилось среди членов Думы, до меня стали доходить слухи о том, что из той же партии стали раздаваться голоса, что я собираюсь проваливать законопроекты Столыпина по финляндским делам и намерен вообще открыть «новый курс» в финляндском вопросе, решив встать на противоположную Столыпину точку зрения и поддерживать финляндский сепаратизм, и что им в точности будто бы известно, что в бытность мою в Ливадии 5 октября я докладывал об этом государю, и хотя получил уклончивый ответ, но предполагаю проводить мою точку зрения в расчете на поддержку кадетов и левых, у которых вообще намерен заискивать. Не понимали они, конечно, простой вещи, что каково бы ни было мое различие с покойным Столыпиным во взглядах на финляндский вопрос, — а оно было действительно велико по некоторым частям этого вопроса, и все это знали, — и по двум вопросам общего законодательства России и Финляндии, внесенным по закону 17 июня 1910 года в Государственную думу, — по вопросу об участии финляндской казны в военных расходах (вместо отбывания личной воинской повинности) и по вопросу о равных с финляндскими гражданами правах русских граждан в Финляндии — не могло быть какой-либо речи о моем «новом курсе».

Оба этих вопроса рассматривались в 1910 году в Совете министров при моем участии, и я никакого разногласия не сделал. По обоим указанным вопросам законопроекты внесены в Думу по особому высочайшему повелению, и всякому должно было быть ясно до очевидности, что малейшее мое уклонение от прежнего курса, если бы я и помышлял о нем, чего не было и в помине, было бы величайшею политическою бестактностью, которой сколько-нибудь уважающий себя человек допустить, конечно, не мог. Тем не менее лидер партии, Балашов, как передал тот же источник, весьма определенно заявил, что он «готовит мне Седан»[26] — при содействии всех октябристов и правых и что после того заседания, которого он ждет с особенным наслаждением, мне не останется ничего иного, как уйти, или окончательно, с первого же шага, лишиться всякого авторитета в Думе, что значит тоже уйти.

О том же меня усиленно допрашивал и частенько навещавший меня по вечерам член Думы Шубинский, по-видимому веривший этим рассказам. Я с первого же свидания уверил его, что буду добросовестно поддерживать оба законопроекта в Думе, хотя еще и не знаю, что именно и как скажу в защиту их.

В Думу я явился в новой для меня роли, впервые, по усиленной просьбе Тимашева, 24 октября 1911 года по вопросу о больничных фабрично-заводских кассах. Тема была благодарная, хотя и осложнена частичным несогласием с правительственным законопроектом особой комиссии Государственной думы. Мне не особенно аплодировали, но успех по существу я имел большой, и, вместо ожидавшегося Тимашевым провала, дело прошло благополучно, в полном согласии с правительственным законопроектом.

Через 4 дня, 28 октября, настало слушание финляндских законопроектов. Накануне собрался Совет министров, и все высказались за то, что я непременно должен лично выступить в защиту законопроекта, несмотря на то, что Щегловитову очень хотелось взять на себя эту роль, да и Харитонов, считавшийся у нас специалистом по финляндским делам, был не прочь принять участие в прениях.

Дума производила впечатление «большого» дня. На хорах масса народа, все министры в сборе, нижние ложи переполнены; депутатские места почти без пустых, и даже в проходах не было места, настолько всех интересовало мое первое, боевое выступление, прорекламированное рассказами Балашова и националистов о готовящемся «Седане». На мою долю выпал несомненный и выдающийся успех: меня часто прерывали шумными аплодисментами и криками «браво», а когда я кончил, то мне просто устроили овацию из центра и всего правого сектора, не исключая и националистов. Министр путей сообщения Рухлов, еще недавно игравший видную роль в партии националистов, слушал мою речь, стоя сзади меня, и подошел ко мне, как только я сошел с трибуны. Он крепко пожал мне руку и сказал: «Мне хочется поцеловать вас; я с трепетом и восторгом слушал вас, и рад, что мои опасения, что вы будете сухи и бессодержательны, так блистательно провалились». Речь эта обеспечила мне на некоторое время очень хорошее положение в Думе.

Когда депутаты стали уходить перед перерывом, Шубинский подошел к Балашову и сказал ему: «Что же вы нам рассказывали о ренегатстве Коковцова, ведь и вы не могли удержаться от горячих аплодисментов и, вероятно, согласитесь со мною, что лучше и благороднее по отношению к Столыпину нельзя было сказать». Балашов ответил ему на это: «Вы не знаете, чего это мне стоило, ведь я дошел в моих разговорах с ним до „бронированного кулака“».

Мне это было тотчас же передано. Через несколько минут, когда я был еще с министрами в павильоне, туда пришли многие депутаты поздравить меня, как они сказали, с величайшим триумфом, и в числе их Балашов, Потоцкий, Чихачов и Гижицкий, в присутствии которых были произнесены Балашовым его знаменитые слова. Я не выдержал и, принимая поздравления, сказал в присутствии всех: «Сердечно благодарю вас за приветствия; я счастлив тем, что не разочаровал вас и не дал вам повода применить ко мне ваш бронированный кулак». Балашов побледнел, сделал сконфуженное лицо, а его спутники, смущенные хвастовством, поспешили удалиться.

Для довершения этого инцидента я вновь позвал к себе очевидца этой неуместной сцены моего бывшего подчиненного по Государственной канцелярии, члена Думы Гижицкого, и рассказал ему, как свидетелю того, что говорил Балашов, почему я ответил так их лидеру. Положение Балашова было, конечно, не из выгодных, и наши отношения еще более ухудшились.

Через два дня, вечером 30-го, я получил от государя из Ливадии крайне лестную телеграмму такого содержания: «Прочитав вашу речь в Государственной думе, не могу удержаться, чтобы не выразить, насколько я ею доволен. От нее веет истинным русским достоинством, спокойствием и ясным государственным взглядом. Желаю вам здоровья».

Вероятно, благодаря нескромности телеграфа, весть об этой телеграмме чрезвычайно быстро распространилась по городу. С утра 31-го ко мне стали звонить по телефону из самых разнообразных мест. Члены Государственной думы и Совета стали поздравлять меня наперерыв, и в течение некоторого, правда не очень большого, времени я переживал поистине мой медовый месяц председательства в Совете министров. Но скоро, всего через месяц, мне стали весьма ощутительны и колючи шипы моего нового положения, и незаметно подошла та тревожная, скажу более, мучительная пора, которая отняла от меня всякий покой и даже большую долю возможности производительной работы.

Приведенными первыми моими выступлениями в Думе в качестве председателя Совета министров не ограничилось мое сношение с Думою в конце 1911 года, несмотря на то, что новые обязанности, выпавшие на меня в связи с убийством П. А. Столыпина, настолько осложнили мое положение с первых же шагов моей новой деятельности, что мне хотелось уменьшить всеми доступными мне способами появление в Думе, всегда требующее немалой подготовки.

Мне пришлось выступить снова 2 ноября и 9 декабря, потому что общее желание всего Совета министров было выражено в настойчивой форме, чтобы именно я, а не министр компетентного ведомства, взял на себя роль отстаивать точку зрения правительства в обоих делах.

Основания к тому были на самом деле весьма серьезны. Первое мое выступление из числа перечисленных было вызвано запросом, подписанным весьма значительным количеством членов Думы, и притом не исключительно из оппозиционных фракций, и касалось обнаружившегося еще в конце весны недорода в некоторых местностях. Меры против него были приняты еще при жизни покойного Столыпина, и борьба велась под его прямым надзором. Средства на эту борьбу были отпущены весною и летом в экстренном порядке, по соглашению между обоими ведомствами — внутренних дел и финансов, — и работа правительственных и земских органов шла в высшей степени дружно и успешно. К началу зимы стало ясно до очевидности, что борьба с недородом доведена была до благополучного конца, что обсеменение полей удалось обеспечить в полной мере, что продовольственная помощь оказана была везде очень широко, а благотворительная работа Красного Креста и земства проведена также весьма успешно.

Тем не менее оппозиционная печать с самого начала осени стала умышленно раздувать неурожай до совершенно фантастических размеров, а съехавшиеся из мест, застигнутых недородом, депутаты, из левых группировок, щеголяли друг перед другом невероятными небылицами, которые хотя и встречали отпор со стороны более благоразумных элементов той же Думы, тем не менее настроение общественного мнения принимало все более и более повышенный тон, который неизбежно заставлял Министерство внутренних дел засыпать губернаторов запросами в разъяснение получаемых сведений.

Картина получалась весьма странного противопоставления: с одной стороны, более чем утешительные сведения от губернаторов и от земских учреждений и, с другой, — нападки на правительство, напоминающие времена Первой и Второй Дум, организованные в сплошное обвинение в бездействии и замалчивании печальной действительности.

Такой характер думской оппозиции целиком отразился и на внешней форме запросов, получивших характер какого-то преднамеренного обличения правительственной работы, совершенно определенной пропаганды недоверия к правительству и самой яростной борьбы с ним.

Мне пришлось взять на себя нелегкую задачу отвечать на внесенные запросы и отдать немало труда, чтобы придать моему ответу большой объем полного опровержения допущенных преувеличений и заведомой неправды, ввести все дело в его точные и правдивые рамки. Я упоминаю об этой моей речи, чтобы сказать, как много неправды было во всем этом нападении на правительство, насколько вся борьба с неурожаями была ведена им успешно и как напрасны оказались все попытки поднять общественное мнение против правительственной власти тогда, когда правительство, быть может, в первый раз могло сказать по совести, что оно не только не скупилось на средства помощи, но и блестяще справилось с его тяжелою задачею.

Я защищал не себя, а Министерство внутренних дел, Главное управление землеустройства и, еще того больше, земство, широко откликнувшееся на призывы правительства и не знавшее никакого соперничества с ним.

Моя речь закончилась, как сказано в стенограмме, «продолжительными и шумными рукоплесканиями в центре и справа», и моими разъяснениями кончился и весь внесенный запрос, простым переходом к очередным делам.

Второе мое выступление в начале зимы этого года произошло по внесенному правительством законопроекту о выкупе в казну Варшаво-Венской железной дороги.

Законопроект по этому делу был внесен правительством по Министерству финансов, но душою этого дела был официально подписавший проект вместе со мною министр путей сообщения С. В. Рухлов, за спиною которого стояла группа националистов Государственной думы. Внесению проекта в Совет министров предшествовала продолжительная агитация против мысли о выкупе со стороны польского коло[27] Думы и Государственного совета, и немало крови было испорчено ею мне. По существу идея выкупа была финансово выгодна для казны, юридически неоспорима, и, при объективном отношении к делу, не могло бы быть двух мнений, что эту меру следовало принять, как только наступил срок выкупа, тем более что сделанные контрпредложения со стороны Общества этой дороги были просто невыгодны и даже мелочны. Я несколько раз указывал Обществу, в лице члена Государственного Совета Кроненберга, на то, что я мог бы возражать против выкупа только в том случае, если бы само Общество сделало явно заманчивые предложения, но получал каждый раз одни общие, сопровождавшиеся самыми ничтожными поправками в расчетах правительства. В Совете министров было полное единогласие, и я вовсе не предполагал выступать по этому делу и просил даже С. В. Рухлова взять на себя эту задачу, казавшуюся очень не сложной, при явном сочувствии почти бесспорного большинства Думы.

В заседании Совета министр путей сообщения усиленно просил меня, однако, взять на себя защиту и привел в оправдание своей просьбы то, что польское коло решило построить свое возражение на чисто политической почве, доказывая наличие желания у правительства принять эту меру исключительно в целях борьбы с польскими интересами и упрекая его в прямом желании удалить всех польских служащих и наводнить дорогу худшими элементами с русской сети. Он привел также, что именно ему было бы особенно трудно бороться с такою тенденциею, потому что он еще недавно принадлежал к группе националистов, да и само коло открыто говорит, что я не сочувствую этой мере и только вынужденно подписал законопроект, чтобы меня не обвинили в потворстве польским желаниям.

Все члены Совета министров поддержали С. В. Рухлова, и я четвертый раз с 15 октября должен был выступать по боевому вопросу.

Мое выступление на самом деле оправдывалось тем резким тоном возражений против взглядов правительства, которым защищали поляки свое нерасположение к предложенной мере; депутат инженер Светницкий был особенно резок, и от него не отставал и его коллега Жуковский, очень сведущий в экономических вопросах, всегда хорошо подготовленный к делу, по которому он выступал на трибуне, но сравнительно умеренный в тоне своих возражений.

И на этот раз я имел большой успех. Возражение польской группы собрало очень незначительное число голосов. В пользу правительства собралось большинство голосов подавляющей численности.

Политические тенденции были мною совершенно устранены и всему делу придан чисто деловой, финансовый и технический характер, а [по вопросу] неприкосновенности служащим, готовым служить на правительственной службе так же, как они служили частному Обществу, мною даны от имени правительства все гарантии справедливости.

Не упущен был мною и стратегический характер дороги, достаточно оправдывающий идею сближения дороги с русскими, а не прусскими и австрийскими дорогами.

Глава II

Первые слухи и газетные заметки о Распутине и начало вызванных этим делом пересудов в Думе. Безуспешность попыток влияния на печать. — Юбилей лицея. — Разрастание газетной полемики, недовольство государя и мои разъяснения о неосуществимости предположения ограничить свободу печати. — Скандал между Распутиным, Гермогеном и Илиодором. — Искание выхода из создавшегося положения. — Мое совещание с Макаровым и Саблером. — Беседа с бароном Фредериксом. — Высочайшее поручение М. В. Родзянко дать личное заключение по делу об обвинении Распутина в принадлежности к секте «хлыстов». — Моя беседа о Распутине с императрицей Марией Федоровной. — Мое свидание с Распутиным. — Мой доклад государю об этом свидании. — Дело о распространении А. И. Гучковым копий писем императрицы и великих княжон к Распутину

Государь оставался в этом году до начала января в Ливадии, и оттуда не доносилось никаких сколько-нибудь выдающихся сведений. Но здесь, в Петербурге, атмосфера стала постепенно сгущаться. В газетах все чаще и чаще стало опять упоминаться имя Распутина, сопровождаемое всякими намеками на его близость ко двору, на его влияние при тех или иных начинаниях, в особенности по Духовному ведомству. Начали появляться заметки о его действиях в Тобольской губернии, с довольно прозрачными намеками на разных петербургских дам, сопровождавших его в село Покровское и посещавших его там; на близость к нему даже разных сановников, будто бы обязанных своим назначением его покровительству. Такие заметки всего чаще появлялись то в газете «Речь», то в «Русском слове», причем последнее сообщало наибольшее количество фактических сведений, и среди них однажды было напечатано сообщение о том, что на почве отношений к Распутину возникла даже размолвка в царской семье, причем давалось довольно недвусмысленно понять, что великая княгиня Елизавета Федоровна стала в резко отрицательное к нему отношение и из-за этого совершенно отдалилась от Царского Села.

С газетных столбцов эти сведения постепенно перешли в Государственную думу, где сначала пошли пересуды в «кулуарах», в свою очередь питавшие этими слухами и намеками думских хроникеров, и затем перешли и на думскую трибуну, с которой левые депутаты и несколько раз Милюков и другие кадеты намекали весьма прозрачно на «темные» силы, в особенности говоря о деятельности Святейшего синода и о порядке замещения епископских кафедр.

Особенное обострение получил этот вопрос в связи с именем А. И. Гучкова. В начале декабря или в конце ноября стали распространяться по городу отпечатанные на гектографе копии 4 или 5 писем — одно императрицы Александры Федоровны, остальные от великих княжон к Распутину. Все эти письма относились к 1910 или 1909 году, и содержание их, и в особенности отдельные места и выражения из письма императрицы, составлявшие в сущности проявления мистического настроения, давали повод к самым возмутительным пересудам. Об этом я скажу подробнее в дальнейшем изложении.

Мне и А. А. Макарову все это было крайне неприятно. Мы оба видели ясно, что рано или поздно нам придется встретиться с неудовольствием по этому поводу, и тем не менее нам было очевидно наше бессилие повлиять на газеты в этом злополучном вопросе. Все попытки Макарова уговорить редакторов, сначала через начальника Главного управления по делам печати графа Татищева, а затем и лично, не приводили ни к чему и вызывали только шаблонный ответ: «Удалите этого человека в Тюмень, и мы перестанем писать о нем», а удалить его было не так просто. Мои попытки повлиять на печать также успеха не имели. Я воспользовался визитами ко мне М. А. Суворина и Мазаева и старался развить перед ними ту точку зрения, что газетные статьи с постоянными упоминаниями имени Распутина и слишком прозрачными намеками только делают рекламу этому человеку, но, что всего хуже, играют на руку всем революционным организациям, расшатывают в корне престиж власти монарха, который держится, главным образом, обаянием окружающего его ореола, и с уничтожением последнего рухнет и самый принцип власти.

Оба этих лица со мною согласились, но твердили одно: что они тут ни при чем, что «Новое время» неповинно в распространении сведений о распутинском кружке, и когда я привел ряд заметок, перепечатанных и у них же, то они только отмалчивались или кивали на «Речь» и «Русское слово», которые были действительно главными распространителями этих известий. Для меня было ясно, что и в редакции «Нового времени» какая-то рука сделала уже свое недоброе дело и что рассчитывать на влияние этой редакции на ее собратьев по перу не приходится.

Газетная кампания не предвещала ничего доброго. Она разрасталась все больше и больше, и, как это ни странно, вопрос о Распутине невольно сделался центральным вопросом ближайшего будущего и не сходил со сцены почти за все время моего председательства в Совете министров, доведя меня до отставки через два с небольшим года.

Когда государь вернулся из Ливадии, первая его встреча со мною отличалась особенною приветливостью. Только однажды, и то вскользь, он сказал, что хочет поговорить с министром внутренних дел по поводу печати, так как ему кажется, что следовало бы подумать об издании такого закона, который давал бы правительству известное влияние на печать, которого у нас совсем нет. Не углубляясь в этот вопрос ввиду характера этой случайной беседы, я сказал, однако, что издание такого закона, который давал бы правительству в руки действительные средства воздействия на печать, — нам не удастся, потому что Дума никогда не решится облечь правительство реальными правами относительно печати, не пойдет ни на какие действительные ограничения свободы печатного слова из простого опасения встретить обвинение себя в реакционности, и еще того менее пойдет на такое ограничение, которое проповедуется некоторыми людьми, как требование крупного денежного залога с правом обращать на него взыскание за нарушение постановлений о печати. Государь как-то незаметно прекратил этот разговор и перевел его на другие, менее острые темы.

О Распутине он со мною никогда не заговаривал, и я этого человека ни разу не видел, хотя и знал, что близкий мне человек, принадлежавший даже к моей семье, давно с ним знаком, видится с ним от времени до времени и, слушая мои постоянные неблагоприятные отзывы не столько о самом Распутине, сколько о том вреде, который он причиняет престижу царской власти, подавая повод к самым возмутительным суждениям и питая тем самым все круги, враждебно настроенные к монархическому принципу, — постоянно говорил мне: «Он, конечно, негодяй, но хуже его те, которые пресмыкаются перед ним и пользуются им для своих личных выгод. Вот ты поступаешь хорошо, что не знакомишься с ним, но зато это тебе не выгодно. Не поклонишься ему, тебе, вероятно, несдобровать».

Зато другой человек буквально не давал мне прохода своими просьбами познакомиться с Распутиным. Это был Георгий Петрович Сазонов, полуделец-полулитератор, то поклонявшийся Витте, то враждовавший с ним.

Этот господин, приютивший в ту пору у себя на квартире семейство Распутина и его самого, надоедал мне буквально каждую неделю своими советами познакомиться с «Григорием Ефимовичем» — который очень хочет повидаться со мной, говорил об этом не раз с ним и скорбит о том, что я уклоняюсь от этого, хотя для меня это было бы не только полезно, но даже просто необходимо, так как без этого мое влияние на дела никогда не будет прочно. Я решительно отказался от предложенного удовольствия, сказав ему совершенно определенно, что не ищу поддержки таким способом и не хочу, чтобы кто-либо имел право сказать, что я посажен Распутиным или держусь его милостью. Между прочим, Сазонов, в подтверждение силы и влияния Распутина, рассказал мне, что еще весною 1911 года, когда, по-видимому, Столыпин и не помышлял о расшатанности своего положения, хотя многие уже и тогда открыто говорили, что осенью его уволят, — он, Сазонов, вместе с Распутиным ездил в Нижний Новгород по указанию Царского Села (для меня было неясно, кто именно дал ему это поручение и не было ли это просто выдумано, чтобы придать себе значения), чтобы познакомиться с Хвостовым и сказать, «годится ли он в министры внутренних дел». По словам Сазонова, они были приняты в Нижнем «на славу», их кормили, поили и забавляли так, «что лучше невозможно», и после того, как они близко сошлись с Хвостовым, Распутин спросил его, согласен ли он быть министром внутренних дел, с тем, однако, чтобы на должность председателя Совета министров был снова назначен граф Витте и чтобы об этом просил сам Хвостов. Последний от такой комбинации будто бы отказался наотрез, сказав, что он с Витте вместе служить не может, и тогда, вернувшись в Петербург, Распутин сказал будто бы, что Хвостов «хорош, шустёр, но очень молод, пусть еще погодит». Через полгода тот же Хвостов в Киеве был предложен мне в министры внутренних дел. Точность всего сказанного остается на совести Сазонова.

Начало 1912 года соединено в моей памяти с целым рядом дорогих для меня впечатлений, связанных с днем празднования столетия Императорского Александровского лицея.

С первой минуты вступления моего тринадцатилетним мальчиком в стены лицея и за все 40 лет, которые прошли с выхода моего из лицея в декабре 1872 года, я никогда не порывал связи с ним, и не прошло, вероятно, ни одного года, чтобы я не присутствовал на его годовых праздниках, приуроченных ко дню его учреждения — 19 октября.

Этот день всегда был дорог мне по воспоминаниям той истинной связи дружбы и единения, которая всегда существовала среди лицеистов. Они праздновали этот день неизменным присутствием утром на торжественном богослужении в лицейской церкви, днем на традиционном завтраке в той самой столовой, в которой мы завтракали, обедали и пили утренний и вечерний чай в течение всех шести лет нашего воспитания, а вечером на курсовом обеде большею частью в хорошо известном всем петербуржцам ресторане Донона на Мойке.

Проходили годы, молодость сменялась зрелою порою, за нею незаметно подходила и пора, приближавшая к старости, а эта связь с лицеем не только не слабла, но как-то незаметно все больше и больше укреплялась, и мне пришлось все глубже и глубже входить в интересы лицея, отдавать ему все больше личного участия, а когда на мою долю выпало занять известное положение в Министерстве финансов, как-то невольно и незаметно судьба поставила меня в необходимость оказывать лицею и деятельную помощь всякий раз, как в его управлении встречалась необходимость в той или иной форме правительственной помощи в разрешении отдельных вопросов его жизни.

Естественно поэтому, что мне же пришлось принять и прямое участие в управлении лицеем, когда в силу необходимости придать лицею более отвечающее его нуждам и соответствующее требованиям времени устройство его учебной части и его административной организации, — уже в царствование императора Николая II, — ему была придана своеобразная организация вне всякой зависимости от какого-либо ведомства, с подчинением его ведению особого совета из бывших питомцев лицея, утверждаемых в этом звании высочайшею властью, — я вошел в состав этого совета и оставался в нем до самой революции.

На мою же долю выпала и печальная роль принять прямое участие в безнадежных попытках спасти лицей от неизбежного закрытия его властью Временного правительства в самом начале его деятельности, когда оно предполагало еще управлять судьбами России, игнорируя народившееся рядом с ним действительное «правительство» в лице Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

В октябре 1911 года лицей собирался торжественно отпраздновать свой 100-летний юбилей.

Приготовления к этому дню начаты были еще задолго.

В числе их бывшие питомцы лицея остановились на мысли поднести лицею мраморный бюст государя, как покровителя лицея, и на меня, как часто имевшего возможность видеть государя на моих ежедневных докладах, возложено было осведомиться, согласится ли государь разрешить, чтобы избранный им самим скульптор мог получить у него несколько сеансов, чтобы добросовестно исполнить свой труд.

Согласие государя было дано с величайшею готовностью еще задолго до убийства Столыпина и назначения меня председателем Совета министров. Государь разрешил мне при этом сказать попечителю лицея А. С. Ермолову и совету лицея, что он «не может отказать в этой просьбе, потому что он желает этим показать лицеистам, насколько он ценит все прошлое лицея и с каким доверием смотрит он на исключительную преданность лицеистов заветам лицея».

Из представленного государю списка скульпторов, трудами которых можно было воспользоваться в данное время, он особенно остановился на молодом скульпторе, академике Кустодиеве, принимавшем самое деятельное участие в качестве ближайшего сотрудника Репина в написании его знаменитой картины торжественного юбилейного собрания Государственного совета 1901 года. Кустодиев был тогда еще мало известен как скульптор, но государь заметил мне, что, не стесняя бывших лицеистов в выборе художника, он видел недавно перед тем самого И. Е. Репина и слышал от него, что он считает Кустодиева исключительно даровитым скульптором и предсказывает ему великую будущность.

При моих же докладах выяснилось, что государь предполагает пробыть в 1911 году сравнительно долго осенью в Крыму и предлагает отложить торжественное празднование столетия до января 1912 года. Так было затем окончательно решено уже после приезда государя в Ливадию в начале сентября 1911 года, после убийства Столыпина.

В начале декабря был принят попечитель лицея Ермолов, установлены все подробности празднования, и государь широко исполнил данное им обещание отметить юбилей лицея, как выдающееся явление в нашей жизни.

Без преувеличения можно сказать, что, несмотря на весь привычный блеск устраиваемых нашим двором в ту пору приемов и празднеств, лицейский юбилей был на самом деле событием, выдающимся по красоте и оказанному по инициативе государя вниманию. Не одни лицеисты не забудут того, что они пережили в течение почти целой недели в начале января этого года. Для меня же лично, несмотря на всю обремененность в ту пору занятиями, эти дни были как бы личным моим праздником, настолько государь пользовался каждым случаем, чтобы сказать мне, как ему отрадно быть среди лицеистов и как жаль ему, что состояние здоровья императрицы помешало ей и великим княжнам присутствовать на этих торжествах.

И на самом деле, торжественный акт в лицее 7 января, парадный обед в Зимнем дворце 9-го, спектакль в Мариинском театре в присутствии всего двора и массы приглашенных 11-го, бал, устроенный лицеистами в самом лицее 13-го и товарищеский обед для всех съехавшихся лицеистов и депутации, устроенный в помещении Дворянского собрания 15 января; множество приветствий, полученных от всех ученых и учебных заведений и, в особенности, признание заслуг лицея перед родиною, каким оно выразилось в высочайшей грамоте, дарованной лицею государем в день акта, — все это закончило в поразительной красоте и действительно далеко вышедшей за пределы обычной официальной торжественности столетнее существование лицея, и дало каждому из нас какое-то, трудно передаваемое чувство гордости от сознания того, что мы принадлежим лицею и вышли из его стен.

Кому из нас могло прийти в голову, что всего через короткие пять лет, в марте 1917 года, на заре так называемого революционного обновления России, одним из первых актов разрушения будет разрушение именно лицея, и притом по одному только соображению — уничтожить «привилегированное» учебное заведение, хотя бы оно и было замечательным рассадником знаний и научной подготовки к честному труду.

Быстро миновали праздничные дни, и на смену им также быстро пришли будни с их заботами, осложнениями и печалями. В эту пору последние выразились в новом для меня явлении — неудовольствии государя на указанные уже мною выше явления, которые не могли, конечно, долго оставаться скрытыми и рано или поздно, но должны были выйти наружу и поставить передо мною лично, как и перед всем правительством, каково бы ни было различие во взглядах среди отдельных его представителей, трудно разрешимую или, скорее всего, просто неразрешимую задачу.

Первое ясное проявление неудовольствия государя на кампанию в печати против Распутина проявилось в половине января 1912 года. Мне приходилось в ту пору постоянно видаться с Макаровым, чтобы уславливаться об организации выборов в Государственную думу. В ту пору он еще не подпал под влияние своих выборных сотрудников — Харузина и Черкаса, — охотно советовался обо всем со мною и нисколько не отстранял меня от выборного производства, как это скоро произошло, но, напротив того, искал моего совета и поддержки. Макаров в ту пору был нездоров, не выходил из дома, и я пошел к нему — это было как-то в воскресенье вечером, — на его казенную квартиру на Морской.

Я застал его в очень угнетенном настроении. Он только что получил очень резкую по тону записку от государя, положительно требующего от него принятия «решительных мер к обузданию печати» и запрещения газетам печатать что-либо о Распутине. В этой записке была приложена написанная в еще более резких выражениях записка о том же от 10 декабря 1910 года на имя покойного Столыпина, прямо упрекавшая последнего в слабости и бездеятельности в отношении печати и «очевидном нежелании остановить растлевающее влияние подбором возмутительных фактов».

Ясно, что покойный Столыпин, получив эту записку, имел по поводу нее объяснение с государем, которое кончилось для него благоприятно, и государь, никогда не выдерживавший прямых возражений, дал ему благоприятный ответ, а самую записку взял обратно. Макаров буквально не знал, что делать. Я посоветовал ему при первом же всеподданнейшем докладе объяснить государю всю неисполнимость его требований, всю бесцельность уговоров редакторов не касаться этого печального места и еще большую бесцельность административных взысканий (запрещение розничной продажи и т. п.), только раздражающих печать и все общественное мнение и создающих поводы к разным конфликтам с правительством, и, наконец, полнейшую безнадежность выработки такого законопроекта о печати, о котором мечтали наши крайние правые организации и который должен был облечь правительство какими-то сверхъестественными полномочиями.

Я предварил его, что государь уже заговаривал со мною об этом, и я высказал ему тогда же все эти мысли. Если бы доклад Макарова встретил недружелюбный прием, а тем более резкий отпор, я советовал ему просить об увольнении от должности.

Наш разговор перешел затем на распространяемые со ссылкою на Гучкова письма императрицы и великих княжон, и мы оба высказали предположение, что письма апокрифичны и распространяются с явным намерением подорвать престиж верховной власти и что мы бессильны предпринять какие бы то ни было меры, так как они распространяются не в печатном виде и сама публика наша оказывает им любезный прием, будучи столь падкой на всякую сенсацию. Тут Макаров не обмолвился мне ни одним словом о происшедшем накануне или за два дня крупном скандале между Распутиным и его недавними друзьями и покровителями — саратовским епископом Гермогеном и знаменитым иеромонахом Илиодором, незадолго перед тем совместно посетившими меня по делу об издании листков Почаевской лавры.

Не знал ли еще об этом Макаров или не хотел со мною говорить, но уже на следующий день, 17 января, при посещении нас разными людьми, по случаю дня рождения моей жены, — только и было разговоров что об этом скандале. Как всегда, рассказчики украшали все повествование разными небылицами и преувеличениями, но затем сущность инцидента стала общеизвестна во всей своей отвратительной неприглядности. Оказалось, что Гермоген вызвал к себе Распутина и принял его в своем Ярославском подворье на Васильевском острове, в присутствии Илиодора. Оба они стали упрекать его в его развратной жизни, в его посещениях Царского Села и резко осуждали его за его поведение, говоря, что он губит государя и его семью, что газетные статьи топчут в грязь то имя, которое должно быть священно для всех, и требовали от него клятвы, что он немедленно уедет к себе в село Покровское Тобольской губернии и больше оттуда не вернется.

Распутин стал горячиться и браниться, Илиодор дал полную волю своему неукротимому нраву, брань перешла в драку и едва ли не закончилась бы удушением Распутина, если бы за него не заступился присутствовавший при сцене юродивый Митя Козельский. Распутин с трудом вырвался из рук своих приятелей, выбежал на улицу в растерзанном виде и стал рассказывать направо и налево, что его хотели оскопить. Гермоген тут же послал государю телеграмму с просьбою об аудиенции, намереваясь раскрыть перед ним весь ужас создающегося положения, а тем временем покровители Распутина, а может быть, сам «старец», поспешили лично передать о всем случившемся. По крайней мере, уже 17 января днем Саблер получил от государя телеграмму Гермогена с резкою собственноручною надписью, что приема дано не будет и что Гермоген должен быть немедленно удален из Петербурга и ему назначено пребывание где-нибудь подальше от центра. Смущенный всем случившимся, Саблер был у Макарова, потом приехал ко мне посоветоваться, что ему делать, и в тот же день поехал в Царское Село, пытаясь смягчить гневное настроение. Ему это не удалось. В тот же день, около 6 часов, он сказал мне по телефону, что встретил решительный отказ, что все симпатии на стороне Распутина, на которого — как ему было сказано — «напали, как нападают разбойники в лесу, заманив предварительно свою жертву в западню», что Гермоген должен немедленно удалиться на покой, в назначенное ему место, которое Саблер выбрал в одном из монастырей Гродненской губернии, где он будет, по крайней мере, прилично помещен, а Илиодору приказано отправиться во Флорищеву пустынь около города Горбатова, где и пребывать, не выходя из ограды монастыря, и отнюдь не появляться ни в Петербурге, ни в Царицыне. Физического насилия над Илиодором, а тем более Гермогеном употреблять не позволено во избежание лишнего скандала, но дано понять, что в случае ослушания не остановятся и перед этим, так как не допускают возможности изменения твердо принятого решения и находят даже, что все явления последнего времени представляются естественным проявлением «слабости Столыпина и Лукьянова, которые не сумели укротить Илиодора, явно издевавшегося над властью».

Весь этот инцидент еще более приковал внимание Петербурга к личности Распутина.

В обществе, в Государственной думе и Совете только и говорили, что об этом, и меня вся эта отвратительная история держала в нервном состоянии. Дела было масса, посещений и разговоров еще больше; каждый только и говорил о событии дня, а время тянулось без всяких проявлений готовности опальных духовных [лиц] подчиниться высочайшей воле…

Саблер продолжал расточать сладкие речи о том, что все устроится, не нужно только натягивать струну; газеты печатали массу мелких заметок. Государь со мною не заговаривал о происшествии и, даже наводимый мною на этот предмет, ловко уклонялся. Так прошла целая неделя. Гермоген в четверг послал вторичную телеграмму государю, прося его смягчить его требование и дать ему хотя бы некоторую отсрочку на отъезд, ввиду его болезненного состояния, и сослался на то, что последнее может быть удостоверено доктором Бадмаевым, которого государь знает лично с давних пор, когда еще в начале 1900-х годов, при графе Витте, примерно в 1901 или 1903 годах, при участии князя Ухтомского, начиналась активная политика на Дальнем Востоке. Бадмаеву была даже выдана, по докладу Витте, из Государственного банка ссуда в 200 тысяч рублей для пропаганды среди бурят и монголов в пользу России.

Эта телеграмма, так же как и первая, осталась без ответа…

В воскресенье, 22 января, утром, приехал к Макарову генерал Дедюлин вместе с Саблером и в качестве генерал-адъютанта передал повеление министру внутренних дел, потребовав, чтобы Гермоген выехал в тот же день. Дедюлин передал при этом, что государь не допускает более никаких отговорок и, при неповиновении Гермогена, повелел градоначальнику вывезти его силою. Саблер все еще пытался умиротворять и предложил послать к Гермогену двух епископов, в том числе Сергия Финляндского, нынешнего заместителя местоблюстителя Патриарха Московского, усовестить его и склонить его добровольно подчиниться царскому гневу.

Посылка посольства не состоялась, потому что около 1 часа дня тот же Дедюлин передал Макарову по телефону просьбу доктора Бадмаева разрешить ему повидаться с Гермогеном и попытаться уговорить его. Разрешение было дано, но до 7 часов вечера не были известны его результаты, и распоряжение было дано двоякое: на случай упорства начальнику Охранного отделения генералу Герасимову приказано быть у Гермогена к 11 часам вечера с экипажем, посадить Гермогена в него даже силою и отвезти на Варшавский вокзал, где поместить в особый вагон, прицепленный к 12-часовому поезду.

В случае же готовности подчиниться приказано только наблюдать за отъездом и не допускать ослушания в последнюю минуту. Около 8 часов Бадмаев сообщил Макарову по телефону, что Гермоген подчинился, и, действительно, в 11 с половиной часов вечера Макарову сообщили по телефону с Варшавского вокзала, что Гермоген приехал с юродивым Митей Козельским. Увидев на вокзале жандармского генерала Соловьева, он хотел было вернуться домой, но тут вмешался Митя Козельский, стал дергать епископа за рукав, громко повторяя много раз фразу: «Царя нужно слушаться, воле его повиноваться». Епископа усадили в вагон, и поезд спокойно отошел, с опозданием всего на 5 минут. При отходе поезда почти никого не было. Какая-то женщина начала было причитать, другая бросилась перед вагоном на колени, но ожидавшаяся демонстрация так и не состоялась. Замечательно при этом то, что Митю Козельского приказано было еще неделю тому назад выслать по этапу, но градоначальник заверил министра внутренних дел, что он скрылся из города и его нет в столице, между тем как он преспокойно проникал к арестованному Гермогену и открыто приехал с ним на вокзал. Вероятнее всего, что он просто жил на подворье Гермогена.

Меня вся эта история непосредственно не затрагивала; ко мне никто не являлся, никаких высочайших повелений я не получал и был ежеминутно в курсе дела только потому, что мне все сообщал Макаров.

В тот же день, воскресенье 22 января, случилось еще одно небольшое событие, раскрывшее мне одну из карт той скрытой игры, которая окружала меня.

Просматривая ежедневно присылаемую мне начальником Главного управления по делам печати, через министра внутренних дел, папку сообщений о наиболее интересных эпизодах нашей внутренней жизни, я обратил внимание на копию перлюстрированного письма члена Государственного совета Д. И. Пихно к некой Могилевской (или Могиленской) в Киев, от 16 января, и в нем прочитал следующую фразу: «Сегодня видел Кривошеина, который сказал мне, между прочим, Коковцов думает одно, говорит другое, а делает третье, и полагает, что ему в Совете верят и что он всех проведет».

Эта фраза любопытна как образчик отношения Кривошеина. В личных проявлениях со мною он был любезен и даже льстив до приторности, поминутно заезжал, расспрашивал обо всем, получал от меня самые откровенные ответы и направо и налево говорил громко, что такой способ отношений председателя Совета к министрам, как проявляемый мною, представляет собою идеал корректности и благородства, к которому он всегда стремился. В таком же собрании сведений я нашел еще извлечение из письма неизвестного лица к архимандриту Троицко-Сергиевской лавры Феодору, с рассказом о том, что в Москве открыто говорят, что в одной из типографий была приготовлена большая брошюра, разоблачающая Распутина, но явилась полиция, отобрала все напечатанные листы, рассыпала шрифт и уничтожила текст; что этим крайне раздосадована великая княгиня Елизавета Федоровна, которая читала эту брошюру и надеялась на то, что ее распространение прольет истинный свет на Распутина и отдалит его от Царского Села.

В течение наступившей недели удалось разыскать скрывшегося Илиодора. Его нашли недалеко от Петербурга, пробирающегося по Московскому тракту, посадили его в поезд, отвезли во Флорищеву пустынь и сдали «под начало» архимандриту монастыря.

На время инцидент оказался исчерпанным, но печать не унималась. Все описанные эпизоды переносились на газетные столбцы, которые не переставали твердить о роли Распутина, а члены Государственной думы постоянно твердили о необходимости удалить его из столицы, чтобы положить конец всему возбуждению.

29 января, в воскресенье, в Зимнем дворце был парадный обед, по случаю приезда черногорского короля. После обеда государь долго разговаривал с Макаровым, как выяснилось потом, все по поводу Распутина, и вторично высказал ему свое неудовольствие на печать, опять требуя обуздать ее, и сказал даже: «Я просто не понимаю, неужели нет никакой возможности исполнить мою волю», и поручил Макарову обсудить со мною и Саблером, что следует предпринять. Тут впервые я оказался уже открыто пристегнутым к этой печальной истории. В то же самое время в Концертном зале императрица Александра Федоровна разыскивала меня через гофмаршала графа Бенкендорфа и очень долго и крайне сердечно разговаривала со мною обо всем, о чем угодно, не упоминая ни словом, ни намеком Распутина.

Мой медовый месяц, видимо, еще не прошел, и я не предполагал, что всего через две недели ему наступит неожиданный и резкий конец. На следующий день, в понедельник, 30-го числа вечером, у меня собрались Макаров и Саблер, чтобы обсудить, что можно сделать для исполнения поручения государя. Нам не пришлось долго спорить. Я опасался всего более осложнений со стороны Саблера, назначенного на обер-прокурорское место, конечно, не без влияния Распутина, успевшего провести в антураж Саблера и своего личного друга Даманского, назначенного незадолго перед тем на должность товарища обер-прокурора. По городу ходили даже слухи о том, что Распутин рассказывал всем и каждому, что Саблер поклонился ему в ноги, когда тот сказал ему, что: «Поставил его в оберы». Об этом говорил и Илиодор в его воспоминаниях, напечатанных под заглавием «Святой черт».

Ожидания мои, однако, не сбылись, Саблер прежде всего и самым решительным тоном заявил, что история Распутина подвергает государя величайшей опасности и что он не видит иного способа предотвратить ее, как настаивать на отъезде его совсем в Покровское и готов взять на себя почин не только повлиять в этом смысле на самого Распутина, но и доложить государю самым настойчивым образом о том, что без этого ничего сделать нельзя. Правда, при этом Саблер поспешил оговориться, что ему не легко исполнять эту миссию по отношению к старцу, с которым у него «никаких отношений нет», но близкие его сослуживцы знакомы с ним, и поэтому он надеется уговорить Распутина.

Всем нам казалось при этом, что для успеха дела важно привлечь на нашу сторону барона Фредерикса, преданность которого государю, личное благородство и отрицательное отношение ко всякой нечистоплотности облегчало нам наше представление государю.

В тот же вечер, около 12 часов, мы поехали с Макаровым к Фредериксу. Саблер отказался нас сопровождать, сказав, что его ждут с нетерпением его друзья, желающие узнать результаты нашего совещания.

С бароном Фредериксом наша беседа была очень коротка. Этот недалекий, но благородный и безупречно честный человек хорошо понимал всю опасность для государя распутинской истории и с полной готовностью склонился действовать в одном с нами направлении. Он обещал говорить с государем при первом же свидании, и Макаров и я настойчиво просили его сделать это до наших очередных докладов, — Макарова в четверг, а моего в пятницу, так как к его докладу государь отнесется проще, чем к нашему, будучи уже раздражен, в особенности против Макарова, за его отношение к печатным разоблачениям, и несомненно не доволен и мною за то, что я высказал ему еще ранее те же мысли по поводу мер воздействия на печать.

В воскресенье, 1 февраля, вечером барон Фредерикс сказал мне по телефону по-французски: «Я имел длинный разговор сегодня; очень раздражены и расстроены, и совсем не одобряют нашу точку зрения. Жду вас до пятницы».

Я приехал к нему в среду днем и застал старика в самом мрачном настроении. В довольно бессвязном пересказе передал он мне его беседу, которая ясно указывала на то, что государь крайне недоволен всем происходящим, винит во всем Государственную думу и, в частности, Гучкова, обвиняет Макарова в «непростительной слабости», решительно не допускает какого-то ни было принуждения Распутина к выезду, и выразился даже будто бы так: «Сегодня требуют выезда Распутина, а завтра не понравится кто-либо другой и потребуют, чтобы и он уехал». На кого намекал государь, Фредерикс так и не понял. Закончилась наша беседа тем, что барон Фредерикс все же выразил надежду, что Макарову и мне удастся уговорить государя, а сам он предполагает переговорить лично с императрицей. Доклад Макарова в четверг кончился ничем. При первых словах Макарова, посвященных распутинскому инциденту, государь перевел речь на другую тему, сказав ему: «Мне нужно обдумать хорошенько эту отвратительную сплетню, и мы переговорим подробно при вашем следующем докладе, но я все-таки не понимаю, каким образом нет возможности положить конец всей этой грязи».

Ту же участь имели и мои попытки разъяснить этот вопрос на следующий день — в пятницу. Я успел, однако, высказать подробно, какой страшный вред наносит эта история престижу императорской власти и насколько неотложно пресечь ее в корне, отняв самые поводы к распространению невероятных суждений. Государь слушал меня молча, с видом недовольства, смотря по обыкновению в таком случае в окно, но затем перебил меня словами: «Да, нужно действительно пресечь эту гадость в корне, и я приму к этому решительные меры. Я вам скажу об этом впоследствии, а пока — не будем больше об этом говорить. Мне все это до крайности неприятно». Скоро мне пришлось узнать, на что именно намекал государь. Саблер скрыл от меня, что государь приказал ему достать из Синода дело по исследованию епископом Тверским, бывшим Тобольским, Антонием поступившего на Распутина обвинения в принадлежности его к секте «хлыстов».

Дознание на месте начато было производством местною епархиальной властью, приостановлено и затем передано для исследования епископу Антонию.

Я этого дела не видел и содержания документов не знал. Но это дело, затребованное от Саблера, передано было государем генерал-адъютанту Дедюлину, с повелением отвезти его к председателю Государственной думы Родзянко для рассмотрения и представления затем непосредственно государю его личного заключения. Передавая это дело и высочайшее повеление Родзянко, Дедюлин прибавил на словах, что его императорское величество уверен, что Родзянко вполне убедится в ложности всех сплетен и найдет способ положить им конец. Кто посоветовал государю сделать этот шаг — я решительно не знаю; допускаю даже, что эта мысль вышла из недр самого Синода, но результат оказался совершенно противоположный тому, на который надеялся государь.

М. В. Родзянко немедленно распространил по городу весть об «оказанной ему государем чести», приехал ко мне с необычайно важным видом и сказал, между прочим, что его смущает только одно: может ли он требовать разных документов, допрашивать свидетелей и привлекать к этому делу компетентных людей. Я посоветовал ему быть особенно осторожным, указав на то, что всякое истребование документов и тем более расспросы посторонних людей составят уже предмет расследования, вызовут только новый шум и могут закончиться еще большим скандалом, между тем как из его собственных слов можно сделать только один вывод, что ему лично поручено только ознакомиться с делом и высказать его непосредственное заключение, без всякого отношения к тому, какое направление примет далее этот вопрос, по усмотрению самого государя. Я прибавил, что, во всяком случае, я советовал бы ему сначала изучить дело, доложить государю его личное заключение и только после этого доклада испросить разрешение на те или иные действия. Иначе он может нарваться на крупную неприятность и скомпрометировать то доверие, которое оказано монархом председателю Государственной думы.

Родзянко, по-видимому, внял моему голосу, но так как он все-таки сознавал, что справиться один с таким делом не может, то привлек к нему членов Думы Шубинского и Гучкова, и они втроем стали изучать дело и составлять всеподданнейший доклад. Ни дела, ни доклада я не видел, но шум и пересуды около него не унимались. Родзянко рассказывал направо и налево о возложенном на него поручении и, не стесняясь, говорил, что ему суждено его докладом спасти государя и Россию от Распутина, носился со своим «поручением», показал мне однажды 2–3 страницы своего чернового доклада, составленного в самом неблагоприятном для Распутина смысле, и ждал лишь окончательной переписки его и личного своего доклада у государя. Как видно будет дальше, его соображениям не суждено было сбыться, и едва не произошло даже крупной неприятности.

Под влиянием всех рассказов Родзянко толки и сплетни не только не унимались, но росли и крепли. Приближалось обсуждение в Общем собрании росписи на 1912 год, и опять распутинский вопрос вырос во весь свой рост. Еще до начала общих прений по бюджету (28 февраля) предварительное рассмотрение сметы Синода в Бюджетной комиссии выросло в целое событие: Гучков, Владимир Львов (думский кандидат в обер-прокуроры), Милюков, Сергей Шидловский и многие другие приняли участие в дебатах, и медовые речи Саблера не притупили стрел их злобы и печального для России остроумия. Среди этой атмосферы напряженности я получил в понедельник, 12 февраля, через Е. А. Нарышкину, приглашение к императрице Марии Федоровне.

Полуторачасовая беседа, веденная утром 13 февраля, была целиком посвящена все тому же Распутину. На вопрос императрицы я доложил ей с полною откровенностью все, что знал, не скрыл ничего и не смягчал никаких крайностей создавшегося грозного положения, вынесшего на улицу интимную жизнь царской семьи и сделавшего самые деликатные стороны этой жизни предметом пересудов всех слоев населения и самой беспощадной клеветы. Императрица горько плакала, обещала говорить с государем, но прибавила: «Несчастная моя невестка не понимает, что она губит и династию, и себя. Она искренно верит в святость каждого проходимца, и все мы бессильны отвратить несчастие».

Ее слова оказались пророческими.

В тот же самый день я был поражен получением письма от Распутина, содержавшего в себе буквально следующее:

«Собираюсь уехать совсем, хотел бы повидаться, чтобы обменяться мыслями; обо мне теперь много говорят — назначьте когда. Адрес: Кирочная, 12, у Сазонова». Своеобразная орфография, конечно, мною не удержана.

Первое движение мое было вовсе не отвечать на письмо и уклониться от этого личного знакомства. Но, подумав, я решил все-таки принять Распутина, как потому, что положение председателя Совета обязывало меня не уклоняться от приема человека, взбудоражившего всю Россию, так и потому, что при неизбежном объяснении с государем мне важно было сослаться на личное впечатление. Не без влияния было и мое опасение вызвать неудовольствие со стороны государя за то, что я не принял человека, просившего быть принятым. Теплилась у меня и надежда на возможность доказать этому человеку, какую яму роет он Царю и Его власти тем, что повсюду растут и углубляются слухи о его близости к Царскому Селу.

Решившись на этот шага, я просил зятя моего Мамантова[28], давно знавшего Распутина, присутствовать при нашей встрече для того, чтобы был свидетель ее, имеющий возможность, в случае надобности, подтвердить то, что происходило, или опровергнуть неизбежные небылицы. Я назначил прием вечером в среду, 16 февраля, довольно поздно, так как провел весь день в думской Бюджетной комиссии. Эта первая встреча оставила во мне самое тягостное впечатление. Впоследствии, уже в 1915 году, во время тяжкой, предсмертной болезни Мамантова, я встретил Распутина во второй и последний раз на квартире покойного, но прошел молча мимо него.

Я говорю здесь, после многих лет, протекших с того времени, что всякие росказни о том, что Распутин знал меня раньше, — суть чистейшая выдумка или злонамеренная ложь. Лжет и Илиодор в своих воспоминаниях «Святой черт», говоря от имени Распутина или своего собственного, что я знал этого человека и раньше. Я его никогда до того не видел, и к чести покойного моего зятя Мамантова должен сказать, что и он не только не настаивал, но даже никогда не предлагал мне устроить встречу, всегда одобрял мою полную отчужденность от подобных искательств и только частенько в шутку говорил: «Эх, генерал (так он всегда обращался ко мне в шутку), не удержишься ты на своей власти при твоей чистоплотности, не такое теперь время», а когда я возражал ему, что и сам он на предложение Распутина быть назначенным не то обер-прокурором Синода, не то министром народного просвещения всегда открещивался от такого назначения, он отвечал мне: «Я — другое дело, я — не для высоких постов, да и не стоит их занимать, все равно долго не удержишься».

Когда Распутин вошел ко мне в кабинет и сел на кресло, меня поразило отвратительное выражение его глаз. Глубоко сидящие в орбите, близко посаженные друг к другу, маленькие, серо-стального цвета, они были пристально направлены на меня, и Распутин долго не сводил их с меня, точно он думал произвести на меня какое-то гипнотическое воздействие или же просто изучал меня, увидев меня впервые. Затем он резко закинул голову кверху и стал рассматривать потолок, обводя его по всему карнизу, потом потупил голову и стал упорно смотреть на пол и — все время молчал. Мне показалось, что мы бесконечно долго сидим в таком бессмысленном положении, и я, наконец, обратился к Распутину, сказав ему: «Вот вы хотели меня видеть, что же именно хотели вы сказать мне? Ведь так можно просидеть и до утра».

Мои слова, видимо, не произвели никакого впечатления. Распутин как-то глупо, делано, полуидиотски осклабился, пробормотал: «Я так, я ничего, вот просто смотрю, какая высокая комната» — и продолжал молчать и, закинув голову кверху, все смотрел на потолок. Из этого томительного состояния вывел меня приход Мамантова. Он поцеловался с Распутиным и стал расспрашивать его, действительно ли он собирается уехать домой. Вместо ответа Мамантову, Распутин снова уставился на меня в упор обоими холодными, пронзительными глазами и проговорил скороговоркой: «Что ж уезжать мне, что ли? Житья мне больше нет, и чего плетут на меня?» Я сказал ему: «Да, конечно, вы хорошо сделаете, если уедете. Плетут ли на вас или говорят одну правду, но вы должны понять, что здесь не ваше место, что вы вредите государю, появляясь во дворце и в особенности рассказывая о вашей близости и давая кому угодно пищу для самых невероятных выдумок и заключений». — «Кому я что рассказываю, — все врут на меня, все выдумывают, нешто я лезу во дворец, — зачем меня туда зовут?» — почти завизжал Распутин.

Но его остановил Мамантов, своим ровным, тихим, вкрадчивым голосом: «Ну, что греха таить, Григорий Ефимович, вот ты сам рассказываешь лишнее, да и не в том дело, а в том, что не твое там место, не твоего ума дело говорить, что ты ставишь и смещаешь министров, да принимать всех, кому не лень идти к тебе со всякими делами да просьбами, и писать о них, кому угодно. Подумай об этом хорошенько сам и скажи по совести, из-за чего же льнут к тебе всякие генералы и большие чиновники, разве не из-за того, что ты берешься хлопотать за них? A разве тебе даром станут давать подарки, поить и кормить тебя? И что же прятаться — ведь ты же сам сказал мне, что поставил Саблера в обер-прокуроры, и мне же ты предлагал сказать царю про меня, чтобы выше меня поставил. Вот тебе и ответ на твои слова. Худо будет, если ты не отстанешь от дворца, и худо не тебе, а царю, про которого теперь плетет всякий, кому не лень языком болтать».

Распутин во все время, что говорил Мамантов, сидел с закрытыми глазами, не открывая их, опустив голову, и упорно молчал. Молчали и мы, и необычайно долго и томительно казалось это молчание. Подали чай. Распутин забрал пригоршню печенья, бросил его в стакан, уставился опять на меня своими рысьими глазами. Мне надоела эта попытка гипнотизировать меня, и я ему сказал просто: «Напрасно вы так упорно глядите на меня, ваши глаза не производят на меня никакого действия, давайте лучше говорить просто и ответьте мне, разве не прав Валерий Николаевич (Мамантов), говоря вам то, что он сказал?» Распутин глупо улыбнулся, заерзал на стуле, отвернулся от нас обоих в сторону и сказал: «Ладно, я уеду, только уж пущай меня не зовут обратно, если я такой худой, что царю от меня худо».

Я собирался было перевести разговор на другую тему. Стал расспрашивать Распутина о продовольственном деле в Тобольской губернии — в тот год там был неурожай, — он оживился, отвечал очень здраво, толково и даже остроумно, но стоило только мне сказать ему: «Вот, так-то лучше — говорить просто, можно обо всем договориться!» — как он опять съежился, стал закидывать голову или опускал ее к полу, бормотал какие-то бессвязные слова: «Ладно, я худой, уеду, пущай справляются без меня, зачем меня зовут сказать то да другое, про того да про другого…» Долго опять молчал, уставившись на меня, потом сорвался с места и сказал только «Ну, вот и познакомились, прощайте!» и ушел от меня. Мы остались с Мамантовым вдвоем, пришла в кабинет жена и стала меня расспрашивать о моих впечатлениях. Помню хорошо и теперь то, что я сказал тогда по горячим следам, что повторил через день государю и повторяю себе и теперь.

По-моему, Распутин — типичный сибирский варнак, бродяга, умный и выдрессировавший себя на известный лад простеца и юродивого и играющий свою роль по заученному рецепту.

По внешности ему недоставало только арестантского армяка и бубнового туза на спине.

По замашкам — это человек способный на все. В свое кривляние он, конечно, не верит, но выработал себе твердо заученные приемы, которыми обманывает как тех, кто искренно верит всему его чудачеству, так и тех, кто надувает самого [государя] своим преклонением перед ним, имея на самом деле в виду только достигнуть через него тех выгод, которые не даются иным путем.

На следующий день, в четверг, 16 февраля, у нас был музыкальный вечер с большим количеством приглашенных. В числе последних был и В. Н. Мамантов. Улучив свободную минуту, он сказал мне: «А ведь миленький, — так называл он Распутина, подражая его привычке говорить всем „милой, миленькой“, — уже доложил в Царском Селе о том, что был у тебя и что ты уговаривал его уехать в Покровское, и на вопрос мой (по телефону), как же там отнеслись к этому совету и намерен ли он уехать, Распутин ответил: „Что сказал, то я и сделаю, а только там серчают, говорят, зачем суются куда не спрашивают, кому какое дело, где я живу, ведь я не арестант“».

Это сообщение убедило меня в том, что мне следует наутро же самому доложить о непрошеном визите и передать обо всем, что произошло, чтобы не давать повода обвинять меня в каком бы то ни было действии за спиной.

Я так и поступил. Обычный мой доклад шел своим обычным ходом, все одобрялось и утверждалось, настроение было самое благодушное, и ничто не указывало на то, что было малейшее неудовольствие на меня.

Я спросил государя, могу ли я задержать его еще на несколько минут докладом одного вопроса, не имеющего прямого отношения к делам министерства или Совета министров, и получил ответ: «Сколько угодно, так как до парада кадетского корпуса осталось еще более получаса, и я нисколько не тороплюсь».

Я передал в самой большой точности все, что произошло за последние дни, начиная с получения мною письма 13-го числа с просьбою о приеме, показал это письмо в устранение предположения, что я сам вызвал Распутина на свидание, и повторил во всех подробностях всю происходившую между нами, в присутствии постороннего человека, беседу, не скрыв от государя высказанного мною Распутину, что все разговоры, основанные на его же поведении и на собственных его рассказах относительно посещения им двора, указывающие на какую-то близость его к высочайшим особам, наносят величайший вред государю и всей его семье, так же как не скрыл я и того, что у меня осталось впечатление, что Распутин сам это отлично понимает и, видимо, вполне искренно сказал мне, что хочет уехать в деревню и больше не показываться на глаза. Государь ни разу не прервал меня и только, когда я кончил мой рассказ, спросил меня: «Вы не говорили ему, что вышлете его, если он сам не уедет?» — и, получив мой ответ, что, помимо отсутствия у меня всякого права выслать кого бы то ни было, у меня не было и повода грозить Распутину высылкою, так как он сам сказал, что давно хотел уже уехать, чтобы «газеты перестали лаяться», — государь сказал мне, что он этому рад, так как ему говорили, что будто бы я и Макаров решили удалить Распутина, даже не доложив предварительно об этом ему, так как ему «было крайне больно, чтобы кого-либо тревожили из-за нас».

Потом государь спросил меня: «А какое впечатление произвел на вас этот „мужичок“»?

Я ответил, что у меня осталось самое неприятное впечатление, и мне казалось, во все время почти часовой с ним беседы, что передо мною типичный представитель сибирского бродяжничества, с которыми я встречался в начале моей службы в пересыльных тюрьмах, на этапах и среди так называемых не помнящих родства, которые скрывают свое прошлое, запятнанное целым рядом преступлений, и готовы буквально на все во имя достижения своих целей. Я сказал даже, что не хотел бы встретиться с ним наедине, настолько отталкивающая его внешность, неискренни заученные им приемы какого-то гипнотизерства и непонятны его юродства рядом с совершенно простым и даже вполне толковым разговором, на самые обыденные темы, но которые также быстро сменяются потом опять таким же юродством.

Чтобы не дать повода обвинять меня в предвзятости или преувеличении, я сказал государю, что, осуждая Распутина за его стремление выставлять напоказ его встречи с теми, кто оказывает ему милость, — я еще более осуждаю тех, кто ищет его покровительства и старается устраивать свои делишки, пользуясь его кажущимся влиянием. Во все время моего доклада государь упорно молчал, смотрел большею частью в сторону, в окно — признак того, что весь разговор ему неприятен, — а когда я закончил и сказал, что я считал своим долгом лично доложить, как было дело, и предупредить новые легенды, столь охотно распускаемые досужими вестовщиками, государь сказал мне, что он очень дорожит такой откровенностью, но должен сказать мне, что лично почти не знает «этого мужичка» и видел его мельком, кажется, не более двух-трех раз и притом на очень больших расстояниях времени.

На этом и кончилась вся наша беседа, и более я ни разу не имел случая говорить с государем о Распутине, несмотря на то, что до моей отставки прошло еще ровно два года.

По окончании моего всеподданнейшего доклада я вышел в переднюю одновременно с государем. Он быстро надел легкое пальто, несмотря на то, что день был ясный, но морозный, и, спускаясь с лестницы, чтобы сесть в поданные ему сани и ехать в Большой дворец на смотр кадетского корпуса, шутливо даже извинился передо мною, что его экипаж подан раньше моего.

Вернувшись домой и наскоро позавтракав, я сел за обычные занятия, сдал моему секретарю Л. Ф. Дорлиаку всеподданнейшие доклады и стал принимать no очереди ожидавших меня людей.

Около 4 часов Валерий Николаевич Мамантов позвонил ко мне по телефону и сказал с его обычными прибаутками, что «здесь» (т. е. нужно понимать — на Гороховой у Распутина) уже известно о моем докладе и даже доподлинно известно, что кто-то (тот же Распутин) мне очень не понравился, что я отозвался очень неодобрительно о нем, и будто бы говорил то же самое, что сказал и лично ему при нашем свидании во вторник, насчет вреда его посещений Царского Села, и что телефонная беседа закончилась таким финалом: «Вот он какой, твой-то, ну что же, пущай; всяк свое знает».

На мое замечание, что меня удивляет, с какою быстротою пошла сюда весть из Царского [Села] о моем докладе, Валерий Николаевич шутливо заметил, что тут «ничего удивительного нет, довольно было времени посмотреть на кадет, а затем, за завтраком, рассказать все по порядку, ну а потом, долго ли вызвать Вырубову, сообщить ей, а она сейчас же к телефону, и готово дело».

Меня же это крайне удивило: я видел ясно, что влияние этого человека велико и что мне необходимо быть особенно осторожным, и я стал нетерпеливо ждать, как будут развиваться события, которые обострялись день ото дня.

Распутин на следующей неделе действительно выехал.

Печать подхватила это известие, а в «Речи» появилась даже заметка, сочувственно относящаяся к моему будто бы распоряжению о высылке его, хотя я никакого распоряжения не давал; я ждал, как отразится это на моем ближайшем докладе.

Государь не сказал ни слова, его отношение ко мне оставалось тем же неизменно ласковым, милостивым и доверчивым, но среди приближенных замечалась большая тревога. Граф Бенкендорф спрашивал меня два раза в течение недели, где находится Илиодор, что стало с Гермогеном, правда ли, что я удалил Распутина и можно ли быть уверенным, что он не вернется.

Насчет Распутина и Гермогена я мог дать точный ответ, но про Илиодора я знал только, что после его исчезновения из города его нашли где-то на поле, недалеко от Любани, пробиравшимся пешком в сторону Москвы, вернули в Петербург и затем благополучно доставили в монастырь, и никаких других сведений у меня больше не было.

В ближайшие же дни после описанных событий мне пришлось принять участие еще в одном крайне щекотливом деле, а именно о распространенных А. И. Гучковым гектографированных копиях писем императрицы Александры Федоровны и великих княжон к Распутину, по-видимому, от 1910 года, а может быть, и от более раннего времени.

Подлинных писем я тогда не видал и не знал, откуда попали они к Гучкову и каким образом мог он иметь копии с них. Содержание письма императрицы, в особенности некоторые выражения его, вроде врезавшегося в мою память выражения: «Мне кажется, что моя голова склоняется, слушая тебя, и я чувствую прикосновение к себе твоей руки», конечно, могли дать повод к самым непозволительным умозаключениям, если воспроизвести их отдельно от всего изложения, но и всякий, кто знал императрицу, искупившую своею мученическою смертью все ее вольные и невольные прегрешения, если они даже и были, и заплатившую такою страшною ценою за все свои заблуждения, тот хорошо знает, что смысл этих слов был совсем иной. В них сказалась вся ее любовь к больному сыну, все ее стремление найти в вере в чудеса последнее средство спасти его жизнь, вся экзальтация и весь религиозный мистицизм этой глубоко несчастной женщины, прошедшей вместе с горячо любимым мужем и нежно любимыми детьми такой поистине страшный крестный путь.

Еще в конце января этого года как-то вечером Макаров позвонил ко мне по телефону и сказал, что ему нужно посоветоваться со мною, но по нездоровью он не выходит из дома. Я пошел к нему на Морскую и узнал от него, что он напал на след подлинного письма императрицы к Распутину и при нем еще четырех писем к нему же великих княжон, что эти письма находятся в руках одного человека, мне, да и ему, Макарову, совершенно неизвестного, получившего их из рук какой-то женщины, пробравшейся в монастырь к Илиодору, который передал их ей из опасения, что их могут отобрать у него при обыске. По словам Макарова, женщина эта объяснила, что Илиодор получил эти письма непосредственно от Распутина, в бытность его в гостях у него в селе Покровском, летом, по-видимому, еще в 1910 году, когда оба они были еще в величайшей дружбе. Илиодор рассказал этой женщине, что Распутин вовсе не хвастался этими письмами, а просто показал их ему, а затем разрешил даже Илиодору взять их только потому, что этот последний усомнился вообще в их существовании, предполагая, что Распутин рассказывал о своей близости ко двору только для того, чтобы втирать очки темным людям.

Макарова чрезвычайно заботил вопрос о возможности изъять эти письма из обращения, так как он опасался, что появление их в фотографированном виде могло породить еще больший скандал, нежели печатные копии, и он просил моей помощи в этом деле. Мы условились, что Макаров постарается сначала подействовать на обладателя этих писем уговором и убеждением в необходимости изъять их из обращения, затем, если это не подействует, постарается купить их, для чего я согласился открыть необходимый кредит, если же и это не поможет, то мы условились, что он будет изыскивать всякие иные способы.

Три-четыре дня после этого нашего свидания Макаров, все еще не выходивший из дома, опять попросил меня прийти к нему и сказал, что письма у него, что ему удалось достать их без особого труда, так как человек, в руках которого они находились, оказался вполне порядочным и после первых же слов согласился отдать их, понимая всю опасность хранения их, и сказал даже, намекая на бывших друзей Распутина Илиодора и других, — «Эти люди не задумаются просто задушить меня, если я их не отдам по их требованию».

Макаров дал мне прочитать все письма. Их было 6. Одно сравнительно длинное письмо от императрицы, совершенно точно воспроизведенное в распространенной Гучковым копии; по одному письму от всех четырех великих княжон, вполне безобидного свойства, написанных, видимо, под влиянием напоминаний матери, и почти одинакового свойства. Они содержали в себе главным образом упоминание о том, что они были в церкви и все искали его, не находя его на том месте, где они привыкли его видеть, и — одно письмо, или, вернее, листок чистой почтовой бумаги малого формата с тщательно выведенною буквою А. маленьким наследником.

Мы стали разбираться с Макаровым, что ему делать с этими письмами. Первое его побуждение было просто спрятать их, чтобы они не попали в чьи-либо руки, но я это решительно отсоветовал ему, говоря, что его могут заподозрить в каких-либо недобрых намерениях. Затем он высказал намерение передать их государю, против чего я также категорически возразил, говоря, что этим он поставит государя в крайне щекотливое положение и наживет себе в лице императрицы непримиримого врага, так как государь не замедлит сказать ей о получении писем, и императрица не простит ему этого поступка.

Я советовал Макарову попросить у императрицы личную аудиенцию непосредственным и притом собственноручным письмом и передать ей письма из рук в руки, сказав ей совершенно открыто, как попали они к нему.

Макаров обещал последовать моему совету, но поступил как раз наоборот. На следующем же всеподданнейшем своем докладе, имея эти письма под рукою и заметив, что государь находится в отличном настроении духа, Макаров рассказал ему всю историю этих писем и вручил конверт с ними государю.

По собственному его рассказу, государь побледнел, нервно вынул письма из конверта и, взглянув на почерк императрицы, сказал: «Да, это не поддельное письмо», а затем открыл ящик своего стола и резким, совершенно непривычным ему жестом швырнул туда конверт.

Мне не оставалось ничего другого, как сказать Макарову:

«Зачем же вы спрашивали моего совета, чтобы поступить как раз наоборот? Теперь ваша отставка обеспечена».

Мои слова сбылись очень скоро.

Глава III

Прения по государственной росписи на 1912 год. — Эпилог высочайше порученного Родзянко рассмотрения дела о Распутине. — Мое посещение Москвы. — Отличный прием, оказанный мне московским купечеством. — Инцидент с речью П. П. Рябушинского. — Возвращение в Петербург. — Запрос о беспорядках на Ленских золотых промыслах. — Инцидент с Сухомлиновым в Комиссии по обороне. — Поездка в Крым. — Доклад государю. — Явное невнимание, выказанное мне императрицей Александрой Федоровной. — Моя попытка осветить государю личность Сухомлинова. — Возвращение в Петербург. — Принятие Думою малой Морской программы. — Прием государем членов Думы третьего созыва

Среди таких нелегких переживаний и постоянного нервного напряжения, вызванного описанными событиями, подошло время общих прений в Думе по государственной росписи на 1912 год. Рассмотрение бюджета в думской комиссии шло как-то особенно мирно и гладко. Не было почти никаких разногласий, и я по-прежнему старался давать сам объяснения по отдельным сметам, что, видимо, нравилось комиссии, так как она видела в этом знак особого внимания к ее работам.

Доклад комиссии внесен был, и на этот раз без всяких разногласий с правительством как по доходам, так и по расходам, и общие выводы отличались еще более благоприятным тоном, нежели во все предыдущие годы. Таким характером отличались и суждения председателя Бюджетной комиссии в общем собрании, который, так же как и я в моей объяснительной записке к проекту росписи, посвятил немало места сравнительному обзору нашего финансового положения за пять лет 1907–1912 годов и не поскупился на чрезвычайно благоприятные сопоставления того, что было, с тем, что стало. Мне пришлось выступить с моими объяснениями, таким образом, в совершенно благожелательной обстановке, которая обещала очень мирное течение всего этого сложного дела, каждый раз возбуждавшего немало страстей и еще более односторонней, предвзятой критики.

Но и на этот раз совершенно иной характер имел второй день прений, 1 марта. Прения открыл мой бывший подчиненный по Министерству финансов H. H. Кутлер, который наговорил столько несообразностей и даже прямого вздора, что просто хотелось оставить без возражения его речь, но так как в оппозиционных кругах за ним все еще признавался авторитет в вопросе финансового управления, то пришлось волей-неволей посвятить ему несколько минут времени и разъяснить всю бессмыслицу его критики.

Следовавший непосредственно за ним мой обычный оппонент Шингарев не упустил случая, чтобы для завершения пятилетней критики по бюджету оставить для последнего года работы Думы третьего созыва, так сказать, свое завещание и беспощадную критику всего, что дала работа Думы и правительства за пять лет их совместного существования. В четырехчасовой речи, не приводя ни одной цифры, не ответив ни одним словом на все мои соображения, имевшие целью подвести итоги финансового хозяйства и достигнутых результатов за длинный пятилетний промежуток времени, протекшего со дня созыва Думы, не стесняясь нисколько выводами председателя Бюджетной комиссии, не поскупившегося и на этот раз сделать бесспорно благоприятные выводы из нашего финансового и экономического положения, Шингарев представил поистине беспощадный по внешности и совершенно предвзятый по существу анализ действий правительства по отношению к народному представительству и не менее несправедливый анализ всей деятельности самой Думы, которую он не постеснялся обвинить в систематическом потворстве всем действиям и стремлениям правительства, направленным в ущерб насущным интересам народа и в поощрение явного и систематического стремления свести к нулю и без того ничтожные права, предоставленные народному представительству нашими Основными законами, рассчитанными на одно — ограничить его полномочия и обеспечить безнаказанность и безответственность органов власти.

Он закончил прямым обвинением Думы и верного правительству ее большинства в соучастии с правительством и обратился к Думе с вопросом: «Что скажет она на предстоящих выборах в оправдание своего пятилетнего существования и с каким багажом предстанет она перед новыми избирателями?» Мне пришлось, поэтому, на этот раз выступить против него с речью, продолжавшеюся всего 40 минут, и перебрать пункт за пунктом всю его несправедливую речь и все его обвинения, и сойти с трибуны под оглушительные и единодушные аплодисменты огромного большинства Думы, закончив таким образом большим успехом мой пятилетний труд перед этим составом Думы.

Немного времени прошло с моей первой и единственной встречи с Распутиным и моего доклада о ней государю, — как стали распространяться по городу слухи о близком отъезде императорской семьи в Крым.

Государь не любил открыто говорить об этом заблаговременно, но, по целому ряду крупных дел, находившихся у меня на руках, и, в особенности, по делу о так называемой малой Судостроительной программе, то есть об усилении нашего боевого флота, и связанной с этим необходимостью испрошения значительных кредитов через Государственную думу и Государственный совет, — мне необходимо было точно знать намерения государя и поставить мои собственные, далеко не легкие действия в зависимость от испрошения его согласия на самый способ моих отношений к Думе и на различные намеченные мною приемы, обеспечивающие, как мне казалось, успех моих усилий по этому делу.

Я спросил поэтому в самых последних числах февраля всего за несколько дней до бюджетных прений, насколько справедливы дошедшие до меня слухи о скором отъезде в Ливадию.

Государь ответил мне на этот раз не так, как он говорил привычно о своих поездках. «Не распространяйте, Владимир Николаевич, того, что я скажу вам, — сказал мне государь. — Я просто задыхаюсь в этой атмосфере сплетен, выдумок и злобы. Да, я уезжаю, и притом очень скоро, и постараюсь вернуться как можно позже».

На мое замечание, что я должен поэтому заблаговременно испросить указаний по целому ряду дел, и в особенности по Судостроительной программе морского ведомства, государь ответил мне: «Это дело так близко моему сердцу, что я заранее одобряю все, что вы придумаете, чтобы провести его в Думе. Григорович еще на днях просил меня о вашей помощи; он понимает, что без вас ему ничего не сделать. Вы лучше умеете говорить с Думою, и мне очень отрадно, что он так уважает вас и говорит о вас таким сердечным тоном, что мне хотелось бы, чтобы вы сами слышали это. Пишите мне в Крым обо всем, и я немедленно отвечу вам, и, если будет нужда видеть меня, я рад буду принять вас в Ливадии.

Сейчас я не могу дать вам много времени, у меня на руках куча неприятных дел, которые я хочу покончить до выезда отсюда, чтобы не думать о них ни в пути, ни на отдыхе. Одна необходимость иметь подробные объяснения с председателем Думы чего стоит».

Государь не дал мне никакого пояснения своих последних слов, но я знал хорошо, что его так тревожило.

Я упомянул уже, что вскоре после его возвращения из Ливадии к Рождеству 1911 года, в разгар газетной кампании против Распутина и думских пересудов на ту же тему, однажды днем явился к Родзянко по повелению государя дворцовый комендант Дедюлин и передал ему дело Тобольской духовной консистории, в котором содержалось начало следственного производства по поводу обвинения Распутина в принадлежности к хлыстовской секте. Государь просил председателя Думы ознакомиться с этим делом и представить личное его заключение по поводу его, выражая уверенность, что это заключение положит предел всякого рода пересудам, распространившимся за последнее время. Родзянко работал вместе с приглашенными им, уже упомянутыми мною, двумя сотрудниками, около восьми недель и, испросив себе особую аудиенцию у государя, повез свое заключение в Царское Село. Вся Дума отлично знала, с чем ехал председатель, и нетерпеливо ожидала возвращения его. Кулуары шевелились как муравейник, и целая толпа членов Думы ожидала Родзянко в его кабинете к моменту возвращения. Результат его доклада этой толпе не оправдал ее ожидания. Как всегда, последовал полный пересказ о том, что «ему сказано», что «он ответил», «какие взгляды высказал», «какое глубокое впечатление, видимо, произвели его слова», «каким престижем несомненно пользуется имя Государственной думы наверху, несмотря на личную нелюбовь и интриги придворной камарильи», — все это повторилось и на этот раз, как повторялось много раз и прежде, но по главному вопросу — о судьбе письменного доклада о Распутине — последовал лаконический ответ: «Я представил мое заключение, государь был поражен объемом моего доклада, изумлялся, как мог я в такой короткий срок выполнить столь объемистый труд, несколько раз горячо благодарил меня и оставил доклад у себя, сказав, что пригласит меня особо, как только успеет ознакомиться с ним».

Но дни быстро проходили за днями, а приглашение не следовало. Родзянко со мною не заговаривал об этом, хотя мне приходилось не раз бывать в Думе за эту пору. Государь также не заговаривал со мною об этом вопросе и не спросил меня даже, известно ли мне привлечение им председателя Думы к этому делу. Приближалось время его отъезда.

Однажды вечером, в первых числах марта, хорошо помню день — это было в четверг, накануне моего обычного доклада у государя по пятницам, я сидел за приготовлением моих всеподданнейших докладов, как около 10 часов ко мне приехал неожиданно и не предупредив меня по телефону Родзянко и сказал, что он обращается ко мне с просьбой вывести его из затруднительного положения.

По его словам, более трех дней тому назад он послал государю письменную просьбу о своем приеме по текущим делам Думы, но не получает ответа от его величества и находится в полном недоумении, как ему поступить. Если это молчание есть выражение прямого нежелания принять председателя Государственной думы, то лично для самого Родзянко это представляется несущественным, так как своему самолюбию он готов не придавать никакого значения, но допускать «афронт» по отношению к народному представительству он не может и обращается ко мне, как к председателю Совета министров, с просьбою выяснить истинное значение такого молчания и предупреждает меня, что им уже заготовлено заявление об оставлении поста председателя Думы, которому он даст ход, как только убедится в нежелании государя принять его перед своим отъездом, о котором говорит весь город.

Я не мог не разделить в душе взгляда Родзянко, старался успокоить его и отговаривал его от резкого шага, ссылаясь на то, что Думе оставалось всего доживать не более трех месяцев до конца ее полномочий, и указывал ему, что отставка председателя перед самым закрытием Думы, просуществовавшей, худо ли, хорошо ли, без перерывов в течение пяти лет, будет равносильна полному разрыву с правительством, который окажет самое вредное влияние и на последующие выборы, и только увеличит оппозиционное настроение в стране, и подготовит на выборах победу левых партий. Я обещал Родзянко постараться завтра же выяснить этот вопрос и устранить возникшее недоразумение.

Я совершенно добросовестно, в разговоре с Родзянко, не допускал мысли об умышленном нежелании государя видеть его, тем более что еще на прошлой неделе он поддерживал меня в моих мыслях о необходимости стараться всячески сглаживать отношения с Думой, ввиду предстоящего обращения к ней из-за морских кредитов.

Ссора с председателем, и притом по личному поводу, была бы полным противоречием такому, по-видимому, искреннему намерению его величества.

Каково же было мое удивление, когда в самом разгаре нашей беседы мне подали большой пакет от государя, привезенный фельдъегерем в неурочный, слишком поздний час, и, вскрыв его, я нашел среди ряда возвращенных мне утвержденных всеподданнейших докладов письменный доклад об аудиенции Родзянко с длинною, карандашом написанною, резолюцией государя самого резкого свойства.

Родзянко не заметил моего смущения; я спокойно отложил все доклады в сторону, продолжал беседу с ним, и он вскоре уехал, видимо успокоенный.

Когда я проводил его до лестницы и вернулся к себе в кабинет, я был просто ошеломлен резолюцией государя. Вот она дословно: «Я не желаю принимать Родзянко, тем более что всего на днях он был у меня. Скажите ему об этом. Поведение Думы глубоко возмутительно, в особенности отвратительна речь Гучкова по смете Святейшего синода. Я буду очень рад, если мое неудовольствие дойдет до этих господ, не все же с ними раскланиваться и только улыбаться».

В большом раздумье провел я всю ночь. Мне было ясно, что конфликт с Думою принимает печальную и вредную для государя форму, что на мне лежит обязанность отвратить его всеми доступными мне способами, и если мои усилия не увенчаются успехом, то мне не останется ничего иного, как просить государя уволить меня, так как я не вижу способа исполнить его волю, не вызывая самых вредных столкновений, и особенно в такую пору, когда правительство ждет от нее благоприятного решения целого ряда крупных вопросов.

Приехав наутро с докладом в обычное время, я нашел государя в совершенно ровном настроении и не заметил ни малейшего следа вчерашнего раздражения. Я начал мой доклад с инцидента Родзянко, облек его в самую спокойную и деловую форму и просил государя выслушать меня без всякого гнева и верить тому, что мною руководит только его польза, а не какое-либо желание уклониться от щекотливого и неприятного поручения. Я привел все, что только мог сказать, о величайшем вреде столкновения с Думой по такому поводу, о неизбежности немедленного ее роспуска, о столкновении со всем общественным мнением, которое будет целиком на стороне Думы и пошлет в следующую Думу только резко выраженную оппозицию, и, — что всего обиднее, — о невозможности рассчитывать на спокойное проведение морских кредитов, в пользу которых мне уже удалось начать удачную агитацию среди членов Думы, несмотря на все усилия Гучкова против этого дела.

Зная личное нерасположение государя к Гучкову, я позволил себе сказать фразу, которая ярко врезалась в моей памяти: «Ваше величество, переборите ваше минутное личное нерасположение к Родзянко, если оно у вас существует, также как и чувство раздражения к Думе, не давайте новой победы тем, кто будет только торжествовать в случае вашего разрыва с Думою, и дайте мне возможность, в частности, посчитаться с кем следует на морском деле открытым образом, и в комиссиях, и в общем собрании Думы. Многое мною уже сделано, немало полезного еще подготовлено, и я почти уверен в том, что смогу выполнить вашу волю, и тот же Родзянко самодовольно будет докладывать вам, что он провел морскую программу среди всех думских подводных скал».

При этом, чтобы облегчить государю отказ от принятого им решения, я отнюдь не настаивал на приеме Родзянко и просил только написать ему собственноручную записку примерно такого содержания: «У меня решительно нет свободной минуты перед отъездом. Прошу Вас прислать мне все Ваши доклады. Я приму Вас по моем возвращении».

По мере моих объяснений государь становился все спокойнее и ровнее, а когда он услышал, что я не настаиваю на приеме, а прошу только послать записку о причине неприема, — то он просто повеселел, взял мой набросок и сказал: «Вы опять меня убедили; я готов послать вашу записку. Вы правы, лучше не дразнить этих господ. Я найду другой случай сказать им то, что думаю об их выходках, и мне особенно было бы обидно сыграть на руку противникам морской программы».

Мы расстались в наилучшем настроении и до самого конца моего доклада государь опять ни одним звуком не обмолвился о докладе Родзянко по распутинскому вопросу, а я в свою очередь не сказал того, что знал от самого автора.

Около пяти часов вечера того же дня Родзянко позвонил ко мне по телефону и самым веселым тоном сказал, что получил от государя очень любезную записку, что весь инцидент совсем улажен, и он надеется, что мне не стоило большого труда выяснить его государю. Я ответил ему, что мне вовсе и не пришлось трудиться, так как в самом начале доклада государь сказал мне, что только что послал ему утром письмо, и я предпочел вовсе не беспокоить его величества моими объяснениями. Эти слова еще более понравились Родзянко, который закончил свой разговор по телефону фразою, рассчитанною на слушателей его беседы со мною (по телефону были слышны голоса в комнате): «Я в этом был совершенно уверен. Государь был всегда лично расположен ко мне и не решился бы портить своих отношений к Думе оказанием невнимания ее избраннику». Все хорошо, сказал я себе, что хорошо кончается.

12 марта государь уехал с семейством в Ливадию. Из министров явились в Царское Село проводить отъезжающих только некоторые великие князья, военный и морской министры и я. Государь был в своем обычном настроении и, прощаясь со мною, шутливо сказал мне: «Вы, вероятно, завидуете мне, а я вам не только не завидую, а просто жалею вас, что вы останетесь в этом болоте».

Императрица прошла мимо всех и, ни с кем не простившись, вошла в вагон с вдовствующею императрицею.

С отъездом государя я думал, что мне будет легче. Я надеялся спокойно заняться делами, тем более что на руках у меня было именно чрезвычайно заботившее меня дело, — проведение в Думе усиления морских судостроительных кредитов или так называемая малая Судостроительная программа. Государь относился к этому вопросу с далеко не свойственным ему вниманием, постоянно заговаривал, опасаясь, как бы не провалилось это дело. Морской министр Григорович также не полагался на свои силы, зная, насколько работает против этой программы Гучков, и все обращался ко мне с просьбою помочь ему.

Мне было хорошо известно, что техническая сторона дела была солидно подготовлена в Думе морским ведомством и целою плеядою молодых моряков, в числе которых был и капитан I ранга Колчак, но оппозиция делу все же намечалась очень сильная и группировалась именно около финансовой стороны, как более доступной пониманию многих членов Думы.

Лично я глубоко сочувствовал этому делу, хорошо понимал, что России нужен флот и что провести это через Думу можно, только устранив именно финансовые препятствия и доказав, что Россия обладает достаточными средствами, может вынести этот новый расход, не прибегая ни к новым налогам, ни к займам, ни к сокращению других своих расходов, и что мы вступили в такую пору так называемого финансового благополучия, когда рост доходов начинает превышать рост даже ежегодно повышающихся расходов. Я знал, что, играя на этой струне, я могу парализовать бесспорно огромное влияние Гучкова, как бывшего председателя Комиссии по государственной обороне, сохранившего свою силу в Думе, несмотря на свой выход из ее председателей, что этим путем я склоню на свою сторону не только всю правую половину Думы, которая будет со мною потому, что будет знать, что этот вопрос близко интересует государя, но и довольно значительную часть кадетов и прогрессистов, которые в Думе сочувствуют увеличению военной силы России, но боятся только или новых налогов, или сокращения их излюбленных «производительных» расходов на такие предметы, которые любезны главным образом земскому сердцу.

Мне было ясно также, что центр тяжести всего успеха будет лежать на председателе Бюджетной комиссии М. М. Алексеенко и что все мои усилия должны быть направлены на то, чтобы заручиться его поддержкою, а для этого необходимо поступиться своим самолюбием и начать издалека подготовлять кампанию, влияя на особенности его характера, на несомненно патриотическое его настроение, и пользоваться попутно и именем государя, давшего мне, впрочем, право действовать его именем везде, где только я буду считать это необходимым.

Не прошло много дней с отъезда государя, едва он успел доехать до Ливадии и отойти от петербургских впечатлений, как снова всплыл наружу Распутин со всем его окружением. Почти за выездом государя уехавший было в Тобольскую губернию Распутин снова неожиданно появился в Петербурге. Это встревожило Макарова; появились опять газетные статьи и заметки, переплетающие быль с небылицею. Ни я, ни Макаров его не видели, никакой речи о высылке его из Петербурга никто не поднимал, хорошо помня замечания об этом государя, как вдруг в «Речи» появилось известие, что приехавший самовольно, вопреки сделанному распоряжению о высылке из Петербурга, Распутин выслан снова в село Покровское по распоряжению председателя Совета министров.

Не желая подливать масла в огонь и зная хорошо, что это известие дойдет до Ливадии и вызовет какое-нибудь резкое распоряжение оттуда, которое опять припутает имя государя к этому человеку, я послал шифрованную телеграмму барону Фредериксу, прося его доложить государю, что эта заметка совершенно ложная, что Распутин действительно приехал, но ни я, ни кто-либо другой и не предполагает высылать его куда-либо. На другой же день я получил ответ такого содержания: «Государь приказал мне сердечно благодарить Вас за извещение и передать Вам, что Его Величество очень ценит такое откровенное предупреждение, которое устранит всякое недоразумение».

Этот ответ показал мне, что я рассчитал совершенно верно, устранив всякие толки и даже предупредив, может быть, прямой приказ о возвращении «старца» из ссылки.

Прошло не более месяца сравнительного затишья и более спокойной текущей работы.

Государь был в отъезде, Гермоген жил спокойно в Флорищевой пустыни Гродненской губернии, Илиодор сидел тихо в своем монастыре, Распутин держал себя незаметно, и печать перестала перемывать косточки, описывая всякие его действительные и выдуманные похождения, и как-то все стало втягиваться в колею будничной работы, тем более что и Дума, предвидя свой близкий роспуск, как будто зашевелилась и стала подгонять накопившиеся дела.

Получив заблаговременно разрешение государя, я поехал 2 апреля в Москву, где меня уже давно ждало купечество. Оно настолько считало обязательным для вновь назначенного председателя Совета министров, сохранившего к тому же должность министра финансов, явиться, так сказать, на поклон в Белокаменную, что мне не раз говорил председатель Биржевого комитета Крестовников, что купечество обижается на меня и не понимает, почему я медлю с моею поездкою. Он не хотел верить тому, что с минуты моего назначения я не знал ни одного свободного дня и буквально не мог выкроить тех 4–5 дней, которые требовались на поездку.

Перед отъездом я набросал то, что решил сказать в Биржевом комитете, заранее узнав от Крестовникова, что большинство купечества встретит меня особенно хорошо потому, что верит моей финансовой политике, разделяет ее, готово открыто ее поддерживать и убеждено в том, что во внутренней политике я буду следовать благоразумному направлению, не пойду ни на какие крайности, а тем более не подамся в сторону какого-либо авантюризма, и в особенности верит тому, что и во внешней политике я являюсь представителем вполне миролюбивого настроения, я лучше всех знаю, насколько нам нельзя ввязываться в войну или вести политику задора и неустойчивости, в особенности при назревавшем тогда осложнении на Балканах. Но в то же время я узнал от Крестовникова, что П. П. Рябушинский не удержится от оппозиционных и либеральных выпадов и что мне придется ответить ему на них.

Не зная, однако, точного содержания этих выпадов, я заготовил в моем наброске примирительные мысли о необходимости не критики для критики, а дружного взаимодействия общества и правительства, готового всегда идти навстречу справедливым требованиям и далекого от мысли присваивать себе одному всеведение, а тем более всемогущество. Я послал этот набросок государю в Ливадию тотчас после его отъезда из Петербурга и просил его дать мне указания.

Я получил его обратно в день моего выезда с надписью: «Замечаний не имею».

Московское мое пребывание прошло совсем гладко. Купечество встретило меня очень приветливо, и на приеме в Биржевом комитете не только не было ни одной недружелюбной ноты, но, напротив того, было высказано мне совершенно открыто очень много теплого, лестного, и вся московская печать единодушно отметила этот сердечный прием, без всяких экскурсий в сторону оппозиционного настроения, столь свойственного московским кругам вообще.

Не помню теперь, какая именно из московских газет сказала только вскользь, что такой исключительный прием оказан мне не столько как председателю Совета министров, не успевшему еще проявить своего направления, сколько как министру финансов, политика которого давно известна и любезна московскому сердцу.

Зато данный в мою честь Крестовниковым обед, у него на дому, сошел далеко не так гладко. П. П. Рябушинский дал полную волю его оппозиционному, правда, довольно сумбурному настроению и облек свою речь, сказанную после очень горячего приветствия мне со стороны хозяина Крестовникова, в такую форму, что вся публика только переглядывалась и чувствовала величайшую неловкость по отношению к ее гостю. Его речь не имела никакого определенного вывода, но была полна всевозможных выпадов против правительства за его прошлую деятельность. Тут было и преследование старообрядцев, и заигрывание с Западом в ущерб началам самобытности, и воинственные замыслы, не справляющиеся с истинными народными заветами, и наряду с этим уступчивость иностранцам в ущерб национальным интересам.

Всего не перескажешь, да и трудно было дать себе ясное представление о том, чего хочет оратор, оборвав, как всякий зарапортовавшийся человек, свою речь совершенно неожиданным тостом: «Не за правительство, а за русский народ, многострадальный, терпеливый и ожидающий своего истинного освобождения!»

Вся зала — присутствовало свыше 100 человек — переглядывалась, Крестовников не знал, что делать, и все просил меня не обращать внимания на этот бессвязный лепет. Нужно было, однако, отвечать, и я счел за лучшее не вступать в полемику с Рябушинским, а, избрав полушутливую форму, вызвавшую весьма внушительные аплодисменты, высказал, что мне трудно отвечать за все прародительские грехи, как совершенные правительством со времени призыва варягов, так, может быть, никогда им и не совершенные, построил ответ на заключительных словах Рябушинского и присоединился к его тосту за народ, сказав много хороших слов по его адресу и пригласив его трудиться вместе на общей ниве. Словом, все обошлось как нельзя лучше. Рябушинский благодарил меня, предложил еще и от себя тост за меня, как за слугу народа, другие пошли еще дальше, и все проводили меня в очень хорошем, приподнятом настроении, а хозяин сказал внизу, что не знает, как и благодарить меня за то, что я затушевал неловкость, нарушившую даже простое гостеприимство.

Все это происходило 4 апреля. На другой день, 5-го, я решил выехать обратно в Петербург, чтобы попасть к себе к 6-му, дню моего рождения. Днем газеты разослали экстренное прибавление в виде короткой телеграммы о беспорядках на Ленских золотых промыслах в Бодайбо, со многими жертвами среди местного рабочего населения. Из Петербурга я никакого донесения не получал и, только вернувшись, узнал от министра внутренних дел Макарова, что у него также нет никаких донесений, но у левых членов Думы и, в частности, у Керенского была уже телеграмма о кровавом побоище, вызванном жандармским ротмистром Трещенковым и стоившим жизни свыше 200 человек рабочих.

Настроение в Думе резко поднялось. Левые внесли спешный запрос правительству, на который Макаров не хотел было отвечать ранее истечения узаконенного, предельного, месячного срока, но я не согласился с ним, вышел на кафедру и заявил о готовности правительства ответить, как только будут получены затребованные телеграфные сведения, чем внес известное успокоение, и действительно, приблизительно через неделю, т. е. 14 или 15 апреля, в вечернем заседании Макаров огласил данные Департамента полиции и иркутского генерал-губернатора, давшие этому делу, однако, крайне одностороннюю окраску.

По этим данным выходило, что бунт произвели рабочие под влиянием подстрекательства трех сосланных за политическую агитацию лиц, что цель этого бунта заключалась в захвате склада взрывчатых веществ и завладении приисковой администрацией, что воинская команда подверглась нападению рабочих, вооруженных кольями и камнями, и произвела выстрелы, находясь в положении необходимой обороны.

Свою речь Макаров закончил полным одобрением действий местной администрации и воинской команды и произнес в заключение известные слова: «Так было — так и будет», желая сказать этим, что всякие попытки к бунту будут подавляться всеми доступными средствами.

Эти слова произвели на Думу и печать ошеломляющее впечатление. Забыли Распутина, забыли текущую работу, приостановили занятия комиссий и заседания общего собрания; Дума стала напоминать дни Первой и Второй Дум, и все свелось к «Ленскому побоищу».

Тем временем иркутский генерал-губернатор и прокурор Иркутской судебной палаты стали присылать по телеграфу же сведения, дававшие совершенно иную окраску всему делу. Министр торговли Тимашев получил в свою очередь от окружного горного начальника Тульчинского подробную телеграмму, прямо уже обелявшую ленских рабочих и обвинявшую приисковую администрацию в дурных санитарных условиях рабочих квартир и возлагавшую всю ответственность за убийство рабочих на ротмистра Трещенкова. Такие же сведения стали доходить и до членов Думы, и все это подливало масла в огонь и вызывало опасение за то, что нервное состояние перейдет и на столичных рабочих.

Нужно было, тем или иным способом, направить дело в более спокойное русло, пролить на него беспристрастный свет и вселить в общественное мнение убеждение в том, что правительство не считает донесений жандармского ведомства последним словом истины и готово произвести всестороннее и беспристрастное расследование.

Я условился с председателем Думы Родзянко, что, по полученным дополнительным сведениям, Дума сделает правительству в лице министра торговли новый запрос, что Тимашев ответит на него в том же заседании оглашением некоторых полученных им от горного надзора предварительных сведений и заявит от моего имени, что ввиду разноречия сведений горного и полицейского ведомств и невозможности выяснить дело в общем порядке предварительного следствия, веденного чинами местного прокурорского надзора, заявившего на первых порах свою солидарность с жандармским донесением, правительство намерено пролить на это дело вполне беспристрастный свет и предполагает командировать на место лицо, компетентность и служебное прошлое которого не может вызвать каких-либо сомнений.

Мой расчет оказался верен. Такое заявление произвело на Думу и печать наилучшее впечатление; даже «Новое время» отозвалось с похвалою о моей решимости, и страсти, неожиданно поднявшиеся, столь же быстро улеглись, и Дума через день вернулась к своей будничной работе.

Нужно было только остановиться на выборе лица и получить согласие государя, не только на самую меру, но и на то, кому поручить такое трудное и щекотливое поручение. Моя точка зрения очень не понравилась не только Макарову, но и Щегловитову. Им обоим казалось, что этим умаляется значение местных властей, но выступать против меня открыто они еще не решались, — настолько резко было возмущение общественного мнения и настолько сочувственно отнеслось оно к заявлению Тимашева. Впрочем, оба этих министра отдали мне справедливость, что выступление Тимашева, со ссылкою на мое согласие, дало благоприятный поворот общественному мнению.

Мне стали предлагать с разных сторон сначала возложить расследование на какого-либо из особенно приближенных к государю людей, затем на какого-либо видного военного человека, по возможности в звании генерал-адъютанта, предполагая, вероятно, что новое лицо по его неопытности и неосведомленности будет легче направить в желательную сторону, но я уклонился от разговоров с кем-либо и заявил, что относительно лица испрошу указаний государя.

В моих разговорах с Тимашевым я не скрыл, однако, что лично я желал бы командировать на Лену бывшего министра юстиции, члена Государственного совета Манухина. Хотя сам я мало знал Манухина, но я был уверен, что выбор его встретит общее сочувствие: мне было ясно также, что никакие местные, а тем более партийные влияния не уклонят его в сторону от беспристрастного расследования дела. В чем я не был, однако, уверен, — это в согласии государя на выбор Манухина, которого государь, конечно, знал, относился к нему внешне всегда милостиво, но не мог особенно жаловать его за его либеральный образ мыслей, достаточно памятный ему еще по событиям 1905–1906 годов.

Я надеялся, впрочем, что моя кандидатура не встретит особых возражений, так как по недостатку времени до моего приезда в Ливадию правые круги не могли успеть подготовить своего кандидата. Тимашева, вполне сочувствующего моему выбору, я просил никому об этом не говорить, а сам Манухин вовсе и не подозревал, с какими видами на него предполагал я выехать в Крым через несколько дней.

Мой отъезд был назначен на 19 апреля.

Накануне, 18-го числа, в дневном заседании Комиссии по государственной обороне в Государственной думе разыгрался эпизод, которому было суждено сыграть впоследствии большую роль и который послужил поводом к совершенно неожиданному разговору моему с государем 23 апреля.

Сверх своего обыкновения, в это заседание Комиссии по обороне явился лично военный министр Сухомлинов, вместо того, чтобы послать туда, как это делал всегда, своего помощника генерала Поливанова, чрезвычайно ловко и умело проводившего в Думе все самые сложные дела военного ведомства. В отличие от своего шефа Поливанов всегда был отлично подготовлен по каждому делу, обладал действительно большими знаниями по всем текущим вопросам, отличался большою находчивостью и ловко парировал всякие неожиданные замечания, чаще всего вытекавшие из желания членов Государственной думы блеснуть их большою осведомленностью, которая на самом деле проистекала просто из особого умения некоторых из них извлекать негласным путем разные сведения от второстепенных чинов военного ведомства. Но выше всех этих неоспоримых качеств Поливанову бесспорно принадлежала совершенно исключительная способность приноравливаться к настроению Думы и привлекать к себе расположение центральной группы — октябристов, в особенности в лице Гучкова, Савича, Звегинцева; не брезговал он и кадетскими депутатами, но не заглядывал уже левее их.

Для достижения их расположения — все средства были у него хороши: признание патриотизма и глубоких знаний одних, снабжение других разными «конфиденциальными», чаще всего не имевшими большой цены сведениями, полная готовность делиться разными проектами или широко задуманными реформами, иногда еще не выходившими из области благих намерений; полунамеки, полурассказы на тему о том, как трудно лавировать между толковым управлением и случайными проявлениями начальственной воли и всяких сторонних влияний.

Не избегались время от времени и приглашения нужных людей осмотреть то или иное учреждение, завод, опытное поле, и наконец столь примиряющие страсти приглашения на «чашку чая», за которой говорилось проще, легче и откровеннее.

Все это создало из Поливанова в полном смысле слова persona gratissima[29] в Третьей Думе. Он не знал неуспеха, и на его долю не выпало ни одного недоброго выпада или нелестного эпитета.

Зачем понадобилось пользовавшемуся совершенно иным положением в Думе Сухомлинову поехать самому в заседание Комиссии по обороне, по делу о размерах кредита на так называемые секретные расходы, — никому не было понятно.

Члены Думы обрадовались этому редкому и неожиданному появлению, и прения сразу приняли очень острый и придирчивый характер. Страсти с обеих сторон как-то неожиданно разыгрались, вопрос стал сыпаться за вопросом, неподготовленный к ним Сухомлинов стал путаться, волноваться и, наконец, спрятался за излюбленную и всех раздражавшую формулу «военной тайны, которая известна только верховному вождю армии» и не может быть предметом каких-либо прений и разоблачений.

Гучкову только это и было нужно. Он дал волю своей бесспорно большой осведомленности, основанной на том, что он давно и широко раскинул сети своих сношений как с командным составом армии, так и со служащими в центральных управлениях министерства, и заявил открыто, что секретные суммы расходуются на организацию жандармского сыска за офицерским составом, что даже это поручено военным министром своему близкому другу жандармскому полковнику Мясоедову, человеку с самым предосудительным прошлым, известному в прошлом своим контрабандным промыслом на границе и уволенному Столыпиным из Корпуса жандармов, после того как Виленским военно-окружным судом, разбиравшим дело о водворении революционной литературы в Россию, выяснено было в 1906 году, что все дело было изобретено по инициативе Мясоедова, в отместку за то, что обвиняемый в водворении этой литературы напал на след того, что сам Мясоедов, состоя на службе в Вержболове, занимался незаконным водворением оружия из Германии с целью продажи его по баснословным ценам.

Можно представить себе, какой эффект произвело это заявление в комиссии: Сухомлинов окончательно растерялся, стал говорить бессвязные резкости и вышел из заседания. На другой день заметка об этом появилась в «Вечернем времени», издававшемся в ту пору Борисом Сувориным, и послужила поводом крупного скандала, разыгравшегося некоторое время спустя.

В начале мая или даже в конце апреля, во всяком случае уже после моего возвращения из Крыма, — Мясоедов явился на бега, в членскую трибуну, разыскал там Бориса Суворина, нанес ему удар хлыстом по голове и был удержан публикою от дальнейших побоев. Вслед за тем он вызвал Гучкова на дуэль; они стрелялись, и оба остались невредимы.

Впоследствии, уже во время войны, Мясоедов снискал себе печальную известность на нашем Западном фронте. Он был привлечен к суду по обвинению в шпионстве в пользу Германии и казнен. Был ли он шпионом — Бог знает. Попадали заметки о том, что обвинение его было вообще шатко, но что вполне несомненно, так это то, что он занимался скупкою, присвоением и продажею ценных вещей, похищенных во время нашего нашествия на Восточную Пруссию, и что получил он назначение по полицейскому розыску на фронт с ведома и даже по отзыву Сухомлинова — это не подлежит никакому сомнению. На совести Сухомлинова лежит и тут, как и во многом другом, его непростительно легкомысленное отношение и поразительная неразборчивость в поступках, очевидных для всякого, кроме него самого, причинившего столько вреда России и государю своими легкомысленными, беспринципными поступками.

Я выехал в Крым под впечатлением думского скандала. В дороге я не мог иметь петербургских газет, а попутные московские и харьковские не содержали в себе никаких подробностей или отголосков этого скандала.

Я приехал в Ялту под вечер 21 апреля. В вестибюле гостиницы «Россия» меня встретил покойный, неизвестно за что замученный и расстрелянный 29 января 1919 года большевиками в Петрограде великий князь Георгий Михайлович и просил рассказать ему, что произошло в Думе с Сухомлиновым, так как ялтинская газетка сообщила только очень краткую заметку об этом инциденте. Я передал ему все, что произошло, и сообщил и то, что знал ранее о полковнике Мясоедове. Не скрыл я и того, что летом 1910 года я был свидетелем того, как возмущен был покойный Столыпин докладом Сухомлинова государю о назначении Мясоедова из отставки на службу, в распоряжение военного министра, но с зачислением его опять по Корпусу жандармов, без предварительного о том сношения с шефом жандармов, министром внутренних дел. Столыпин требовал нового доклада с увольнением Мясоедова из жандармского корпуса, решил лично доложить это дело государю, но мне неизвестно, какой конец имело оно.

В следующий день, 22 апреля, я имел у государя очень продолжительный и вполне милостивый доклад.

Все, что я доложил, было принято с полным одобрением и не вызвало никаких возражений. Командировка Манухина на расследование Ленских событий была одобрена очень охотно, причем государь выразился так: «Я знаю хорошо Манухина; он большой либерал, но безукоризненно честный человек и душою кривить не станет. Если послать какого-либо генерал-адъютанта, то его заключениям мало поверят и скажут, что он прикрывает местную власть. Вы придумали очень удачно. Нужно только, чтобы Манухин выезжал как можно скорее».

Всего подробнее мне пришлось остановиться на Морской программе. Я не скрыл от государя, что смотрю на благополучное прохождение дела в Думе с большою тревогою и прошу государя оказать мне его помощь, которая могла бы выразиться в двух мерах.

Первая — заинтересовать в благополучном исходе дела председателя Бюджетной комиссии Алексеенко, положительное влияние которого могло бы нейтрализовать отрицательное влияние Гучкова. Его влияние было очень важно потому, что некоторые левые партии Думы, и в особенности кадеты, не решатся возражать открыто против усиления нашей морской обороны вообще, но будут настаивать на непосильности нового расхода для населения. Никто не сможет более авторитетно, чем Алексеенко, поддержать меня в этом вопросе и разделить мою точку зрения, что наше финансовое положение очень устойчиво и государственные доходы проявляют ежегодно такой прирост, который дает возможность значительно увеличивать и другие расходы, без введения новых налогов.

Этому положению мною была посвящена особая большая статистическая работа, переданная уже в Государственную думу и, видимо, сильно не понравившаяся кадетам, так как она выбивала из рук их главное оружие.

Алексеенко, по обыкновению, был уклончив, не выражал своего взгляда, но зять его, профессор Мигулин, посетивший меня по своему частному делу, в день моего отъезда в Крым, сказал мне, что Алексеенко разделяет в сущности мой взгляд и, вероятно, будет поддерживать меня.

Нужно было обеспечить его помощь, а для этого было только средство — подействовать на его самолюбие, обратившись к нему по поручению государя, и иметь право сказать, что государь ждет именно его помощи в таком патриотическом деле.

Государь дал мне это право очень охотно и предложил даже вызвать Алексеенко к себе, если бы дело было назначено к слушанию до возвращения государя из Крыма. Этой меры я просил государя не применять, зная заранее, что Алексеенко не захочет обнаружить открытого влияния на него сверху.

Вторая мера касалась всей Думы. В конце июня истекал срок ее полномочий, и многие члены заговаривали со мною на тему о том, что им было бы очень желательно представиться государю после окончаний занятий, а более простодушные не скрыли от меня, что милостивый прием и слово благодарности за понесенные труды укрепило бы за многими шансы на переизбрание в Четвертую Думу.

Развивая эту тему, я просил разрешения государя дать понять среди членов Думы, что все зависит от прохождения Морской программы, и что при благополучном направлении этого дела Дума может вполне рассчитывать быть принятою перед ее роспуском.

Государь с удовольствием согласился и на это и сказал мне: «Я даю вам полное право выразить за меня такое обещание; за Морскую программу я готов им (членам Думы) забыть все огорчения, которые они причинили мне по смете Синода и по кредитам на церковно-приходские школы».

Доклад кончился в наилучшем настроении. Государь спросил меня, не решусь ли я «погостить» в Ялте и отдохнуть от «петербургских прелестей», и, видимо, очень пожалел меня за то, что я должен уже рано утром 24-го выехать в обратный путь. «Вы бы погуляли как-нибудь со мной, ведь, кажется, вы также хороший пешеход, как и я», — сказал мне государь, и мы расстались с тем, что назавтра, 23-го, после парадного завтрака, государь еще раз примет меня и вернет мне целый ряд представленных мною письменных докладов, которые я усиленно просил лично прочитать.

В числе их была подробная справка о положении военных кредитов, приводившая к доказательству огромного накопления неизрасходованных сумм, вследствие необычайной медленности разных заготовительных операций; эту справку я представил, чтобы парировать постоянные трения с военным ведомством, доказывавшим, что ему не дают средств на усиление боевой готовности нашей армии.

Вернувшись с доклада в Ялту, я застал автомобиль великого князя Николая Николаевича, пригласившего меня приехать к нему в Чаир. До обеда у меня оставалось достаточно свободного времени, я немедленно поехал туда, и оказалось, что великий князь просто не мог дождаться меня, чтобы расспросить, так же как и Георгий Михайлович, об инциденте Сухомлинова в Думе с Гучковым. Опять пришлось передать подробности, и так как великий князь не имел никакого понятия о Мясоедове, то пришлось передать ему все, что я знал о его прошлом.

Вернулся я около 8 часов вечера, прямо к обеду у министра двора Фредерикса, жившего, как и я, в гостинице «Россия». Весь обед только и было что расспросов меня про инцидент с Сухомлиновым — Гучковым, про личность Мясоедова и про все, что было связано с его отношениями к Сухомлинову. Старика Фредерикса все это занимало до крайности: он расспрашивал меня о малейших подробностях, я же влагал в мои ответы величайшую объективность и сдержанность, так как присутствовало немало посторонних людей; я хорошо знал, что найдутся охотники передать всякое неосторожное мое слово тому же Сухомлинову, который уже находился в той же Ялте, приехав туда во время моей поездки к великому князю Николаю Николаевичу.

На следующий день, 23 апреля, рано утром, перед тем, как я собирался ехать в Ливадию на молебствие по случаю дня именин императрицы, ко мне пришел Сухомлинов со своими обычными пустыми и бессвязными разговорами, перескакивая, как всегда, с предмета на предмет.

Я встал было с кресла, говоря ему, что пора ехать во дворец, но он удержал меня словами: «Я решил все рассказать государю; это Поливанов устроил мне скандал в Думе; ну уж и отделал я этих господ; больше они на меня не наскочат».

Не желая продолжать разговор на эту тему, чтобы не дать ему довода к свойственным ему беззастенчивым передержкам, я сказал только: «Я выехал в самый день вашего столкновения в Думе, не знаю никаких подробностей, кроме тех, которые попали в „Вечернее время“, и буду вам очень признателен, если вы посвятите меня во все частности этого эпизода».

Мы вместе спустились с лестницы. Садясь в свой автомобиль, Сухомлинов, точно забыв только что сказанное им мне, обратился ко мне со следующими, крайне удивившими меня словами: «Пожалуйста, Владимир Николаевич, не говорите ничего государю, я решил ничего ему не говорить про Поливанова, может быть, кто-нибудь просто сболтнул мне про него, ведь у нас с ним очень хорошие отношения».

На этом мы расстались и поехали каждый в своем экипаже.

К обедне и молебну императрица не вышла. Ее не было и на завтраке. Я сидел рядом с великой княжной Ольгой Николаевной, а государь, сидевший по другую сторону ее, неоднократно очень весело и милостиво заговаривал со мною и сказал даже своей соседке: «Подразни-ка своего соседа, как весело ему будет завтра уезжать в очаровательный Петербург и как мы с тобою позавидуем ему, когда поедем на утреннюю прогулку».

Императрица вышла только после завтрака и стала принимать поздравления. Приближаясь ко мне после обхода дам, — она, видимо, даже не хотела подойти ко мне. Бесконечное время стояла она и разговаривала с последней по очереди женою второстепенного дворцового служащего мадам Яновой, а затем точно поборола в себе какое-то усилие, прошла было мимо меня, как-то боком подала мне руку, спешно отвела ее, так что я едва успел поцеловать ее, и, минуя двух моих соседей, опять задержала свое движение и стала было спокойно разговаривать с молодым офицером-моряком, но затем повернулась к государю и проговорила «I am very tired»[30] и ушла в соседнюю залу.

От наблюдательной толпы придворных гостей это движение, конечно, не ускользнуло, мне же было совершенно ясно, что императрица просто желала мне показать свое невнимание. Фредерикс переглянулся со мною, подошел ко мне и шепнул на ухо: «Не обращайте на это внимания, у нас так часто бывает, мне нужно вам сказать несколько слов». Мы отошли незаметно в сторону, и он обратился ко мне со следующим неожиданным сообщением: «Сегодня утром государь позвал меня и поручил мне передать вам его неудовольствие на то, что вы говорите здесь крайне неблагоприятно про военного министра, так как этим вы подрываете его авторитет. Вы понимаете, как мне приятно исполнять такое поручение!»

Я не успел ничего расспросить у него, так как государь и великие князья приближались к нам, и вскоре затем государь дал мне знак, чтобы я последовал за ним.

Мы вошли в нижний кабинет. Как ни в чем не бывало, государь сказал мне, что вернул все утвержденные им доклады, спросил, не решился ли я еще «погостить» здесь денек-другой, и на отрицательный мой ответ сказал в самом ласковом тоне: «Я вас очень прошу, Владимир Николаевич, сделать все возможное, чтобы прошла в Думе Морская программа. Даю вам полную carte blanches[31] в выборе средств и способов и, хотя я уверен, что вы и без моих слов употребите все ваше влияние на членов Думы, но все же скажу вам, что этим делом я интересуюсь больше всего и очень, очень рассчитываю на вас».

После этих слов государь, видимо, хотел уже проститься со мною, но я спросил его, не могу ли еще отнять несколько минут времени или, если это неудобно по случаю дня именин императрицы, то не может ли он назначить мне другое время, хотя бы разрешив мне отложить на один день мой отъезд.

Тем же благодушным тоном государь ответил мне: «Сколько хотите; теперь мне даже совсем нечего делать, императрица утомлена, и я никого более принимать не стану».

Я передал тогда буквальные слова Фредерикса и попросил государя сказать мне откровенно, чем именно вызвал я его первое неудовольствие почти за 8 лет моего управления министерством, так как по совести могу сказать, что о генерале Сухомлинове я здесь дурно не отзывался и ограничился самым беспристрастным пересказом того, что случилось в Думе и перешло даже на столбцы ялтинских газет.

Я прибавил при этом, что, избегая всяких осложнений, я не доложил об этом столкновении его величеству, дабы мой доклад не был принят за желание повредить военному министру, но не считал себя вправе не отвечать на прямые вопросы двух великих князей и не изложить им просто фактических сторон дела.

На это государь ответил мне буквально следующее: «Вот вы и обиделись, Владимир Николаевич. Я просто сказал Фредериксу, что мне крайне неприятны ваши нелады с военным министром, так как вас обоих я очень ценю, и я прибавил только, что нужно, чтобы вы это знали, а этот добрый старик взял да и передал вам мое неудовольствие, которое вы приняли за выговор. Это было совсем не так; не обращайте на это внимания. Видите, я уже забыл это минутное неудовольствие».

Я попросил тем не менее разрешения государя остановиться подробнее на этом вопросе и, получив его дозволение говорить с полной непринужденностью, сказал ему, что в рассказах в Ялте или где-либо, неблагоприятных для военного министра, я не повинен, но совершенно откровенно докладываю, что наши с ним отношения бесспорно нехороши, и не потому, что у нас есть какие-либо личные счеты или неудовольствия, а потому, что я вижу весь тот вред, который причиняет Сухомлинов ему, государю, и России своим невероятным легкомыслием, своей беспринципностью, отсутствием всякой деловой добросовестности и тою повадкою угодничества, которая одна пользуется у него успехом и приводит к тому, что его окружают одни его любимцы, а все, что есть деловитого, способного и работающего, держится в черном теле или удаляется на незаметные должности.

Я решился разом покончить с тою интригою, которая ведется Сухомлиновым против меня, с тою систематическою ложью, которая распространяется им и которая имеет своим предметом затушевать собственную неспособность, будто бы систематическим отказом министра финансов в средствах, и в совершенно спокойной и сдержанной форме изложил государю все, что накипело в моей душе.

Я припомнил государю, как хороши были наши отношения с Сухомлиновым, когда он был командующим войсками в Киеве и поддерживал меня в Совете по государственной обороне, против военного министра генерала Редигера; как в первые годы управления им Военным министерством я являлся ходатаем за него перед государем, в оказании ему денежной помощи по случаю болезни его жены; как стали портиться наши отношения под влиянием его недобросовестных приемов в Совете министров; как возмущали эти неблаговидные приемы покойного Столыпина, не переваривавшего его действий из-за угла, выражавшихся в согласии в открытом заседании и в целом ряде возражений по журналам, с постоянным упоминанием высочайших указаний, как будто бы полученных им; как беззастенчиво он распространял направо и налево, что не имеет возможности вести дело обороны, потому что министр финансов отказывает в деньгах, и мне приходится отвечать на это только представлением письменных докладов о постоянном нарастании неизрасходованных кредитов; как вел себя военный министр в его поездке на Дальний Восток и к каким средствам прибегал он, чтобы открыто дискредитировать меня в моих выводах год перед тем.

Как бесцеремонно распоряжался он кредитами на командировки, потворствуя своим подчиненным, обманывающим Контроль и Министерство финансов, в отпуск своему приближенному незаконных путевых пособий. Как извращает он истину, излагая перед государем наше политическое положение на Дальнем Востоке в полном расхождении с министром иностранных дел, только для того, чтобы сказать в 1910 году противоположное тому, о чем докладывал министр финансов в 1909 году. Как говорил он прямо неправду своему государю, например докладывая о блестящем опыте военно-конской мобилизации в Казанской губернии, тогда как на самом деле этот опыт кончился полным скандалом и требовал бы целого ряда суровых мер, вместо несправедливых похвальных отзывов. Какое возмущение вызывала в Варшавском военном округе «личная» проверка мобилизационного плана самим военным министром, заключавшаяся в том, что он приехал в своем вагоне на Пражский вокзал в Варшаве, принял в течение получаса командующего военным округом, принял от него тут же ужин, поданный в царских комнатах, и через полтора часа с минуты приезда уехал обратно, не выслушав даже и доклада начальника штаба.

Я закончил мое изложение словами, которые и сейчас, много лет спустя, не затушеваны в моей памяти испытаниями пережитого времени, будучи записаны мною по горячим следам.

«Если мое отношение к военному министру не одобряется вашим величеством, то позвольте мне покинуть мой двойной пост, после всего того, что я сказал вам, как честный человек, горячо любящий свою родину и своего государя, и верьте, что я уйду совершенно спокойно, в сознании свято исполненного долга. Но до того, как вы примете ваше решение, не прогневайтесь, государь, если я скажу вам, что ваше величество можете быть спокойны за судьбу вашей страны и вашей династии до тех пор, пока у вас в порядке финансы и армия.

Ваши финансы — хороши, и я могу спокойно передать их моему преемнику, лишь бы только он не испортил того, что приведено в порядок целым рядом ваших министров и не испорчено мною. Но ваша армия — не в порядке. Она не устроена и дурно управляется. Вашего докладчика — военного министра — не уважает никто из видных военных: одни над ним издеваются, другие его презирают, и с таким начальником подготовить армию к победному бою — нельзя.

Дай Бог, — закончил я, — чтобы я ошибался, но мною владеет страх за будущее, и я вижу в нем грозные признаки, от которых упаси Господь вас и вашего наследника. Я сказал все, что у меня было на душе, и больше, ваше величество, не услышите от меня никогда самого упоминания о моих отношениях к генералу Сухомлинову. Если мне не суждено еще получить теперь моего увольнения, то позвольте мне ожидать, чтобы ваше величество сами изволили освободить меня от дальнейших докладов вам о том, что мне очень тягостно и что волнует меня грозными предчувствиями».

Я произнес последние слова с глубоким волнением, мои глаза были полны слез. Государь долго молчал, отвернувшись от меня. Он, видимо, и сам волновался, лицо его было бледно, и он, видимо, боролся среди противоречивых внутренних ощущений. Затем он протянул мне руку и сказал: «Я был не прав, сказав Фредериксу раньше, чем я получил ваши разъяснения. Забудьте это, Владимир Николаевич. Вы меня убедили в том, что вы поступили здесь совершенно правильно. Уволить вас я не могу, и не вижу в этом никакой надобности. Будьте уверены, что я никогда не забуду того, что вы мне сейчас сказали с таким достоинством, и что бы ни случилось, буду всегда помнить то, что вы мне сегодня сказали».

На этом мы расстались, и на другой день рано утром я выехал в обратный путь, не видев во весь день Сухомлинова, которому был назначен доклад в тот же день в 6 часов вечера.

Вернулся я домой 26 апреля, и на другой же день 27-го числа вернулся Сухомлинов.

Его возвращение ознаменовалось новым инцидентом. В 9 часов утра на вокзале его встретил Поливанов, который тут же спросил его указаний по какому-то делу, слушавшемуся в тот же день в Государственном совете. Дав эти указания обычною скороговоркой, Сухомлинов тут же, в парадных комнатах, обратился к Поливанову с такими словами:

«Вы знаете, произошла удивительная вещь. Государь сказал мне, что он соглашается на увольнение вас от должности помощника военного министра, с оставлением вас, разумеется, членом Государственного совета».

Оторопевший Поливанов спросил его: «Как же „соглашается“, ведь я вас об этом не просил, да и вы мне ничего об этом не говорили».

«Ничего не могу вам сказать; вероятно, что-нибудь доложил его величеству председатель Совета министров; спросите его, я и сам до крайности поражен».

Поливанов спросил меня об этом по телефону. Что мог я ему сказать, кроме того, что это новая очередная ложь, что было, конечно, ясно Поливанову и без моих слов.

Через час он приехал ко мне, и мы могли только отметить новый факт беззастенчивого обращения с правдою и бесцеремонного отношения к людям, их достоинству и труду.

Конец апреля и весь май прошли для меня в сравнительно спокойной деловой обстановке. Я успел войти в очень гладкие сношения с Думою; сведения о том, что государь намеревается принять ее перед ее окончательным роспуском, произвели на всю правую, то есть большую ее половину, очень хорошее впечатление; атмосфера становилась все более и более благоприятною для Морской программы и, несмотря на нескрываемое Гучковым его резко отрицательное отношение, общее мнение слагалось все решительнее в сторону вотирования кредитов.

Мои сношения с Алексеенко участились, и ожидания мои оправдались. Обращение мое к нему от имени государя имело полный успех, и, когда я передал ему, что государь желает даже лично переговорить с ним и имеет в виду предложить ему прибыть в Ливадию, он открыто обещал мне свою личную поддержку, но умолял только не обнаруживать ничем нашего уговора и устранить всякий повод думать, что он вошел в сношения с правительством.

Заседание Бюджетной комиссии под его председательством прошло довольно гладко, но как-то очень бледно; как будто и оппозиция в лице Шингарева не хотела делать решительных выступлений и она приберегала свое выступление для решительного боя.

Более бурно прошло заседание соединенных комиссий — Бюджетной, Финансовой и Государственной обороны. Гучков встал на резко непримиримую точку зрения и, не возражая против необходимости усиления флота, обрушился на выработанную Григоровичем программу, доказывая, что Россия должна иметь только оборонительный флот, а таковым должны считаться исключительно подводные лодки, миноносцы, минные крейсера и минная защита берегов.

Но уже и в этом предварительном собрании, на которое все смотрели как на генеральную репетицию перед общим собранием, стало ясно, что Гучков не одержит победы; от него отделились два крупных и наиболее влиятельных его сотрудника — Звегинцев и Н. В. Савич. Их, да и не их одних, видимо, поколебала искусно приготовленная адмиралом Григоровичем защита судостроительной программы с технической ее стороны целою плеядою молодых морских офицеров, привлеченных для дачи объяснений. В числе их — я уже упомянул об этом — находился, между прочим, и капитан I ранга Колчак. Выходя вместе со мною поздно ночью из Думы, Гучков не скрыл от меня, что будет побит на общем собрании. Так оно и случилось.

Я имел очень большой успех в дневном заседании общего собрания 6 июня, затянувшемся с 11 до 7, вовсе не выступал в вечернем, так как оппозиция была до крайности слаба и, видимо, сама сознавала, что почва под нею исчезла, и я уехал до конца голосования, прямо из Таврического дворца на вокзал, чтобы ехать в Москву, навстречу государю, возвращавшемуся из Ливадии и решившемуся после долгих колебаний и отчасти по моим настояниям остановиться на 2–3 дня в Москве, где он давно не останавливался.

Уже ночью в вагоне на станции Окуловка я получил телеграмму о том, что голосование дало неожиданные результаты: за Морскую программу высказалось подавляющее большинство, а вся оппозиция собрала, кажется, менее 100 голосов, считая в том числе и все крайнее левое крыло.

Государя я встретил в Москве, в павильоне, и думал, что моим докладом о результате думского голосования я доставлю ему большое удовольствие и вызову недвусмысленное одобрение моего действия. На самом деле ничего подобного не произошло. Государь выслушал меня совершенно спокойно, ответил мне очень коротко: «Ну и прекрасно; я был, впрочем, на этот счет вполне уверен; благодарю вас за все, что вы сделали» — и более к этому вопросу не возвращался.

Для меня было ясно, что неудовольствие императрицы делает свое недоброе дело. Так же смотрел и Фредерикс, который понимал, что успех дела был создан мною, и даже сказал мне, что он все ждал, какую форму изберет государь для выражения мне своей благодарности, но так и не дождался ни в Москве, ни потом в Петербурге, когда дело прошло столь же благополучно и в Государственном совете.

Даже флаг-капитан, адмирал Нилов, не принадлежавший к числу моих поклонников, написал мне письмо, в котором высказал, что, зная, сколько усилий, умения и энергии я положил на проведение этого дела, он, как старый моряк, глубоко и сердечно благодарит за мою помощь всему русскому флоту и говорит без утайки, что без моей помощи и моего влияния этого бы не было.

Недолго продолжалось и на этот раз спокойное течение дел в Думе и более или менее нормальная личная моя деловая обстановка.

Едва прошли благополучно морские кредиты, как в Думе поднялись опять страстные прения по смете Синода и специально по кредиту на церковно-приходские школы. Опять появились намеки на Распутина, опять полились речи по адресу Саблера и Синода, опять заговорили о закулисных влияниях при назначении архиереев, — и в результате этих прений опять последовал отказ в кредитах на открытие новых школ и на улучшение преподавания в них. Под шум этих прений Государственная дума третьего созыва готовилась завершить свое пятилетнее существование и ожидала дня своего приема у государя.

На мои настойчивые вопросы, и в Москве, и тотчас по приезде в Петербург, о дне приема, я получил дважды уклончивый ответ, и государь все оттягивал отвечать на вопросы членов Думы о дне обещанного приема. Кое-кто из членов Думы, по обыкновению, стал уже уезжать, другие не знали, на какой день назначить свой выезд, делами перестали просто заниматься и только сотнями пропускали так называемую «вермишель», т. е. очередные мелкие дела, среди которых незаметно проскакивали и весьма крупные вопросы, не затрагивавшие только почему-либо думских страстей.

Подошло 7–8 июня. Оставалось только проголосовать незаконченные прениями церковно-приходские школьные кредиты и устроить прощальное молебствие. А государь все не давал мне решительного ответа.

Мне пришлось написать ему письмо (оно сохранялось мною до моего выезда из России в моих немногочисленных бумагах) и просить исполнить данное членам Думы через меня обещание. Я чувствовал, что дело обстоит неблагополучно, и, действительно, в тот же день, в который я послал мое письмо, получил короткий ответ: «У меня решительно нет времени принять Государственную думу». Опять, как и в случае с Родзянко, мне пришлось принять на себя неблагодарную и тяжелую обязанность уговаривать государя не делать неловкого и вредного шага и пожертвовать чувством личного раздражения во имя общего блага.

Я испросил особый доклад, получил его на другой же день в необычный час — в 9 часов утра, это было 10 июня, и на этот раз мне только после величайших усилий удалось склонить государя отойти от его намерения. На все мои чисто деловые доводы, на все доказательства вреда от такого печального конца пятилетней работы Думы я не получил никакого ответа или слышал только такую реплику, которую не мог передать никому. Мне пришлось выдвинуть аргумент, которым я вовсе не хотел пользоваться, и напомнить государю, что он дал Думе через меня категорическое обещание принять ее, обусловив его исполнение только одним — принятием Морской программы.

Государь посмотрел на меня с видимым раздражением и, отчеканивая каждое слово, сказал мне: «Значит, я просто обману Думу, если не приму ее членов?» — на что я ответил: «Да, ваше величество, вы дали через меня категорическое обещание, что равносильно вашему слову, от которого вы никогда не отступали. Разве только я сказал членам Думы неправду, нарушил данные мне вами полномочия и позволил себе обещать то, что не могло быть обещано без вашего дозволения. В таком случае я должен понести ответственность за превышение ваших полномочий». — «Нет, — ответил государь, вы совершенно правы, я не имею права нарушить моего обещания, и опять благодарю вас за то, что вы отговорили меня от неправильного шага. Я приму членов Думы послезавтра. Не знаю только, что я скажу им; их речи опять были мне очень неприятны и даже возмутительны, и едва ли я могу воздержаться от того, чтобы не высказать им этого».

Я предложил государю сделать набросок его обращения и прислал его в тот же день. У меня сохранился черновик этого наброска. Я дословно воспроизвожу его. Вот, что я набросал, имея в виду дать место и некоторому сетованию государя в оценке завершившейся думской работы.

«Я с большим удовольствием, господа, пошел навстречу дошедшего до меня вашего желания представиться мне перед истечением ваших полномочий. С величайшим вниманием следил я постоянно за ходом ваших занятий и не могу не сказать вам, что не раз мне приходилось с грустью убеждаться в том, что эти занятия протекали не в том спокойствии, которое одно обеспечивает правильное и беспристрастное решение законодательных дел. Но я знаю, господа, что вами всегда руководила горячая любовь к родине и желание принести ей всю доступную вам пользу.

Мне особенно было отрадно всегда видеть, с каким исключительным вниманием относились вы к вопросам государственной обороны, как широко вы шли навстречу интересам народного образования. Ваше недавнее решение вопроса об усилении нашего морского судостроения доставило мне большое удовольствие, и я сердечно благодарю вас за ваше патриотическое отношение к столь насущному вопросу. Желаю вам всем благополучно возвратиться домой, надеюсь, что предстоящие выборы в новую Государственную думу будут протекать так же успешно, как те, которые были 5 лет тому назад, и буду рад снова видеть тех из вас, которые удостоятся нового избрания».

Прием членов Думы состоялся в пятницу 12 июня, в 11 часов утра в Александровском дворце. На приеме, кроме меня, присутствовал только барон Фредерикс и дежурный флигель-адъютант. Государь вошел в залу, по стенам которой «покоем» разместились члены Думы по алфавиту губерний, от которых они были выбраны. Он поздоровался со мною и председателем Думы, обошел сначала представляющихся, разговаривая сравнительно подолгу с некоторыми из них, ограничился по отношению к Гучкову одним вопросом: «Вы были избраны, кажется, по Московской губернии?» — затем вышел на середину, вынул со дна фуражки листочек бумаги и, изредка заглядывая на него, произнес свое обращение. По общему построению оно близко воспроизводило мой набросок, с некоторым лишь сокращением и ослаблением выражений одобрения, но содержало в себе очень резкую фразу, которой вовсе не было у меня, а именно: «Меня чрезвычайно огорчило ваше отрицательное отношение к близкому моему сердцу делу церковно-приходских школ, завещанному мне моим незабвенным родителем».

Эта вставка произвела ошеломляющее впечатление на большинство членов Думы. Они молча переглядывались, а когда государь ушел и всех пригласили в соседнюю залу, где стали разносить чай и сэндвичи, выражения разочарования и неудовольствия полились со всех сторон. Быстро все разъехались, и в тот же день Государственная дума, подавляющим большинством голосов, отклонила несколько последних кредитов на те же церковно-приходские школы, остававшиеся неразрешенными от предыдущих заседаний. На этом закончились занятия Думы третьего созыва, и под аккомпанемент этих последних впечатлений все члены Думы быстро стали разъезжаться по домам.

Глава IV

Свидание государя с германским императором в Балтийском Порту[32]. — Мои беседы с императором Вильгельмом и с канцлером. — Мои разногласия с Макаровым по вопросам подготовки к выборам в Думу четвертого созыва. — Отставка Макарова. — Отклонение мною предложенного мне поста российского посла в Берлине. — Новый министр внутренних дел Маклаков. — Выдача государем пособия в 200 000 руб. графу Витте. — Желание графа Витте получить пост посла за границей и предпринятые в этом направлении графиней Витте шаги в Берлине. — Приезд в Петербург Пуанкаре. — Мои беседы с французским председателем Совета министров

Вскоре после роспуска Думы, в 20-х числах июня, состоялось свидание государя с императором германским в Балтийском Порту. Я и Сазонов присутствовали при этом. События на Балканах приняли к этому времени явно грозный характер. Тем не менее никаких подробных объяснений по общим политическим делам не происходило не только между мною и германским канцлером Бетманом-Гольвегом, с которым я виделся при этом впервые, но даже и между мной, германским послом графом Пурталесом и Сазоновым. Что было говорено между двумя императорами с глазу на глаз, я, конечно, не знаю, но имею все основания думать, что никаких объяснений по существу международного положения не происходило между двумя монархами. Государь просто избегал их, проявляя большую осторожность по отношению к германскому императору, которого он просто боялся за его экспансивность, совершенно несвойственную его личному характеру.

Из неоднократных моих расспросов Сазонова я слышал от него только одно: «Мы можем быть совершенно спокойны; германское правительство не желает допускать того, чтобы балканский огонь зажег европейский пожар, и нужно только принять все меры к тому, чтобы наши доморощенные политики не втянули нас в какую-либо славянскую авантюру».

Я имел даже полное основание думать, что государь вообще избегал разговоров с императором Вильгельмом на острые политические темы и старался заполнить часы свидания с ним какими-либо посторонними предметами, а когда это трехдневное свидание закончилось и яхта «Гогенцолерн» отошла от «Штандарта», то государь, сходя с мостика и проходя мимо меня, сказал мне:

«Ну, слава Богу, теперь не нужно более следить за каждым словом и сторожить, как бы не подхватили на лету то, чего и во сне не было».

Со мной император Вильгельм был поразительно предупредителен. В первый же день свидания мне был пожалован высший германский орден Черного Орла, при чрезвычайно лестном обращении ко мне германского канцлера, именем своего императора. Такую же любезность проявил и сам он ко мне, когда я принес ему мою благодарность.

На второй день свидания, после смотра Выборгского пехотного полка, оба императора со всею свитою отправились пешком осматривать остатки Петровских укреплений.

Был невероятно знойный день. Во время этого осмотра император Вильгельм подошел ко мне и стал вести беседу на тему о необходимости устроить европейский нефтяной трест в противовес американскому «Стандарт Ойл», объединивший бы в одну общую организацию страны-производительницы нефти — Россию, Австрию (Галицию), Румынию, и дать такое развитие производству, которое устранило бы зависимость Европы от Америки. Я случайно знал о том, что эта тема интересует Вильгельма, так как за полгода перед тем он имел на ту же тему беседу с Э. Л. Нобелем, который передал мне в свое время ее содержание. Эта тема входила уже тогда в состав общих мыслей германского императора, в числе которых была и мысль о необходимости бороться с Америкой и сделать Европу менее зависимой от нее.

Беседа приняла чрезвычайно оживленный характер и затянулась даже за пределы, дозволенные по придворному этикету.

Солнце жгло беспощадно. Государь не решался прервать нашего разговора, но делал мне за спиною императора Вильгельма знаки нетерпения, вся свита стояла поодаль и не знала, что делать; а Вильгельм все с большим и большим жаром парировал мои аргументы, и, когда государь, очевидно потеряв терпение, подошел к нам и стал вслушиваться в наш разговор, император Вильгельм обратился к нему с такими словами (по-французски):

«Твой председатель Совета очень отрицательно относится к моим идеям, и мне очень не хочется, чтобы оказался прав он, а не я. Я прошу твоего разрешения постараться доказать ему аргументами, собранными в Берлине, и когда мы приготовим нашу защиту, я попрошу тебя дать мне возможность возобновить этот разговор с ним».

За всеми завтраками и обедами Вильгельм оказывал мне совершенно исключительное внимание, шутил, обменивался со мною бесконечными остротами и анекдотами, а государь не раз говорил мне за эти три дня, что он крайне благодарен мне за то, что я выручаю его в беседах с его гостем.

Совсем иной характер имел мой разговор с канцлером. Я сказал ему не обинуясь, что германская программа вооружения 1911 года и вотированный Рейхстагом чрезвычайный военный налог вносят величайшую тревогу у нас; мы ясно видим, что Германия вооружается лихорадочным темпом, и я бессилен противостоять такому стремлению и у нас. Как министр финансов, я — убежденный враг войны и считаю постоянное усиление вооружения в некоторых странах опасным до последней степени. Оно подготовляет общественное мнение всех стран к неизбежности вооруженного столкновения, и самые убежденные противники его кончают тем, что их захлестывает эта волна всеобщего нервного напряжения, и они или отходят молчаливо в сторону, или становятся сами, хотя и вынужденно, в ряд сторонников той же идеи.

Я стал развивать канцлеру мысль, что Россия доказала Германии свою чисто оборонительную политику тем планом, который она провела по инициативе ее военных деятелей в 1910 году, упразднением польских крепостей и отводом на Восток своего выдающего фронта в Польше.

Из этого одного факта с непреложною ясностью вытекает, что у России нет наступательного плана и что она думает только об одной обороне, рассчитанной на отражение нападения, которое было бы сделано на нее. Я не скрыл от Бетмана-Гольвега, что это преобразование выполнено не только без моего согласия, но даже и без ведома покойного председателя Совета министров Столыпина, что мы оба крайне не сочувствовали этой мере, так как она была проведена слишком поспешно, без всякой подготовки и вызвала величайшие затруднения, далеко не устраненные еще и теперь, спустя почти два года, — но все же миролюбие России звучит в этой мере ярче, чем какие-либо словесные заверения, и нам глубоко прискорбно видеть, что на нашу меру Германия ответила увеличением своего вооружения и проведением закона о единовременном военном налоге.

Я вел свою беседу умышленно откровенно, потому что хорошо знал, что немцы прекрасно осведомлены обо всем, что делается у нас, и что всякие хитрости и затушевывания — совершенно бесцельны. Я закончил мой разговор тем, что сказал канцлеру, что из моих рук ими выбито главное оружие, которым я мог до сих пор бороться против военных требований, и что я теперь бессилен препятствовать увеличению нашего вооружения, так как я не имею никаких средств возражать против необходимости нашего ответа теми же средствами, которые применяются, очевидно, и против нас.

Германский канцлер не остался в долгу передо мною в его ответном объяснении. Он показался мне человеком простым, искренним и правдивым. Он начал с того, что и его собственное положение далеко не столь влиятельно и независимо, как это кажется со стороны.

Ему также приходится считаться и с личными взглядами императора, и с влиянием придворной среды, и, в особенности, с особой организацией военного ведомства, которое настроено исключительно тревожно. Он не хотел скрывать передо мною, что Германия знает о наших предположениях и желает только опередить нас в нашей готовности. Его страшит неизбежность сильного влияния на русское правительство общественного мнения и славянской идеи под влиянием зарождающихся балканских событий, тем более что он видит, что и настроение во Франции становится все более и более тревожным.

Германия хорошо знает, что Россия не отойдет от своего союза, глубоко скорбит, может быть, теперь о том, что 30 лет тому назад произошел роковой поворот в традиционной политике Германии по отношению к России, и что ей не остается теперь ничего другого, как сдерживать этот неизбежный ход событий, в расчете на то, что у всех стран так много взаимных интересов, что одно это заставит их смотреть на вооружение, как на меру предосторожности, и не допускать, во всяком случае, применения ее.

Канцлер прибавил, что хорошо знает мое личное направление, глубоко сочувствует ему, безгранично доверяет мне и хочет надеяться, что мне удастся подчинить моему взгляду тех, кто смотрит иными глазами на общее направление мировых событий.

Под самый конец нашей беседы, когда мы уже встали с наших мест, Бетман-Гольвег спросил меня вскользь, не ожидаю ли я больших для себя затруднений при начале переговоров о торговом договоре, так как ему сообщают, что следует опасаться у нас обострения «национальных тенденций, которые уже проявляются в статьях „Нового времени“ и поддерживаются, будто бы, весьма влиятельным у нас министром земледелия Кривошеиным».

Настало время готовиться к обеду, и я ответил ему кратко, что такие тенденции бесспорно существуют, что им не следует удивляться, потому что торговый трактат 1904 года заключен был в такой обстановке, которая не обеспечивала за Россиею полной свободы действий, что многие постановления трактата бесспорно требуют изменений, и что мне хочется верить, что с обеих сторон будет проявлено достаточно благоразумия и терпимости, а главное, сознания, что двум соседям всегда выгоднее поступать так, чтобы оба богатели, вместо того, чтобы одному наживаться на разорении другого. Бетман-Гольвег просил моего разрешения вернуться к этому вопросу, но этого не сделал, и в остальные полтора дня на Балтийском рейде между нами не происходило более никаких разговоров.

О беседе моей с германским канцлером я подробно довел до сведения государя при первом же моем докладе, который был тотчас после отхода «Гогенцолерна».

Государь был в прекрасном настроении, не раз возвращался к беседе со мною, говоря, что чрезвычайно доволен беседою с императором Вильгельмом, который дал ему самое определенное заверение, что он не допустит балканским обострениям перейти в мировой пожар.

«А все-таки, — прибавил государь, — готовиться нужно, и хорошо, что нам удалось провести Морскую программу, и необходимо готовиться и к сухопутной обороне».

Я стал снова развивать мою обычную тему, что разница между Россией и Германией заключается в том, что Германия, мало стесняясь со своим парламентом, проводит сначала практические меры по усилению своего вооружения и уж потом, разными искусственными способами, добывает нужные на то средства, а Россия — сначала испрашивает средства, получает их от своих законодательных палат почти беспрепятственно, а затем уже начинает осуществлять свои меры по усилению обороны, которые всегда остаются позади ассигнованных кредитов. Там все готово ранее, чем даны нужные средства, а у нас готовы только одни денежные средства, а вооружение все отстает и затягивается.

Тотчас после этого доклада государь отпустил меня в Петербург. Мы выехали в одном поезде с Бетманом-Гольвегом, графом Пурталесом и Сазоновым. Они проехали прямо в Петербург, а мой вагон отцепили в Ревеле, где я обещал посетить сельскохозяйственную выставку, предварительно пригласив канцлера и германское посольство отобедать у меня на Елагином острове. Это приглашение было, конечно, принято.

Обед прошел чрезвычайно оживленно, и мы расстались с канцлером самым радушным образом, условившись, что я отдам ему ответный визит в Берлине, при первом выезде моем за границу.

Спустя всего несколько недель после свидания императоров в Балтийском Порту начались приготовления к выборам в Государственную думу.

Не стану подробно пересказывать эпизодов этой кампании. Она не представляет выдающегося интереса. Укажу только на то, что вначале все шло гладко. Совет министров согласился со мною, что правительству не следует вмешиваться в выборную кампанию слишком явным образом и нужно ограничить вмешательство лишь пределами самой крайней осторожности, указав для руководства губернаторов, что им нужно быть особенно осмотрительными во всяких разъяснениях и искусственных группировках избирательных собраний.

По-видимому, благополучно было и соглашение с обер-прокурором Святейшего синода, который просил моих и министра внутренних дел указаний, какой политики держаться Синоду в смысле общих выборных указаний епархиальным архиереям.

Мы сошлись на том, что желательно только бороться против левых течений, но не следует непременно настаивать на проведении членов исключительно одних правых организаций, внося раскол среди умеренных элементов, более сплоченных, нежели группы, склонные к нетерпимости и дроблению. Не обошлось, конечно, притом без известных трений со мною, как министром финансов, по вопросу о кредитах на поддержку провинциальной печати.

Макаров и его сотрудники настаивали на более широком ассигновании, я же противился ему, видя по отчетам за время Столыпина, какую ничтожную пользу оказывали всегда эти ассигнования, как пуста и бессодержательна была эта печать и насколько бесцельны были все неумелые попытки руководить через нее общественным мнением, никогда не считавшимся с ничтожными листками и прекрасно осведомленным о том, что они издаются на казенный счет и приносят пользу только тем, кто пристроился к ним.

Но мне пришлось отчасти уступить в этой борьбе по той простой причине, что нельзя было в год выборов отказать в том, что делалось в течение трех лет, и, таким образом, эта мало полезная трата денег продолжалась почти без сокращения в течение 1912 года и подверглась только значительной урезке в следующем, 1913 году, что и создало резко враждебное отношение между мною и следующим министром внутренних дел Маклаковым. Об этом вопросе речь впереди.

Наш медовый месяц выборного согласия продолжался, однако, очень недолго. Макаров передал все выборное дело в руки своего товарища Харузина, который, не обладая ловкостью и опытностью Крыжановского — сотрудника Столыпина по выборам в Третью Думу, затеял, однако, ту же политику разделений и искусственных дроблений избирательных собраний.

Об этом я долгое время ничего не знал и узнал уже тогда, когда было поздно поправлять нанесенный вред. Бесцельность всех этих манипуляций заключалась в том, что Харузин и Макаров выпустили дело из своих рук и подчинились влиянию отдельных губернаторов, преследовавших свою местную политику. За неимением возможности бороться против левых течений в отдельных местностях, они направили свое ухищрение на земскую среду, преимущественно питавшую партию октябристов, и стали сводить свои местные счеты. Черниговский губернатор Маклаков направил свои усилия на то, чтобы провалить председателя Губернской земской управы Савицкого и члена Третьей Думы Глебова, а екатеринославский обрушился на Каменского, игравшего видную роль в религиозных вопросах.

По отношению к Савицкому было поднято глупейшее и недостойное обвинение по неисправностям в земской больнице, с привлечением его к следствию за побег двух арестантов из больницы. По отношению к Глебову повод был формально правильный — утрата им части своего избирательного ценза, но обставлен он был так грубо и неумело, что вся искусственность сквозила самым наглядным образом.

По отношению к Каменскому было поступлено еще неосторожнее: избирательные собрания были разделены как раз в противоположность тому, что было сделано Крыжановским при выборах в Третью Думу, и так как это именно и дало перевес Каменскому, то для всех было ясно, что новые манипуляции предприняты были именно против него и лишили его голосов немецких колонистов, которыми он прошел в первый раз.

Все эти маневры, немногочисленные сами по себе, произвели, однако, скверное влияние, раздражили многих на местах и создали ту атмосферу неудовольствия, с которою съехались в ноябре месяце новые депутаты в Петербург.

Меня они окончательно поссорили с Макаровым. Честный по личным взглядам, но ограниченный и упрямый до крайности, он подпал под влияние своих сотрудников, и на все мои настояния умерить пыл губернаторского рвения и не принимать явно искусственных мер против таких, в сущности, безобидных, хотя и либерально настроенных людей, как Каменский и Глебов, он ответил мне решительным отказом, ссылаясь на то, бесспорно правильное с формальной точки зрения, основание, что руководство выборами и в частности распределение избирательных округов предоставлено законом ему и не зависит от наблюдения председателя Совета министров…

Доводить об этом разногласии до сведения государя я не хотел; подчинить Макарова моему влиянию мне не удалось. Я и попробовал было внести дело в Совет министров, но тоже с очень малым успехом. В Совете, к этому времени, уже стало слагаться весьма неблагоприятное отношение ко мне. Такие опытные люди, как Кривошеин, зорко следили за развитием распутинской истории и прекрасно учитывали отношение ко мне императрицы.

Щегловитов и Рухлов секретно всегда действовали против меня, имея на своей стороне Сухомлинова. Такие честные и расположенные ко мне, каждый по-своему, люди, как Григорович и Тимашев, не имели в этом вопросе влияния, а умный, циничный и хитрый Харитонов всегда примыкал туда, где казалась ему сила, а она, при всем его либерализме, влекла его в сторону так называемых консервативных элементов, защищаемых приемами министра внутренних дел. На самом же деле Харитонов просто чуял, что медовый месяц моего положения прошел и выгоднее примыкать [к тем, кто] против меня.

Совет министров поговорил, посудил, но не счел себя вправе ограничивать власть министра внутренних дел, хотя все отлично знали, что и Макаров приближается к своему увольнению. История с письмами императрицы была известна всем министрам.

В самый разгар моих препирательств с Макаровым по выборам в Думу произошло одно событие, крайне неожиданного для меня свойства…

Как-то летом, перед переездом государя в Петергоф, Сазонов спросил меня однажды по телефону, не говорил ли государь со мною по поводу замещения должности нашего посла в Берлине.

На отрицательный мой ответ он сказал мне, что еще в Москве он представил государю кандидата на этот пост — С. Н. Свербеева, но государь не дал ему никакого ответа и сказал, что у него есть другой кандидат, но что он хочет переговорить об этом со мною, и просил Сазонова напомнить ему в Царском.

Тогда Сазонов ничего мне об этом не сказал, но, так как время уходило, а пост берлинского посла оставался в тревожную пору не замещенным, то он просит меня напомнить государю о его желании переговорить со мною. Я обещал ему это сделать в ближайшую пятницу, не допуская и мысли о том, что дело касается меня самого.

Покончив с моими очередными делами, я собирался было исполнить просьбу Сазонова, но государь предупредил меня, сказав буквально следующее:

«Я решил расстаться с Макаровым. Это, бесспорно, честный человек, но он совершенно не справляется с делом.

Все жалуются на него, он окончательно распустил печать, и сколько я ни твержу ему о необходимости обуздать ее и составить такой закон, который дал бы правительству в руки действительное оружие против ее эксцессов, он все тянет и отделывается разными предлогами, ссылаясь то на Думу, то на невозможность ввести цензуру, то на общественное мнение. Вот теперь Думы нет, и можно бы ввести хороший закон по 87-й статье, но и тут он все возражает, ссылаясь, между прочим, что ни вы, ни Совет этому не сочувствуете.

Мне такое отношение Макарова к моим желаниям надоело, и я решил сменить его и назначить другое, более энергичное лицо. Вам такая перемена будет, конечно, очень неприятна, потому что Макаров назначен мною по вашему предложению, и я хочу поэтому предложить вам пост посла в Берлине, если бы вам было тяжело расстаться с Макаровым. Вы знаете, что этот пост очень трудный, наша политика всегда была основана на дружбе с Германией, а теперь обстоятельства так сложились, что нужен человек опытный и выдержанный, как вы, чтобы ограждать наши интересы. К тому же император Вильгельм вас, видимо, искренно жалует и не раз, во время недавнего свидания, расточал мне величайшие похвалы по вашему адресу».

Я поблагодарил государя за оказанное доверие и спросил его, могу ли я дать ему совершенно откровенный ответ или должен считать, что его решение окончательное, и в таком случае я ему беспрекословно подчиняюсь, несмотря на величайшие мои сомнения в пригодности моей к новой должности.

Государь сказал мне, что он отнюдь не желает стеснять меня, делает это предложение главным образом потому, что верит в его пользу, и охотно разрешает мне высказать откровенно мое мнение.

Я начал с того, что отнюдь не считаю себя во всем солидарным с Макаровым и не посмотрю на увольнение его как на личное для меня огорчение. Я постарался защитить его в деле о печати и сказал, что вполне разделяю его сомнения и должен решительно возразить против возможности приведения какого-либо закона по 87-й статье, но не скрыл от государя, что я глубоко разошелся с Макаровым по Ленскому делу и некоторым его приемам по выборам в Государственную думу.

Для меня, как председателя Совета министров, важно не сохранение Макарова на месте министра внутренних дел и не замещение его другим, более подходящим, лицом, которое, однако, нельзя, во всяком случае, произвести немедленно, а следует, по меньшей мере, отложить до конца октября, когда будут завершены выборы в Думу. Новому человеку немыслимо вступить в должность среди выборной кампании.

Но такая замена не должна и не может быть принята мною как повод к какому-либо личному неудовольствию, и я готов продолжать мою совместную работу с новым лицом, если только это лицо будет сколько-нибудь отвечать требованиям данного времени… От поста посла в Берлине я не имею права отказываться, но усердно прошу не назначать меня на него, а дозволить мне продолжать свою деятельность здесь, если только государь сохранил ко мне доверие. Я убежден, что я принесу в этом случае больше пользы, нежели в звании берлинского посла.

«Здесь, — сказал я, — я сознательно несу свои обязанности, и, несмотря на все трудности моего положения, моя совесть спокойна за то, что я делаю». Я привел государю целый перечень дел, по которым многое только едва начато и требует, чтобы продолжал тот, кто начал.

Я указал на созыв новой Думы, с которой легче встретиться мне, чем новому человеку, на неизбежность больших усилий по увеличению средств на сухопутную оборону и в особенности на то, что политические тучи вообще сгущаются и требуют исключительного внимания, не столько в отдельных центрах дипломатической борьбы, сколько здесь, и я опасаюсь, что Сазонов, предоставленный одним своим силам, не сможет удержать своих товарищей по Совету министров от неосторожных поступков. Затем я высказал вполне откровенно, что я вообще опасаюсь оказаться в Берлине не на месте. Я не привык к дипломатическим тонкостям и хитростям; я слишком откровенен и прям и могу невольно сказать больше, чем нужно, а Берлин учитывает каждое слово; да и мое убеждение в необходимости сохранения мира во что бы то ни стало может встретиться с иными тенденциями здесь, которые уже начали проявляться среди некоторой части Совета министров, преследующей так называемую национальную политику.

В заключение моих аргументов я указал на то, что как Германия, так и мы начали уже готовиться к новому торговому договору и наши приготовления, в особенности по ведомству земледелия, меня положительно пугают. Они проникнуты такою похвальбою, таким ярким стремлением продиктовать Германии нашу точку зрения на необходимость разных уступок с ее стороны в пользу нашего хлебного вывоза, на которые Германия не может пойти, так как ее правительство, опираясь на свою аграрную партию, не может предать ее интересов в пользу удовлетворения наших заданий.

Как русскому послу, мне будет трудно защищать нашу точку зрения, и наши «аграрии» будут неизбежно обвинять меня в слабости, как обвиняют меня уже и теперь за чрезмерную уступчивость в пользу иностранцев в ущерб, будто бы, нашим народным интересам.

Государь слушал меня совершенно спокойно, не проявлял ни малейшего неудовольствия и, когда я остановился, сказал мне очень просто:

«Я не могу насиловать вас; все, что вы сказали, очень правильно, и я с большим удовольствием сохраню за вами ваше теперешнее положение. Мне нелегко было бы найти и вашего заместителя на вашем двойном посту. Передайте Сазонову, что он может прислать мне доклад о назначении в Берлин его кандидата».

Я не имел никакого понятия, что таким кандидатом состоит С. Н. Свербеев, с которым мне пришлось встретиться впервые, правда для самого поверхностного знакомства, только месяц спустя, а ближе столкнуться с ним — в ноябре 1913 года.

Это был поразительно ничтожный человек, вызывавший только улыбку среди представителей берлинского правительства и закончивший свою короткую посольскую карьеру в июле 1914 года выездом из дома посольства под градом камней, которыми толпа провожала кортеж посольства, покидавший немецкую столицу по случаю объявления войны.

Остается только пожалеть, что на столь ответственный и трудный пост не нашлось более подходящего человека и представлена была государю такая кандидатура. А покойный Сазонов не мог сослаться на то, что он вынужден был [согласиться] на эту кандидатуру в связи с моим отказом, так как мысль о моем назначении принадлежит не ему, хотя он, несомненно, знал об этом и даже скрыл от меня. Мое назначение было подсказано, всего вероятнее, императрицею, которая, несомненно, желала одного — удалить меня из Петербурга, а ее окружающим и тем, кто думал угождать ей, было совершенно безразлично, куда меня сплавить, лишь бы удалить подальше с глаз.

Государь просил меня не распространяться о нашем разговоре, и он остался совершенно неизвестен большинству публики, кроме, конечно, Сазонова, который, как мне показалось, даже остался очень доволен тем, что я отклонил предполагавшееся назначение и очистил дорогу Свербееву.

Мне невольно пришлось после ликвидации вопроса о моем назначении перейти к вопросу о замещении должности министра внутренних дел и спросить государя, кем намерен он заменить Макарова.

«Ваш кандидат, — сказал он, — оказался очень неудачным; авось мой собственный окажется лучше!» — и назвал мне черниговского губернатора Маклакова. Мне пришлось сразу же опять возражать. Я рассказал подробно, насколько обострилось у Маклакова его отношение к земству, к каким выборным фокусам стал он прибегать, насколько участились за последнюю зиму приезды его в Петербург, и какое место занимает он в антураже князя Мещерского, ведущего энергичную кампанию против Макарова именно для того, чтобы очистить место для своего любимца, и насколько будет затруднено мое положение при несомненном стремлении Маклакова идти по указке Мещерского, точки зрения которого так резко отличаются в большинстве злободневных вопросов от моих.

Мои соображения, видимо, очень не понравились государю. Желая найти какой-либо выход из такого положения, он сказал мне:

«Вы ошибаетесь, Владимир Николаевич, я видел неоднократно Маклакова. Это человек очень твердых убеждений, но чрезвычайно мягкий по форме. Он не будет вести никакой политики против вас, потому что хорошо понимает свою неподготовленность и все превосходство вашего авторитета. Позовите его к себе под каким-нибудь предлогом, переговорите с ним совершенно откровенно, и я уверен, что вы быстро сойдетесь с ним, тем более что я дам ему прямое приказание — идти во всем солидарно с вами».

Я так и сделал. Через несколько недель я вызвал Маклакова к себе, имел с ним у себя на даче, на Елагином острове, продолжительную беседу, высказал ему совершенно откровенно мой взгляд на отрицательные стороны его служебного прошлого, на его близость к Мещерскому, на те последствия, которые проистекут из этого рано или поздно, и предложил ему обдумать свое положение и сказать мне открыто и честно, на что я могу рассчитывать.

В этой первой откровенной беседе Маклаков показался мне совершенно искренним. Заявив мне с первого слова, что он вполне признает свою неподготовленность и страшится встречи с Думою и общественным мнением, тем более что знает наперед, что под влиянием черниговских депутатов Дума встретит его очень недоверчиво, если даже не прямо враждебно, — он стал развивать далее, что надеется побороть эти трудности при доброжелательном отношении моем к нему и хочет отдать все свои силы на службу государю, за которого готов отдать даже свою жизнь, если бы это могло дать покой и счастье ему. Об отношениях своих к Мещерскому он был также вполне откровенен. Он сказал мне, что обыкновенно видится с ним в каждый свой приезд, почитает в нем старого человека, преданного по своим убеждениям консервативному строю, но никогда не принимал участия ни в одной интриге не только против меня, но даже против кого-либо из состава правительства, прислушиваясь только к переменчивым взглядам Мещерского или его окружения.

Я обещал передать лично наш разговор государю, но просил его припомнить две вещи из нашей беседы: 1) что он не отказывается от своей близости к князю Мещерскому, а я делаю из этого тот вывод, что, оставаясь в его сетях интриг и наушничества, он неизбежно попадет под его влияние и должен будет разойтись с теми, к кому не лежит сердце этого властного человека, и 2) мое личное положение не играет в этом никакой роли, потому что я не держусь за свое место и был бы рад избавиться от такого положения, в котором большая часть времени и сил уходит не столько на работу, сколько на борьбу со всевозможными течениями. В лагерь Мещерского я, во всяком случае, не пойду, и ему придется сделать выбор между этими двумя крайностями: мною и его покровителем.

У меня осталось совершенно ясное представление, что Маклакову не отойти от Мещерского и наши дороги не сойдутся. Так оно потом и вышло.

Государь вскоре уехал в шхеры. Я получил там только один личный доклад, на котором и высказал откровенно все мои опасения, которых государь не разделил и отпустил меня со словами:

«Вот вы увидите, какого послушного сотрудника я приготовил вам в лице Маклакова».

Лето 1912 года прошло главным образом во всякого рода приготовлениях к выборам в Государственную думу. В числе моих забот по этому поводу видное место занимали всевозможные наседания на меня с самых различных сторон в смысле получения денег на выборную кампанию. Октябристы и националисты конкурировали друг перед другом в доказательствах своей сплоченности и неизбежности подавляющего успеха в выборах при малейшей денежной поддержке со стороны правительства, но наибольшую виртуозность проявили правые организации, предъявившие мне точно составленную смету в 1 миллион рублей — точная цифра была 964 000 рублей. Приправляя свои домогательства недвусмысленными намеками на то, что от удовлетворения их желания зависит и само отношение правых организаций ко мне, «а может быть и больше», как заявил Марков 2-й, который вел переговоры со мной. Министр внутренних дел Макаров, я должен сказать это к его чести, держался совершенно нейтрально в отношении этих домогательств и облегчил мое положение тем, что никогда не противоречил мне в докладах у государя, и даже напротив того, постоянно говорил о полнейшей бесполезности произведенных покойным Столыпиным больших расходов на поддержку покровительствуемой им печати, не оказавшей правительству решительно никаких услуг в трудную минуту.

В другом месте я рассказал уже о давлении, произведенном на меня Марковым 2-м и Пуришкевичем, и не хочу более возвращаться к этому инциденту, хотя он был главной причиной затаенной правыми злобы на меня и имел, несомненно, свою долю влияния на увольнение меня два года спустя.

За это же лето 1912 года случился небольшой эпизод, о котором полезно упомянуть, хотя бы для характеристики некоторых людей того времени и того, как ограждали свои личные интересы такие строгие судьи других, каким был хотя бы граф Витте, по напечатанным мемуарам которого все были или глупы, ничтожны, или корыстолюбивы, и только он один был бескорыстен.

Перед самой моей поездкой в апреле месяце в Ливадию, как-то днем, во время моих обычных докладов и занятий, приехала графиня Витте и в самых любезных выражениях стала говорить о том, что только я один могу помочь ей и ее мужу, находящимся в совершенно безвыходном положении. Она заявила мне, что им буквально нечем жить и они должны спешно принять какое-нибудь решение: либо покинуть государственную службу и принять место с большим окладом в одном из банков, либо уехать окончательно за границу и закрыться в каком-нибудь ничтожном городке Германии. По ее словам, первое решение всего более улыбается ее мужу и ей самой, но она слышала, что по моему же докладу государь отнесся неодобрительно к такому решению, и потому на мне лежит до известной степени долг помочь им увеличением содержания настолько, чтобы бывший министр финансов, спасший Россию от гибели, человек, заключивший мирный договор с Японией на таких условиях, о которых никто не смел и мечтать, не жил как нищий и не отказывал себе во всем.

Я обещал доложить обо всем государю, но сказал, что для меня необходимо видеться лично с графом Витте, дабы потом не было с его стороны каких-либо нареканий на то, что я сделал что-либо без его прямого ведома.

Мы расстались самым сердечным образом. Графиня Витте горячо благодарила меня, сказав, что она никогда не сомневалась в моем благородстве и что она уверена в том, что я и не подозреваю, как почитает меня ее муж, который постоянно говорит обо мне в самых нежных выражениях и твердит всем и каждому, что величайшее счастье для России иметь во главе правительства именно меня.

На другой день я получил от нее письмо, которое сохранилось в немногих моих бумагах, которые удалось спасти от полного разгрома моей квартиры. Вот оно:

«Понедельник 16 апреля 1912 г.

Дорогой Владимир Николаевич!

Я рассказала мужу о нашем дружеском разговоре; он был смущен, что надоедаю Вам, и сказал: раз Его Величество ему изволил сказать, что он его положение устроит, то Сергей Юльевич должен уверенно ждать решения государя.

Что же касается материального положения, то увеличение его казенного содержания его никоим образом устроить не может. Материальное положение могло бы быть облегчено только единовременной выдачей нескольких сот тысяч рублей, и тогда он мог бы быть спокоен. Понятно, муж был бы очень рад повидаться с Вами и переговорить, но боится отнимать Ваше драгоценное время своими мелкими личными делами, зная, как Вы заняты.

От всего сердца желаю Вам счастливого пути и прекращения всех мерзких интриг, которые направлены против талантливого и умного председателя [Совета] министров и министра финансов.

Благодарю Вас, дорогой Владимир Николаевич, за Ваше постоянное дружеское и доброе отношение к нам.

Искренно Вам преданная

М. Витте».

Получив это письмо и не успев еще ни ответить, ни даже протелефонировать графу Витте, я получил от него на другой же день запрос по телефону о том, когда он может заехать ко мне до моего отъезда в Ливадию.

В тот же день он был у меня перед самым моим обедом. Начал он разговор с того, что его жена была у меня без его ведома, так как он решил сам никого о себе не просить, тем более что ему известно, что его близкие друзья говорили о его невыносимом положении государю и последний ответил, что хорошо об этом осведомлен и будет говорить с министром финансов. Если же его величество этого до сих пор не сделал, то, очевидно, не желает, и следовательно, бесполезно ему надоедать, разве что «вы возьмете мое дело в руки и поможете мне выйти из такого положения, при котором я буквально доедаю последнее, что у меня осталось, а жить на нищенское жалованье, после отнятой аренды, т. е. на какие-то 24 000 рублей в год, я давно уже отвык».

Я сказал графу Витте, что если бы речь шла об увеличении его содержания, хотя бы на 10 000 рублей в год, то я знал бы, что делать. Я переговорил бы с председателем Государственного совета и попросил бы его разрешить мне доложить об этом государю, и не сомневаюсь в успехе, но так как из письма графини я вижу, что этим дела не разрешить, то я должен сказать прямо, что не могу просить государя о такой выдаче, так как за 8 лет моего управления министерством я постоянно боролся против таких выдач. Я прибавил, что обещаю не возражать, если государь меня спросит, и я думаю, что самое простое и естественное, чтобы граф Витте решился обратиться непосредственно к государю, так как этим путем он будет упрекать себя впоследствии в том, что не исчерпал всех способов ранее, чем решиться переменить всю свою жизнь. Подумав немного, Витте сказал, что «пожалуй что вы правы, тем более что неизвестно даже, говорили ли ему мои друзья или просто хотели отделаться от меня, когда я их спрашивал».

В половине июля государь вызвал меня с докладом в шхеры. Особенно неприятных вопросов не было, и доклад быстро двигался к концу, тем более что государь предполагал тотчас после завтрака ехать на берег с великими княжнами и предпринять продолжительную прогулку.

Когда я кончил все очередные дела, государь вынул из ящика своего маленького письменного стола синюю папку и спросил меня: «Вы не догадываетесь, что в этой папке?»

Зная по опыту, что такие папки не сулят мне ничего приятного и содержат в себе какую-нибудь просьбу о деньгах или ходатайство о каком-либо исключении из общего правила, я сказал, что боюсь этих синих папок, так как, большею частью, они содержат в своих недрах что-либо неприятное для Министерства финансов. На это государь сказал мне:

«Не упадите в обморок и прочтите громко, а затем ответьте мне прямо на те вопросы, которые я вам поставлю».

Я вынул из синей обложки письмо, написанное знакомым мне почерком графа Витте. Вот что я прочитал громко.

(Копия этого письма уцелела от обыска во время моего ареста.)

«Ваше Императорское Величество.

Несколько месяцев тому назад Вы изволили благосклонно выслушать мою исповедь о тяжелом положении необеспеченности, в котором я нахожусь. Оно заключается в том, что, не обладая ни наследственным состоянием, ни благоприобретенным, ибо, отдав себя государственной службе, я не имел права заниматься делами наживы, на закате жизненной карьеры я очутился с содержанием в 19 тысяч рублей и с ограниченными средствами, оставшимися из 400 тысяч, которые Вам угодно было милостиво пожаловать, когда я с поста министра финансов был назначен председателем Комитета, а впоследствии Совета министров, на каковых должностях вместе с арендою я получал почти в 2 раза больше, нежели теперь.

Из такой обстановки своими силами я мог бы выйти, только оставив государственную службу, чтобы заняться частною. Но это средство недавно было мною окончательно отвергнуто.

Ваше Величество были так милостивы, что в бесконечной царской доброте соизволили мне сказать: „Можете быть совершенно спокойны; это мое дело Вас и Ваше семейство обеспечить“.

Простите, если осмелюсь всеподданнейше доложить. Я вполне понимаю, что на деятельной государственной службе я мог получить прочное материальное положение только на посту посла, и хотя я несколько раз имел случай представлять доказательства, что на этом поприще я мог бы оказывать услуги царю и родине не хуже других, тем не менее я более не питаю никаких надежд на такой выход, вследствие неблагоприятного отношения ко мне подлежащих министров.

Увеличение содержания, при настоящих моих обязанностях, в размере, могущем меня устроить, являлось бы крайне неудобным, а потому было бы и для меня тягостно.

Я мог бы быть выведен из тяжелого положения единовременною суммою в двести тысяч рублей. Сознание, что, будучи министром финансов в течение 11 лет, я своим трудом и заботами принес казне сотни миллионов рублей, сравнительно, сумма, могущая поправить мои дела, представляет песчинку, дает мне смелость принести к стопам Вашего Императорского Величества всеподданнейшую просьбу, не сочтете ли, государь, возможным оказать такую царскую милость.

Позволяю себе в оправдание настоящего всеподданнейшего письма доложить, что с наступлением каникул, ранее, нежели покинуть Петербург, мне предстоит решить вопрос, могу ли я продолжать скромно жить так, как живу, или принять меры к дальнейшему сокращению моего бюджета, вступив на путь домашних ликвидаций.

Верноподданнейший слуга

Граф Витте.

СПб. Июнь 1912 г.»

Когда я прочитал это письмо, государь спросил меня:

«Вы подозревали, что Витте может обратиться ко мне с такою просьбою?»

Я рассказал тогда все, что приведено выше, начиная с визита ко мне графини Витте, письма ее ко мне в апреле месяце и личного разговора с самим графом Витте, и пояснил, что я не доводил обо всем этом до сведения государя потому, что не был уверен в том, что граф Витте решится лично просить о денежной помощи после того, как я отклонил от себя инициативу в его ходатайстве. Тогда государь задал мне такой вопрос:

«Что это за объяснение, что ему предлагали выгодное положение в частной деятельности, от которого он отказался? Я ничего об этом не слышал, и сам он, обратившись ко мне с личною просьбою о назначении его послом, ничего не говорил мне об этом».

В ответ на это я доложил, что этот вопрос освещен не совсем правильно, так как мне пришлось говорить об этом лично с графом Витте еще осенью 1911 года. Тогда ко мне приехал председатель совета Русского (для внешней торговли) банка, мой бывший сослуживец В. И. Тимирязев и спросил меня, обсуждался ли в Совете министров вопрос о разрешении графу Витте принять, в виде особого изъятия из общего правила, предложение банка о предоставлении ему должности консультанта при банке с определенным содержанием, сверх возможного его участия в прибылях. Я был крайне удивлен таким вопросом и ответил полным неведением, прибавив, что тут должно быть прямое недоразумение, так как граф Витте, как член Государственного совета, не имеет права принять такое предложение, и Совет не может обсуждать его как прямо противоречащее закону о несовместительстве.

Тимирязев настаивал на том, что у них состоялось уже соглашение, подписанное графом Витте, и спросил меня, не возьмусь ли я лично доложить этот вопрос государю и испросить разрешение его в благоприятном смысле, как меру совершенно исключительную.

Я отказался наотрез принять участие в таком обходе закона, сказав, что об этом должен докладывать председатель Государственного совета, если он решится на это, и прибавил при этом в шутку, что я очень сожалею о невозможности для меня исполнить угодное графу Витте, потому что, вероятно, я и сам недолго пробуду председателем Совета министров и министром финансов, и был бы счастлив после моего увольнения пойти по дороге, предоставленной графом Витте, и поискать какой-либо банк, который согласился бы взять и меня в консультанты. Замечая, что я отношусь к его сообщению с большим недоверием и даже не серьезно, Тимирязев вынул из кармана протокол постановления совета и правления Русского (для внешней торговли) банка, подписанный многими членами; внизу его стояла собственноручная подпись графа Витте: «Со сделанным мне предложением согласен. Витте».

По-видимому, соглашение это состоялось летом или осенью того же 1911 года, между графом Витте и одним из членов правления банка, кажется, Артемием Рафаловичем, где-то в Германии на курорте Зальцшлирф и оформлено уже в Петербурге.

После этого моего разговора с Тимирязевым прошло всего несколько дней, как ко мне приехал граф Витте, без предупреждения меня по телефону, и просил дать ему «дружеский» совет, так как около него слагаются «всякие бессмысленные легенды вроде того, что он будто бы устроил себе место консультанта при каком-то банке, тогда как он не раз получал об этом всевозможные предложения, но постоянно отклонял их, так как он прекрасно знает, что это незаконно, и не бывшему же русскому министру финансов и премьер-министру заниматься обходами закона».

Я сказал ему в ответ, что действительно и до меня доходил такой слух, но я не придал ему никакой веры, так как хорошо понимаю, что даже государь не мог бы разрешить такого изъятия, ибо за этим потянулась бы нескончаемая вереница таких же домогательств со всех сторон, и Государственный совет превратился бы в торжище незаконными совместительствами.

Я не сказал ему из простой деликатности, как не говорил этого вообще, кому бы то ни было, что видел собственными глазами его подпись под протоколом Русского банка, и на этом наша беседа и прекратилась. Весь вопрос заглох, и только позже тот же Тимирязев сказал мне, что Витте вызывал его, очень гневно передал ему ту же «сплетню» и даже обвинил его в распространении ее, а когда он показал ему подписанное им согласие, то Витте, нимало не смущаясь, сказал только: «Вольно же было принимать всерьез курортную болтовню. Мало ли о чем говоришь на водах, от нечего делать», как будто не его подпись стояла на протоколе.

После моего рассказа государь спросил меня:

«Так нужно просто отказать Витте или даже ничего ему не отвечать?»

Я доложил государю, что, по моему мнению, нужно, напротив того, — исполнить эту просьбу и дать графу Витте то, о чем он просит. Государя такое мое мнение, видимо, удивило, и тогда я сказал, что нахожу более правильным ответить милостью на обращенную просьбу, и лучше выдать эти деньги, нежели отказать в них, хотя бы для того, чтобы каждый знал, что государь не отказал своему долголетнему министру, оказавшему государству большие услуги, в помощи, когда он о ней ходатайствует, несмотря на то, что мотивы такой просьбы могут быть оцениваемы различно.

Государь немного подумал и сказал мне:

«Вы правы, пусть будет по-вашему, только не подумайте, что граф Витте скажет вам спасибо за ваше заступничество, — он вас очень не любит, но я непременно скажу ему, если увижу его, что вы склонили меня исполнить его просьбу».

Затем, по моему предложению, государь тут же написал на письме графа Витте: «Выдать статс-секретарю графу Витте 200 000 рублей из прибылей иностранного отделения, показав эту выдачу на известное мне употребление».

На словах государь прибавил, что он не желает, чтобы об этом много болтали, и если государственный контролер пожелает иметь оправдание произведенной выдаче, то письмо Витте с резолюциею может быть предъявлено лично статс-секретарю Харитонову.

Я поспешил послать графу Витте телеграмму в Зальцшлирф, где он в ту пору лечился, с извещением о решении государя, и получил от него на французском языке, 31 июля (нового стиля), ответ по телеграфу в таких выражениях:

«От всего сердца благодарю Вас за дружескую услугу. Моя жена присоединяет к моим и свои искренние чувства».

Прошло всего полтора года, и многое изменилось опять в наших отношениях с графом Витте. Он занял одно из видных мест в осуждениях меня, а незадолго перед тем, как я был уволен 30 января 1914 года от обеих моих должностей, он выступил с самыми резкими речами в Государственном совете и в печатной полемике против меня. Речь об этом впереди.

Когда кончился мой доклад по этому совершенно неожиданному для меня вопросу, государь, очевидно располагавший еще временем, спросил меня, не слышал ли я чего-либо относительно желания того же графа Витте получить пост посла где-либо за границею?

Я ответил, что прямых и точных сведений у меня не было, но до меня доходил недавно слух о том, что граф Витте, не скрывавший своего желания в первое время после его увольнения с поста министра финансов и назначения его председателем Комитета министров, снова говорил в Новом клубе, что ему надоело бездействие в Государственном совете и он намерен опять прозондировать через своих друзей, — нельзя ли ему возобновить свое желание о перемене служебного положения, так как он думает, что пост посла в Риме должен скоро освободиться, но что он опасается, что министр иностранных дел Сазонов будет ярым противником его назначения, так как на него перешла вся ненависть к нему Столыпина, которого Сазонов считает гениальным человеком и думает все еще его мозгом.

Государь сказал мне на это в самом благодушном и простодушном тоне:

«Я могу дополнить вашу информацию несколько более положительными сведениями. Граф Витте нашел действительно друзей, которые передали мне даже его письмо по этому поводу, написанное откуда-то из-за границы и оставшееся у меня в столе, в Царском. Я передам вам его, когда вернусь осенью.

Оно любопытно и излагает с большим авторитетом, что я должен изменить весь состав нашего представительства за границею и заменить его людьми совершенно иного сорта, нежели те, которые занимают эти места теперь, а именно — людьми чисто делового типа, умеющими ладить с печатью, влиять через нее на общественное мнение, и вообще нужно вдохнуть совсем свежую струю в прежнюю дипломатию, совершенно не знающую России и не умеющую говорить с такими новыми людьми, как те, которые ведут теперь всю политическую жизнь на Западе. Он говорит даже, что весьма сожалеет о том, что недостаточно владеет английским языком, чтобы предложить себя на место посла в Вашингтон, хотя он убежден, что он сумел бы и без этого повернуть и общественное мнение Америки, и американский рынок в сторону России и открыть последний для наших займов.

Кончает Витте свое письмо, — как сказал государь — тем, что с благодарностью примет любой пост посла в большом государстве Европы, но просит не назначать его ни в Китай, ни в Японию, потому что эти страны должны быть предоставлены более молодым силам».

Государь прибавил: «Я говорил об этом письме Сазонову, который отнесся к такой просьбе совершенно отрицательно. Я также нимало не настаивал и ничего не отвечал Витте ни прямо, ни через его друзей, хотя один из них не раз спрашивал меня, какой ответ думаю я дать на письмо Витте? Вероятно, впрочем, он и сам догадывается, что, не давая ему ответа, я дал его в очень ясной форме».

Письма графа Витте государь мне не передал в Царском Селе осенью, и весь этот вопрос так и не всплывал более наружу до самого моего ухода в 1914 году. Очевидно, та же мысль давно занимала графа Витте.

Много лет спустя, в беженстве, в Париже, в мемуарах бывшего германского канцлера князя Бюлова я прочитал некоторые эпизоды, рассказанные про графа Витте князем Бюловым. Граф Витте всегда кичился дружбою с князем Бюловым и отвел ей место в своих воспоминаниях, оттенив посвященные ей строки даже особенною интимностью.

В числе сообщений князя Бюлова заслуживает внимания приведенное там письмо, очевидно по его содержанию относящееся ко времени между концом сентября 1905 года, по возвращении графа Витте из Портсмута, и 1 октября того же года, когда он был назначен на вновь учрежденную должность председателя Совета министров.

Это письмо адресовано было графинею Витте к берлинскому банкиру Эрнсту фон Мендельсону-Бартольди и содержало в себе просьбу использовать близкие его отношения к императору Вильгельму и разъяснить ему всю пользу, столько же для интересов России, сколько и Германии, от назначения графа Витте на должность российского посла в Париже, каковую должность занимал в то время достойнейший А. И. Нелидов. В этом письме выражается уверенность в том, что император Германский найдет эту мысль блестящей и если признает возможным настойчиво заявить об этом нашему государю, то последний, несомненно, согласится на ее осуществление.

Я не привожу всего текста опубликованного князем Бюловым письма, так как подлинность его едва ли подлежит сомнению уже по одному способу его изложения, и я не допущу неосторожности, если скажу, что это письмо не могло быть написано иначе, как с согласия самого графа Витте.

В эту пору он был неотлучно в Петербурге до конца апреля 1906 года, и самое изложение письма с неоднократным упоминанием «мы» свидетельствует о том, что обращение было сделано с его ведома. Остается пожалеть о том, что мемуары князя Бюлова не говорят ничего о том, что было предпринято господином Мендельсоном-Бартольди.

Мне приходилось не раз в период 1904–1905 гг. слышать от самого господина Мендельсона-Бартольди о его близких личных отношениях к императору Вильгельму, и трудно допустить, чтобы он не довел о таком к нему обращении до сведения императора, в особенности после того исключительного приема, который был оказан им незадолго перед тем графу Витте в Роминтене при его возвращении из Портсмута в Россию.

Тем более жаль, что мы не узнаем никогда, как реагировал и император Германский на письмо графини Витте.

Для меня не подлежит, однако, никакому сомнению, что император Вильгельм не писал ничего нашему государю, иначе государь не скрыл бы этого обстоятельства от Столыпина в первое время его председательствования в Совете министров, когда вопросы, касавшиеся лично графа Витте, неоднократно составляли предмет бесед его с государем. Несомненно, упомянул бы государь об этом и мне в связи с приведенною беседою на яхте «Штандарт».

В конце июля приехал в Петербург председатель Совета министров Франции — Пуанкаре. Я ожидал его приезда с большим интересом и даже нетерпением. Оказанная им услуга России и лично мне, в 1906 году, не забывается. В моей памяти сохраняется навсегда благодарный след того, какая помощь оказана была им мне в выпавшем на мою долю трудном положении, из которого я мог выйти с честью только благодаря поддержке, встреченной мною в его лице. И теперь, не выбирая выражений, я должен сказать, что без содействия Пуанкаре Россия не ликвидировала бы так быстро финансовых последствий Русско-японской войны, не сохранила бы, вероятно, и своего золотого обращения и, во всяком случае, не положила бы так скоро после войны и смуты твердого основания своему финансовому и экономическому положению, без которого не было бы и того замечательного расцвета нашей родины, о котором можно и теперь вспоминать только с чувством истинной гордости.

За прошедшие шесть лет со времени заключения мною в Париже займа 1906 года я не виделся с Пуанкаре. Не раз приезжал я в Париж в эту пору, но всегда на самый короткий срок и почти всегда в конце августа или в самом начале сентября. Париж был пуст, и, справляясь о том, в городе ли Пуанкаре, я неизменно получал ответ, что он вернется только в половине или конце октября. В 1910 году я был проездом через Париж в начале октября и присутствовал даже на известном заседании палаты депутатов, на котором Бриан одержал большую победу по случаю первой забастовки на французских железных дорогах, ликвидированной с замечательным искусством, главным образом энергиею Мильерана, но в эту пору мы только обменялись карточками, так как я спешил выехать из Парижа и вернуться домой, о чем я говорил уже в своем месте.

Мы встретились с Пуанкаре на Английской набережной, когда его доставила в столицу яхта морского министра «Нева», и за время пребывания его в Петербурге, до самого выезда его в Москву, не проходило ни одного дня, чтобы мы не встречались, и каждая встреча была проникнута такою предупредительностью с его стороны, такою откровенностью и простотой в обмене взглядов, что и сейчас я не могу подыскать достаточных выражений, чтобы выразить ему мою благодарность за его неподдельную искренность и за ту деликатность, в которую он облекал самые щекотливые вопросы нашего обмена взглядов.

После этой встречи мы виделись еще один раз, в приезд Пуанкаре вместе с Вивиани летом 1914 года, перед самою войною, но в эту встречу я был уже не у дел, и мы не могли даже обменяться ни одним словом — я был отставным председателем Совета министров и министром финансов, — и мы вовсе не беседовали с Пуанкаре.

А потом мы свиделись уже в декабре 1918 года, когда я приехал во Францию эмигрантом, но и тут Пуанкаре, президент республики, принял меня с женою к обеду и весь вечер вел самую сердечную беседу, как со своим другом, и был на самом деле первым человеком, от которого я встретил в изгнании дружеский и сердечный прием.

Перечислить теперь все наши встречи за время десятидневного пребывания Пуанкаре в Петербурге трудно. Виделись мы с ним за обедом во дворце, за такими же обедами у меня, у министра иностранных дел Сазонова, во французском посольстве. Вместе были мы на заре в Красном Селе, на обеде там же у великого князя Николая Николаевича, на спектакле в Красносельском театре, данном в его честь. Долгое время простояли мы рядом друг с другом на смотру государем войск в лагерном сборе в том же Красном Селе и во время бесконечного прохождения войск перед Ставкою, которое не могло особенно занимать Пуанкаре, — опять и опять перебраны были все вопросы, которые занимали его.

Сущность всех вопросов внешней политики, разумеется, была затронута в беседах Пуанкаре с государем и в особенности с Сазоновым. Пуанкаре отлично знал, что председателю Совета министров не принадлежало, по нашим условиям управления, места решающего фактора в делах внешней политики, да и я, зная хорошо свое место в этом отношении, не принимал никаких мер, чтобы разделить беседу с Сазоновым, да в этом и не было никакой нужды, потому что наши деловые отношения с министром иностранных дел были совсем хорошие, и не было в ту пору моего первого года председательствования в Совете министров ни одного вопроса, который не был бы много раз и с полным единодушием обсужден нами совместно, и оба мы шли в ту пору по одной и той же дороге, направленной исключительно к охранению внешнего мира перед лицом грозных и сложных событий на Балканах.

Под конец своего пребывания в Петербурге Пуанкаре выразил мне желание посетить меня и найти время для обмена взглядами по некоторым вопросам, которые ближе касаются меня и остаются для него еще не совсем ясными.

Он приехал ко мне в министерство на Мойку, и более двух часов мы провели с глазу на глаз, перебрав все, на чем только остановилось его внимание.

Началась наша беседа с оригинального эпизода. Утром этого дня, как впрочем, и очень часто и раньше, я получил коротенькое письмо от агента Министерства финансов в Париже А. Г. Рафаловича, сообщавшего мне различные сведения, относящиеся до пребывания у нас первого министра Франции, среди которых не последнее место было отведено сочувственному отзыву обо мне, — Рафалович сообщил между прочим слух о том, что, несмотря на летнее затишье, уже началась кампания к подготовке выборов нового президента республики, предстоящих в январе 1913 года.

Прекрасно осведомленный решительно обо всем, располагавший самыми разнообразными источниками информации, Рафалович писал мне, что намечаются только две серьезные кандидатуры на должность президента: сенатора Памса и нашего гостя Пуанкаре, причем от себя лично Рафалович прибавлял, что он считает избрание Пуанкаре несомненным, несмотря на большой шум, поднимаемый около имени Памса.

Я прочитал это письмо Пуанкаре и прибавил, что считаю информацию Рафаловича весьма серьезною, и привел ему ряд случаев, в которых он был лучше осведомлен, нежели многие влиятельные органы парижской прессы. В ответ на мое сообщение Пуанкаре сказал мне, что лично он совершенно не ищет такого избрания и не знает даже, поставит ли он свою кандидатуру, если бы его стали об этом просить его друзья, и в оправданье такого своего отношения привел мне следующий аргумент, приводимый мною с буквальной точностью.

«Подумайте сами, могу ли я желать моего избрания в президенты республики: мне всего 52 года. По окончании септенната[33] мне будет всего 59 лет, я чувствую себя совершенно крепким здоровьем, и что же я могу делать по окончании моего срока, в мои 59 лет? После занятия должности президента республики мне закрыты все виды деятельности; в палаты мне нет возврата, адвокатура мне, разумеется, закрыта; одною литературной работой довольствоваться трудно».

Я посмеялся над тем, что знаю теперь точно его возраст, так как он ровесник моей жены, родившейся в 1860 году, и на этом наша беседа на поднятую случайную тему оборвалась.

Насколько действительная жизнь изменила после войны такое предвидение Пуанкаре! Он отбыл свой септеннат и не только вернулся в парламент, но сыграл в 1926 году ту исключительную роль, которая спасла Францию от неизбежных потрясений и поставила его на такую высоту, на которой едва ли сравнялся с ним кто-либо из государственных людей Франции за весь период существования Третьей республики.

Наша беседа коснулась главным образом трех вопросов. Пуанкаре начал с того, что он вынес самое отрадное впечатление из личной беседы с государем и из многократного обмена взглядами с министром иностранных дел Сазоновым относительно общего положения нашей внешней политики, и так как Сазонов не скрыл от него, что я оказываю ему самую широкую помощь в этом вопросе, то он может только благодарить меня самым сердечным образом, тем более что французский посол Луи в каждом своем донесении неизменно сообщает ему, какое деятельное участие принимаю я во всем, что касается поддержания европейского мира.

Затем он перешел к тем немногим вопросам, по которым он должен говорить со мною особенно откровенно. На первом месте он поставил личный вопрос о положении французского посла Луи в Петербурге. Он сказал мне, что формально этот вопрос ликвидирован им в неоднократных личных переговорах с Сазоновым, так как последний, выслушав его откровенную беседу и разъяснения фактической его неправоты в отношении обвинений им посла Луи, сам снял этот вопрос с очереди и заявил ему, что просит считать его более несуществующим.

Но у него нет уверенности в том, что это тягостное положение не возникнет снова по какому-либо поводу, тем более что он и сам понимает, что посол Луи не успел завоевать себе того положения, которое облегчало бы разрешение многих затруднений в своеобразных условиях петербургской жизни. Он сказал мне, что самым простым способом разрешения возникшего вопроса была бы одновременная смена обоих послов — Извольского и Луи, но видимо, такая комбинация совершенно неприемлема для Сазонова по его отношениям к Извольскому, хотя Пуанкаре, по его словам, не скрыл от Сазонова, что положение русского посла далеко не таково, каким должно было бы быть положение посла союзной державы, и притом не французское правительство создало такое ненормальное положение. От меня не ускользнуло, что Пуанкаре испытывает большое стеснение досказать свою мысль до конца, но я предпочел не продолжать разговора на эту тему, так как не мог бы довести откровенность с обеих сторон до очень щекотливого для меня положения, и весь вопрос свелся к тому, что Пуанкаре просил меня не отказать послу Луи в моей поддержке и впредь, как я делал это до сих пор, прибавив, что посол прямо сказал ему, что без этого ему просто нельзя оставаться, — настолько мало внимания встречает он в нашем ведомстве иностранных дел.

На другой день после моей встречи с Пуанкаре Сазонов просил меня передать ему сущность нашей беседы по вопросу о Луи и без всякого вызова с моей стороны прямо сказал мне, что он предпочел ликвидировать весь инцидент, чтобы не создавать крайне щекотливого для нас с французским правительством конфликта, так как у него сложилось убеждение, что председатель Совета министров Франции считает положение нашего посла в Париже совершенно не отвечающим положению посла союзной державы; ему же, Сазонову, просто невозможно приложить свою руку к отозванию посла, который и не думает сам проситься из Парижа. О причинах такого исключительного положения он не сказал мне решительно ничего, закончив наш разговор на эту тему весьма загадочным намеком на то, что у меня есть прекрасная информация в лице Рафаловича, который, вероятно, лучше кого-либо может разъяснить мне мое недоумение.

Я ответил Сазонову лишь тем, что не считаю себя вправе собирать сведения о нашем после, коль скоро сам он не хочет сообщать мне чего-либо, по-видимому зная больше того, что он мне говорит.

Через год, в бытность мою в Париже, Пуанкаре, уже президент республики, вновь коснулся того же вопроса, и притом в гораздо более определенной форме, и выяснил свою точку зрения без всякого стеснения. Об этом я скажу в своем месте.

Второй вопрос, затронутый Пуанкаре в разговоре со мной, касался области, действительно подлежавшей моему ведению. В выражениях, не оставляющих места какому-либо сомнению, он обратился ко мне с просьбой разъяснить ему истинное положение вопроса о развитии нашей железнодорожной сети и, в частности, наших стратегических дорог с целью ускорения нашего плана мобилизации, значительно более медленного, нежели план сосредоточения войск на французском фронте. Не скрывая от меня, что французский Генеральный штаб очень озабочен этим вопросом и что начальник Генерального штаба не раз говорил ему, что разъяснения нашего Генерального штаба представляются ему весьма туманными и не дают ясных данных, Пуанкаре просил меня ввести его в курс этого вопроса в том объеме, который я считаю возможным сообщить ему. Много данных по этому вопросу было у меня под руками, и я предложил в его распоряжение все материалы, сосредоточенные в Министерстве финансов, как по сметам на 1913 год, незадолго перед тем рассмотренным в Совете министров, так и в особенности всю схему постройки частных дорог, разработанную мною на ближайшее пятилетие при условии, конечно, возможности выпуска на иностранном рынке гарантированных облигаций железных дорог.

Мне пришлось выяснить при этом все встреченные мною затруднения к реализации этих выпусков и всю необходимость широкого содействия именно французского рынка, так как ни английский, ни германский рынок в этом деле совершенно ненадежны. Тут же я изложил перед Пуанкаре разработанную мною схему частного железнодорожного строительства, с устранением частных концессионеров от реализации займов и передачи всего дела непосредственно в руки Министерства финансов. Я передал ему также сравнительно недавнюю мою беседу с министром финансов Франции — Кайо, который резко критиковал политику России слишком частого выпуска государственных займов на иностранном рынке и сказал мне: «Совершенно иное дело, если вы будете искать у нас денег для расходов производительных, в особенности для сооружения железных дорог. Вы встретите от меня самую энергичную поддержку, и Франция даст вам все нужные средства».

Мои объяснения, видимо, оставили в Пуанкаре хорошее впечатление, и он сказал мне, что выедет из России значительно успокоенным.

Мы расстались с ним на том, что я предложил ему во всех случаях, когда объяснения нашего военного ведомства покажутся французскому Генеральному штабу недостаточно ясными, обращаться ко мне через посредство французского посла, и я дам все необходимые разъяснения, т. к. ключ к разрешению всех несогласий по этому вопросу находится, очевидно, в руках министра финансов, на которого обычно жалуются все ведомства, но не всегда дают себе отчет в том, что именно и при каких условиях можно исполнить на самом деле.

Я считаю возможным удостоверить, что в этой моей беседе с Пуанкаре было заложено первое основание осуществленной мною год спустя идеи объединенных займов для частных железнодорожных обществ в России. Подробности этого вопроса изложены мною далее в своем месте.

Третий и последний вопрос, по которому нам пришлось обменяться взглядами, заключался в выраженной мною благодарности за помощь, которую оказала Франция в предоставлении России участия, наравне со всеми великими державами, в так называемом реорганизационном Китайском займе 1913 года.

Около этого займа образовался в прямом смысле заговор против России, и без помощи Франции мы были бы совершенно устранены от участия в займе, под влиянием оппозиции целого ряда государств, стремившихся не допустить нас до участия на общем основании, в нарушение самой элементарной справедливости. Франция помогла нам отстоять нашу точку зрения и не дала совершиться несправедливости.

По существу этот заем не принес большой пользы государствам, участвовавшим в его выпуске. Китай получил свои деньги, но на что он истратил их — неизвестно. Через год разразилась мировая война, а в Китае начались смуты, не прекращающиеся и до сих пор. Государства же, участвовавшие в эмиссии, познали потом немало хлопот и осложнений, а частные лица, раскупившие облигации этого займа, едва ли поминают добром свое участие в этой финансовой операции.

Глава V

Собрание, под моим председательством, губернаторов для заслушания сообщений о предвыборном положении. Н. А. Хвостов. Кредиты на предвыборную кампанию. — Моя поездка в Спалу. Доклад у государя. Вопрос о кредитах на оборону. Прекращение государем дела о привлечении к суду Курлова, Кулябки, Веригина и Спиридовича. — Новые требования кредитов Сухомлиновым. Совещание у государя по вопросу о задуманной Сухомлиновым частичной мобилизации. Мои возражения против намеченной меры, как опасной для сохранения мира. Отклонение проекта. — Разногласия в Совете министров по вопросу об общем политическом положении. — Мои отношения к партиям в новой Думе. Правительственная декларация. — Вопрос о соглашении с обществом Киево-Воронежской железной дороги. — Задуманное Сухомлиновым назначение генерала Воейкова на несуществующую должность

Государь в эту осень (1912 г.) вместо Крыма поехал сначала на охоту в Беловеж, а потом в Спалу, где наследник тяжко заболел и едва не умер. До половины октября вся страна жила под страхом близкой катастрофы. Я не решался беспокоить государя никакими делами, направляя их как мог, и только 10 или 12 октября стали получаться добрые вести о том, что непосредственной опасности нет, и государь разрешил мне прибыть в Спалу для доклада и привезти ему наиболее нужные вопросы. Их накопилось очень много, и в числе их заметное место занимали, конечно, выборы в Государственную думу, приходившие уже к концу и дававшие ясные указания на преобладающее значение в среде вновь избранных членов людей умеренного лагеря, но мало связанных между собою единством взглядов и не подчиненных никакому определенному общему руководству.

Говоря о выборах в Государственную думу, приходится невольно припомнить один эпизод, соединивший было меня на минуту с Макаровым и показавший мне наглядно, какими удивительными приемами были заражены некоторые из наших видных администраторов, сыгравшие впоследствии очень печальную роль в последние месяцы перед революцией и заплатившие своею собственной жизнью за печальные проявления их неумелой деятельности. Упомяну также и о другом эпизоде, который следует сохранить, чтобы он не забылся.

В начале сентября месяца в Петербурге оказалось одновременно большое число губернаторов. Все они приехали за получением указаний министра внутренних дел по разным местным особенностям выборных комиссий, и об этом съезде я узнал не из сообщений Макарова, а просто по большому количеству губернаторов, являвшихся ко мне в мои приемные дни.

Макаров, державший меня после происшедших между нами разногласий совершенно в стороне от выборных дел, видимо, предпочитал келейный способ разрешения этих вопросов, вместе со своим товарищем Харузиным, внесшим немало путаницы и произвола в это дело и способствовавшим в большой степени тому настроению раздражения, с которым собрались вновь избранные члены Думы к 1 ноября в Петербург. Меня же разговоры на выборную тему с губернаторами приводили к несомненному выводу, что никакой общей выборной политики на самом деле нет и что каждая губерния действует по собственному шаблону, изобретая свои приемы, а чаще всего — вовсе не справляясь с общими взглядами Министерства внутренних дел.

Я высказал это Макарову в открытом заседании Совета министров и выразил желание побеседовать совместно со всеми съехавшимися губернаторами в присутствии его самого, его товарища Харузина и его сотрудника Черкаса, считавшего себя специалистом выборного дела и принимавшего самое деятельное участие в первых выборах по закону 3 июля 1907 года, при покойном Столыпине, когда это дело находилось в умелых руках его товарища Крыжановского.

Собрание состоялось под моим председательством вечером в зале заседаний совета министра финансов. Налицо было 14 или 15 губернаторов. Сообщения с мест и прения по ним шли очень вяло. Большинство губернаторов удостоверяло, что выборы проходят довольно бледно, что крайние левые партии прячутся в подполье и не открывают своих карт, но что можно быть заранее уверенным в том, что большого количества голосов они не соберут и что все движение сгруппируется между кадетами, октябристами и националистами балашевского типа, так как и крайние правые не проявляют особенной активности, хотя и сохранят, вероятно, свое прежнее положение.

Во всех объяснениях губернаторов звучало вполне согласно одно заявление, — что у начальников губерний очень мало средств на влияние на выборы, что единственно организованная среда, доступная влиянию, это — среда сельского и даже городского духовенства, что епархиальное начальство прислушивается исключительно к голосу обер-прокурора Синода и мало обращается с губернаторами, но что и эта среда не отличается особенною дисциплиною, так как не все архиереи сочувствуют слишком умеренным указаниям Синода, находя, что его указания поддерживать все консервативные партии, начиная от октябристов, и не делать разницы внутри группировки отдельных партий правого крыла Думы неправильны, и они предпочитали бы более точные указания для поддержки какой-либо одной партии. Из объяснений губернаторов сквозило даже, что многие архиереи не вполне доверяют искренности разъяснений Синода, полагая, что они явились результатом особого давления на обер-прокурора со стороны министра внутренних дел и председателя Совета министров и что на местах думают, что лично В. К. Саблер стоит на другой точке зрения, сочувствуя лишь одной партии — крайних правых.

Губернаторы заявили в один голос, что влияния земских начальников на крестьян в деле выборов почти нет и что строить какие-либо надежды на этом элементе не следует.

Точно так же на мой вопрос: какое влияние имеет на общественное мнение и на подготовку выборов местная консервативная пресса, довольно щедро поддерживаемая правительством в отдельных губерниях, получился единогласный ответ всех губернаторов, кроме нижегородского, что такое влияние равносильно нулю, ибо никто таких газет не читает, а многие губернаторы откровенно заявили даже, что все прекрасно знают, что данные газеты издаются на казенные деньги, а так как и издатели этих газет плохи, и состав сотрудников крайне невысокого уровня, за неимением подготовленных и талантливых людей, — то этих газет просто не читают даже бесплатные подписчики.

Отдельно от всех губернаторов, резко отличаясь от них решительностью тона и живостью речи, стоял в этом совещании нижегородский губернатор Н. А. Хвостов, впоследствии, в 1918 году, расстрелянный большевиками в Москве вместе с Щегловитовым, Протопоповым, Маклаковым и Белецким.

Он провел резко противоположную точку зрения, заявив, что губернаторы не только должны, но и могут провести в Думу исключительно тех, кого они желают. По его словам, в Нижегородской губернии все оппозиционные кандидаты им уже устранены и на их место намечены люди совершенно надежные в политическом отношении, которые и будут выбраны, если только министр внутренних дел даст ему несколько более денежных средств и разрешит привлечь к делу начальника губернского жандармского управления и облечет его, губернатора, достаточною свободой действий.

Хвостов прибавил, развивая свою теорию, что следует только допустить одно предварительное условие: задаться целью и не колебаться в выборе средств, то есть не обращать внимания на выкрики печати и не бояться жалоб на неправильность выборов.

Откровенное выступление Хвостова произвело на всех самое отрицательное впечатление. Макаров был крайне смущен, губернаторы молчали, Харузин, на которого Хвостов сослался было как на человека, сочувствующего его взглядам, — не знал что сказать, но затем, когда прошло первое смущение, посыпались такие реплики неудержимой критики циничных взглядов Хвостова, что всякий другой был бы сконфужен и даже унижен, но Хвостов, вероятно, думал, что совершает великий государственный подвиг, выражая такие взгляды, и осветил все одним общим аргументом, также немало поразившим всех: «Вся наша беда в том, что мы не умеем или не желаем управлять; боимся пользоваться властью, которая находится в наших руках, а потом плачем, что другие вырвали ее у нас».

Другое обстоятельство, которое я хочу отметить здесь, потому что забыл записать его достаточно подробно в своем месте, касается начала моего разрыва с крайними правыми в Думе и той кампании, которую они решительно повели против меня тотчас после созыва Четвертой Думы.

При жизни покойного Столыпина одним из поводов наших разногласий всегда служил вопрос о субсидии печати и о необходимости широко тратить деньги на борьбу с оппозиционною прессою и подготовлять выборы в Думу помощью создания консервативной, провинциальной прессы.

Когда Столыпина не стало, одним из первых дел, за которое я принялся, была попытка узнать, куда тратились деньги, взятые из казны через меня, как министра финансов, на печать, и нельзя ли, по крайней мере, сократить в будущем эти бесполезные расходы.

При жизни покойного Столыпина мои неоднократные попытки подойти ближе к распределению этих денег и укрепиться в моем принципиально отрицательном отношении к стремлению министра внутренних дел руководить этим способом общественным мнением — не имели никакого успеха. Столыпин относился крайне остро к моим заявлениям, видел в этом попытку с моей стороны контролировать деятельность Министерства внутренних дел, и наши разговоры всегда кончались обидчивостью с его стороны и даже не раз грозили обострить до крайности наши отношения.

Не поддерживал меня и государь, с которым мне не раз приходилось беседовать совершенно откровенно по поводу газеты «Земщина», всегда лежавшей на его письменном столе. Я никогда не скрывал, что отпускавшиеся на издание этой газеты 180 тысяч в год (15 тысяч в месяц) были просто выброшенными деньгами и служили только к общему соблазну, потому что все отлично знали, на какие средства издается эта никем не читаемая газета, и очень многие удивлялись незлобивости моей и отсутствию элементарной дисциплины в деятельности правительства, так как оно относилось с поразительным безучастием к совершенно неприличным выпадам «Земщины» лично против меня.

Мне не оставалось ничего другого, как прекратить мои настояния и довольствоваться только постоянными попытками уменьшить быстро растущие требования Министерства внутренних дел.

Тотчас после кончины Столыпина я ближе подошел к этому вопросу. Крыжановский, в руках которого сосредоточивалось при Столыпине распределение денег, дал мне все материалы по этому делу и с полной откровенностью высказал, что большая часть денег тратилась совершенно даром и могла бы быть, без всякого ущерба делу, сокращена.

Макаров, сменивший Столыпина, отнесся на первых порах совершенно благоразумно и просил только не настаивать на сокращении ассигнования до окончания выборов в Государственную думу, обещая после выборов согласиться на значительную сбавку или даже на полное прекращение этих, признаваемых и им также бесполезными, расходов. Так и осталось это дело в прежнем положении вплоть до самого роспуска Думы. Следом за роспуском, когда еще большинство членов Думы не успело разъехаться по домам, ко мне приехали члены Думы Марков 2-й, Новицкий и Пуришкевич и стали энергично настаивать на необходимости отпуска в их распоряжение крупных добавочных средств на подготовку выборов в Думу, обещая «затмить результатами их усилий самые смелые ожидания относительно будущего состава Думы, если только я не поскуплюсь на средства».

Я попытался было направить их домогательства на министра внутренних дел, но встретил совершенно откровенное заявление, изложенное к тому же в очень циничной форме:

«Министр внутренних дел с нами, и сделает все, о чем мы просим, но вы всегда отказываете в деньгах, и он не хочет нарваться на неприятные ему ваши отказы, тем более что он сказал нам вполне откровенно, что связан обещанием не увеличивать расходы на выборы, а на печать даже обещал вам пойти на большие сокращения после окончания выборов».

Я поинтересовался узнать, до каких пределов доходят их желания, и получил в ответ заранее приготовленную «смету». Этот любопытный документ долго находился у меня под рукою. Он был взят у меня во время обыска в июне 1918 года; его вернули мне, как и все отобранные бумаги, в конце июля, и затем он был уничтожен мною среди разных моих бумаг, не имевших, впрочем, никакого существенного значения, которые я предал сожжению, ожидая новых обысков и нового ареста.

Я помню хорошо, что «смета» была сведена к круглой цифре 960 000 руб., потому что я спросил Маркова, — отчего не довели они до еще более круглой цифры 1 000 000? И получил в ответ простое заявление: «Мы хорошо знаем, что вы любите точные цифры, и отказались от всякого излишества».

Было в этой смете немного рубрик, но самая крупная сумма свыше 500 000 руб. испрашивалась на «агитацию», в виде устройства губернских съездов, лекций, раздачи брошюр, затем были, конечно, расходы на печать, на путевые расходы; не обошлось, разумеется, и без «негласных» расходов.

Я ответил решительным несогласием, ссылаясь на то, что различные предприятия Пуришкевича пользуются уже без того широкою поддержкою Министерства внутренних дел, и высказался совершенно откровенно, что не жду решительно никакой пользы от проектированной выборной кампании и уверен даже, что она только возбудит новый прилив оппозиционных страстей в большинстве губерний, в которых крайние правые партии обречены заранее на неудачу, и таким образом только скомпрометирует правительство, так как всем будет ясно, до очевидности, что поднятая правыми агитация ведется исключительно на правительственные средства.

Мы разошлись совершенно враждебно. Новицкий и Пуришкевич промолчали, а Марков 2-й, вставая с места, не стесняясь сказал мне: «При Петре Аркадьевиче было бы иначе; он заставил бы вас дать то, что нам нужно, а теперь вам самому предстоит пожать плоды нашего неуспеха, так как вы получите не такую Думу, какую бы мы дали вам за такую незначительную сумму, как 960 000 рублей».

Свои счеты со мной Марков свел год спустя в его знаменитом выступлении в Думе 27 мая 1913 года, о котором, впрочем, речь впереди.

Я прибыл в Спалу под вечер 18 октября. Погода была отвратительная — дождь лил не переставая; шоссе, соединявшее Скерневицы со Спалою, поправленное на скорую руку, было совершенно разбито, и сама Спала, состоявшая из небольшого дворца или, точнее, охотничьего дома с двумя кавалерскими домами по бокам, носившими в насмешку название «Отель Бристоль» и «Отель Националь» (я не говорю о службах, стоявших поодаль), производила унылое, тягостное впечатление.

Государя я видел в тот же вечер за ужином, и хотя я сидел рядом с великою княжной Ольгой Николаевной, которая сидела рядом с государем, но беседа наша носила какой-то отрывочный характер. Все говорили шепотом, и у всех была одна мысль — миновала ли опасность с наследником Алексеем Николаевичем. На мой вопрос об этом государь сказал мне: «Было совсем хорошо, когда я телеграфировал вам, потом мы опять пережили большую тревогу, а теперь снова я совсем спокоен и уверен, что больше нечего опасаться. Мы будем завтра с вами долго и спокойно обо всем говорить после обедни. He забудьте, что завтра ваш лицейский праздник».

После обедни, отслуженной в походной палатке, доклад мой продолжался почти два часа, и значительную часть времени занял обзор бюджета на 1913 год и, в особенности, самый подробный отчет мой по военным расходам. Я не скрыл от государя, что на этот раз мне было значительно труднее, нежели во все предыдущие годы. Поливанова, всегда находившего примиряющий исход из столкновения точек зрения Военного министерства и Министерства финансов, сменил генерал Вернандер, упрямый специалист инженерного дела, совершенно не сведущий в делах других главных управлений и слепо повторявший только доводы их начальников, стремившихся получить как можно больше денег, зная при этом, что, при установившихся отношениях между двумя ведомствами, голос Военного министерства всегда будет поддержан государем.

Мне пришлось поэтому на этот год проявить особенную уступчивость по отношению к требованиям Военного министерства и согласиться на значительно большие ассигнования, нежели я сделал бы это, если бы был вполне самостоятельным в моих действиях. К тому же и внешние события были в пользу военного ведомства. Война на Балканах принимала все более затяжной характер; бессилие дипломатии остановить разгоревшийся пожар было очевидно, и необходимость усиления военных приготовлений с нашей стороны становилась все более и более неотложною. Для меня было совершенно ясно, что, просив усиленные ассигнования и не видоизменяя своих внутренних порядков, Военное министерство достигало только внешнего успеха — имело в своем распоряжении большие денежные средства, но не подвигало нашей боевой способности ни на один шаг; отпущенные средства накапливались в хаосе Военного министерства, заказы продолжали исполняться с необычайной или, вернее, обычной волокитой, и окончание их становилось еще того медленнее.

Но мое положение было просто безвыходное. Я видел безнадежность увеличивать кредиты из года в год, говорил об этом громко и открыто, и везде, где только мог, но был лишен всякой возможности проводить свои взгляды. Военный министр инсинуировал на мой счет у государя, Государственная дума резко критиковала его способы распоряжаться ассигнованными средствами, но высказывалась всегда за усиление кредитов; печать держала повышенный тон, а знаменитые Славянские обеды[34] приводили к самым резким выпадам против русского миролюбия, и процессии с плакатами «Крест на Святой Софии», «Скутари Черногории[35]» становились обычным зрелищем. Мне не оставалось ничего иного, как идти на соглашение и на уступки военному министру, зная хорошо, что в спорах с последним Совет министров не встанет на мою сторону и предпочтет всегда присоединиться к требованию генерала Сухомлинова, лишь бы не давать ему повода инсинуировать у государя.

Я просто решился не доводить до окончательного разногласия ни одного моего спора и согласился уступить во всем, в первый раз представив все сметные расчеты по военным кредитам без всякого спора.

Я развил государю мою точку зрения самым подробным образом и представил особую ведомость, в которой показал все то лишнее, что потребовал военный министр и без чего наша военная подготовка не потерпела бы никакого ущерба. Сумма этих лишних кредитов получилась весьма значительная — около 80 миллионов рублей только на один 1913 год. Представил я также, как водится, и другую ведомость — о неизрасходованных кредитах прежнего времени, — их насчитывалось свыше 180 миллионов рублей.

Государь был чрезвычайно доволен и несколько раз, прерывая мой доклад, говорил мне, что я доставил ему большое удовольствие. Когда же я довел мои изложения до конца, то он встал из-за стола, обошел кругом ко мне и, беря мою правую руку своими обеими руками, сказал мне:

«Я знаю, какую сделку с вашей бережливостью вы допустили, соглашаясь на то, что, по вашему мнению, требуется Военным министерством лишнего. Я верю тому, что вы совершенно правы, что деньги не будут израсходованы и дело от этого не выиграет. В ваших спорах с Сухомлиновым правда всегда на вашей стороне, но я хочу, чтобы и вы поняли меня, что я поддерживаю Сухомлинова не потому, что не верю вам, а потому, что я не могу отказать в военных расходах. Упаси Боже, если нам не удастся потушить пожар на Балканах. Я никогда не прощу себе, что отказал в военных кредитах хотя бы на один рубль. Да и вы сами должны быть гораздо более спокойны теперь, когда знаете, что никто не скажет, что вы помешали делу нашей государственной обороны. Я знаю, как горячо вы любите родину, и верю тому, что так же, как и я, горюете, что не все у нас благополучно с военными заказами. Будем надеяться, что теперь пойдет все лучше и лучше, а если Сухомлинов опять станет говорить мне, что вы его обрываете в кредитах, то я скажу ему просто, что этого слушать более не желаю и что во всем теперь будет виноват он, a не вы».

Мой доклад затягивался, приближалось время к завтраку. Государь сказал мне:

«Отложите остальное до после завтрака; погода такая скверная, что никуда нельзя выйти, а у меня на душе есть большой камень, который мне хочется снять теперь же. Я знаю, что я вам причиню неприятность, но я хочу, чтобы вы меня поняли, не осудили, а главное — не думали, что я легко не соглашаюсь с вами. Я не могу поступить иначе. Я хочу ознаменовать исцеление моего сына каким-нибудь добрым делом и решил прекратить дело по обвинению генерала Курлова, Кулябки, Веригина и Спиридовича. В особенности меня смущает Спиридович. Я вижу его здесь на каждом шагу, он ходит как тень около меня, и я не могу видеть этого удрученного горем человека, который, конечно, не хотел сделать ничего дурного и виноват только тем, что не принял всех мер предосторожности.

Не сердитесь на меня, мне очень больно, если я огорчаю вас, но я так счастлив, что мой сын спасен, что мне кажется, что все должны радоваться кругом меня, и я должен сделать как можно больше добра».

Для того чтобы это обращение государя ко мне и мой ответ ему были понятны, я должен напомнить, чем было вызвано обращение государя ко мне.

После смерти Столыпина от пули Багрова назначено было следствие через сенатора Трусевича, о чем я писал уже в своем месте; оно установило с очевидностью вопиющую небрежность, допущенную четырьмя лицами: товарищем министра внутренних дел Курловым, начальником Киевского охранного отделения Кулябко, вице-директором Департамента полиции Веригиным и состоявшим при Курлове подполковником Спиридовичем. Совет министров решил предать всех их суду.

Против этого не возражал и министр внутренних дел Макаров. Покойный министр юстиции Щегловитов был одним из ревностных поборников необходимости привлечения их к суду.

Первый департамент Государственного совета потребовал от них объяснений и, находя их совершенно неудовлетворительными, постановил испросить высочайшее разрешение на предание их Верховному уголовному суду после рассмотрения дела в 1-м Департаменте Правительствующего сената и назначения им предварительного следствия.

Решение государя по этому делу ожидалось мною уже более месяца, и меня крайне озабочивало, почему так медлит государь с утверждением постановления (мемории) Государственного совета, тогда как и я, и министры внутренних дел и юстиции неоднократно докладывали ему это дело, и государь прекрасно усвоил себе, казалось, ту мысль, что предание суду не предрешит окончательного решения дела. Оно требует еще производства нового полного следствия через Сенат; Верховный суд мог прийти к совершенно другому выводу, и что решение, во всяком случае, должно было идти на утверждение государя. Говоря со мною, государь, видимо, волновался и смотрел мне прямо в глаза, ожидая моего ответа. Я хорошо помню первые сказанные мною слова.

«По вашим словам, — начал я, — я вижу, государь, что вы приняли уже окончательное решение и, вероятно, привели его уже в исполнение». Государь подтвердил это наклонением головы. «Мои возражения будут, поэтому, совершенно бесцельны и только огорчат вас в такую минуту, которой я не хотел бы ничем омрачить. Но я должен высказать вам то, что лежит у меня на душе, и не с тем, чтобы склонить вас переменить ваше решение, а только для того, чтобы вы не имели повода упрекнуть меня в том, что я не предостерег вас от вредных последствий вашего великодушного шага.

Ваше величество, вы знаете, как возмущена была вся Россия убийством Столыпина, и не только потому, что убит ваш верный слуга, но еще более потому, что с такою же легкостью могло совершиться гораздо большее несчастие. Всем было ясно до очевидности, что при той преступной небрежности, которая проявилась в этом деле, Багров имел возможность направить свой браунинг на вас и совершить свое злое дело с такою же легкостью, с какою он убил Столыпина. Все, что есть верного и преданного вам в России, никогда не помирится с безнаказанностью виновников этого преступления, и всякий будет недоумевать, почему остаются без преследования те, кто не оберегал государя, когда каждый день привлекаются к ответственности неизмеримо менее виноватые, незаметные агенты правительственной власти, нарушившие свой служебный долг. Ваших великодушных побуждений никто не поймет, и всякий станет искать разрешения своих недоумений во влиянии окружающих вас людей и увидит в этом, во всяком случае, несправедливость.

И это тем хуже, что вашим решением вы закрываете самую возможность пролить полный свет на это темное дело, что могло дать только окончательное следствие, назначенное Сенатом, и Бог знает, не раскрыло ли бы оно нечто большее, нежели преступную небрежность, по крайней мере со стороны генерала Курлова.

Если бы ваше величество не закрыли теперь этого дела, то в вашем распоряжении всегда была бы возможность помиловать этих людей в случае осуждения их. Теперь же дело просто прекращается, и никто не знает и не узнает истины. Будь я на месте этих господ, и подскажи мне моя совесть, что я не виновен в смерти Столыпина и не несу тяжкого укора за то, что не оберег и моего государя, я просто умолял бы вас предоставить дело своему законному ходу и ждал бы затем вашей милости уже после суда, а не перед следствием».

Государь внимательно выслушал меня и сказал мне:

«Вы совершенно правы. Мне не следовало поступать так, но теперь уже поздно. Я сказал Спиридовичу, что я прекратил дело и вернул мемории государственному секретарю. Относительно Курлова я уверен, что он, как честный человек, сам подаст в отставку, и я прошу вас передать мои слова министру внутренних дел. Вас же прошу, Владимир Николаевич, объяснить в Совете министров, чем я руководствовался, и не судить меня. Повторяю — вы совершенно правы, и мне не следовало поддаваться моему чувству».

Вторая половина моего доклада не представляла уже особого интереса. Все шло, как всегда, гладко. Государь все одобрил и особенно интересовался выборами в Думу, которые подходили в концу. Почти по всем губерниям результаты выборов давали значительный перевес умеренным партиям. По Петербургу, правда, прошли одни кадеты, но их успех не огорчил государя потому, что он сопровождался провалом Гучкова, чему государь искренно радовался и выражал надежду, что такая же участь постигнет его и в Москве, где он поставил свою кандидатуру по губернии, а не по столице. Так оно и случилось.

На другой день, рано утром, перед тем, как я выехал в обратный путь из Спалы, мне подали телеграмму от самого Гучкова, извещающую, что он не прошел в Думу и отказывается вовсе от политической деятельности. Я не видел больше государя и передал телеграмму барону Фредериксу для доклада государю и уехал из Спалы.

По возвращении моем в Петербург я доложил подробно о моем докладе государю в Совете министров и остановился преимущественно на вопросе о военных расходах и, обращаясь к Сухомлинову, сказал ему открыто, что я надеюсь, что теперь прекратятся его постоянные жалобы на недостаточность ассигнований на дело обороны, и огласил при этом ведомость неизрасходованных сумм из прежних ассигнований.

Меня решительно поддержал государственный контролер, который — помню хорошо это заседание — удивил всех решительностью своего тона, своих объяснений и совершенно неожиданным резким выступлением против бессистемности действий Военного министерства. Покойный Харитонов развивал ту же мысль, что помимо несправедливости постоянных жалоб генерала Сухомлинова на Министерство финансов особенно важно, чтобы теперь, при начале деятельности новой Государственной думы, Военное министерство не давало поводов к столкновениям правительства с Думою, и для этого есть только одно средство — держаться рамок ассигнованных кредитов, прекратить усвоенную им систему постоянно требовать добавочных кредитов по 17-й ст. Сметных правил (т. е. помимо Думы) и видеть свое благополучие не в том, чтобы требовать с казны все больше и больше, а в том, чтобы быстрее исполнить заказы и не оставлять армию без необходимого снаряжения при огромных неизрасходованных кредитах.

Сухомлинов, по обыкновению, произносил какие-то неопределенные слова, и все поняли только одно: что и он вполне удовлетворен размером ассигнованных по сметам кредитов, на которых «не отразилась на этот раз (по его словам) чрезмерная уступчивость генерала Поливанова».

Через очень короткое время государь вернулся со всей семьей в Царское Село. На мой письменный запрос о состоянии здоровья наследника и о времени моего ближайшего доклада я получил ответ в самых милостивых выражениях с предложением приехать в обычное время в пятницу и с припискою, что мои доклады всегда доставляют ему большое удовольствие.

Прошло всего 2–3 дня, и, неожиданно для всего Совета, 28 октября (я тогда же отметил у себя это число в связи с последующими инцидентами) военный министр поднес мне, что называется, сюрприз. Очевидно забывая о том, что говорилось всего менее недели назад в заседании Совета, не предупредив меня ни одним словом, он прислал мне экстренное требование об отпуске в его распоряжение, в связи с событиями на Балканах, кредита в 63 миллиона рублей, на усиление нашей обороны на австрийском фронте. Он сослался при этом на старый закон, отмененный в связи с новыми правилами, и заявил, что поступает так по повелению государя, вполне одобрившего его предложение. Меня удивило, конечно, не само несообразное требование военного министра, — к этому я давно был приучен, — а то, что всего накануне я имел подробный доклад у государя, вопросы военного характера занимали в наших объяснениях немалое место, и государь не обмолвился мне ни одним словом о новом требовании генерала Сухомлинова.

Я созвал немедленно Совет министров на 30 октября и написал собственноручно государю, что не имею права исполнить требование военного министра, как противоречащее закону, что всякие отпуски денег по всеподданнейшим докладам теперь более недопустимы и что только Совет министров, а не единолично какой-либо министр имеет право представить государю свое заключение об отпуске кредита (по ст. 17) с последующим утверждением отпуска Государственной думой. Мой доклад вернулся с такою собственноручною пометкою:

«Теперь не время останавливаться на таких формальностях. Я жду во всяком случае мемории Совета не позже 1 ноября. Деньги должны быть отпущены».

Положение Совета было крайне трудное. Сухомлинов, как всегда, невинно улыбался и на все резкие замечания, исходившие даже от лиц, никогда или чрезвычайно редко поддерживавших меня, как Щегловитов, Рухлов и Кривошеин, он отвечал только, что ввиду опасности войны нельзя останавливаться перед «юридическими тонкостями».

Разбор его требований, сделанный мною наспех, выяснил, что из 63 миллионов рублей не менее 13 миллионов уже занесены в сметы и не могут требовать вторичного ассигнования — этого генерал Сухомлинов просто не знал, а, устыженный Харитоновым, наивно заметил: «Ну, значит, их можно исключить».

Оказалось затем, что из остальных 50 миллионов только около 20 требуют спешного отпуска, а более 30 потребуется в середине 1913 года или даже значительно позже. Наконец выяснилось, что, готовясь к усилению нашего австрийского фронта, Военное министерство без всякого смущения предполагает дать весьма значительный заказ австрийским же заводам, и в частности близкому к правительству заводу «Шкода».

При других условиях такое дело могло разгореться в крупный скандал, но всему Совету было ясно, что часть требований должна быть исполнена, и пришлось составить заключение в этом смысле, испрашивая у государя разрешение на отпуск теперь же 20 миллионов, а остальных — по мере наступления сроков платежей. Я настоял на том, чтобы в заключение Совета было помещено мое заявление, что все эти требования об ассигновании денег в таком спешном порядке совершенно излишни, что военному министру следует просто дать полномочия делать все необходимые заказы, а кредит должен быть испрошен через Думу и Государственный совет по мере исполнения заказов, и что все отпущенные в таком спешном порядке суммы останутся просто неизрасходованными. Сухомлинов внес свои заявления в противоположном смысле, и мемория Совета была представлена государю 31 октября, за день до назначенного срока.

Деньги, разумеется, были отпущены — и мое пророчество сбылось. Я был уволен через 14 месяцев — 30 января 1914 года, и к моменту моего увольнения из всего отпущенного в таком невероятном порядке кредита израсходовано было всего 3 миллиона рублей. Стоило ли городить огород!

Государь, очевидно, искренно думал, что он поддерживает армию, удовлетворяя требования военного министра, и не имел возможности вникнуть во всю их неосновательность.

Когда несколько дней спустя я был у него с моим очередным докладом, он совершенно искренно и просто сказал мне, что, прочитав меморию Совета, он находит, что лучше дать деньги, чем отказывать в них, хотя очевидно, что их опять не сумеют издержать вовремя, но важно то, что армия будет знать, что о ней думают, заботятся и готовят ее к бою.

Опять и опять мне пришлось напрасно говорить, что армии нужно не то, что по смете Военного министерства есть деньги, а то, что в артиллерийских парках есть орудия и снаряды и нет недостатка в ружьях, пулеметах и патронах, и что нужно давать и исполнять заказ как следует, а не переделывать чертежи по несколько раз и не отменять данные наряды и заменять их все новыми и новыми. Все это я говорил и на этот раз, ясно сознавая, что при таком распорядителе, как Сухомлинов, все дело останется в прежнем безнадежном состоянии и будет идти прежним черепашьим шагом, сколько ни скопляйся горючего материала кругом нас.

Внешние события шли тем временем своим ходом. Война на Балканах все разгоралась и разгоралась. Болгары и сербы били турок, и назревал новый внутренний конфликт между сербами и болгарами. Все симпатии Сазонова и мои были на стороне сербов, настолько действия болгар были просто безобразны в отношении тех, кто спас их в самый острый момент борьбы с Турцией.

Румыния, по обыкновению, двуличничала, а поведение Австрии становилось все более и более вызывающим.

В это самое время, поздно вечером 9 ноября (1912 г.), Сухомлинов передал мне по телефону, что государь просит меня приехать к нему завтра, 10 ноября, в 10 часов утра. На вопрос мой, чем вызвано это приказание, он ответил, что хорошо не знает, потому что государь ничего ему не объяснил и только сказал после сегодняшнего его доклада, чтобы он передал об этом мне и Сазонову. Я позвонил к Сазонову и получил от него только такой же недоуменный ответ, с прибавлением, что это его тем более удивляет, что он видел государя днем и не получил от него никаких указаний.

Наутро на вокзале я нашел Сухомлинова, начальника Генерального штаба Жилинского, Сазонова и министра путей сообщения Рухлова, который с недоумением спрашивал всех нас, зачем мы едем и чем вызвано наше совещание. Никто не дал ему никакого ответа, и Сухомлинов, по обыкновению весело болтавший о самых пустых вещах, сказал только, что «вероятно, государя интересует какой-либо вопрос в связи с войною на Балканах».

Государь принял нас в своем большом кабинете, посадил меня направо от себя, Сухомлинова — налево, пошутив при этом: «Вот я очутился между двумя Владимирами, не всегда сходящимися друг с другом», — и сказал, что так как предмет совещания, вероятно, всем хорошо известен, то он просит каждого, начиная с меня, как старшего, высказывать свое мнение.

Мы все трое, штатские министры, заявили, что не имеем никакого понятия о предмете совещания, а Сухомлинов сказал, как ни в чем не бывало, что он не предупредил нас, так как ему казалось, что будет лучше, если министры узнают прямо от государя то, что его интересует. Нам осталось только переглянуться.

Тогда государь, раскрыв лежавшую перед ним карту, стал очень спокойно и ясно излагать соотношение наших и австрийских военных сил на нашей границе, слабый состав нашей пехоты, имеющей не более 90 человек в роте, в то время как австрийская пехота доведена до 200 человек в роте, медленность нашего сосредоточения войск и вытекающую отсюда необходимость значительно усилить состав войсковых частей, стоящих близ границы.

«Для достижения этой цели, — сказал государь, — вчера на совещании с командующими войсками Варшавского и Киевского военных округов решено произвести мобилизацию всего Киевского и части Варшавского округа и подготовить мобилизацию Одесского. Я особенно подчеркиваю, — прибавил государь, — что вопрос идет только о нашем фронте против Австрии и не имеет решительно в виду предпринимать чего-либо против Германии. Наши отношения с ней не оставляют желать ничего лучшего, и я имею все основания полагаться на поддержку императора Вильгельма».

На предложение государем Сухомлинову сделать дополнительное объяснение тот ответил, что не имеет прибавить ни одного слова к столь ясно сказанному государем и что все телеграммы о мобилизации им уже заготовлены и будут отправлены сегодня же, как только окончится совещание.

Государь, обращаясь ко мне, добавил: «Военный министр предполагал распорядиться еще вчера, но я предложил ему обождать один день, так как я предпочитаю переговорить с теми министрами, которых полезно предупредить ранее, нежели будет отдано окончательное распоряжение».

Мы трое глядели друг на друга с величайшим недоумением, и только присутствие государя сдерживало в каждом из нас те чувства, которые владели каждым из нас вполне одинаково.

Мне было предложено высказаться первому. Не хочется мне теперь, спустя много лет после этого дня, когда нет более в живых государя, нет и никого из участников и свидетелей этих событий, когда погибла и сама Россия под натиском безумной революции, не хочется мне записывать здесь подробно все то, что вылилось у меня тогда в горячую, взволнованную речь. Попросив у государя извинения за то, что я не смогу, вероятно, найти достаточно сдержанности, чтобы спокойно изложить все то, что так неожиданно встало передо мной, я сказал, не обинуясь, что, очевидно, советники государя — военный министр и два командующих войсками — не поняли, в какую беду ведут они государя и Россию, высказываясь за мобилизации двух военных округов, что они, очевидно, не разъяснили государю, что они толкают его прямо на войну с Германией и Австрией, не понимая того, что при том состоянии нашей обороны, которая известна всем нам, только тот, кто не дает себе отчета в роковых последствиях, может допускать возможность войны с таким легким сердцем и даже не потребовав всех мер, способных предотвратить эту катастрофу.

Государь прервал меня, сказав буквально следующее:

«Я так же, как и вы, Владимир Николаевич, не допускаю и мысли о войне. Мы к ней не готовы, и вы совершенно правильно называете легкомыслием самую мысль о войне. Но дело идет не о войне, а о простой мере предосторожности, о пополнении рядов нашей слабой армии на границе и о том, чтобы несколько приблизить к границе слишком далеко оттянутые назад войсковые части».

Я продолжал мою речь, доказывая государю, что, как бы ни смотрели мы на проектированные меры, — мобилизация остается мобилизацией, и на нее наши противники ответят прямо войною, к которой Германия готова и ждет только повода начать ее. Государь опять прервал меня словами:

«Вы преувеличиваете, Владимир Николаевич. Я и не думаю мобилизовать наши части против Германии, с которой мы поддерживаем самые доброжелательные отношения, и они не вызывают у нас никакой тревоги, тогда как Австрия настроена определенно враждебно и предприняла целый ряд мер против нас, до явного усиления укреплений Кракова, о чем постоянно доносит наша контрразведка командующему войсками Киевского военного округа».

После этого мне не осталось ничего иного, как развить подробно, очевидно упущенную и государем, мысль о невозможности раздельного отношения к Австрии и Германии, о том, что связанные союзным договором, вылившимся в полное подчинение Австрии Германии, эти страны солидарны между собой как в общем плане, так и в самых мелких условиях его осуществления, и что, мобилизуя части нашей армии, мы берем на себя тяжелую ответственность не только перед своею страною, но и перед союзною нам Францией. Я поставил самым резким образом вопрос о том, что мы не имеем, по нашему военному соглашению с Франциею, даже права предпринять что-либо, не войдя в предварительное сношение с нашим союзником, и сказал, не стесняясь выражениями, что советники государя просто не поняли этого элементарного положения, что, действуя так, как они считали возможным, они просто разрушают военную конвенцию и дают Франции право отказаться от исполнения ее обязательств перед нами, коль скоро мы решаемся на такой роковой шаг не только не условившись с союзником, но даже не предупредив его. Я сказал государю, что военный министр не имел права даже обсуждать такой вопрос без сношения с министром иностранных дел и со мною, что, зная честность и личное благородство генерал-адъютантов Иванова и Скалона, я глубоко сожалею, что они не слышат моих разъяснений, потому что я уверен, что они разделили бы мои взгляды, как заранее знаю, что присутствующие министры вполне солидарны со мною.

В заключение, зная хорошо характер государя, которому всегда нужно найти выход из создавшегося тяжелого положения, я предложил ему, идя навстречу высказанным им соображениям, взамен такой роковой меры, как мобилизация, сделать то, что всецело принадлежит его власти, а именно — воспользоваться тою статьей Устава о воинской повинности, которая дает государю право простым указом Сенату задержать на 6 месяцев весь последний срок службы по всей России, и этим путем разом увеличить состав нашей армии на целую четверть. Об этой статье была недавно речь в одном из заседаний Совета министров по поводу усиления продовольственного кредита по военному ведомству.

В практическом отношении от этого получилось бы то, что без всякой мобилизации оканчивающие свою службу с 1 января 1913 года нижние чины срока 1909 года оставались бы в рядах до 1 июля 1913 года, а новобранцы, прибыв в части с ноября по январь, поступили бы в строй (в феврале) за 5 месяцев до отпуска старослужащих. Таким образом, к самой опасной поре, к весне, во всех полках были бы под ружьем 5 сроков службы, и никто не имел бы права упрекнуть нас в разжигании войны.

Я закончил горячим обращением к государю не допустить роковой ошибки, последствия которой неисчислимы, потому что мы не готовы к войне, и наши противники прекрасно знают это, и играть им на руку можно, только закрывая себе глаза на суровую действительность.

Государь выслушал меня совершенно спокойно. Ему, видимо, нравился подсказанный мною выход, но его смущала моя горячность и резкие выпады против военного министра. Желая смягчить это впечатление и в то же время успокоить меня, он сказал, обращаясь ко всем присутствующим:

«Мы все одинаково любим родину, и я думаю, что все, вместе со мною, мы благодарны Владимиру Николаевичу за его прекрасное разъяснение и за то, что он нам предложил отличный выход из нашего трудного положения».

После меня говорили только Сазонов и Рухлов — оба, впрочем, очень кратко. Сазонов сказал, что он был просто уничтожен тем, что узнал о готовившейся катастрофе, и может только подтвердить правильность всего мною сказанного, и в особенности того, что мы не имеем права на такую меру без соглашения с нашими союзниками, даже если бы мы были готовы к войне, а не только теперь, когда мы к ней совершенно не готовы.

Рухлов был еще короче. Сказал государю, что никогда ни одна страна не бывает вполне готова к войне и что он не разделяет вообще моего мрачного взгляда на состояние нашей обороны, но что он присоединяется, однако, к моему выводу, и прибавил, что принятием такой меры облегчится даже будущая мобилизация, так как не нужно будет передвигать по железным дорогам целую четверть нашей армии, и притом в двойном направлении.

Сухомлинов на предложение государя сказать свое мнение, ответил буквально такими словами:

«Я согласен с мнением председателя Совета и прошу разрешения послать генералам Иванову и Скалону телеграммы о том, что мобилизации производить не следует».

Государь ответил одним словом: «Конечно» — и, обращаясь ко мне, самым ласковым тоном сказал: «Вы можете быть совсем довольны таким решением, а я им больше вашего» и затем, подавая руку Сухомлинову, сказал ему: «И вы должны быть очень благодарны Владимиру Николаевичу, так как можете спокойно ехать за границу».

Эти последние слова озадачили всех нас. Мы пошли завтракать наверх. Сазонов остался на несколько минут у государя, и когда мы пришли в приготовленное нам помещение, то Рухлов и я спросили Сухомлинова, о каком его отъезде упомянул государь? Каково же было наше удивление, когда Сухомлинов самым спокойным тоном ответил нам: «Моя жена за границей, на Ривьере, и я еду на несколько дней навестить ее». На мое недоумение, каким же образом, предполагая мобилизацию, мог он решиться на отъезд, этот легкомысленнейший в мире господин безо всякого смущения и совершенно убежденно ответил: «Что за беда, мобилизацию производит не лично военный министр, и пока все распоряжения приводятся в исполнение, я всегда успел бы вернуться вовремя. Я не предполагал отсутствовать более 2–3 недель».

На эти слова подошел Сазонов. Не сдерживая больше своего возмущения против всего, только что происшедшего, не выбирая выражений и не стесняясь присутствием дворцовой прислуги, он обратился к Сухомлинову со словами:

«Неужели вы не понимаете, куда вы едва-едва не завели Россию, и вам не стыдно, что вы так играете судьбою государя и вашей родины? Ваша совесть неужели не подсказывает вам, что, не решись государь позвать нас сегодня и не дай он нам возможности поправить то, что вы чуть-чуть не наделали, ваше легкомыслие было бы уже непоправимо, а вы тем временем даже собирались уезжать за границу?!»

С тем же безразличием в тоне и тем же ребяческим лепетом Сухомлинов ответил только:

«А кто же, как не я, предложил государю собрать вас сегодня у себя? Если бы я не нашел этого нужным, мобилизация была бы уже начата, и в этом не было бы никакой беды; все равно войны нам не миновать, и нам выгоднее начать ее раньше, тем более что это ваше и председателя Совета убеждение в нашей неготовности, а государь и я, мы верим в армию и знаем, что из войны произойдет только одно хорошее для нас».

Говорить больше было не о чем. Мы скоро окончили наш завтрак и вернулись в город.

Через день, в обычном заседании Совета министров, я подробно передал Совету о всем происшедшем после окончания очередных дел, когда чины канцелярии ушли.

В нашей среде опять возобновились суждения об общем политическом положении и его грозных перспективах. Мне пришлось значительно расширить рамки суждений, потому что, кроме событий на Балканах, я видел и другой грозный призрак в наших работах по подготовке будущего торгового договора с Германией и в том, что делалось в этом отношении в Германии. Мне стал известен посланный без ведома Совета министров главноуправляющим земледелия Кривошеиным циркуляр земствам с запросом о их взглядах на желательные изменения в Русско-германском торговом договоре, с такою явно враждебною Германии тенденцией, что я не мог не высказать открыто, что такие выступления не приведут к добру. Я не раз уже говорил моим коллегам по Совету, как при жизни Столыпина, так и после его кончины, что мы ведем наши приготовления к пересмотру торгового договора крайне неумело, слишком много шумим, собираем всякие совещания и комиссии; разговоры наши, не принося реальной пользы, постоянно просачиваются в печать и доходят, конечно, куда не следует, а в то же время Германия молчаливо и под шумок почти довела свои дела до конца и предъявит нам, в свою пору, строго обдуманные требования.

На этот раз я связал этот вопрос с совещанием у государя и опять выяснил мою, всем известную точку зрения на крайнюю опасность нашего положения и на то, что наша неготовность к войне и плохое состояние всей нашей военной организации заставляют нас не шуметь, не бряцать оружием, а быть особенно осторожными и сдержанными.

Мои слова вызвали целую бурю реплик. Сухомлинов стал доказывать прекрасное состояние армии и колоссальные успехи, достигнутые в деле ее оборудования. Кривошеин повел обычную для нас речь о необходимости больше верить в русский народ и его исконную любовь к родине, которая выше всякой случайной подготовленности или неподготовленности к войне, и на мое неудовольствие ходом работ по пересмотру торгового договора с Германией отозвался с большим жаром, что «довольно России пресмыкаться перед немцами и довольно выпрашивать униженно всякой мелкой уступки в обмен на прямое пренебрежение нашими народными интересами», говоря этим самым, что именно я слишком заискиваю перед Германией, «дрожа над колебаниями биржевого курса».

Кривошеина резко поддерживал Рухлов, ссылаясь на то, что я мало езжу по России, мало убеждаюсь лично в том колоссальном росте народного богатства, который незаметен только здесь, в Петербурге, и в особенности, если мало соприкасаешься с народною крестьянскою массой, которая теперь не та, что была в Японскую войну, и лучше нас понимает необходимость освободиться от иностранного влияния.

Даже Тимашев, обычно всегда поддерживавший меня, не отставал от других и говорил о той необходимости упорно «отстаивать наши насущные интересы и не бояться призрака войны, который более страшен издалека, чем на самом деле». Другие министры молчали. Молчал и Сазонов, сказав только: «Все-таки нельзя задирать, а нужно принимать все меры к тому, чтобы не сыграть на руку нашим противникам».

Этот спор, как и многие другие, кончился ничем, и я сказал только под конец, что наши взгляды слишком различны, потому что мы понимаем совершенно иначе слова «патриотизм» и «любовь к родине». Большинство министров противопоставляют моим реальным аргументам одну веру в народную мощь, а я открыто считаю, что война есть величайшее бедствие и истинная катастрофа для России, потому что мы противопоставим нашим врагам, вооруженным до зубов, армию, плохо снабженную и руководимую неподготовленными вождями. На этом кончилось заседание, и министры, «патриотически» настроенные, сбились в тесную кучу, видимо обсуждая между собою мое «непатриотическое» настроение. Она составлялась всегда из одних и тех же лиц: покойных Рухлова, Щегловитова, умершего уже в изгнании Кривошеина и впоследствии Маклакова.

Все подобные рассуждения в Совете министров были для меня крайне тягостны. Они ясно указывали на мою изолированность и даже на мою полную беспомощность. Номинально я считался главою правительства, руководителем всей его деятельности, ответчиком за все перед общественным мнением, а на самом деле одна часть министров была глубоко безразлична ко всему, что происходило кругом, а другая вела явно враждебную мне политику и постепенно расшатывала мое положение. Эта часть министров имела на своей стороне в сущности и государя. И не потому, что государь был агрессивен.

По существу своему он был глубоко миролюбив, но ему нравилось повышенное настроение министров националистического пошиба. Его более удовлетворяли их хвалебные песнопения на тему о безграничной преданности ему народа, его несокрушимой мощи, колоссального подъема его благосостояния, нуждающегося только в более широком отпуске денег на производительные надобности. Нравились также и заверения о том, что Германия только стращает своими приготовлениями и никогда не решится на вооруженное столкновение с нами, и будет тем более уступчива, чем яснее дадим мы ей понять, что мы не страшимся ее и смело идем по своей национальной дороге.

Аргументы этого рода часто охотно выслушивались государем и находили сочувственный отклик в его душе, а моя осторожная политика признавалась одними за мою личную трусость, а другими и самим государем — просто профессиональною тактикою министра финансов, опасающегося расстроить финансовое благополучие страны.

По мере того, как тучи сгущались на Балканах, а у нас росло и крепло описанное настроение в некоторых кругах, а среди министров и еще более выяснялось оппозиционное настроение ко мне, — я все чаще и чаще заговаривал с государем о крайней трудности для меня вести дело общего управления без открытой солидарности во взглядах и при явном отрицательном ко мне отношении целого ряда министров.

Мои обращения к государю не могли быть, конечно, ему приятны. Никогда, не выражая мне прямого своего недовольства, он, видимо, не хотел допускать никаких перемен в Совете и всегда сводил свою беседу со мною на то, что он всегда и во всем поддерживает меня, что министры это прекрасно знают, что я пользуюсь его полным доверием и что мне не следует обращать большого внимания на разницу во взглядах.

Для меня было ясно, что постоянные намеки Мещерского на то, что подбор министров по вкусу и выбору председателя Совета министров противоречит нашему государственному строю и ведет только «через Великий Визират», по его терминологии, к ненавистному для него парламентаризму, глубоко запали в душу государя и что он просто не может расставаться с такими своими сотрудниками, как консервативный, предоставляющий политику «крепкой власти» Кассо, или министр-самородок, вышедший из недр русского крестьянства и поддерживаемый Союзом русского народа и «Новым временем», Рухлов, или чрезвычайно удобный в толковании закона и весьма склонный подчинять юстицию политике Щегловитов, и в особенности пользовавшийся в ту пору самым большим вниманием государя Кривошеин, умевший льстить ему и поддерживавший одно время связи с консервативными придворными кругами и постоянно заигрывавший и с земствами, и с членами Государственной думы, и с печатью.

Не раз ставил я себе, уже в эту печальную пору моего председательствования в Совете министров, вопрос о необходимости просить государя уволить меня, если он не сочувствует крупной перемене в составе министров. И ни разу у меня недоставало на это мужества. Быть может, в этом сказывалась моя слабость характера — не знаю, но мне просто претила мысль поставить такой вопрос ребром перед государем, заставить его выбирать между мною и другими министрами, создать для него, всегда ласкового и приветливого, доверчивого ко мне, серьезное затруднение.

Меня удерживало от этого шага сознание также и того, что я все же еще сдерживаю известное направление нашей внутренней политики и поддерживаю осторожность во внешней; что после меня станет хуже и получат преобладание именно те инстинкты, которые казались наиболее опасными.

Во всяком случае, могу сказать и теперь, много лет спустя, что эгоистической мысли у меня никогда не было и я ни на одну минуту не цеплялся за власть и не старался сохранить ее во имя каких-либо личных целей, а тем более ее мишурного блеска, которым я и не пользовался.

Как бы то ни было, но и теперь, когда все разрушено, когда попрано в грязь все, чему я служил и поклонялся, и погибло безвозвратно все то, что я если и не создал, то успел поддержать, я ни одну минуту не сожалею о том, как я поступил, дотянув мою лямку до той минуты, когда ее с меня сняли.

После описанных эпизодов конец 1912 года ушел весь на весьма утомительные и не приносившие реальной пользы сношения с новою Думою.

Собравшись 1 ноября, она все никак не могла сорганизоваться и приступить к работам. Причина этому заключалась в результатах выборов.

Они дали бесспорный перевес умеренным элементам над оппозиционными, но во взаимных отношениях партий между собою и во всем внутреннем составе каждой из них сразу была заметна большая неустойчивость и стремление ставить свое преобладание над другими и присвоение себе руководящей роли в новой Думе, — выше общей организации, основанной на взаимном соглашении между собою.

Когда члены новой Думы собрались в Петербурге, между многими из них и мною установились вначале какие-то странные отношения. С большинством из них я был лично знаком, и с весьма многими, перешедшими из Думы третьего созыва, у меня были положительно самые добрые отношения. Но ко мне они заходили как-то украдкою и все более в порядке осведомления о разных злободневных вопросах. Каждый приносил полунамеками разные вести относительно внутреннего среди них брожения, и было ясно заметно, что в их собственной среде происходила большая неразбериха.

Оппозиция ко мне, конечно, не появлялась, но все, что было правее кадетов, видимо, не знало, на какой ноге танцевать. Родзянко, всегда наружно выражавший большие симпатии ко мне, лично вовсе не появлялся, а более откровенные и разговорчивые его спутники, как, например, тот же московский депутат Шубинский, навещавший меня довольно часто, выражался не обинуясь, что он просто боится «скомпрометировать» выборы свои в председатели Думы, встав открыто в близкие отношения к председателю Совета.

Националисты, возглавляемые Петром Николаевичем Балашевым, всегда считавшим себя весьма тонким политиком, подсылали ко мне разных второстепенных посланцев, давая понять, что они ждут прямого приглашения от меня для того, чтобы установить близкие отношения, сами же не решаются идти навстречу, так как считают, что при их численном перевесе не Магомет должен идти к горе, — а гора к Магомету. До меня доходили даже слухи, что Балашев мечтает быть председателем Думы и положительно ждет авансов с моей стороны.

Быть может, что я и тут не проявил в эту пору необходимой гибкости и не сумел, как мне говорили потом, взять Думу в свои руки, как это сделал бы, вероятно, покойный Столыпин. Об этом мне трудно судить. Но я занял действительно выжидательное положение, никого к себе не звал, ни в какие интриги не входил, а просто ждал, пока Дума перебродит свои неустойчивые вожделения и сумеет сорганизоваться.

Думаю, что я поступил правильно, тем более что ни на кого в этой Думе полагаться было невозможно, потому что вначале всем хотелось власти, влияния, авансов со стороны правительства и никто, в свою очередь, хорошенько не знал, кто чего хочет.

О левых говорить не приходится. Рядом с кадетами народились кадеты второго сорта, в лице партии прогрессистов, возглавляемой Ефремовым и Коноваловым. Те и другие считали ниже своего достоинства разговаривать с правительством вне чисто официальных отношений. Октябристы побаивались засилия националистов и будировали за понесенные ими утраты в лице Гучкова, Каменского, Глебова и других, а националисты заняли сразу, по отношению ко мне, отрицательное положение, и в их среде с первых же дней стало заметно влияние киевского депутата Савенко и его приятеля, более сдержанного и деловитого, нежели он, — Демченко, которые сразу вошли в близкие отношения с Рухловым и Кривошеиным и не обинуясь говорили в кулуарах, — а все это тотчас доходило до меня, — что они поведут против меня кампанию, и действительно начали ее с первых же дней работы Государственной думы, внеся предложение о выкупе в казну предприятия Киево-Воронежской железной дороги.

Правые совсем забыли дорогу ко мне. Их руководители Марков 2-й и Пуришкевич не могли, конечно, простить мне отказа в субсидии в миллион рублей на их выборную кампанию. Они нашли себе сильную поддержку в лице бывшего нижегородского губернатора Хвостова, впоследствии печальной памяти министра внутренних дел 1915 года, искупившего свои вольные и невольные прегрешения своею смертью в Москве летом 1918 года, который, конечно, хорошо знал, что именно я был виновником того, что он не был назначен министром внутренних дел в сентябре 1911 года, после кончины Столыпина.

Таким образом, отношения между мною и Думою четвертого созыва сразу установились действительно очень странные — наружно приветливые и корректные, внутренне и по существу весьма холодные и безразличные, а часто просто беспричинно враждебные.

Это резко проявилось на первых же порах в обсуждении так называемой правительственной декларации.

Я готовил ее с большим вниманием. Немалого труда стоило мне согласить всех министров между собой. Не так просто было и с государем, которому просто не нравилось самое понятие о «декларации», напоминающей западноевропейские парламенты, и носящей, по его словам, как бы характер отчета правительства перед Думой.

Я старался внести в нее возможно умеренные ноты, не ставя никаких резких принципиальных вопросов, а развивал вообще мысли о необходимости мира внешнего и внутреннего, во имя преуспеяния родины; говорил о широком и дружеском сотрудничестве с народным представительством. В частности, вопросу о балканских событиях, роли в них России, ее миролюбии и желании идти навстречу мирному разрешению кризиса, я посвятил вместе с Сазоновым много прочувствованных страниц. У меня сохранился текст этой декларации и с нею вместе — случайно попавшее мне в руки, уже в эмиграции, фотографическое изображение этого заседания Государственной думы.

На Западе пресса почти всех стран встретила эту декларацию очень сочувственно. Я получил ряд писем и телеграмм от разных политических деятелей в самых теплых выражениях. Русская же печать отнеслась большею частью или безразлично, или даже враждебно. «Новое время» не пропустило случая сделать ряд обычных личных выпадов.

В Думе произошло тоже нечто необычное. Вся левая половина вела себя совершенно сдержанно и прилично, если не считать ее заявления о том, что за хорошими словами и здоровыми мыслями часто следуют совсем не хорошие действия, а мало похвальные поступки. Октябристы почти ничего не сказали, но усиленно аплодировали мне в целом ряде мест моей речи. Правые от них не отставали, и с внешней стороны я имел, по-видимому, большой успех, как это видно из стенограммы.

Но когда начались прения, то самые большие резкости полились со стороны националистов, дошедших, в лице Савенко, до прямых нападений на меня за недостаточную поддержку мною национальных требований и за полное забвение заветов Столыпина. Не отставали от них и некоторые правые, которые дали волю своему личному настроению, и всем стало ясно, что все правое крыло поставило себе задачей затруднять мое положение.

Всего более странным было то, что рядом со мною в Совете министров половина членов были на стороне моих противников — Рухлов, Кривошеин, Щегловитов и только что назначенный министром внутренних дел Маклаков, и их имена недвусмысленно выдвигались моими оппонентами, как явно сочувствующие им; целый ряд неопровержимых сведений указывал мне, что они были в постоянных сношениях друг с другом.

Мне пришлось, разумеется, разъяснить это и государю, доложив ему о крайней ненормальности такого положения власти, при котором нападки на правительство идут со стороны тех, кто должен был бы поддерживать его и кто ставит девизом своей деятельности — охрану монархических устоев и силу и неприкосновенность прерогатив верховной власти.

Я опять, не знаю уже в который раз, пояснил государю, что, очевидно, я не гожусь и что всего лучше пожертвовать мною и укротить власть более однородным и сплоченным между собою подбором ее представителей. Если же государь не хочет отпустить меня, то я прошу его разрешить мне найти сотрудников, помогающих мне, а не ведущих двойную игру — открыто соглашающихся со мною, а за моей спиною ведущих, на общий соблазн, недвусмысленную интригу против меня и явно поощряющих думские партии на самые недвусмысленные выходки против меня.

Государь и на этот раз успокоил меня, что я служу ему, а не Думе, что я ему нужен, и он дорожит мною, и что я напрасно придаю такое значение закулисным действиям министров, которые, вероятно, раздуваются разными глашатаями очередных новостей.

Он закончил эту нашу беседу опять самым ласковым обращением: «Нет, Владимир Николаевич, будем вместе работать. Я вас не могу отпустить и не хочу никем заменять вас».

Быть может, и на этот раз я был виноват новым проявлением моей уступчивости государю, моей так называемой слабостью характера. Мне следовало, быть может, проявить большую настойчивость, поставить решительно вопрос — или о моей отставке, или о крупных переменах среди министров, с удалением большой части из них. На это у меня не было недостатка в решимости, но моя совесть не позволяла мне затруднять государя моим личным вопросом. Впрочем, я ясно видел как тогда, так и теперь, спустя много лет, что я не добился бы смены министров, а достиг бы только личной выгоды — ушел бы с честью с непосильного поста и сохранил бы больше своего достоинства, чем мне пришлось сохранить его, дождавшись, спустя 13 месяцев, того, что не я ушел, а меня уволили.

И опять я скажу по этому поводу, как говорил уже не раз, что я нисколько не сожалею о моей кажущейся слабости. Мне не хотелось огорчать государя, который проявлял всегда столько доброты и ласки ко мне, и еще того больше мне не хотелось до последней возможности покидать то влияние на исход дел, которым, я думал, приношу пользу родине.

К этому времени — концу 1912 года — началу работ Государственной думы четвертого созыва относится одно дело, эпизодическое само по себе, но чрезвычайно характерное для того времени, когда оно разыгралось, и для тех людей, которые участвовали в его разрешении.

Более трех лет тянулось перед тем рассмотрение вопроса о новом соглашении между казною и Обществом Киево-Воронежской железной дороги.

Во главе Общества стоял мой покойный брат и лучший мой друг — Василий Николаевич. Не своею волею попал он на это место, и никакого влияния в этом с моей стороны не было. Его убедил принять это место граф Витте, в ту пору, когда он был всемогущ, и сделал это с исключительною целью исправить дела Общества, совершенно расстроенные неправильною политикой правления прежнего состава. Витте хорошо знал моего брата, высоко ценил его неподкупную честность, его удивительное бескорыстие, редкое и в ту пору, когда люди были честнее и разборчивее в средствах, нежели потом, во время войны и, в особенности, с момента революции.

Всякий, кто только близко знал этого истинного рыцаря чести и неподкупности, отдавал ему всегда должное за то, что у него никогда не было иного интереса, кроме интереса того дела, которому он служил. Он ни о чем не мог говорить, кроме своего детища, и казался в обществе скучным и бессодержательным, пока кто-либо не затрагивал того, что владело всей его душой — его любимого железнодорожного предприятия.

Для него вопрос о существовании Общества Киево-Воронежской дороги был, в прямом смысле слова, вопросом жизни и смерти. Он не понимал себя иначе, как во главе любимого дела, отождествлял себя с ним и не допускал для себя никакого иного призвания. У него была одна цель — сохранить Общество, расширить его, распространить его влияние на новые районы, улучшить его во всех отношениях и проявить при этом самую широкую готовность идти навстречу интересам государства, лишь бы только оно не требовало поглощения Общества. Ему было ясно до очевидности, что, поддерживая частное железнодорожное строительство, я вынужден был быть особенно требовательным к его Обществу, чтобы не дать самого отдаленного повода упрекать меня в том, что я иду на какие-либо уступки в пользу этого предприятия, во главе которого стоит мой друг и брат.

Мы легко нашли с ним нашу общую точку зрения, и он, самым открытым и благородным образом, шел навстречу поставленным мною трем принципиальным требованиям:

1) Продление концессии будет допущено на самый короткий срок — не свыше 12 лет.

2) Не стесняя государства в его будущих распоряжениях, оно будет сопровождаться требованием выстроить ряд новых ветвей, хотя бы и убыточных на первое время для старых линий Общества, но необходимых для районов, не обслуженных существующей рельсовой сетью, и, одновременно, крупным улучшением всего оборудования старых линий Общества.

3) Общество должно будет отдать в пользу государства не менее 80 % своего чистого дохода, превышающего 8 % на акционерный капитал, и исправить в сторону выгодности для казны все неясности и спорные положения своего устава.

Эти основные требования были настолько очевидно выгодны для правительства, что можно было рассчитывать на быстрое и благоприятное разрешение всего дела. На самом деле вышло совершенно иначе. Между мною и государственным контролером Харитоновым установилось, с самого начала, полное единство взглядов, и между нами не было ни малейших споров и несогласий.

Но с Министерством путей сообщения и лично с его главою С. В. Рухловым установились с самого начала вступления его в должность министра в феврале 1910 года самые резкие несогласия. Он объявил себя решительным поборником перехода всех существующих крупных частных железных дорог в казну, по мере наступления сроков выкупа, не стесняясь никакими финансовыми соображениями, и дал своим представителям в комиссии о новых железных дорогах самые определенные указания — держаться этой точки зрения.

Наряду с казенными дорогами, он покровительствовал возникновению многочисленных новых железнодорожных обществ с ограниченным районом деятельности, хотя бы с взаимно перекрещивающимися интересами, и со свойственной ему энергией, настойчивостью и даже упрямством проводил свои взгляды, нисколько не смущаясь тем, что приискание капиталов такими слабосильными обществами и реализация на мировом рынке облигационных займов многих мало известных обществ была сопряжена с величайшими затруднениями. Вообще, в финансовых вопросах покойный Рухлов проводил самые невероятные взгляды, до увлечения широким развитием бумажного денежного обращения, и создавал мне на каждом шагу немалые затруднения.

Его заветною мечтою было всегда занять пост министра финансов и применить на деле свои теории, но судьба не дала ему этого удовлетворения, несмотря на то, что немало было лиц, которые верили его теориям и недвусмысленно помогали ему прославлением его талантов.

Бесконечно тянулось время по выработке оснований для нового соглашения с Обществом Киево-Воронежской дороги. Одновременно с этим и с неменьшими трениями шли дела по выкупу или по новым соглашениям с Московско-Казанскою и Владикавказскою железными дорогами. Каждое заседание комиссии о новых дорогах заканчивалось разногласиями с представителями Министерства путей сообщения, а они требовали по закону моего сношения с министром путей сообщения и государственным контролером, и часто проходили месяцы, что от первого из них нельзя было получить никакого ответа.

Отношения все более и более запутывались и обострялись, и мне не раз приходилось, еще при жизни Столыпина, вносить дело в Совет и просить последний разобрать нас и сдвинуть его с мертвой точки. Правда, я избегал делать это собственно по Киево-Воронежской дороге, чтобы не обострять отношений по вопросу, так близко затрагивающему мои сердечные отношения к самому близкому мне человеку — моему брату.

Мне больно говорить об этом теперь, когда Рухлова нет более на свете и когда он закончил свою жизнь поистине мученическою кончиною, но мне было в ту пору ясно, что Министерство путей сообщения ведет умышленно свою обструкционную политику, в особенности по этой дороге, зная, что я не решусь поставить вопроса резким образом из-за дела, имевшего личный характер, но сознавая также, что своим отношением он причиняет мне особенно чувствительную неприятность.

По остальным двум крупным делам — Московско-Казанскому и Владикавказскому — я действовал проще и смелее: внес их на решение Совета министров и получил там подавляющее большинство голосов. С министром путей сообщения голосовали только Маклаков, Щегловитов и Кассо.

Государь встал на мою точку зрения, разделенную большинством, несмотря на то, что Рухлов предпринял особые меры к тому, чтобы подготовить государя к противоположному взгляду.

Официально правительство стояло за соглашение с Обществом на продление концессии, и открытого разногласия в среде правительства не было; фактически же дело было не закончено и продолжались бесконечные препирательства и оттяжки.

Едва Дума нового созыва успела устроиться, переварить свой тяжелый председательский кризис и начать текущую работу, как на ее рассмотрение поступило законодательное предположение, подписанное значительным количеством членов (около 100) о выкупе в казну всего предприятия Киево-Воронежской железной дороги. Инициаторами были националисты Демченко и Савенко, сближение с которыми Рухлова не составляло ни для кого тайны, а самое изложение предположений составляло дословное повторение мнений представителей Министерства путей сообщения в комиссии о новых железных дорогах.

Прочитав эти предложения, я позвонил по телефону к Рухлову и спросил его, знает ли он об этом обстоятельстве и как относится к нему? Он мне ответил, что ничего об этом не знает, ни с кем не беседовал об этом вопросе, и, на вопрос мой об его отношении по существу, сказал, что хотя он вполне сочувствует такому направлению дела, но считает, что правительство связано своим предыдущим отношением к вопросу и переговорами с Обществом, принявшим все требования правительства, и потому он не станет более поддерживать взгляда Думы, но находит только, что лично ему выступать не следует, так как все знают сочувствие его идее выкупа дорог в казну, и следует это сделать мне, как исповедующему противоположный взгляд.

Я предупредил его в конце беседы, что внесу немедленно этот вопрос на рассмотрение Совета министров и считаю, что пора положить предел всем бесконечным препирательствам и той волоките, которая просто недостойна правительства.

Через несколько дней я так и поступил: внес это дело в Совет. Совет отнесся совершенно спокойно к этому вопросу. Рухлов промолчал, государственный контролер Харитонов определенно заявил о своем несочувствии думскому предположению и о необходимости поддержать точку зрения правительства. Я развил исключительно финансовую сторону вопроса и предпочтительность не тратить казенных денег там, где можно привлечь частные капиталы, и решение Совета сложилось единогласно против предположения Думы.

Это нисколько не помешало, однако, Думе через три недели провести свою точку зрения подавляющим большинством голосов против взгляда правительства и против своего собственного докладчика — авторитетного инженера Маркова 1-го. Я нарочно не поехал сам в Думу, чтобы не дать повода к личным выходкам, и меня заменил мой товарищ С. Ф. Вебер. Его никто не слушал, как не обратил никто внимания на чрезвычайно веские возражения докладчика Маркова, и предложение о выкупе в казну всего предприятия Киево-Воронежской дороги прошло подавляющим большинством голосов, чуть ли не три четверти Думы.

Каждый голосовал под влиянием своих соображений: правые и националисты — просто чтоб насолить мне, зная прекрасно и открыто говоря о том, что я действую просто в пользу моего родного брата, и намекая даже на то, что я заинтересован материально. Октябристы раскололись пополам. Кадеты — из принципиальной оппозиции правительству, а левые — по их излюбленному соображению о передаче в руки государства всего железнодорожного транспорта.

Несколько месяцев спустя, 25 июня 1913 года, дело это перешло в Государственный совет, и там я одержал крупную победу. В комиссии повел было кампанию против меня мой бывший подчиненный по Министерству финансов А. П. Никольский, поддержанный бывшим киевским профессором Пихно, но их голоса скоро потонули в общем резко сочувственном отношении к взглядам правительства, а в общем собрании я имел положительно большой успех; при голосовании открытою баллотировкою (вставанием) против меня было всего 4 голоса, и все они с правых скамей.

Вышедший из недр Государственной думы проект был отклонен.

Через неделю после такого решения все дело о новом соглашении с Обществом Московско-Киево-Воронежской дороги прошло единогласно в Совете министров, было немедленно утверждено государем, и все интриги и шахматные ходы моих противников, потребовавшие почти четырехлетнего упорного труда и ненужных прений, оказались совершенно напрасными.

Радости моего брата не было предела. Ознакомившись со всеми документами по делу, которых не было раньше в его руках, он был ошеломлен тем, какую массу неприятностей привелось мне пережить из-за дела, в котором было замешано его имя, и положительно он не знал, чем и как выразить мне свою благодарность. Через два года его не стало. Большим моральным облегчением для меня в минуту, когда у меня на глазах он скончался, было то, что он не лишился, до конца своих дней, возможности трудиться над любимым делом, что я избавил его от горького разочарования и скрасил ему последние месяцы жизни.

Что это был за человек, пусть послужит лучшим показателем такой факт: за сутки до кончины — он умер от воспаления легких, — почувствовав себя минутно лучше, он встал с постели, вопреки решительному требованию врача, и сел за письменный стол набрасывать свою речь для общего собрания своей любимой дороги, назначенного на следующий день и на котором он все еще надеялся присутствовать. Ему это не было суждено: когда все собравшиеся акционеры заняли места, им сообщили по телефону, что их председателя не стало. Его чистая душа отошла в вечность в ту минуту, когда заместителем его произнесено было его имя, с объяснением тяжкого недуга, навеки отнявшего от дела то сердце, которое билось всегда только по нему…

Начало декабря 1912 года ознаменовалось новым инцидентом, быть может, незначительным самим по себе, но все же характерным для тех, кто был замешан в его возникновении.

Под вечер 4 декабря, за два дня до именин государя, ко мне позвонил по телефону военный министр Сухомлинов и своею обычною скороговоркою передал мне, что он только что вернулся с всеподданнейшего доклада, на котором государь передал ему подписанный им указ Сенату о назначении командира Гусарского полка Воейкова главноуправляющим по делам физического развития населения. Сразу я хорошо не понимал, в чем дело, и только потом сообразил, что это новая попытка генерала Воейкова устроить себе видное служебное положение на почве известного в то время увлечения «потешными», то есть нашими национальными бойскаутами, к созданию которых пристроились разные господа, старавшиеся выслужиться и угодить этим государю. Не вполне был в этом невиновен и покойный министр путей сообщения Рухлов, рекламировавший ту же организацию в железнодорожных училищах.

Сухомлинов передал мне, что государь поручает мне контрассигновать этот указ и опубликовать его непременно 6 декабря. Я объяснил тут же Сухомлинову, что ни в каком случае не скреплю моею подписью такого незаконного акта и совершенно отказываюсь понять, как он сам не видит всей несообразности назначения кого-либо на должность главноуправляющего несуществующим ведомством. Я пояснил ему, что из-за этого может только произойти величайший скандал, потому что Сенат, по всем вероятиям, откажется опубликовать такой указ и поставит тем государя и самого себя в совершенно безвыходное положение. Я старался внушить военному министру, что он обязан оберегать государя от подобных незаконных действий, и не только не поощрять его случайных желаний, но удерживать от всего, что может вызвать против него неудовольствие, а тем более всякие осложнения, и предложил ему завтра же поехать к государю и постараться отговорить его от принятого решения или, в крайнем случае, отложить его до моего очередного доклада, на котором я постараюсь доказать всю недопустимость такого акта.

В ответ на все мои доводы я получил короткий ответ:

«Мы, военные, привыкли беспрекословно исполнять волю нашего государя. Мы не имеем права рассуждать, что правильно, а что неправильно, и считаем, что государь может повелеть все, что ему угодно, и не наше дело рассуждать, законно ли то или другое его действие. Все, что государь делает, — все законно. Раз вы отказываетесь контрассигновать указ — я его подпишу и передам вам, и от вас уже зависит делать все, что вам угодно».

Действительно, четверть часа спустя этот указ со скрепою военного министра был доставлен мне. Я немедленно поехал к министру двора Фредериксу, на дочери которого был женат Воейков, рассказал ему все, что произошло, разъяснил, какие последствия неизбежно возникнут из этого инцидента, как обрушатся они на самого Фредерикса, которого все обвинят, конечно, в желании помочь своему зятю занять «министерский» пост, хотя бы в несуществующем министерстве.

Я знал, что требовать от него изложения перед государем всех аргументов было трудно, и просил его только добиться одного — разрешения государя не опубликовывать указ в день 6 декабря, отложить окончательное его распоряжение на несколько дней и дать мне возможность лично доложить ему все дело 7-го или 8-го числа, то есть на следующий день, дабы в случае моей неудачи этот указ мог быть напечатан в виде дополнения к приказу по военному ведомству.

Фредерикс был сильно озадачен всем происшедшим. Его пугала перспектива отказа Сената опубликовать незаконный указ, и еще того больше возмущало неизбежное обвинение его самого в участии в такой проделке, о которой он не имел никакого понятия. Он предложил было вызвать Воейкова к телефону и поручить ему самому немедленно явиться к государю и лично просить отменить это распоряжение, но я отговорил его от этого бесцельного шага и настоял на том, чтобы он взял на себя этот труд и, в крайнем случае, убедил государя не настаивать временно на своем решении, во имя устранения несправедливых нареканий на неповинного министра двора. Он обещал точно выполнить мое желание.

На следующее утро, около 11 часов, Фредерикс передал мне по телефону из Царского по-французски: «Государь согласен повременить с опубликованием. Он ждет вас завтра в 10 часов утра. Но я никогда еще не видел его таким разгневанным, как в этот раз. Вам будет очень трудно убедить его. Он дважды повторил мне: „Я не имею больше права делать то, что нахожу полезным, и это начинает мне надоедать“».

В тот же день после завтрака многим министрам пришлось быть в Государственной думе по поводу прений о правительственной декларации. В числе собравшихся были Рухлов, Кривошеин, Саблер, Сухомлинов и Щегловитов; ожидалось прибытие Сазонова.

Я передал собравшимся в министерском павильоне в Думе совершенно откровенно обо всем случившемся и, не стесняясь присутствием генерала Сухомлинова, сказал им, что еду завтра рано утром в Царское и употреблю все мои усилия к тому, чтобы убедить государя отменить незаконное распоряжение, а если не успею в этом, то бесповоротно подам прошение об отставке и буду настаивать на немедленном моем увольнении, так как вижу все мое бессилие бороться против ежедневных интриг и не желаю более нести призрачной ответственности за чужие действия.

Сухомлинов молчал и не проронил буквально ни одного слова. Кривошеин ответил на мой рассказ совершенно спокойно, что он ни на минутку не сомневается в успехе моей поездки к государю. Саблер старался всячески повлиять на Сухомлинова в том смысле, чтобы он взял на себя — поправить то, что напутано им, и не ставить меня в трудное положение, и облекал свою речь, как всегда, в очень мягкую и даже искательную форму.

Щегловитов не принимал никакого участия в беседе, зато покойный Рухлов едва сдерживал свое раздражение. Он обрушился на военного министра с такими выражениями, по-видимому совершенно искреннего раздражения, что можно было ожидать каждую минуту самого резкого столкновения. Его речь была испещрена самыми недвусмысленными обвинениями.

«Как смеете вы наталкивать государя на явно незаконные действия? Вы достаточно умны, чтобы не понимать, насколько преступно для министра поддерживать государя, когда ясно всякому, что нельзя назначить кого-либо на несуществующую должность. Вам мало того, что из-за вас государь раздражен на Думу, и Дума видит на каждом шагу, что творятся нехорошие дела только потому, что государь поддерживает вас. Вам нужно теперь восстановить государя и против Сената, который не может исполнить его указа.

Вы жалуетесь чуть ли не каждый день государю на то, что министр финансов и председатель Совета министров мешает вам, а сами заставляете председателя исправлять то, что вы напутали, и этим достигаете, конечно, только одной цели: раздражаете государя против него, давая понять, что из всех министров он один ослушивается его воли и только вы один слепо повинуетесь ей» и т. д., все в том же роде.

Сухомлинов все время молчал и только под самый конец не выдержал и ответил очень глупой резкостью:

«Я не обязан знать все гражданские премудрости и разбираться в законности желаний моего государя. Для меня они все одинаково законны, и дело председателя Совета доказывать государю, что он не прав, и убеждать его отказаться от принятого решения». Продолжать препирательства было бесполезно, и я закончил весь разговор, сказав, что поеду завтра к государю с отставкой в кармане, и если не достигну отмены указа, то настою на увольнении меня от обеих моих должностей.

Так я и поступил; заготовил вперед письмо к государю, составленное в самых почтительных выражениях, припоминая в нем неоднократные мои заявления о непосильности для меня труда, если у меня нет твердой поддержки в полном доверии моего государя; указал и на то, что последний случай с указом о генерале Воейкове служит только подтверждением отсутствия этого необходимого условия, и просил в заключение сложить с меня непосильное и, вероятно, неумело несенное мною бремя.

Я считал, однако, необходимым попытаться и тут найти какой-либо выход и предложить государю какой-нибудь приемлемый для него способ отказаться от принятого им решения и настоять на моей отставке только в случае неуспеха в этой попытке. Скажу по совести, что и в данном случае я отнюдь не цеплялся за власть, не думал о себе, а имел в виду одну цель — оберечь государя от неправильного решения. Оградить его обостренное самолюбие, и не открывать правительственного кризиса в такую минуту, когда весь мир был напряжен событиями на Балканах.

Такой компромиссный выход я нашел в предложении государю, отменив его указ, поручить тому же генералу Воейкову наблюдение и руководство всем делом обучения военному строю и гимнастики во всех средних учебных заведениях всех ведомств, и облечь это поручение в форму высочайшего повеления, объявленного всем министрам.

Встретил меня государь без видимого раздражения, но необычайно сдержанно и холодно. Первые его слова были:

«Я не понял, чего от меня хочет наш добрый Фредерикс, и потому согласился отложить опубликование указа о Воейкове до того, что вы мне объясните, в чем именно я нарушил закон».

Я привел все заранее приготовленные аргументы и старался в самой спокойной форме выяснить, что я не возражаю против возложения на генерала Воейкова самых широких полномочий по части объединения и руководства обучением гимнастике и фронту в школах; не буду даже возражать и против того, чтобы был выработан и внесен в Думу законопроект по этому поводу, с определенным штатом и кредитами на его содержание, хотя и уверен, что Дума встретит это враждебно, но нахожу, что нельзя назначать указом на должность несуществующую, и предвижу заранее, что если бы даже Сенат опубликовал указ, то одним этим была бы восстановлена Дума против самого учреждения, и генерал Воейков очутился бы, в лучшем случае, один без сотрудников, без организации и без средств на ее содержание.

«Что же можно сделать, — спросил меня государь, — чтобы направить и у нас то дело, которому весь мир придает теперь величайшее значение, и только мы одни идем позади всех?»

Я предложил придуманный мною компромисс. Государь внимательно прочитал мое изложение, взял перо, молча написал наверху «Исполнить», вынул из ящика подписанный им указ о Воейкове, вычеркнул карандашом свою подпись и передал мне со словами: «Сохраните его у себя или просто уничтожьте».

Я взял этот указ и долго хранил его у себя, среди немногих бумаг моего частного архива.

Когда 30 июня 1918 года у меня был произведен обыск, закончившийся моим арестом, этот указ был отобран у меня. Потом, через 3 недели, возвращен со всеми бумагами, до которых большевистские комиссары, видимо, даже не дотронулись.

Цель моя была достигнута, мне не было повода подавать моего письма об отставке, но мне было ясно видно, что государь недоволен мною, и Воейков, конечно, не забудет моего отношения к его сорвавшемуся назначению.

Я прямо обратился к государю со словами:

«Я вижу, ваше величество, что вы недовольны мною, и прошу вас прямо выразить мне, чем заслужил я ваше неудовольствие. Я имею одну цель — оберегать вас от неправильных действий отдельных министров, откровенно докладываю вам о том, и я хочу этим вернее и честнее служить вам, нежели думают служить те, кто молчаливо принимают к исполнению то, что неправильно и даже незаконно».

Государь долго молчал, встал из-за стола, подошел к окну, отвернувшись от меня, затем нервно закурил папиросу, обошел кругом стола и, заметив, что я собираюсь вынуть какую-то бумагу из моей папки, подошел ко мне и, протянув руку, сказал:

«Да, я был третьего дня очень раздражен и думал сегодня сказать вам, что я не отменю указа, но я вижу теперь, что я был не прав, а что правы вы. Мне это, конечно, неприятно, но не думайте, что я сержусь на вас. Вы не могли поступить иначе. Я верю, что вами руководит только преданность мне, и сердечно благодарю вас. Забудьте мое минутное неудовольствие и верьте, что я очень ценю ваш открытый образ действий».

На этом мы расстались, и весь этот инцидент формально канул в вечность, но оставил после себя, разумеется, скрытое неудовольствие государя на меня и несомненно сыграл, год спустя, свою роль в том, что произошло в январе 1914 года.

После этого эпизода в наших внутренних делах наступило временное затишье. Министр внутренних дел Макаров был уволен в конце 1912 года, его заменил Маклаков, на первых порах не проявлявший себя никакими выступлениями.

Глава VI

Пожелания короля Черногорского и недовольство на меня его дочери великой княгини Милицы Николаевны за отказ поддержать их перед государем. — Участие мое в вопросах иностранной политики. — Политические настроения в окружении государя. — Совещание у государя о задуманном Сухомлиновым, без сношения со мной, усилении в спешном порядке армии. — Бюджетная речь по росписи на 1913 год и прения по ней. — Инцидент, вызванный выходкой Маркова 2-го. — Романовские торжества. — Тревога во мне, вызванная внешним положением. — Отношение к этому вопросу государя. — Новое направление в деле финансирования частного железнодорожного строительства и приезд в Петербург господина Вернейля. — Посещение меня генералом Жоффром

Декабрь 1912 года, видимо, не хотел уступить место январю, идущему ему на смену, без того, чтобы к только что описанным происшествиям не присоединилось еще одно, столь же неожиданное, как и все предыдущие.

В самый сочельник, 24-го числа, около 12 часов дня, управляющий двором великого князя Петра Николаевича барон Сталь передал мне по телефону, что великая княгиня Милица Николаевна желает меня видеть непременно сегодня по совершенно неотложному делу и просит назначить ей час, наиболее для меня удобный.

Я предложил быть у нее в половине пятого. Она приняла меня в присутствии ее мужа, и наша беседа продолжалась более полутора часов, нося подчас весьма неприятный для меня характер.

Держа перед глазами записку из письма ее отца, короля Черногорского, великая княгиня просила меня внимательно выслушать пожелания ее родителя и передать их государю. По моей просьбе она согласилась, под конец наших объяснений, вручить мне эту записку, так как я сказал ей, что я особенно дорожу тем, чтобы при сношении моем с министром иностранных дел, и в особенности при докладе моем государю, не могло быть сомнения в точности моей передачи и чтобы при оценке конечного результата моего доклада личные мои взгляды были основаны на точном выражении пожеланий короля Черногорского, представленных ею через меня.

Милица Николаевна заметила мне при этом, что никто и не станет сомневаться в точности моего доклада, но главное значение, по ее мнению, имеет не столько точность передачи, сколько то мнение, которое будет представлено на окончательное решение государя.

Прочтенная великою княгиней записка содержала в себе четыре совершенно ясно сформулированных желания короля Черногорского, которые я воспроизвожу по оставшейся у меня копии, так как переданный мне подлинник, написанный рукою Милицы Николаевны, передан был мною Сазонову, после моего доклада государю, в первый же мой доклад после рождественских дней.

1. «Россия должна дать совершенно определенные указания нашему лондонскому послу не подписывать никакого соглашения по ликвидации Балканского вопроса, если только Скутари не будет признано за Черногориею».

Изложение этого пункта сопровождалось заметкою, что «если это условие не будет принято, Черногория готова ринуться на Австрию, и предпочитает погибнуть в неравном бою, лишь бы не лишиться плодов своих побед».

2. «Северная граница Албании должна быть проведена так, чтобы Ипек и Дьяково отошли непременно к Черногории».

3. «Обещанная государем помощь Черногории мукой и кукурузой должна быть послана как можно скорее, иначе будет поздно, и население, лишенное продовольствия, вымрет от голода».

4. «Черногорская артиллерия окончательно изношена, орудия более непригодны к бою, патроны расстреляны, и необходимо, также немедленно, послать три батареи из шести скорострельных пушек нового образца, каждая с 1000 снарядов на каждое орудие, а также выслать по 1000 снарядов на все старые орудия и 20 миллионов патронов для всех трехлинейных винтовок, предоставленных в свое время Черногории».

По первому вопросу я пояснил великой княгине, что предъявлять такое ультимативное требование через нашего лондонского посла совершенно недопустимо, так как это было бы равносильно полному уничтожению того соглашения, которое существует до сих пор между государствами, взявшими на себя тяжелый труд по разрешению балканского вопроса, еще так недавно казавшегося всем почти безнадежным.

Я собирался было подкрепить мою мысль приведением всех доказательств необходимости сохранить взаимное доверие между державами и не допустить разрушения Лондонской конференции послов, но был прерван великой княгиней резким замечанием, почему же поступила Россия совершенно иначе в отношении требования Болгарии и согласилась в принципе передать ей Адрианополь?

Резкость тона и даже гневность, ясно звучавшая в словах Милицы Николаевны, заставили меня было сказать, что мне крайне неприятно выражать мое мнение, несогласное с ее взглядами и я предпочитаю просто выслушать передаваемые ею пожелания короля Черногорского и доложить о них государю, тем более что окончательное решение зависит от его воли, по докладу министра иностранных дел, но она, видимо, сдержала свой гнев и просила меня, наоборот, высказать свое мнение совершенно откровенно по всем вопросам, так как она тотчас напишет о нашем разговоре своему отцу, будучи заранее уверена, что мое мнение совпадет с мнением Сазонова и будет, очевидно, принято государем.

Я указал ей на существенную разницу между положением вопроса о признании по настоянию России Скутари за Черногориею и мнением, высказанным ею относительно прав Болгарии на Адрианополь.

Адрианополь окружен болгарами и неизбежно должен пасть, как только возобновятся военные действия, приостановленные по требованию держав. Если Турция не согласится на передачу его Болгарии, последняя возьмет его без больших усилий голодом или силою.

Скутари, напротив того, не только не окружен черногорцами, но свободно снабжается продовольствием, и для взятия его Черногория не располагает ни достаточными силами, ни простою физическою возможностью, при существующих условиях ее военной организации.

На мои доводы великая княгиня с той же резкостью, переходившею в запальчивость, просила меня ответить ей прямо на такой вопрос: «Мой отец поручил мне прямо сказать здесь (то есть, другими словами, передать государю), что, уложив не менее 8000 человек, он уверен, что в состоянии взять Скутари, и желает знать, обеспечит ли в таком случае Россия [условие], что Скутари останется за ним?»

Оговорившись, что поставленный вопрос ставит передо мною слишком ответственную задачу, разрешить которую может только государь, да и то он, вероятно, пожелает ранее осведомиться об отношении к нему Англии и Франции, я просил Милицу Николаевну с ее стороны разрешить мне, докладывая эту часть нашей беседы государю, формулировать поставленный ею вопрос в более ясной и категорической форме, отвечающей понятию «гарантии» со стороны России, a именно, желает ли она знать, что Россия объявит войну Австрии, а следовательно, начнет общеевропейскую войну в том случае, если после взятия Скутари Черногорией Австрия либо выбьет ее оттуда, либо станет решительно настаивать на передаче этого города Албании, при окончательном разрешении балканского вопроса?

Моя формулировка вызвала реплику Милицы Николаевны:

«Ну зачем же ставить вопрос так прямолинейно? Если Россия на самом деле заявит свое желание настойчиво и всем будет ясно, что она дорожит принятием его, то Австрия не посмеет угрожать войною, и мы будем иметь то, что нам так необходимо».

По второму вопросу я сказал, что для Черногории не столько важен тот или иной определенный пункт по границе ее с Албаниею, сколько расширение ее территории по этой границе, и в этом отношении Россия делает и будет делать все, что в ее силах, чтобы обеспечить ее интересы, и Черногории нет оснований сомневаться в искренности нашего желания. Детали же установления границы составят предмет последующей работы по разграничению, и усложнять сейчас общее положение, далеко еще несоглашенное в его главных положениях, очевидно неблагоразумно.

По третьему вопросу я дал великой княгине категорическое обещание, что продовольственная помощь будет оказана безотлагательно, так как еще на последнем моем докладе были приняты все необходимые меры к немедленному направлению продовольствия в Черногорию.

По четвертому вопросу мои объяснения были выслушаны с тем же нескрываемым раздражением, как и то, что я сказал по первым двум пожеланиям. Я сказал, что Россия в данное время решительно не имеет никакой возможности снабдить Черногорию артиллерией, снарядами и патронами. Это было бы явным нарушением нами нейтралитета, и последствия такого нарушения были бы неисчислимы для России.

Мы встретились бы с неизбежным протестом со стороны Германии и Австрии, и какую форму принял бы этот протест и к каким последствиям привел бы он — я не могу себе даже представить. Для меня совершенно очевидно, что и наш союзник Франция, и Англия не только не останутся равнодушными к нашим намерениям, но встанут к ним в резко отрицательное отношение, и мы останемся одинокими в том вопросе, которому мы отдаем столько неослабного труда. Я прибавил еще, что если бы даже моя точка зрения могла показаться великой княгине слишком резкой, то есть и другое основание, по которому мы не в состоянии исполнить желание ее отца: мы сами слишком небогаты артиллерией, и я встречаюсь каждый день с самыми наглядными доказательствами, насколько мы отстали от нашей собственной потребности в скорострельных орудиях и в запасе снарядов.

По мере развития мною моих доводов великая княгиня становилась все более и более нетерпеливой и раздраженной и, видимо желая положить конец нашей беседе, задала мне неожиданно вопрос: «А если мой отец найдет способ приобрести артиллерию или закажет ее где-либо на стороне, — Россия заплатит за нее или тоже найдет основания уклониться от этого?»

Я ответил на это, что, ставя такой вопрос, король Черногорский, очевидно, ставит автоматически перед государем общий вопрос о пересмотре нашей конвенции с ним, и для меня неясно, насколько в интересах короля и Черногории поднимать такой вопрос именно в данную, крайне неподходящую для его разрешения минуту. Беседа наша пришла к концу. Великая княгиня сказала мне не обинуясь, что она не замедлит сообщить своему отцу, к каким печальным результатам привела ее беседа со мною, так как она не сомневается ни на одну минуту, что мое мнение будет принято государем, и «бедная Черногория выйдет снова ослабленною из всех ее усилий».

Я заверил Милицу Николаевну, что ей будет нетрудно убедиться, насколько я доложу государю буквально только то, что сказал ей по моей совести, считая моей первой обязанностью думать всегда и прежде всего о пользе России и не допускать ничего, что могло бы нанести ей какой-либо вред.

В тот же вечер я передал весь мой разговор министру иностранных дел, а несколько дней спустя доложил его во всех подробностях государю, который видел Сазонова раньше меня и сказал мне только, что ему Милица Николаевна не сказала ни одного слова, несмотря на то, что он видел ее после моего свидания с нею, и что он просто не желает возвращаться к этому вопросу, настолько все ему ясно и настолько он решил ответить моими же аргументами и королю Черногорскому, если бы он решился обратиться непосредственно к нему, «вместо того, чтобы идти кружным путем, через его дочь».

После этой беседы я никогда более не разговаривал с Милицей Николаевной, и она, видимо, избегала меня. Два или три раза были случаи встречаться с нею и на Романовских торжествах, и во время двукратной моей поездки в Ливадию осенью 1913 года, и кроме молчаливого поклона она ни разу ничем не проявила отношения ко мне. Государь заметил это и однажды, в последнее пребывание мое в Крыму, 6 декабря, после завтрака подошел ко мне и спросил меня: «А Милица Николаевна все еще помнит ваш разговор год тому назад и, видимо, не жалует вас?»

Затем, уже в беженстве мне пришлось бывать несколько раз у великого князя Николая Николаевича, когда он проживал в одном доме с его belle soeur[36], Милицей Николаевной, и она ни разу не выходила ко мне, а однажды, когда мне пришлось обедать у великого князя и она сидела тут же за столом, она не обратилась ко мне ни с одним словом, несмотря на то, что общая атмосфера в доме великого князя ко мне была в ту пору в высшей степени благожелательна.

Думаю, что я не совершу несправедливости, если скажу, что в этом отношении сказались невыгодные для меня воспоминания великой княгини о нашем свидании в декабре 1912 года, не изгладившиеся и после десяти лет нашей жизни в изгнании.

В том же декабре вернулся с Ленских промыслов Манухин и начал готовить отчет по его поездке, доставивший мне потом немало хлопот и неприятностей.

Но над всеми событиями нашей внутренней жизни получили преобладание события внешней политики — балканские осложнения, и в них мне, по необходимости, пришлось принять большое участие.

Независимо от того, что по целому ряду текущих дел мне пришлось взять на себя неблагодарную роль усмирять пыл некоторых весьма воинственно настроенных членов Совета министров, Сазонов, по мере осложнения событий, стал все более и более вводить меня в круг этих событий и почти ежедневно советовался со мной и не принимал ни одного решения, не переговорив со мной. Во мне он всегда встречал «самого убежденного сторонника мирной политики» и часто просил моей поддержки у государя.

Мое положение в этом отношении было весьма щекотливое. Я знал всю нашу неготовность к войне, всю слабость нашей «военной организации» и отлично сознавал, до чего может довести нас война, и держался поэтому самого примирительного тона во всех моих повседневных беседах с кем бы то ни было.

Но мне было в особенности трудно потому, что государь относился отрицательно к самой мысли о том, что председатель Совета министров близко входит в дела внешней политики. Он считал их своими личными делами, и ему было просто не по душе, что министр иностранных дел вводит меня в них и, в особенности, обменивается взглядами в Совете министров. Он мне ни разу не сказал прямо, что я вмешиваюсь не в свое дело, но он просто не понимал, зачем иностранные послы обращаются ко мне, а не исключительно к министру иностранных дел, и из его деликатных и осторожных намеков нельзя было не сделать того вывода, что Совету министров и его председателю вообще нет места в делах внешней политики. Приходилось вести свою линию и озираться по сторонам, чтобы не вызвать какого-либо осложнения, к которому очень часто готовили недвусмысленные заметки в «Гражданине», прямо говорившие о том, что председатель Совета «начинает узурпировать прерогативы верховной власти, которая одна ведает делами внешней политики».

А события все больше и больше наталкивали меня на эти вопросы.

Послы все чаще и чаще стали заезжать ко мне и искать во мне опоры. В особенности это относится к трем послам: французскому, германскому и японскому.

Отношения господина Луи к Сазонову все более и более портились, и он все чаще заезжал ко мне, ища поддержки в обострявшихся столкновениях.

Граф Пурталес не стеснялся бывать у меня перед своими посещениями Сазонова или непосредственно после него, и я положительно знал все, что поручено ему сообщать нам.

Барон Мотоно оказывал мне всегда величайшее доверие, и я пользовался его положением среди дипломатического корпуса, чтобы проводить нашу политику мирного разрешения Балканского кризиса, а когда к весне 1913 года на Лондонской конференции удалось найти путь благополучного завершения Первой Балканской войны, то Мотоно приехал ко мне поздравить меня и сказал, что все столкновение было локализировано и не разыгралось в общеевропейский пожар благодаря трем лицам: государю, Сазонову и мне.

Впрочем, и некоторые наши домашние явления зарегистрировали мою долю участия в делах внешней политики. Когда на славянских обедах Башмакова, Брянчанинова и компании говорили зажигательные речи и клеймили антиславянскую политику русских министров, «продавшихся немецкому влиянию», мое имя всегда ставилось рядом с именем Сазонова, и враждебные ему демонстрации должны были направиться и под мои окна, но не были допущены отрядом полиции, не пропустившей их на узком проезде к Мойке.

Наступил конец зимы 1912–1913 годов. Все стали готовиться к Романовским торжествам. Перестали раздувать распутинский вопрос. Министры стали изощрять свою изобретательность в том, как шире и ярче отметить 300-летие Дома Романовых. Участились приезды разных владетельных особ, и в числе их бухарского эмира и хивинского хана, и петербургская жизнь приняла более праздничный характер, а думские прения как-то потускнели и сократились.

В исходе марта, перед парадным завтраком в Царском Селе, по случаю приезда хивинского хана, обер-гофмаршал граф Бенкендорф подошел ко мне и сказал, что государь желает, чтобы его сопровождали на Романовские торжества только председатель Совета министров и министры путей сообщения и внутренних дел, а все вообще министры собрались в Костроме и оттуда проехали прямо в Москву. Он прибавил, что Министерство двора не может, к сожалению, предоставить нам ни квартиры на остановках, ни способов передвижения, ни продовольствия, кроме случаев приглашения к высочайшему столу. Письмо в этом смысле, сказал он, уже заготовлено мне министром двора и будет доставлено сегодня.

Государь заметил наш разговор и во время завтрака, не имея возможности вести с хивинским ханом беседу по незнанию тем какого-либо языка, обратился ко мне с вопросом:

«Какую тайну поведал вам граф Бенкендорф?»

Придав шутливую форму нашему разговору с ним, я сказал, что некоторым министрам предложено сопровождать ваше величество в путешествии, но с непременным условием «ночевать под открытым небом, питаться собственными бутербродами и передвигаться на ковре-самолете или приютиться на дрожках, перевозящих дворцовую прислугу».

Государь принял это тоже за шутку, но все-таки спросил тут же, через стол, министра двора, разве нельзя что-нибудь сделать для трех министров, и получил в ответ, что передвинуть достаточное количество экипажей во все попутные города положительно невозможно и что министры, вероятно, устроятся сами как-нибудь.

На самом деле это так и было.

О нас решительно никто не заботился, и, в частности, я передвигался сам только благодаря любезности министра путей сообщения, предложившего разделить с ним путейские автомобили там, где нужно было передвигаться по грунтовым дорогам, и давшего мне приют, так же как и министру внутренних дел, на путейском пароходе, сопровождавшем царский поезд по Волге от Нижнего [Новгорода] до Ярославля.

Без этого одолжения я не знаю, каким путем смог бы я на самом деле сопровождать государя в его путешествии.

Я упоминаю об этом эпизоде только мимоходом, чтобы характеризировать, какое отношение было в ту пору у дворцовых распорядителей царским праздничным объездом исторических мест к представителям высшей правительственной власти.

Поездке государя было придано, по-видимому, значение «семейного» торжества Дома Романовых, и «государственному» характеру этого события вовсе не было отведено подобающего места.

Да и то сказать — в этом, как и во многих других случаях, в ближайшем кругу государя понятие правительства, его значение как-то стушевывалось, и все резче и рельефнее выступал личный характер управления государем, и незаметно все более и более сквозил взгляд, что правительство составляет какое-то «средостение» между этими двумя факторами, как бы мешающее их взаимному сближению. Недавний ореол «главы правительства» в лице Столыпина в минуту революционной опасности совершенно поблек, и упрощенные взгляды чисто военной среды, всего ближе стоявшей к государю, окружавшей его и развивавшей в нем культ «самодержавности», понимаемой ею в смысле чистого абсолютизма, забирали все большую и большую силу.

Происходило ли это от недостатка престижа во мне самом или от того, как я думаю, что переживания революционной поры 1905–1906 годов сменились наступившим за семь лет внутренним спокойствием и дали место идее величия личности государя и вере в безграничную преданность ему, как помазаннику Божию, всего народа, слепую веру в него народных масс, рядом с верою в Бога. Во всяком случае, в ближайшее окружение государя, несомненно, все более и более внедрялось сознание, что государь может сделать все один, потому что народ с ним, знает и понимает его и безгранично любит его, так как слепо предан ему.

Министры, не проникнутые идеей так понимаемого абсолютизма, а тем более Государственная дума, вечно докучающая правительству своей критикою, запросами, придирками и желанием властвовать и ограничивать исполнительную власть, — все это создано, так сказать, для обыденных, докучливых текущих дел, и должно быть ограничиваемо возможно меньшими пределами, и чем дальше держать этот неприятный аппарат от государя, чем меньше приобщать к его жизни и к историческим торжествам, связанным со всем прошлым его Дома, — тем лучше, и тем менее вероятности возникнуть на пути всяким досадливым возражениям, незаметно напоминающим о том, что нельзя более делать так, как было, и требующим приспособляться к каким-то новым условиям, во всяком случае, уменьшающим былой престиж и затемняющим ореол «Царя Московского», управляющего Россией, как своей вотчиной.

В ту самую пору, о которой я веду мой рассказ, случилось одно событие, резко нарушившее для меня сравнительно спокойное течение обыденной жизни в промежуток между февральскими и майскими торжествами, когда все внимание Совета министров как будто сосредоточилось на выработке предложений о том, как лучше и ярче ознаменовать 300-летие Дома Романовых.

К тому же и внешняя политика меньше привлекала к себе внимание националистически настроенных министров, и мы с Сазоновым спокойно и согласно следили за событиями на Балканах, все более и более уверенные в том, что России удастся не допустить балканской распри до мирового пожара.

9 марта — я тогда же отметил это число — военный министр снова, как и в декабре месяце, поздно вечером позвонил ко мне по телефону и предупредил, что государь просит меня завтра, 10 марта, приехать к нему. На мой вопрос:

«В чем дело и кто еще приглашен?» — он мне ответил: «Вот уж на этот раз это вам должно быть известно больше, чем кому-либо», и на этом наш разговор оборвался.

Я поспешил было позвонить к Сазонову, узнать у него причину экстренного вызова, но его не оказалось дома, и мне не оставалось ничего другого, как спокойно ждать утра и минуты отъезда.

На вокзале я встретил Маклакова, который спросил меня — о чем будет совещание, на которое и он приглашен, а жандармский офицер подошел ко мне и сказал, что за четверть часа отошел экстренный поезд, с которым уехали великие князья, военный и морской министры. В Царском Селе меня пригласили пройти в большую угловую гостиную императрицы, в которой я нашел великого князя Николая Николаевича, Сергея Михайловича, военного министра, начальника Генерального штаба Жилинского, морского министра, министра иностранных дел, министра внутренних дел и государственного контролера. Не успел я поздороваться с собравшимися, как государь обратился ко мне с такими словами:

«Так как интересующий нас вопрос зависит прежде всего от денег, то я прошу председателя Совета министров и министра финансов сказать, как относится он к представлению военного министра».

Не зная решительно ничего о том, какое предположение имеет государь в виду, я ответил, что затрудняюсь сказать что-либо, не зная, о чем идет речь. Государь смутился и, обращаясь к сидевшему против него военному министру, сказал ему:

«Как же это так, Владимир Александрович, — снова председатель Совета ничего не знает. Ведь ваш доклад напечатан, я его читал уже две недели тому назад, и вы просили моего разрешения разослать его всем участникам совещания, собранным по вашей просьбе».

Сухомлинов покраснел и ответил: «Я решительно ничего не понимаю, ваше величество, — доклад был послан вчера утром к министру финансов и, вероятно, лежит где-нибудь у него в канцелярии». Все министры ответили, что получили доклад еще на прошлой неделе.

Я удостоверил, что, выезжая из дома в 9.15 утра, я видел моего секретаря, который сказал, что ничего от военного министра не поступало. На предложение государя, не отменить ли совещание и не лучше ли собраться на следующей неделе, после того, как я ознакомлюсь с делом, я просил государя приказать просто прочитать этот доклад, предполагая, что, быть может, я буду иметь возможность высказаться и без подготовки. Я прибавил, что я не хотел бы задерживать направления дела по причине недоставления мне необходимого материала, как бы понятно ни было такое обстоятельство.

Участники совещания имели весьма смущенный вид.

Так и было поступлено. Генерал Жилинский прочитал доклад, содержавший в себе предположения о необходимости спешно усилить нашу армию, ввиду увеличения состава германской армии и, в соответствии с приведенными расчетами, открыть единовременный кредит в сумме свыше 350 миллионов рублей и увеличить постоянные расходы Военного министерства на 100 миллионов рублей в год. Из беглого прослушивания доклада мне было ясно, что он составлен наспех, многое пропущено (например, не принят вовсе расход на постройку казарм для увеличенного состава армии и на их содержание), отдельные статьи не согласованы между собою и вовсе не затронут вопрос о том, чем так много занимается Франция, об увеличении сроков службы под ружьем, что может быть много полезнее, чем увеличение численного состава армии, но плохо обученной и, того еще хуже, плохо снабженной. Не затронут был вовсе вопрос о развитии железных дорог с точки зрения приспособления их к мобилизационным целям и т. д.

После прочтения доклада государь опять спросил меня, не желаю ли я отложить заседание, чтобы подготовиться к ответу. Я просил его разрешения ответить теперь же, но просил позволить мне говорить совершенно откровенно, не стесняясь тем, что мои слова могут быть неприятны кому бы то ни было. Хорошо помню и теперь все, что я сказал тогда. Главное я тогда же записал.

Я начал с того, что просил государя обратить внимание на то невероятное положение, которое существует у нас в деле развития армии. Не проходит ни одного доклада, чтобы военный министр не жаловался на меня за то, что я отказываю ему в средствах; почти в каждом номере «Русского инвалида» печатаются резкие статьи о том, что мы отстали от наших вероятных будущих противников, и причиною этого является все тот же вечный отказ Министерства финансов в деньгах; в каждом собрании военных та же единственная тема развивается все с большею и большею страстностью, и скоро имя министра финансов станет чуть ли не синонимом врага отечества, не признающего первого своего долга перед родиною — помогать защите ее чести и достоинства.

А между тем, что мы видим на деле и какое лучшее доказательство бессистемности наших подготовительных работ по усилению армии нужно еще искать после сегодняшнего собрания? Германия провела свой исключительный закон о единовременном налоге на население для усиления армии еще в 1911 году, а у нас встрепенулись только через два года, да и то не успели послать председателю Совета министров и министру финансов печатного доклада, хотя послали его другим министрам, и заставляют его читать «с листа», то есть давать заключения по такому капитальному вопросу, не дав ему возможности ознакомиться с содержанием выработанных предположений и даже обдумать эти предположения.

Но и этого мало, и после двух лет, в течение которых Военное министерство должно было готовиться и работать над новым планом усиления армии, — на рассмотрение государя представляется такая работа, в которой с первого беглого взгляда очевидны элементарная неточность и бесспорные пропуски. Достаточно указать, что пропущен расход на казармы, исчисляемый во многие и многие миллионы рублей, и невольно хочется спросить — где же будут жить те сотни тысяч солдат, которые будут призваны под знамена?

Очевидно, что при таком характере работы бесполезно углубляться в отдельные расчеты, проверять и подводить новые итоги, да это и совершенно бесцельно. Совещание не может решить этого вопроса без законодательных учреждений, и нужно только принять одно принципиальное решение, а затем поручить военному министру разработать весь вопрос без грубых пропусков и ошибок, что, очевидно, совершенно непосильно для одного военного ведомства, и внести его в Думу без всяких новых проволочек, в которых вообще не виновен никто, кроме самого военного министра, постоянно разыскивающего посторонних виновников своих собственных ошибок.

Что же касается моего принципиального отношения к делу, то я не только не буду возражать против усиления армии, но могу разве что повторить то, что я не раз заявлял открыто в Думе и докладывал самому государю, — нужно торопиться, работать не покладая рук и постараться наверстать потерянное время, и нужно заранее знать, что министр финансов не только не противится усилению защиты родины, но заявляет открыто, что деньги на это найдутся, и нужно только уметь распорядиться ими, и распоряжаться не так, как мы это делали до сих пор.

Тут государь прервал меня и сказал, обращаясь ко всем вообще, но в особенности к великому князю Николаю Николаевичу:

«Кажется, мы можем вздохнуть свободно и сказать себе, что мы недаром собрались сегодня. Я знал всегда, как горячо любит Владимир Николаевич родину и никогда не сомневался в том, что он не откажет в средствах на оборону».

Военный министр, как ни в чем не бывало, поспешил подтвердить, что и он очень благодарит министра финансов за его горячую поддержку нужд обороны.

Все молча переглядывались, великий князь Николай Николаевич шепнул мне: «Иль а дю тупэ»[37], и я продолжал мои объяснения. Я сказал государю, что прошу его разрешения коснуться только двух принципиальных вопросов, чтобы примирить новую огромную затрату на оборону с поддержанием нашего прочного финансового положения. Я сказал, что Государственное казначейство обладает в виде остатков от прежних лет свободною наличностью свыше 450 миллионов рублей и что я готов отдать ее полностью на нужды обороны, но прошу только помощи государя в том, чтобы он повелел мне сообщить его именем всем министрам, что эта наличность отдана на это дело и что министры не должны обращаться к министру финансов, как это они делают теперь ко мне ежедневно, прося новых ассигнований на счет этих запасных средств. Кроме того, новый план военного министра, поглощая единовременными расходами всю наличность, требует еще постоянного увеличения бюджета по крайней мере на 150 миллионов рублей в год. Этот расход казна может также взять на себя, потому что наши доходы растут в значительной степени, но нужно, чтобы гражданские министры умерили свои новые требования, так как одновременно давать новые средства для обороны и столь широко удовлетворять другие потребности — не в состоянии выдержать никакая страна.

Государь опять остановил меня и сказал очень просто:

«Вы имеете, Владимир Николаевич, мою полную поддержку — с вами нельзя не согласиться. Пусть в Думе настаивают на всяких культурных расходах, а я не хочу даже обсуждать вашего предложения — оно так логично и правильно, и прошу вас поэтому — представьте мне завтра проект моего повеления об этом всем министрам, и я подпишу его с большою радостью».

Последний вопрос, которого я коснулся, заключался в том, что ежегодный призыв новобранцев дошел у нас уже до 570 000 человек и поглощает более половины всего призывного контингента, не касаясь вовсе вопроса о степени пригодности к военной службе по состоянию здоровья. В Государственной думе уже раздаются голоса о чрезмерной тяжести этой повинности населению, и не подлежит никакому сомнению, что новое увеличение призыва, более чем на 120 000 человек, не пройдет гладко.

Я просил поэтому, не разрешая этого вопроса сейчас, подумать — нельзя ли увеличить продолжительность сроков службы на один год, и тем достигнуть той же цели, но при меньшем контингенте новобранцев. Военный министр промолчал, Жилинский сказал, что этот вопрос интересный и на нем полезно остановиться, а министр внутренних дел Маклаков, неожиданно для всех, выступил с горячею речью против меня, развивая в ней парадоксальную тему, что не следует бояться увеличивать призыва, а нужно стремиться, наоборот, к тому, чтобы весь контингент молодых людей проходил через ряды армии, потому что армия воспитывает народ, обучает его грамотности и возвращает населению не только дисциплинированную часть его, но и лучше накормленную, окрепшую физически и морально.

Этот горячий порыв не произвел, однако, большого впечатления. Государь сказал военному министру просто:

«Подумайте, Владимир Александрович, над этим вопросом, но только, ради бога, не медлите с этим делом, — мы и без того потеряли слишком много времени».

На этих словах государь закрыл заседание, сказав мне:

«Мы все должны благодарить вас, Владимир Николаевич, за то, как облегчили вы наше сегодняшнее трудное положение».

Когда я вышел из гостиной, направляясь к выходу, отказавшись от завтрака, в передней меня догнал скороход, с приглашением вернуться к государю. Я застал его в большом кабинете, разговаривавшим с великими князьями, которые тут же вышли, причем Сергей Михайлович сказал мне довольно громко:

«Теперь я вижу, какие приемы практикуются у нас».

Государь, обращаясь ко мне, произнес следующую фразу, воспроизводимую мною с буквальной точностью, так как я тогда же записал все, что произошло:

«Я все вижу более того, чем хочу говорить. Не стану благодарить вас, потому что знаю, как благородно и открыто вы действуете всегда. Прошу вас об одном — помогите мне в этом деле, подгоняйте военного министра, напоминайте ему и поправляйте его ошибки. Ему одному не справиться, а я вижу ясно, что мы ненадолго сохраним мир. Что же будет, если мы опять будем не готовы к войне?»

Я дал тут же государю слово, что не буду ни в чем затруднять военного министра, но что я бессилен помогать ему, и мои напоминания только вызовут новые жалобы с его стороны. Сославшись на мой доклад в Ливадии 22 апреля 1912 года, я сказал государю, что генерал Сухомлинов не в состоянии справиться с делом и что мы опять потеряем время, и я убежден, что до роспуска Думы на лето он не сумет провести этого дела.

«Но уж на этот раз вы ошибаетесь, — ответил мне государь, — он дал мне слово, что к 1 мая все будет внесено, лишь бы его не задержали».

Мои предсказания сбылись. Сколько я ни напоминал государю, сколько ни твердил Сухомлинову в Совете министров, — дело опять застряло. Меня уволили год спустя, 30 января 1914 года, и только в марте того года, то есть с опозданием целого года после совещания, дело было внесено в Думу, да и то с такими ошибками, с такою неполнотою в расчетах, что все только разводили руками. До самого моего увольнения представление так и не поступило на мое окончательное рассмотрение.

Остаток времени до выезда на Романовские торжества ушел главным образом на участие в целом ряде заседаний в Думе по отдельным вопросам, и в особенности на прения по бюджету.

Моя речь по бюджету на 1913 год была, в полном смысле слова, моей лебединою песней по сметным вопросам в Думе четвертого созыва. До прений по составленной мною же смете на 1914 год я не остался уже на месте министра финансов, так как мое увольнение последовало 30 января 1914 года, и отстаивал бюджет уже мой преемник Барк, который избрал, однако, благую часть, ограничившись весьма краткими замечаниями, посвященными главным образом восхвалению председателя Бюджетной комиссии.

Подготовительная работа комиссии по рассмотрению смет и росписи в этом году особенно затянулась, и общие прения начались только 10 мая 1913 года.

Я не предвидел, конечно, что я представляю мои соображения в последний раз, и придал моей речи исключительно общий характер, избегая всяких частностей, чтобы не давать повода к лишней полемике, и тем более потому, что роспись, мною составленная и лишь в очень немногом измененная думскою Бюджетною комиссией, давала на самом деле основание ограничиться лишь общею характеристикой. Она была в действительности блестящей по условиям ее сведения. Все расходы были сбалансированы исключительно на счет одних обыкновенных доходов, которые оказались достаточными и для покрытия всех чрезвычайных расходов, занесенных в роспись в крупной цифре в 235 миллионов рублей, так как избыток обыкновенных доходов над обыкновенными же расходами составил свыше этой суммы.

Произнеся эту мою последнюю бюджетную речь, я не думал, что она будет фактически моим последним выступлением по бюджету. Конец ее невольно сделался как бы моим завещанием, чего я вовсе не имел в виду, высказывая мои заключительные соображения о том, как следует поступать в будущем, если мы хотим сберечь устойчивость нашего финансового положения.

С небольшим через год разразилась война, расстроившая все наше финансовое положение, а потом пришла революция и смела все, что было создано трудом стольких поколений, и водворила на место прежней жизни тот ужас разорения, о котором так не хочется говорить в настоящую минуту.

Речь моя закончилась, как говорит думская стенограмма, «продолжительными и бурными рукоплесканиями в центре и в левой части правого крыла».

На этот раз общие прения носили несколько иной характер, чем прежде. Конечно, запевалой явился, как всегда, Шингарев. К нему пришел на помощь Коновалов, повторявший, впрочем, все те же избитые либеральные мысли, но зато в резкую оппозицию ко мне встала правая половина Думы в лице националиста Савенко и крайне правого Маркова 2-го.

Мне пришлось вторично выступить в общих прениях, и большое место пришлось уделить именно последним ораторам и, в частности, Маркову, который, критикуя деятельность Министерства финансов, свел всю остроту своей речи на еврейский вопрос, выдвинул так называемое Поляковское дело, обвинив министерство в явном потворстве евреям в ущерб государству, и приплел, неизвестно почему, имя великого князя Сергея Александровича, который погиб, по его словам, за его борьбу против евреев и никогда бы не допустил такой благотворительности в пользу Полякова. Упомянут был и покойный Столыпин, которому я мешал взыскивать деньги с Полякова. Мне пришлось возражать Маркову как раз в день моего выезда на Романовские торжества, 12 мая.

По общему суждению, я был в тот день в удачном полемическом настроении, да и тема была благодарная. Защищал интересы Полякова во время управления министерством статс-секретаря Витте именно великий князь Сергей Александрович, по настоянию которого, a не кого-либо другого, было допущено изъятие в пользу Полякова, но сделано было не в интересах самого Полякова, а того огромного количества вкладчиков трех его банков, которые были бы разорены, если бы Торговому дому Полякова не была оказана помощь.

Столыпин действительно требовал в 1910 году спешной ликвидации поляковских активов, чему я противился, ссылаясь на то, что нужно продавать бумаги тогда, когда можно выручить наивысшую цену, что мне и удалось в 1912 году, благодаря чему Государственный банк выручил лишние 3 миллиона рублей. Об этом я уже говорил в своем месте.

Вообще я мог привести ряд фактических доказательств того, что банк вернул весь свой долг и не вернул только части процентов, а у Полякова не осталось ничего, что можно было бы продать. Я закончил мое возражение, быть может, несколько более, чем нужно, резким сравнением, сказав, что Марков 2-й напоминает мне того генерала, про которого существовал анекдот, что он в слове из трех букв сделал четыре грамматических ошибки.

Возражал мне Марков уже две недели спустя, когда я оставался еще в Москве, и отплатил мне за мою критику бессмысленным окриком, обращенным заочно ко мне: «А я скажу министру финансов просто — красть нельзя». Что хотел он этим сказать — остается на совести оратора, но удивительно, что никто в Думе, ни председательствовавший товарищ председателя князь Волконский, никто из членов, решительно никто не поднял голоса против этой невероятной выходки… А из этого разгорелся особый инцидент, который представлял тоже некоторые особенности, характерные для людей того времени.

Я прочитал речь Маркова в вагоне, возвращаясь из Москвы. Это было в воскресенье, 28 или 29 мая 1913 года. В тот же день ко мне приехал на дачу князь Волконский, который заявил, что приехал принести извинение за то, что он «проспал выходку Маркова, и если я желаю, то он готов подать в отставку». Я сказал ему, что извинение нужно приносить не у меня в кабинете, а с кафедры Думы и что отставка его зависит вовсе не от меня. Волконский ответил мне, что он и сам хорошо понимает, что на нем лежит прямой долг исправить допущенную им ошибку, но что ему не позволяет этого сделать ни председатель Думы Родзянко, ни Совет старейшин.

В тот же день у меня был и Родзянко, спрашивая меня, как предполагаю я реагировать на выходку Маркова и на оплошность Волконского? Я разъяснил ему, что оскорбляться на слова Маркова я не намерен, но что дело касается вовсе не лично меня, а всего правительства, и решение мое будет целиком зависеть от того, как отнесется государь к тому факту, что оскорбление, нанесенное председателю Совета, министру финансов, не вызвало никаких действий со стороны председателя Думы.

На его вопрос, что я могу ему посоветовать, потому что он и сам понимает всю неправильность поведения Волконского, я сказал ему, что, вне придания характера личной обиды словам Маркова, я на месте его нашел бы очень простой и для всех безобидный выход: воспользовался бы первым общим собранием Думы и сказал бы, самым спокойным образом, что в одном из предшествующих заседаний одним из членов Думы было употреблено по адресу одного из членов правительства совершенно недопустимое в прениях представительных учреждений выражение, и что он, председатель, надеется, что такое обстоятельство больше не повторится в стенах Государственной думы.

Родзянко уехал от меня, сказав мне, что он вполне разделяет такой исход и находит даже его чрезвычайно умеренным, дающим прекрасный выход из положения.

Через день, в четверг, накануне моего всеподданнейшего доклада, было заседание Совета министров. Я предложил рассмотреть этот вопрос и поставил прежде всего на обсуждение: находит ли Совет министров возможным пройти мимо возникшего инцидента, и если не находит этого, то как полагает реагировать на него. Я рассказал при этом о моей беседе с Родзянко. Все министры единогласно отозвались, что оставить без какого-либо воздействия совершенно невозможно.

Всего решительнее в этом смысле высказались — отмечаю особенно это обстоятельство — министр юстиции Щегловитов и во всем солидарный с ним Маклаков. Затем все также единогласно одобрили то умеренное предложение, которое и сделал Родзянко, и на вопрос мой, как же поступить в случае, если оно принято не будет, министр торговли Тимашев предложил испросить разрешения государя на то, чтобы министры не посещали заседаний Думы до тех пор, пока им не будет гарантирована защита от незаслуженных оскорблений, и заменили бы себя в текущих делах товарищами.

Я опросил поименно всех министров, согласны ли они с таким предложением? Все, и особенно решительно те же Щегловитов и Маклаков — заявили, что находят такой выход совершенно правильным и просят меня доложить государю. Оба они добавили, что, с их личной точки зрения, правительству следовало бы просто распустить Думу и не очень торопиться с новыми выборами, но если прочие министры, и в особенности председатель Совета, готовы удовольствоваться предложенным министром торговли мягким исходом, то они готовы не вносить никакого дополнения в это решение.

Я исполнил это на следующий день. Государь отнесся к этому довольно безразлично, сказал, что он находит вообще, что министрам не следует бывать много в Думе, но на мой вопрос, допускает ли он вообще возможность пройти без внимания этот эпизод, ответил решительно:

«Разумеется, нет, ведь иначе завтра так же безнаказанно вас могут и ударить».

Решение Совета очень быстро разнеслось по городу.

Опять приехал ко мне Родзянко и передал мне, что Совет старейшин против его выступления с осуждением выходки Маркова и что он просто не знает, как быть.

Приехали ко мне еще два члена Думы — Шубинский и Н. Н. Львов. Меня нисколько не удивило заявление Шубинского о том, что он вполне понимает правительство и считает необходимым уговорить Родзянко встать на мою точку зрения. Он вообще всегда искал сближения с правительством, часто посещая Щегловитова, и считался «правительственным» человеком. Иной был Львов. Весьма корректный во всех своих выступлениях, он принадлежал к оппозиции, выступал в Думе не часто, но всегда против правительства, — и весьма часто в очень резких тонах по существу, при совершенно приличной и сдержанной форме. Со мною он не поддерживал никаких отношений и даже никогда не имел со мною прямых сношений.

Он явился ко мне на дачу по своему личному побуждению, как он сказал мне, входя в кабинет, и для того только, чтоб узнать из первоисточника все подробности столкновения правительства с Думой и выяснить себе, чего держаться в данном случае. Я рассказал ему все до мельчайшей подробности. Он слушал меня молчаливо до самого конца, и когда я кончил, то сказал мне:

«Теперь мне ясно, что мы не правы, и что правительство на этот раз гораздо более право, чем мы. Родзянко передал мне ваше предложение в совершенно извращенном виде, сказал, что вы требуете извинения Думы, что вы грозили роспуском Думы и что не идете ни на какие уступки. Теперь я вижу, что все это не так, что правы вы, а не мы, и нам следует уладить этот инцидент».

Но и из его попытки ничего не вышло. Ни Родзянко, никто из членов Думы не решился сделать этого простого шага, и Дума разошлась на каникулы около 15 июня без того, что кто-либо из министров появился в ней почти в течение двух с половиною недель. Печать вся без разбора отнеслась очень резко к решению правительства. Не только «Речь», но и «Новое время» признали это решение неправильным, находя, что правительство не имело права заниматься обструкцией, и никто просто не желал вникнуть в то, что уклонение от предложенного примирительного шага принадлежало не правительству, а Думе.

Впрочем, нужно заметить, что, к сожалению, как это ни странно, — из среды самого правительства стали появляться намеки на то, что это дело личного каприза председателя Совета, и такие намеки исходили не от кого иного, как от Щегловитова.

Это не помешало, однако, тому же министру юстиции, когда я осенью задержался за границей и Дума собралась до моего возвращения, — начать непосредственные переговоры с партией националистов и склонить Родзянко к тому, чтобы при начале новой сессии он сделал именно то заявление, которое я ему предлагал еще в мае, и весь инцидент оказался улаженным перед началом новой сессии.

Друзья покойного Ивана Григорьевича не замедлили приписать его искусству это благополучное решение, и он, бесспорно, приложил к этому известное старание, так как к этому времени над моей головой сгустились уже тучи, ликвидация моя близилась к своему разрешению, и минута казалась ему благоприятной, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на мое место, к чему он давно стремился.

Записывая теперь, спустя много лет, то, что было на моих глазах, я не могу и теперь не отметить того, что Романовские торжества прошли как-то бледно, несмотря на торжественность внешней обстановки.

Я упомянул уже, что для переездов меня приютил к себе на пароходе, и в железнодорожных поездах, и на автомобиле покойный министр путей сообщения Рухлов, оставивший на эту пору ту отчужденность в наших взаимных отношениях, которая сменила собою былую тесную дружбу наших молодых годов и безоблачной поры нашей совместной службы в Главном тюремном управлении и Государственной канцелярии с 1879 по 1895 год. Без его помощи я просто не смог бы следовать за государем — таково было отношение дворцового ведомства к председателю Совета министров, приглашенному государем сопровождать его в этом, по замыслу, историческом путешествии.

Не могу, впрочем, не оговориться, что такое отношение проявлено было не по отношению ко мне одному. Я уже упомянул в своем месте, что в 1911 году, при жизни Столыпина, когда государь посетил в августе месяце Киев и должен был совершить на пароходе поездку по Десне в Чернигов, для председателя Совета тоже не нашлось места на пароходах, сопровождавших государя, и потребовалось немало усилий, чтобы найти это место, и даже возникало предположение о том, что П. А. Столыпин проедет в Чернигов на автомобиле и встретит государя уже на месте. Судьба судила, однако, иначе, и Столыпин не выехал вовсе из Киева.

Первая остановка была во Владимире, затем в Нижнем, в Костроме, Ярославле, Суздале и Ростове, и везде у меня было одно впечатление — отсутствие настоящего энтузиазма и сравнительно небольшое скопление народа.

Помню хорошо, как в Нижнем Новгороде, когда мы с Рухловым ехали с вокзала в город в царском кортеже, мы оба думали одну и ту же думу и выразили ее одним общим впечатлением — очень тусклого и слабого проявления скорее любопытства, нежели истинного подъема в настроении народной толпы.

Еще более слабое впечатление осталось у меня от поездки по Волге от Нижнего вверх до Костромы. Дул холодный резкий ветер. Государь совсем не выходил на палубу, и народ его не видел; в местах, где была приготовлена остановка с красиво убранным сходом с берега на воду, — небольшие группы крестьян, видимо, ждали выхода государя, да так и не дождались, потому что и его, и наш пароход безостановочно шли весь день, остановившись только на ночлег, не дойдя до Костромы. Словом, и тут не было народного подъема, и все было красиво, но как-то пусто.

Большое впечатление произвела только Кострома. Государь и его семья были окружены сплошной толпой народа, слышались неподдельные выражения радости, и как будто, с вернувшимся теплом, растаяла и сама толпа.

Тут же нужно отметить, что при посещении одной из церквей в ней оказался Распутин. Когда все вышли из церкви — его фигура была замечена многими, и ко мне подошел генерал Джунковский и обратил мое внимание на его присутствие среди немногих имевших доступ в церковь. Мне пришлось ответить ему, что я удивляюсь, каким образом ему, как товарищу министра внутренних дел и командиру Корпуса жандармов, могло быть неизвестно присутствие здесь «старца», и получил в ответ:

«Я ничем не распоряжаюсь и решительно не знаю, кто и как получает доступ в места пребывания царской семьи»; мне осталось только добавить ему: «Так недалеко и до Багрова».

Не отмечу я ничем не выдающееся и пребывание государя в Москве. Обычно для Москвы поражающие своим великолепием и красотой царские выходы, на этот раз еще увеличенные выходом на Красную площадь и возвращением в Кремль через Спасские ворота, отличались на этот раз изумительным порядком и далеко не обычным скоплением народа, заполнившим буквально всю площадь. Одно было только печально — это присутствие наследника все время на руках лейб-казака. Мы все привыкли к этому, но я хорошо помню, как против самого памятника Минину и Пожарскому во время минутного замедления в шествии до меня ясно долетели громкие возгласы скорби при виде бедного мальчика. Без преувеличения можно сказать, что толпа чувствовала что-то глубоко тяжелое в этом беспомощном состоянии единственного сына государя.

Среди праздничной суеты мне приходилось поминутно сталкиваться с озабоченным видом Сазонова, которого не оставляли в покое балканские события. Тогда еще не были разрешены все трения между государствами, направленные на предотвращение мирового пожара. Каждый день приносил нервные вести о неразрешавшемся кризисе. Турецкий вопрос отошел на второй план, и первое место занимала в ту пору сербо-болгарская распря.

Приходилось почти ежедневно задумываться над грозными событиями и, проживая в одном доме с министром иностранных дел — в доме генерал-губернатора на Тверской, — мы постоянно делились с ним мыслями и впечатлениями, и не было ни одной важной депеши, которую бы посылал или получал Сазонов без того, чтобы не посоветоваться со мною.

Государя я видел близко во время нашего пребывания в Москве всего два раза, и оба раза он говорил мне, что ему особенно отрадно знать, что все существенное проходит через мои руки, и что он с уверенностью может сказать, что наша точка зрения все более и более встречает общее сочувствие и что нам удастся предотвратить европейский пожар.

Оказалось, что в это самое время государь снова говорил Сазонову, что он напрасно не настоял в прошедшем году на назначении меня послом в Берлин, но видит теперь, что уже поздно возобновлять этот вопрос. Сазонов продолжал, как мне передавали, хвалить Свербеева и говорить, что он прекрасно осведомляет его обо всем, что происходит в Берлине, и завоевывает себе прочное положение.

Скоро мне пришлось убедиться в том, насколько этот оптимизм был далек от истины.

Праздничные дни пролетели быстро, не оставив после себя заметного следа. Внешне все было, конечно, и чинно, и торжественно, но, по существу, у меня осталось какое-то чувство пустоты. Не то вообще было мало действительного подъема, не то в самом мне был сознательный страх за близкое будущее, и повседневные заботы о том, что готовит нам наступающий день, и как удастся предотвратить мировую катастрофу, поглощали все мое внимание.

Во всяком случае, и теперь я вполне ясно припоминаю, что среди праздничной суеты я был каким-то случайным гостем, душа которого была все время далеко от беззаботной смены красивых внешних впечатлений. Без преувеличения я могу сказать, что кроме меня только Сазонов был также поглощен тревогами данной минуты, а вся блестящая, разношерстная толпа жила просто сменою внешних впечатлений, мало отдавая себе отчет в том, что совершалось далеко за нашим рубежом, и не вдумывалась вовсе в смысл мировых событий. К чести Сазонова я должен сказать, что он жил под тем же гнетом незримых для толпы событий и хорошо понимал, что на нем лежит главный долг предотвратить все, что только могло дать этим событиям роковой для России и для всего мира оборот.

Своим наружным спокойствием он внушал всем окружавшим его какую-то слепую уверенность в том, что никакой опасности для нас в сущности и нет и что мы можем быть вполне спокойны за наше положение.

Государь за все это время сохранял обычное спокойствие и самообладание. При встречах со мною он просто обменивался короткими замечаниями, и все они носили, неизменно, характер глубокой и ясной уверенности в том, что мы выйдем благополучно из грозного кризиса и сохраним все наше достоинство и наше историческое положение на Ближнем Востоке. Раз он сказал мне также мельком и о том, что верит в искреннее желание императора Вильгельма не допустить до развития общеевропейского пожара и убежден в том, что его влияние на Австрию будет и действительное, и умиротворяющее.

Вопреки сильно распространенному мнению о том, что государь просто был глубоко равнодушен ко всем окружавшим его грозным событиям и не понимал их, я вполне убежден в том, что он лучше многих понимал их, давал себе ясный отчет об их силе и значении, но был также убежден и в том, что с нашей стороны делается все, что только доступно нашим силам, и что мы стоим на правильном пути.

Его кажущееся внешнее спокойствие было потому отнюдь не проявлением его равнодушия или непонимания обстановки, а только той исключительной внешней выдержкой, под которой скрывалось подчас глубокое волнение.

Я убежден, что даже большинство из нас, стоявших близко к государю, все же не знали его сложной души и не представляли себе, что именно переживал он в частые минуты глубокого и скрытого от всех нас раздумья. Конечно, немалую роль играла во внешнем проявлении его отношения к окружающим событиям и та черта его характера, которую принято называть оптимизмом. Была ли эта черта присуща его характеру по его природе или была она выработана государем под влиянием императрицы, я этого не знаю, но следует всегда помнить, что не только в эту пору, но даже гораздо позже, когда события приняли грозный оборот и война разразилась над всем миром, и даже еще позже, когда мы стали нести грозные поражения, вера в великое будущее России никогда не оставляла государя и служила для него как бы путеводной звездой в оценке окружавших его событий дня.

Он верил в то, что он ведет Россию к светлому будущему, что все ниспосылаемые судьбою испытания и невзгоды мимолетны и, во всяком случае, преходящи и что даже если лично ему суждено перенести самые большие трудности, то тем ярче и безоблачнее будет царствование его нежно любимого сына.

Я убежден, что до самой минуты своего отречения эта вера не оставляла его, и тем с большею уверенностью я говорю, что в данную минуту Романовских торжеств государь спокойно, но вполне сознательно учитывал политические события без всякой тревоги за их развитие и благополучный конец. В этом его настроении укрепляло государя и отношение С. Д. Сазонова — всегда ровное, очерчивающее события правдиво, без всяких прикрас, с легким оттенком иронии, всегда нравившейся государю и внушавшей уверенность в то, что все обойдется.

После закрытия сессии Государственной думы мне пришлось отдать много времени и забот делам железнодорожного строительства. Еще до роспуска Думы в Петербург приехал синдик корпорации парижских маклеров господин де Вернейль, игравший в ту пору большую роль на бирже и употреблявший свое влияние далеко не всегда на пользу русского кредита, несмотря на постоянное заявление им противного.

В это время, невзирая на мои крупные и резкие разногласия с покойным С. В. Рухловым на почве частного строительства, последнее стало развиваться чрезвычайно быстро. Старые большие общества добивались и добились, при моем содействии и против настойчивой оппозиции С. В. Рухлова, продления сроков их концессий и разрешения постройки ими новых линий значительного протяжения. Целый ряд мелких новых железнодорожных обществ образовался за короткое время благодаря исключительной поддержке Министерства путей сообщения, которое думало, по совершенно непонятным для меня основаниям, создать в их лице какой-то противовес старым, большим обществам, находившимся, однако, в полной зависимости от государственной власти, и настаивало передо мною о разрешении всех дел об образовании этих обществ в самом спешном порядке.

Соискателями на концессии являлись большей частью люди не только без всяких личных средств, но и без всякого делового имени и без малейшего кредита. Я боролся против этого вредного явления всеми доступными мне способами, доказывал Сергею Васильевичу всю вредность такой системы, при которой соискатели концессии, получив устав, начинали обегать все банки и продавать свои концессии, потому что сами не имели никакой возможности осуществить их, и таким способом только дискредитировали русское дело и портили наш кредит.

Мои настояния оставались, большею частью, бесплодны. Против меня неизменно выдвигался один и тот же аргумент моего особенного покровительства крупным железнодорожным обществам.

Министра путей сообщения неизменно поддерживали все министры так называемого правого крыла: Щегловитов, Маклаков, Кассо, Сухомлинов; к ним же потом всегда присоединялся и Кривошеин, и мне не оставалось другого выхода, как уступать, потому что делать на каждом шагу разногласия и доводить их до государя было очевидно бесцельно.

Таким образом, к началу 1913 года скопилось большое количество выданных концессий; поместить их облигации на внутреннем рынке не было никакой возможности, и в Париже, Лондоне, Берлине и Брюсселе появилась целая стая аргонавтов новейшей формации — в поисках размещения на этих рынках новых русских облигаций. Результат явился, конечно, тот, которого и следовало ожидать. Крупные заграничные банки, не зная этих соискателей, просто не входили с ними ни в какие отношения, да они и не могли предлагать публике подписываться на сравнительно мелкие суммы — в 20–30 миллионов франков в виде облигаций таких мелких железных дорог, названия которых публика не могла даже произнести и, во всяком случае, не могла найти на карте местностей, обслуживаемых этими дорогами. Она должна была доверять просто гарантии русского правительства.

Предпринимателям не оставалось ничего другого, как обратиться к мелким банкирским фирмам, а те, не будучи вовсе заинтересованы в положении русского кредита и нимало не заботясь об интересах своих клиентов или о пертурбации на денежном рынке вообще, — думали только о том, как совершить данную сделку и опустить облигации в публику подешевле, положив в карман более или менее приличную комиссию.

Концессионеры, также нимало не думая о том, что ни один уважающий себя русский министр финансов не утвердит сделки, явно невыгодной для государственного кредита, привозили в Петербург свои предварительные договоры и совершенно наивно недоумевали, каким образом несговорчивый министр вместо того, чтобы благодарить их за их блестящую финансовую операцию, отвечает им категорическим отказом утвердить результаты их гениальных усилий. Отсюда новая легенда о пристрастии моем к большим железнодорожным компаниям и новые жалобы министру путей сообщения, как защитнику «малых сих», новые неприятные разговоры в Совете министров и новые попытки повлиять на меня через посредство новой формации ходатаев по делам сомнительного свойства, какими являлись, с некоторого времени, отдельные члены Государственной думы и даже Государственного совета, правда немногие.

Как бы мелка ни была отдельная концессия, как ни была явна недопустимость тех финансовых условий, на которых предлагалась реализация акционерного и в особенности облигационного капитала, всегда находились охотники оказывать их покровительство «угнетаемым» мною новым концессионерам. Последствием этих событий естественным образом явилось новое неудовольствие на меня, нежное отношение к министру путей сообщения, как покровителю молодых и слабых концессионеров, и, что всего прискорбнее, — накоплению выданных, но не осуществленных концессий.

Меня уговаривали многие из близких мне людей изменить мое резкое отношение к делу и дать мое утверждение некоторым невыгодным сделкам, переложив моральную ответственность на Министерство путей сообщения, но я не мог этого сделать, так как действительная ответственность оставалась бы, во всяком случае, на мне, и ее отражение было бы особенно гибельно не столько для непосредственных результатов нового железнодорожного строительства, сколько для общего положения русского государственного кредита.

На эту сторону дела никто в Совете министров не обращал ни малейшего внимания: одни просто не понимали или не хотели понимать в этом вопросе его сущность, другие, как, например, Тимашев или Харитонов, прекрасно понимали, но не хотели выступить резко на защиту моей точки зрения, третьи, как Кривошеин, Щегловитов и в особенности Рухлов, имели свою теорию бумажно-денежного обращения и убежденно считали меня вредным охранителем золотого обращения и осторожных выпусков кредитных билетов.

При описываемых условиях приезд в Петербург господина де Вернейля оказался как не могло быть более кстати. Резкий по внешней форме своих объяснений, необычайно самоуверенный и придающий себе и своему влиянию на парижском денежном рынке гораздо большее значение, нежели он имел на самом деле, де Вернейль заявил мне, что парижский рынок совершенно дезорганизован постоянными появлениями целого ряда русских предпринимателей, которых никто в Париже не знает и которые обивают, в буквальном смысле слова, пороги преимущественно самых мелких банков, предлагая самые фантастические условия, лишь бы заручиться помещением своих облигаций, и уверяют направо и налево, что согласие министра финансов на эти невероятные условия обеспечено.

Цель его приезда и заключалась поэтому в том, чтобы:

1) узнать действительно ли я согласен идти на столь невыгодные для России условия во имя ускорения постройки целого ряда железнодорожных линий, пренебрегая в то же время расстройством всего рынка русских бумаг;

2) разъяснить мне тот огромный вред, который наносит России такая политика финансирования железнодорожного строительства;

3) передать мне, что он уполномочен своим министром финансов вести со мною переговоры об изменении общих условий реализации на французском рынке русских железнодорожных ценностей.

Я не получил ни непосредственно от министра финансов Шарля Дюмона, которого я к тому же лично до того и не знал, ни через французского посла Делькассе, с которым я поддерживал самые добрые и близкие отношения, никаких указаний об официальном характере миссии де Вернейля и имел все поводы сомневаться в этом, зная, насколько недолюбливали его представители крупных банков, всегда пользовавшиеся огромным влиянием в министерстве.

Я имел поэтому значительные основания сомневаться в характере заявленных мне полномочий, но оказалось, по сделанному мною запросу, что правительство действительно уполномочило де Вернейля говорить со мной, и даже ожидает от меня письменного уведомления о результате наших переговоров. Меня немало удивило, что само министерство финансов не сочло нужным предварить меня об этой миссии де Вернейля. Тем не менее мне пришлось по необходимости вести эти переговоры и в результате их, после отклонения мною целого ряда предложенных Вернейлем совершенно неприемлемых комбинаций, явилась новая схема финансирования железнодорожного строительства, предложенная мною. За нее на меня обрушились сначала жестокие нападки в Государственной думе, а затем ее усвоил тотчас же мой преемник Барк, который получил, правда, совершенно подготовленную операцию, но заявил себя солидарным с нею. И та же Дума открыто признала ее весьма удачно разрешившей эту сложную задачу.

Эта система заключалась в совершенном отстранении концессионеров от ведения переговоров с финансистами, в возложении этой обязанности исключительно на министра финансов и в соединении целого ряда небольших железнодорожных выпусков облигаций в один, так называемый объединенный заем, разделенный на секции, соответственно отдельным железнодорожным предприятиям.

Этим разом достигалось несколько целей: 1) Отстранились неумелые посредники от ведения переговоров с финансовыми кругами; 2) Все дело передавалось в руки ответственного министра, и устранялось всякое сомнение в том, что выработанные соглашения могут быть впоследствии не утверждены; 3) С международного рынка снималась постоянно давившая на него неизвестность, что вскоре после заключения одной операции вновь появятся другие, которые внесут новую неустойчивость в биржевой оборот.

Немалое влияние на мои переговоры с де Вернейлем и на принятие выработанной мною схемы нашим Советом министров имело и то, что я познакомил с Вернейлем государственного контролера Харитонова. Умный, схватывающий на лету всякий вопрос, понимавший и прежде, что мы вели просто глупую политику, покойный Харитонов после беседы с Вернейлем приехал ко мне и со своими обычными шутками сказал мне: «Ну, довольно мы забавлялись с министром путей сообщения, покровительствуя грудным младенцам, пора взяться за ум и перейти с Никольского рынка (намек на всякую концессионную мелкоту) на разговор с приличными людьми».

Я просил его повлиять на министра путей сообщения, с которым его связывали близкие отношения, в том, чтобы он не совал мне обычных для него палок в колеса при внесении мною вопроса в Совет министров, и на другой же день Харитонов приехал ко мне и сказал, что С. В. Рухлов и сам хорошо понимает теперь, что его система привела только к скандалу, что и ему стало известно, что покровительствуемые им лица стали открыто заниматься перепродажей своих концессий и, в сущности, не могли провести толком ни одного дела, и дали мне действительно в руки большое оружие против него, и что он готов открыто сознаться в своей ошибке, лишь бы я не очень резко ставил этот вопрос в Совете. Для меня это заявление было крайне ценно.

Я не хотел вносить в Совет определенного письменного доклада, так как у меня не было в руках твердого предложения, окончательно принятого уже французскими финансовыми кругами, и я сделал Совету в предположительной форме словесный доклад, решительно поддержанный на этот раз не только Харитоновым и Рухловым, но даже вызвавший открытую поддержку со стороны Кривошеина, который был, впрочем, «ознакомлен» мною в частной беседе с возникшим новым способом финансирования частного железнодорожного строительства.

На ближайшем же моем всеподданнейшем докладе я представил весь вопрос уже в виде письменной схемы также на предварительное одобрение государя, получил от него полномочие начать открытые переговоры с Парижем, и если я найду полезным, то поехать для этого туда при первой возможности.

Поездку свою я наметил не ранее осени, а тем временем вошел в сношение с министром иностранных дел, прося его предварить об этой новой комбинации французское правительство через нашего посла Извольского. Сам я сделал то же самое через Рафаловича, уполномочив его ознакомить с этим проектом русскую группу банкиров.

После долгого времени я видел в этом деле первую крупную финансовую удачу, и мне казалось, что мне удастся поставить наше новое железнодорожное строительство на твердое основание и дать ему правильное и устойчивое направление, свободное от всяких случайностей и подчиненное определенному финансовому плану.

Вскоре после благополучного направления этого вопроса произошло событие, достойное быть отмеченным особо.

В Петербург приехал для обычной ежегодной встречи с нашим начальником Генерального штаба (такая ежегодная встреча поочередно в Париже и в Петербурге была предусмотрена военной конвенцией, заключенной между нами и Францией) начальник французского Генерального штаба, впоследствии главнокомандующий французской армией в начале войны генерал Жоффр.

О его приезде военный министр, конечно, меня не предупредил, полагая, вероятно, что мне, как гражданскому человеку, нет никакого дела до этого чисто военного вопроса. Печать также не оповестила об этом приезде, и я узнал об этом только тогда, когда из французского посольства прислали спросить меня, в какой день и час я приму генерала Жоффра. Я жил в это время, как и всегда летом, на даче на Елагином острове.

В один поистине прекрасный июльский день — он был исключительно жаркий — к моему подъезду подъехал целый поезд из нескольких автомобилей и парных колясок, и в моей довольно тесной гостиной скопилось большое общество: генерала Жоффра сопровождало счетом 16 человек его свиты, состоявшей из французских офицеров и из наших офицеров Генерального штаба. В числе последних не было вовсе высших чинов штаба, с которыми мне приходилось ранее встречаться в каких бы то ни было заседаниях. Я знал среди них только одного — генерала Воронина, нашего бывшего военного агента в Австрии.

Едва все успели разместиться и обменяться обычными приветствиями, как генерал Жоффр обратился ко мне со следующими словами: «Я приехал к вам, господин председатель, с просьбой оказать нам вашу помощь в деле развития русской железнодорожной сети, так как от этого зависит теперь вся подготовка наших общих военных сил. Вы знаете, в каких тревожных условиях живет теперь весь мир, и французское правительство очень надеется на вашу помощь и, со своей стороны, готово идти широко навстречу вашим желаниям».

Поблагодарив генерала за его добрые слова и объяснив ему, что все дело нашего железнодорожного строительства зависит исключительно от возможности скорой реализации капиталов для этой цели, и объяснив ему, что такие капиталы мы можем найти только во Франции, я сказал генералу Жоффру, что этот вопрос требует более широкого обсуждения, и спросил его, не хочет ли он посвятить ему более обстоятельную и отдельную беседу, назначив мне для этого отдельное свидание, к которому я подготовил бы необходимые материалы.

Тоном величайшего добродушия, обращаясь ко всем своим русским и французским спутникам, генерал Жоффр сказал мне буквально следующее:

«Я думаю, что все мы, собравшиеся здесь, настолько заинтересованы этим вопросом, что можем обменяться нашими взглядами теперь же, тем более что я пробуду здесь очень короткое время, и мне не так легко найти свободную минуту для отдельной беседы».

Мне пришлось, таким образом, вести разговор с Жоффром в присутствии всей его русской и французской свиты, и мне крайне жаль, что, кроме генерала Воронина, я не могу указать поименно, кто был свидетелем моих объяснений.

Я развил подробно, в каком положении находится в настоящую минуту как казенное, так и частное железнодорожное строительство, какие средства отпущены на это по бюджету, сколько отдельных предприятий разрешено, какие требуются на это средства, в какой срок все разрешенные к постройке дороги будут выстроены, и предложил генералу снабдить его подробною письменною справкою с приложением карты, на которой все дороги будут отмечены и которая может быть вообще полезна французскому Генеральному штабу для его соображений об условиях русской мобилизации. Мне показалось, что мое сообщение не очень интересовало генерала, так как на последнее мое предложение он реагировал неожиданным ответом:

«О! Не трудитесь исполнять такую большую работу, я полагаю, что в нашем Штабе имеются все эти сведения, по крайней мере, мои офицеры постоянно следят за всеми переменами в русской рельсовой сети». Из среды его французских спутников раздались возгласы: «Конечно»… Я не считал себя вправе далее настаивать на моем предложении и сказал только, обращаясь к французским офицерам, что если кому-либо из них угодно будет ближе изучить дело, то я предоставлю им все необходимые данные. Присутствующие ответили мне общим поклоном.

Я попросил тогда разрешения генерала Жоффра коснуться более общего вопроса о положении у нас дела государственной обороны. Оговорившись, что, по моему мнению, между союзниками не может быть никакой недоговоренности и еще, более того, не может быть речи о том, чтобы один союзник не знал истинного положения вещей у другого, я начал мое изложение с того, что выразил уверенность, что во Франции, как и у нас, вероятно, военный министр никогда не бывает доволен министром финансов и часто даже считает его своим врагом за то, что он не достаточно широко идет навстречу требованиям военного ведомства.

Мое заявление внесло веселую нотку в нашу беседу, и не только генерал Жоффр, но и многие из его спутников обрадовались моим словам и поспешили заявить, что у них происходят постоянные споры с министром финансов и что они часто в своих беседах говорят с завистью о положении русского военного министра, который всегда может заставить министра финансов быть уступчивее перед требованиями своего военного коллеги.

Я подтвердил правильность их мысли, покинул на минуту гостиную, в которой мы все сидели, поднялся наверх в мой кабинет и принес всегда лежавшую у меня под рукою ведомость о состоянии кредитов военного ведомства и о неиспользованных остатках от ассигнованных сумм. Нужно было видеть, с каким напряженным вниманием следили французские офицеры за моим изложением, и когда я сообщил, что в данную минуту у военного министра имеется налицо свыше 200 000 000 рублей, то есть 500 миллионов франков неиспользованных кредитов, то удивлению французов не было предела.

Лично Жоффр совершенно спокойно реагировал на мои объяснения, но из его спутников многие, наперерыв, просили меня объяснить им причину такого непонятного для них явления, так как они нимало не скрывают того, что во Франции замечается обратное явление: расходы часто производятся вперед, ранее открытия кредитов палатами, и из-за этого происходит немало парламентских инцидентов и требуется немало усилий и ловкости (souplesse) для того, чтобы сглаживать их остроту.

Мне пришлось войти в очень детальные объяснения. Не вынося сора из избы, я сказал, что наши палаты относятся чрезвычайно сочувственно к нуждам обороны, никогда не отказывают военному министру в его требованиях и этим зачастую парализуют совершенно естественные стремления министра финансов к сокращению испрашиваемых кредитов, в особенности когда он видит, что и отпущенные ранее суммы на те же потребности не издержаны по их назначению. Этот последний результат происходит главным образом оттого, что у нас, в противоположность Франции, отпуск кредитов значительно опережает исполнительные действия, которые отличаются у нас большой медленностью, недостаточной разработанностью деталей, частыми изменениями распоряжений и вообще недостаточной подготовленностью всего исполнительного аппарата.

В заключение моих объяснений я просил генерала Жоффра не думать, что у нас все зависит в деле обороны от доброго расположения министра финансов. Я заверил его, что я более, нежели кто-либо, готов идти навстречу развитию армии и усовершенствованию защиты страны, и просил его, в заключение нашей беседы, ближе ознакомиться во время пребывания его у нас с действительным положением всего дела и просить военного министра не только показать ему план всякого рода заказов и заготовлений, но в особенности их выполнение на самом деле. В частности, я просил его обратить исключительное внимание на вопрос о заказе тяжелой артиллерии, в котором я видел особое расхождение между тем, что нам нужно, и тем, что мы имеем в действительности.

Помню хорошо, что я закончил нашу чрезмерно затянувшуюся беседу следующим обращением моим к генералу Жоффру:

«Я хорошо знаю нашу взаимную военную конвенцию, знаю, что вы приехали для проверки того, что у нас сделано, знаю, что вам будет показано немало интересных вещей из жизни отдельных воинских частей, но усердно прошу отдать все ваше внимание изучению нашей работы по действительному усилению обороны и не покидать нас ранее, нежели вы сами и ваши сотрудники не будете знать в точности, что нам нужно, что у нас есть не на бумаге, а на самом деле, и чего у нас недостает, а также и когда именно мы пополним все наши недостатки. Говоря с вами таким образом, я хочу честно служить нашему союзу, моему государю и моей родине».

Не знаю, произвели ли мои слова какое-либо впечатление на Жоффра. Он меня усиленно благодарил; французские офицеры все время обменивались между собою сочувственными взглядами, но во все пребывание в Петербурге этой миссии никто более со мною не обменялся ни одним словом, да и с генералом Жоффром я виделся потом всего один раз, за обедом у французского посла, и он не возвращался более к предмету нашей первой и единственной беседы.

Через неделю после описанного на всеподданнейшем моем докладе я передал о моей встрече с Жоффром государю и довел до его сведения, со всею подробностью, обо всем, что я сказал Жоффру. Государь ни разу меня не остановил и, когда я кончил, сказал мне совершению спокойно: «Военный министр передал мне уже обо всем», а на мое замечание, что, вероятно, и тут я в чем-либо поступил неправильно, по мнению генерала Сухомлинова, государь сказал:

«Разумеется, вы нажаловались французскому генералу на русского военного министра и искали поддержки ваших взглядов, забывая, что сор не следует выносить из избы, но я такого взгляда совершенно не разделяю, что и сказал прямо Владимиру Александровичу, и нахожу, что перед союзниками мы не имеем права скрывать нашей неготовности. Они скорее могут помочь нам, и, во всяком случае, следует быть добросовестным и не бояться открывать свои недочеты; хуже будет, если мы скажем, что у нас все в порядке, а потом в грозную минуту не дадим того, что обещали».

Мне осталось только сказать, что я руководствовался именно этими мыслями и считал себя вправе изложить их, как в присутствии наших, так и французских офицеров, хотя и знал заранее, что моим словам будет придан недобрый смысл.

Было ли это так на самом деле или и тут государь не хотел только говорить мне неприятные вещи, а в душе разделял взгляд Сухомлинова — кто может это теперь сказать? Но одно еще достойно быть отмеченным, что во время этого посещения Жоффра и после моей беседы с ним, как потом выяснилось уже в Париже, генералы Жоффр и Жилинский, наш начальник Генерального штаба, имели между собою подробное объяснение по вопросу о постройке целого ряда стратегических железных дорог, составили какой-то схематический план, который Сухомлинов возил в конце августа в Ливадию, получил одобрение его государем, но об этом не знали решительно ничего ни я, ни министры иностранных дел и путей сообщения, несмотря на то, что последний видел государя вскоре после приезда Сухомлинова, а я не только провел в Ливадии четыре дня в половине сентября, но даже выехал оттуда прямо за границу и испросил совершенно определенные указания государя именно по вопросу о переговорах о займе для постройки железных дорог.

Об этом плане я узнал уже после, в бытность мою в Париже. С отъездом генерала Жоффра мои сношения с Парижем приняли особенно оживленный характер. Французское правительство в точности выполнило свое обещание, указав наиболее крупным банкам так называемой русской группы («Лионский кредит», Парижско-Нидерландский банк, Национальная контора, Генеральное общество и банкирский дом Готтингера), что оно желает скорейшего завершения переговоров со мною о выработке нового типа железнодорожного займа, и мои письменные сношения, веденные, как и раньше, через председателя Парижско-Нидерландского банка господина Нетцлина, сразу приняли очень успешный характер.

Немалую поддержку в них оказал мне де Вернейль, но справедливость заставляет упомянуть и о двукратной поездке в Париж покойного, погибшего от руки большевиков В. Ф. Трепова, который хотя и преследовал свои личные цели, но успел во многом подготовить банковские круги к моей близкой поездке в Париж. Он добивался получения концессии на сооружение Южно-Сибирской железной дороги, и я обещал ему мою поддержку, преимущественно перед другими конкурентами при равных условиях, а также согласие мое на включение этой дороги в первую очередь, если только мне удастся заключить во Франции заем на сумму не менее 250 000 000 рублей в год, и притом с предрешением этой суммы на 5 лет.

Таким образом, этот первый объединенный железнодорожный заем должен был быть заключен на общую сумму в 1 миллиард 250 миллионов рублей или почти три с половиною миллиарда франков, сумма, по тому времени, поистине исключительно большая. Операция эта мне вполне удалась; летние переговоры на письме настолько подготовили почву, что в мою осеннюю поездку, о которой речь впереди, осталось только оформить достигнутое соглашение и закончить это большое дело, которое должно было поставить на твердое основание все наше частное железнодорожное строительство.

Заем был заключен в январе 1914 года перед самым моим увольнением. Его успехом воспользовался мой преемник по министерству П. Л. Барк, но затем наступила война, и все это, так бережно построенное здание, рухнуло безвозвратно под ударами той грозы, которая размела всю русскую государственность.

Глава VII

Поездка в шхеры для доклада государю. — Неудовольствие императрицы Александры Федоровны из-за отказа удовлетворить поддержанное ею ходатайство лейтенанта Мочульского. — Инцидент, вызванный возвращением в Петербург Шорниковой. — Поездка в Ялту для доклада государю. — Резкие нападки на меня «Гражданина» князя Мещерского. — Поездка за границу и вызванная заболеванием задержка в Италии. — Пребывание в Париже. Заключение железнодорожного займа и подписание соглашения по железнодорожному вопросу

Отдельно от упомянутых выше событий два эпизода, происшедшие в течение лета 1913 года, заслуживают быть занесенными в мои заметки.

В конце июня царская семья уехала в шхеры и проводила обычно время до начала маневров на ее любимой яхте «Штандарт». Министры редко ездили туда с докладами. Государь просто не любил, чтобы его уединенная жизнь там, среди семьи, посвящаемая рыбной ловле, редким съездам на берег и самым простым развлечениям в лесу, была прерываема приездами министров с их обычными докладами. За все время моего управления Министерством финансов с 1904 и по 1914 год я только один раз, в 1912 году, был на «Штандарте». В этом году мне нельзя было дождаться возвращения государя из шхер или ограничиться посылкою письменных докладов, так как свидание мое с генералом Жоффром и в особенности переговоры с де Вернейлем требовали личного моего доклада.

Государь очень охотно согласился на мою просьбу и даже написал на моей записке о разрешении мне явиться для личного доклада, — «Вам давно следовало посмотреть, как хорошо и спокойно живем мы на нашей любимой даче». Перед самым моим отъездом в шхеры ко мне приехал флигель-адъютант Нарышкин, служивший в Главной квартире, и, не застав меня дома, оставил официальное письмо, в котором было сообщено мне повеление императрицы Александры Федоровны о том, чтобы я лично доложил ей об удовлетворении всеподданнейшей просьбы лейтенанта Гвардейского экипажа Мочульского об уступке ему участка в 300 десятин из большого имения в 16 000 десятин земли в Болградском уезде Бессарабской губернии, которое Крестьянский банк покупал в то время у румынского правительства. Последнее, после наших домогательств в течение десятков лет, согласилось, наконец, продать землю за три миллиона рублей (8 млн франков) и прекратить таким образом совершенно уродливое положение вещей, при котором греческий монастырь Св. Спиридония, находящийся в Румынии, владел огромною площадью земли в России, сдавая ее за бесценок в аренду разным бессарабским деятелям (в числе их были, между прочим, и некоторые члены Государственной думы из фракции националистов, а они уже от себя сдавали ту же землю крестьянам по значительно более высоким ценам.

Крестьяне все время добивались приобретения этой земли в собственность. Румынское правительство влияло на монастырь, чтобы он не соглашался на мелкие сделки с крестьянами, а заключение крупных сделок на имя больших товариществ было невозможно, за неимением у крестьян наличных денег, без чего монастырь не шел на соглашение. Заинтересованные в этом имении лица и со своей стороны не упускали случая, чтобы расстраивать и замедлять ход этого дела, и мне удалось только после продолжительных настояний вместе с Министерством иностранных дел достигнуть, наконец, соглашения румынского правительства на передачу нам этого имения. Выработаны были условия осуществления этой сложной комбинации, составлен был план ликвидации имения через посредство Крестьянского банка, заранее были изготовлены сделки с малоземельными крестьянами, давно жаждавшими покупки банком этой земли, и все дело сулило и крестьянам, и банку огромные выгоды.

Что стало с этим делом, стоившим нам, и лично мне, немалого труда, после того как я покинул Министерство финансов, я не знаю, но летом 1913 года оно было в полном ходу, и крепостные документы на переход имения в руки Крестьянского банка были уже изготовлены, и ожидалось только завершение второстепенных формальностей. Очевидно, что потом и из этого дела ничего не вышло, и до начала войны мы не успели его реализовать.

Письмо Нарышкина меня не удивило. Еще зимою 1912–1913 годов, в один из очередных докладов в Царском Селе перед тем, как я вошел в кабинет государя, командир Сводного полка, генерал Комаров, постоянно заходивший в приемную государя перед приездом министров, к которым у него всегда были всякие просьбы, встретил меня и предупредил, что на днях он представил государю прошение матери лейтенанта Мочульского, ходатайствующей о том, чтобы ей или ее сыну было уступлено из покупаемого Крестьянским банком имения монастыря Св. Спиридония — 300 десятин земли, по цене, которую заплатит сам банк. Комаров добавил, что государь предполагал переговорить об этом прошении со мною. И действительно, по окончании моего доклада государь передал мне это прошение и спросил, можно ли его удовлетворить.

Зная хорошо это дело, я объяснил, что исполнить желание госпожи Мочульской совершенно немыслимо, так как имение покупается Крестьянским банком для распродажи всей земли исключительно крестьянам, причем число малоземельных крестьян, ожидающих продажи им этой земли, так велико, что только малая часть их может быть устроена, и продажа хотя бы одной десятины иначе, как крестьянам, была бы просто незаконна и могла бы вызвать большие нарекания. Государь выслушал меня без всякого неудовольствия, поблагодарил за разъяснение и, не передавая мне прошения, сказал, что он скажет кому следует, что просьба совершенно неисполнима. На этом все и кончилось, и больше ни разу государь к этому вопросу не возвращался.

Из письма Нарышкина было ясно, что те же Мочульские не удовольствовались отказом, а нашли новый путь к императрице, на этот раз, по-видимому, уже не через Комарова, так как я немедленно запросил последнего по телефону, каким образом возник снова этот вопрос, и получил уверение, что он об этом ничего не знает, но слышал только от того же Нарышкина, что императрица будто бы заинтересовалась просьбой Мочульского и обещала ему помочь. Когда я прибыл на яхту «Штандарт» и кончил весь очередной мой доклад, я вынул письмо Нарышкина, прочитал его государю, напомнив доклад мой по тому же вопросу зимою. На это государь сказал мне, что хорошо припоминает это дело и так же ясно помнит, что такая просьба совершенно незаконна и ее исполнить нельзя. Государь прибавил, что императрица чувствует себя сегодня значительно бодрее и, конечно, охотно примет меня.

«Вы разъясните ей это дело, — сказал государь, — так же просто и убедительно, как разъяснили это мне, и я уверен, что ее величество также поймет вас, как я, тем более, что вопрос до очевидности ясен». На замечание мое, что мне крайне обидно, что я вынужден доложить ее величеству о неисполнимости обращенной к ней просьбы и легко могу снова вызвать этим ее неудовольствие, так как государыня императрица вообще относится ко мне с некоторых пор неблагосклонно, государь ответил: «Ее величество никогда не выражала мне неудовольствия на вас и, несомненно, поймет, что вы не можете удовлетворять незаконных просьб. Если бы даже мы исполнили просьбу очень хорошего офицера, которого мы близко знаем, то за ним пошел бы целый ряд таких же просьб со стороны других, и вы действительно встретились бы с очень трудным положением. Вы оберегаете нас от несправедливости».

Императрица приняла меня на правой рубке «Штандарта». Она лежала на соломенной кушетке, покрытая теплым пледом, несмотря на то, что день был очень теплый и ярко солнечный. На вопрос мой о ее здоровье она ответила: «Все так же, как всегда» — и не обратилась ко мне ни с каким вопросом. Тогда я сказал, что получил через Нарышкина приказание ее доложить просьбу лейтенанта Мочульского, причем мне передано, что «ваше величество принимаете эту просьбу близко к сердцу и желали бы ее удовлетворить». Разговор шел, как всегда, по-французски. Императрица подтвердила, что она действительно интересуется просьбою Мочульского и очень желает ее удовлетворить. «Это все, — прибавила она, — что мы можем сделать для тех, кто верно служит нам и кого мы близко знаем».

Мне пришлось доложить весь вопрос с начала его возникновения, и привести все аргументы в доказательство неисполнимости этой просьбы, которые я приводил государю, и довести до сведения императрицы, что все мною сказанное я доложил государю, который вполне понял, что я, при всей моей горячей готовности исполнять угодное ее величеству, лишен всякой возможности сделать что-либо в пользу Мочульского. Императрица слушала меня с видом трудно скрываемого неудовольствия и, когда я кончил, сказала мне более чем сухо: «Я была уверена, что на мое желание я получу только тот отказ, который я от вас слышу; меня это нисколько не удивляет, ибо я привыкла уже к тому, что мои просьбы большею частью оказываются неисполнимыми». Я поспешил высказать, насколько мне больно слышать такие слова и что для меня было бы величайшею радостью идти навстречу желаниям ее величества.

Императрица ничего не ответила мне на это, наклонением головы дала понять, что продолжать разговора более не желает, и, когда я встал и откланивался, с трудом и крайне неохотно протянула мне руку.

Это было в последний раз, когда я видел близко императрицу и разговаривал с нею. Во всех последующих случаях, когда мне привелось еще бывать вблизи ее, она ни разу не подошла ко мне, а во время двукратного моего посещения Ливадии осенью того же года ни разу не вышла из внутренних комнат. Была ли это случайность, оправдываемая нездоровьем, или определенно она не желала видеть меня, — об этом я не берусь судить, да и к чему.

По странной случайности, много лет спустя, уже в беженстве, в Париже, в начале 1924 года, я встретился с лейтенантом Мочульским, который обратился ко мне за помощью, как и многие из соотечественников, попавших в эмиграции в жестокую нужду. Он просил помочь ему обзавестись костюмом для того, чтобы поступить метрдотелем в один из русских ресторанов Монмартра.

Я спросил его, не тот ли он Мочульский, который домогался получить участок земли из румынского имения в 1912–1913 годах. Оказалось, что это тот самый. На вопрос, знает ли он, что из-за него я встретил неудовольствие императрицы, оказалось, что он хорошо все знал и помнит все подробности, но дал себе уже гораздо позже ясный отчет в том, насколько его домогательство было неуместно, незаконно и даже неприлично для лейтенанта флота, но в ту пору он просто не понимал того, чего домогается, так как среди его товарищей было простое представление, что просить можно обо всем и что государь и императрица могут разрешить решительно все, если только они этого желают.

Он не захотел только назвать тех своих непосредственных начальников, с ведома и одобрения которых он заявил свое ходатайство, наивно предполагая, что если бы в его просьбе было что-либо незаконное, то на их обязанности лежало не допустить его до такого шага. Нельзя, впрочем, отвергать, что по-своему он был прав.

Второй эпизод, достойный упоминания, относится еще к событиям 1907 года, связанным с процессом социал-демократической группы Второй Государственной думы и преданием суду всей фракции, кроме тех ее членов, которые успели скрыться.

Июль 1913 года, как и весь летний период после окончания работ Государственной думы и Совета, отличался сравнительным затишьем. Министры стали постепенно разъезжаться, и в числе уехавших из Петербурга в половине или в конце этого месяца был и министр юстиции Щегловитов, вообще редко выезжавший из Петербурга.

Прощаясь со мною в 20-х числах июля, он сказал мне, что думает провести около месяца в своем черниговском имении, а затем хотел бы прожить недели две-три в имении его жены на Черноморском побережье.

Не прошло 10 дней с его отъезда, как — помню хорошо, в субботу, во время моего обычного приема просителей и под самый его конец — приехал ко мне товарищ министра внутренних дел генерал Джунковский и передал мне, что он крайне встревожен появлением в Петербурге некоей Шорниковой, привлекавшейся по процессу социал-демократической фракции Второй Государственной думы, которая оставалась до сих пор не разысканной, как и некоторые другие обвиняемые, в числе которых был и наиболее видный представитель фракции Озоль.

Из слов генерала Джунковского мне было совершенно неясно, в чем заключается причина тревоги и почему смущено Министерство внутренних дел появлением этой обвиняемой, так как выделенное из общего дела обвинение ей могло просто получить отдельное направление.

Не получая ясного ответа на мои недоумения, я просил согласия генерала Джунковского вызвать директора Департамента полиции Белецкого по телефону. Он немедленно приехал и после краткого его доклада в присутствии генерала Джунковского все мое недоумение рассеялось. Оказалось, что Шорникова играла в процессе социал-демократической фракции выдающуюся роль: она была секретарем военной секции этой фракции; она сама или при ее содействии кто-то другой составил так называемый наказ этой секции, послуживший одним из существенных пунктов обвинения; она доставила его в руки жандармской полиции, оказав тем самым существенную помощь в постановке обвинения, но в то же время эта Шорникова состояла на службе в Департаменте полиции и после ареста главных действующих лиц скрылась, при помощи того же департамента, и все пять лет состояла на его иждивении, переезжая с места на место и продолжая если и не состоять агентом департамента, то оставаться в самых тесных сношениях с различными губернскими жандармскими управлениями, которые не могли, однако, более пользоваться ее услугами, так как она была уже обнаружена революционными организациями, и их преследования и довели ее до того, что она явилась в Департамент полиции с просьбой дать ей средства уехать в Америку, а в случае отказа в этой просьбе просто сказать ей, что ей делать.

Мысль Белецкого была чрезвычайно проста: получить от меня нужную сумму денет на выезд Шорниковой в Америку, удалить ее с глаз долой и посмотреть, что будет дальше. С таким простым решением не согласились ни я, ни Джунковский. Ясно было с первой же минуты, что таким решением не разрешается ничто и, напротив, создается еще новое обвинение правительства в том, что оно идет все дальше и дальше по пути укрывательства Шорниковой.

В Америке ее точно так же немедленно опознают, Бурцев получит только новый обличительный материал, дело нисколько не развяжется, а я попадаю только в сделку, в которой до сих пор не принимал никакого участия.

Я предложил удержать Шорникову от всяких шагов в течение еще нескольких дней, дать ей средства к жизни, оберегая ее от мести ее бывших товарищей, и решил немедленно вызвать Щегловитова из его отпуска, с тем чтобы выяснить с ним весь предстоящий ход дела, привлечь к последнему Совет министров и доложить дело государю уже после обсуждения вопроса в Совете. Кое-кто из министров собирался уехать также в отпуск, я просил их повременить, и тут же послал министру юстиции телеграмму, не посвящая его в причину его вызова, так как у него не было с собою ключа для разбора шифра.

Щегловитов приехал через три дня, во вторник утром, и в тот же день пришел ко мне.

Близко зная весь следственный материал по обвинению социал-демократической фракции, он сразу же осветил мне главное мое недоумение, заключавшееся в том, что не разрушает ли факт бесспорного провокаторства Шорниковой, как агента Департамента полиции, все обвинения против членов Государственной думы, и не поставит ли этот факт на очередь вопрос о пересмотре всего дела. Щегловитов без всяких колебаний ответил мне, что, давая себе ясный отчет в тех последствиях, которые может иметь это неожиданное обстоятельство, о котором, впрочем, он слышал уже и раньше, так как в революционной печати факт принадлежности Шорниковой к агентуре Департамента полиции был давно обнаружен, он находит, однако, что придавать появлению Шорниковой столь большого значения не следует, так как все сводится лишь к тому, как ликвидировать теперь нахождение Шорниковой под следствием, ибо очевидно, нельзя вести над нею следствия, как над соучастницею социал-демократической группы Государственной думы, потому что выяснится с первой же минуты, что она никакого преступления, вменяемого в вину этой группе, не совершила, не состоя на самом деле и в партии социал-демократов, и ее можно обвинять лишь в том, что она написала под диктовку активных деятелей партии наказ военной секции и помогла правительству получить его в руки.

По словам министра юстиции, все следственное дело с несомненностью доказывает, что Шорникова вовсе не сочинила наказа, а только переписала его под диктовку главарей, чего не отрицают и они сами в их литературе, но, конечно, нельзя быть твердо уверенным в том, что без нее мы напали бы на след наказа и он не был бы скрыт, как, несомненно, были скрыты многие документы, попавшие только позже в руки правительства.

По существу же дела Щегловитов выразился так: обвинение против социал-демократической фракции было построено прокурором Камышанским на 21-м пункте, из которых каждый был вполне достаточен для произнесения обвинительного приговора, и притом без всякой натяжки и без всякого ограничения свободы следствия и защиты на суде, — и среди этих пунктов наказ и его фабрикация стояли на одном из последних мест, и даже, если бы было доказано, что его никто из обвиненных не сочинил, не диктовал Шорниковой и она не доставила бы его следственной власти, то все дело не получило бы иного направления, нежели то, которое ему дано.

Таким образом, по мнению министра юстиции, не только не может возникать вопроса о пересмотре всего дела на основании одного факта появления Шорниковой, официально разыскиваемой, как укрывшейся в одно время, но правительству нет никакого основания смущаться ее появлением и следует спокойно обсудить наилучший способ ликвидировать вопрос о состоянии ее под следствием. Он нашел, что я поступил совершенно правильно, отказавшись от всякого участия в искусственном удалении ее, так как, согласившись на оказание ей помощи для отъезда в Америку, мы попали бы в руки шантажистов и вызвали бы только новые осложнения обвинением нас в том, что мы, опасаясь каких-то разоблачений, встали на путь соглашения с Шорниковой.

На другой день я пригласил к себе министра внутренних дел с генералом Джунковским и Белецким. Щегловитов привез с собою прокурора палаты Корсака, успевшего, по его словам, вновь пересмотреть наиболее существенные части всего следственного производства, а в пятницу, после моего всеподданнейшего доклада, на котором я только вскользь доложил дело государю, предварив, что на следующем докладе я представлю весь вопрос, во всей его подробности, находя, что все правительство, в лице Совета министров, должно высказаться об этом и принять на себя ответственность за то его направление, которое будет дано делу.

Предварительная беседа у меня всех поименованных лиц не внесла ничего нового. Они единогласно разделили мнение Щегловитова, который хотел предложить и способ ликвидации личного положения Шорниковой, но я просил его отложить обсуждение до собрания Совета, на которое я пригласил также и прокурора Судебной палаты.

Я помню хорошо это заседание у меня на даче, на Елагином острове. Был необычайно знойный день; нельзя было оставаться в комнате, и мы собрались на балконе, выходившем в сад.

Острова — вообще пусты в дневные часы, и решительно никто не проезжал мимо дачи. Я изложил ход дела, просил Маклакова дополнить его своими соображениями, от чего он уклонился и просил выслушать директора Департамента полиции, который сказал, что не имеет ничего добавить, и тогда слово было дано министру юстиции, который подробно развил точку зрения, уже изложенную мною выше. Никто из членов Совета не представил ни малейших возражений, и мы все единогласно пришли к тому заключению, что поднимать вопрос о пересмотре давно решенного дела о социал-демократической фракции Думы нет никакого основания, что судебное решение отнюдь не было основано на одном том действии, которое приписывается Шорниковой, но — на целом ряде неопровергнутых доказательств, что даже в самой революционной литературе эта точка зрения на личность Шорниковой остается до сих пор неопровергнутою, несмотря на то, что ее служба в Департаменте полиции считается неопровержимым фактом, и что все дело сводится теперь лишь к тому, как поступить с самой Шорниковой.

Слушая наши прения, министр народного просвещения Кассо иронически заметил: «Вот как было бы хорошо, если бы по всем делам в нашей среде царило такое согласие, как в этом щекотливом вопросе!»

Больше споров и разговоров вызвал именно вопрос о том, как быть с самой Шорниковой. Белецкий поднял снова вопрос об отправлении ее в Америку. Его поддерживал Маклаков, оговорившись, однако, что такое решение зависит главным образом от того, даст ли на это средства министр финансов, так как в Департаменте полиции нет на это средств, а деньги, прибавил он, нужны немалые, да и не только теперь, но, вероятно, и в будущем, «потому что нельзя же ее оставить умирать с голода». Мне пришлось выступить с самым решительным опровержением такой упрощенной точки зрения — решить все на чужой счет, с тем, чтобы Министерство финансов взяло на себя попечение об этом своеобразном пенсионере казны до ее кончины. Меня поддержали решительно все министры и в особенности Щегловитов и Кривошеин. Последний даже разгорячился и сказал, что недостойно правительства откупаться от агентов Департамента полиции из опасения, что они могут шантажировать его. «Становясь на такой путь, — прибавил он, — мы должны быть готовы на то, что постепенно придется удалять в Америку всех агентов политического розыска и содержать их там на счет казны. Министр финансов нас не любит пускать в свою сокровищницу — десятимиллионный фонд, и не мне, — закончил он, — защищать его в ревнивом охранении своих межевых знаков, но я понимаю, что ни один министр финансов не может согласиться на то, чтобы параллельно с внутренним штатом государственной полиции постепенно накапливался еще штат бывших агентов, проживающих на государственный счет за границею».

Маклаков замолчал, и это предложение провалилось. Тогда пришлось перейти к законному способу направления подобных дел. Прокурор палаты, а за ним и министр юстиции разъяснили, что по закону дело о прекращении следствия и суда по вопросу, решенному Особым присутствием Сената для суждения дел о государственных преступлениях, подлежит рассмотрению Сената, в составе того же Особого присутствия, которое, однако, во время летнего ваканта может быть заменено другим составом Сената, и, таким образом, следует внести этот вопрос на разрешение этого летнего присутствия, в котором исполнение прокурорских обязанностей может быть возложено на прокурора Санкт-Петербургской палаты.

Присутствию должны быть представлены все данные, подтверждающие то, что Шорникова в действительности не участвовала в том преступлении, по которому она была привлечена к следствию, что она на самом деле состояла на службе Департамента полиции, и вообще следует быть совершенно откровенными перед Сенатом, не скрывая от него решительно ничего, что может положить конец такому неприятному делу, и следует надеяться на то, что Сенат встанет на ту же точку зрения, так как для привлечения Шорниковой к обвинению в том, за что она разыскивается, во всяком случае, нет никаких поводов. С таким направлением дела Совет министров согласился единогласно. Прокурору палаты господину Корсаку и министру юстиции было поручено немедленно образовать летний состав Особого присутствия из наличных сенаторов и немедленно внести дело на его рассмотрение. Щегловитову было тут же поручено испросить и отдельный доклад у государя и довести до сведения его величества о принятом решении.

Так и было поступлено. В течение ближайших двух недель все формальности были выполнены, дело заслушано Сенатом, не встретило там никаких возражений, и весь этот печальный инцидент был благополучно закончен. Как было поступлено затем Департаментом полиции с Шорниковой, мне осталось неизвестным, и никто не предъявил ко мне никаких новых требований. Министры разъехались на летний отдых, вскоре и я уехал, сначала в Крым с докладом государю, а затем за границу, а когда вернулся из моей отлучки в начале ноября, то надвинулись новые заботы, среди которых это дело более не всплывало наружу, а потом подоспело и мое увольнение, после которого мне уже не приходилось более слышать имени Шорниковой.

Конец лета и начало осени 1913 года ушли у меня на сметную работу. Мне нужно было закончить ее раньше обычного времени, так как я решил немного отдохнуть за границею, прежде чем ехать в Париж по делам.

Во всяком случае, мне нужно было вернуться обратно к 1 ноября, и только выехав не позже 15 сентября, я мог располагать этими шестью неделями, без которых я не мог справиться со всем, что мне предстояло исполнить.

Я старался всячески подгонять сметную работу, да она и шла как-то более спокойно на этот раз. Пришлось идти шире в расходах почти по всем ведомствам. Споров было значительно меньше, главным образом потому, что финансовое положение казалось вполне устойчивым: доходы поступали очень хорошо, урожай намечался очень благоприятный, самые спорные сметы, как военные, были почти предрешены прежними постановлениями; по Министерству путей сообщения я договорился с С. В. Рухловым о крупном увеличении сметы по сооружению казенных дорог, дабы они не отставали от частного железнодорожного строительства.

С Кривошеиным, с которым мои отношения были уже далеко не прежние, так как прежняя внешняя искренность сменилась большой сдержанностью, в зависимости от моего положения наверху, — мне также удалось сгладить ведомственные трения, конечно, уступками по разным кредитам.

Таким образом, я мог свести сметные итоги задолго до законного срока (1 октября), и уже 12 сентября я выехал в Крым с моим очередным докладом, испросив заблаговременно в письме согласие государя уехать прямо из Ливадии в заграничный отпуск, на четыре недели, с тем чтобы в конце этого отпуска побывать в Париже и окончательно направить там подготовленное уже дело железнодорожного займа. Ни о каких общих политических разговорах за границею я не думал, но ясно давал себе отчет в том, что мне их не миновать, потому что везде званию председателя Совета министров придают значение руководителя общей политики, с которым неизбежно нужно затронуть эти общие вопросы, и обойти их мне никак не удастся, несмотря на все мое желание не углубляться в них, под влиянием нашего своеобразного взгляда на роль председателя Совета министров в делах внешней политики, в которых решающее значение имеют только два лица: государь и министр иностранных дел, и то лишь формально, как его докладчик.

Я решился поэтому высказать государю свои недоумения по этому поводу и спросить его, как мне держать себя при неизбежных беседах со мною, в особенности в Париже, где мое появление впервые после моего назначения председателем Совета министров не могло не сопровождаться разговорами на общие политические темы. К тому же и общая совокупность внешних условий ясно говорила за то, что наши союзники должны заговорить со мною и захотят услышать в живой речи нашу точку зрения на злободневные вопросы. Нужно помнить при этом, что как раз в эту пору становилась все менее и менее ясною роль Италии в албанском вопросе, и Сазонов мне не раз говорил, что начавшееся прояснение на Балканах может опять сорваться, если только Италия, под влиянием Германии, выкинет какую-нибудь неожиданную штуку.

Приехав в Ялту 14 сентября вместе с женою, я застал там обычное ялтинское настроение: прежнюю скуку среди придворных, полнейшую отчужденность их от крупных политических вопросов, жизнь исключительно среди мелких повседневных инцидентов дворцового муравейника, абсолютную праздность и неизвестность, чем занять время и как дождаться дня отъезда в Петербург, на который все смотрели, как на великое избавление от непроходимой скуки.

Среди этой тоскующей толпы государь и его семья, казалось, одни наслаждались их любимой обстановкой. Вдали от всех, не докучаемый ежедневными докладами и необходимостью принимать массу представляющихся, государь вел совершенно свойственный его душе простой образ жизни: утром длинные прогулки пешком, днем или под вечер верховые поездки, часто с дочерьми, регулярное исполнение своего долга в виде прочтения и утверждения присылаемых из Петербурга докладов, встреча несколько раз на дню все тех же лиц свиты, конвоя и немногих офицеров обычной охраны, которые не скажут ничего неприятного и не вызовут необходимости тут же решить какой-либо сложный вопрос, — все это создало кругом самого государя какую-то атмосферу благодушия, при этом ясно чувствовалось, что всякие крупные деловые вопросы входят в эту среду каким-то досадным клином и что чем скорее этот клин выйдет из потревоженной им среды, тем это лучше.

И несомненно, вся эта среда ждет минуты, когда это постороннее тело избавит ее от своего присутствия.

Оттого-то каждый раз, когда я приезжал в Ялту, мне всегда казалось, что засиживаться здесь не следует, что дела от этого не выигрывают и что даже скорее появление здесь министров рассматривается как прибытие гостей, которых провожают особенно ласково в минуту их прощанья.

Меня встретила в Ливадии обычная ласка и все та же внешняя приветливость, которая ничем не отличалась от прежних приемов.

Доклад мой о сводке бюджета вызвал даже как будто больше интереса, чем раньше. Государь входил во все частности, просил не раз сказать, как разрешен тот или другой отдельный вопрос, вызывающий в прошлом резкие споры, и неоднократно говорил мне: «Не бойтесь задержать меня, здесь не то что у вас в Петербурге; я здесь совсем свободен и даже рад тому, что вы заставляете меня больше заниматься делами».

В числе вопросов, которым я посвятил немало времени, был, конечно, и вопрос о железнодорожном займе в связи с моим предположением поехать за границу непосредственно из Ялты, не заезжая в Петербург. Государь хорошо помнил, что я писал ему об этом, отнесся очень сочувственно к моей мысли, хотя больше останавливался на вопросе о том, как думаю я использовать мой отдых, и ни одним словом не обмолвился о каких-либо частностях нашего железнодорожного строительства, и не сказал мне вовсе о том, что ровно неделю перед тем ему был представлен по Генеральному штабу особый доклад, в связи с приездом генерала Жоффра, и что им одобрена даже особая схема постройки целого ряда дорог, о чем ни мне, ни министру путей сообщения не было решительно ничего известно.

Я упомянул уже раньше, что только два месяца позже, в Париже, в совещании в министерстве иностранных дел я узнал о существовании этого доклада и приложенной к нему схеме. Зная государя хорошо, я уверен, что в этом не было ни малейшего умысла с его стороны, а была просто забывчивость или, еще проще, что в данную минуту государь не подумал о том, что мне следовало быть в курсе этого вопроса. Для военного же министра, как члена Совета министров, нет никакого оправдания в том, что он вел, как, впрочем, и всегда, свою отдельную политику, не считая вовсе нужным делиться своими предположениями с тем, кому, во всяком случае, придется расхлебывать кашу.

Когда на этом докладе зашла речь о нашей внешней политике и я спросил государя, какие указания даст он мне для моих неизбежных встреч, как в Париже, так и в Риме и Берлине, которого мне тоже не миновать, то государь ответил мне только: «В Париже вы знаете решительно всех политических людей и будете, конечно, заняты преимущественно вопросом железнодорожного займа. Кланяйтесь от меня Пуанкаре, скажите ему, что я счастлив тому, что во все переживаемые нами острые минуты мы так солидарны во всем, что Франция может спокойно рассчитывать на меня во всех вопросах, затрагивающих ее жизненные интересы, и что балканские события говорят мне каждый день, какое великое счастье для всего мира, что мы так тесны во всем, что волнует теперь весь свет. В Италии лучше всего не вести никаких разговоров. Я мало верю итальянцам. Они никогда не войдут в откровенную беседу с нами, всегда утонченно любезны, на самом же деле думают только о том, как воспользоваться теми или другими осложнениями, чтобы провести что-нибудь выгодное лично для себя. Они всегда сидят между двух стульев: Германией и Францией, и ведут, конечно, немецкую политику, уверяя в то же время Францию о своей искренности».

Мне пришлось особенно остановить внимание государя на том, как мне быть по отношению к императору Вильгельму. Пока я не выезжал из России, у меня не было никаких новых обязательств выражать еще раз мою благодарность за оказанное мне высокое отличие — пожалование ордена Черного Орла. Она была уже к тому же принесена мною в свое время в достаточно почтительной форме. Но проехать мимо Берлина и не остановиться там мне казалось просто невозможным. Кроме того, германский посол граф Пурталес незадолго перед моим выездом из Петербурга заехал ко мне по совершенно пустому поводу и, прощаясь со мною, как бы невзначай спросил меня: когда, приблизительно, думаю я проехать через Берлин, так как он сам будет возвращаться в последних числах октября и «ему и его жене было бы очень приятно совершить вместе с нами обратный путь».

К тому же на мне лежал и другой долг вежливости: я обещал германскому канцлеру Бетману-Гольвегу отдать ему в Берлине его визит еще прошлого года, после свидания императоров в Балтийском Порту.

Сазонов, с которым я говорил на эту тему, отнесся к моему вопросу с его обычною упрощенностью и сказал мне только: «Конечно, вам необходимо просить аудиенции у императора, но его, конечно, не будет в Берлине, и вы очень просто выйдете из щекотливого положения, так как я хорошо понимаю, что вам совсем не хочется поднимать шум около вашего невинного визита».

Все это я доложил государю и получил от него такой ответ: «Будь я на вашем месте, я сделал бы все возможное, чтобы уклониться от свидания с императором Вильгельмом, но я хорошо понимаю, что вам неудобно избегнуть остановки в Берлине, и желаю, чтобы сбылось предсказание Сазонова, что императора не будет там. Во всяком случае, так как вы поедете в Берлин на пути домой, то вы скажете об этом в Париже, и тогда не будет никакой неловкости». На этом наша беседа кончилась, и государь не возбуждал более никаких вопросов. Из этого моего пребывания в Ливадии и Ялте нужно отметить еще следующее.

Еще до моего выезда за границу мне прислали из Петербурга очередной номер «Гражданина», в котором «Дневник», писанный, как всегда, лично Мещерским, был полностью посвящен мне и моей поездке за границу. В выражениях самых недвусмысленных затрагивалась все та же излюбленная тема о нашем «парламантаризме», об умалении министрами и в особенности председателем Совета министров престижа власти государя, а затем высказывалась заветная мысль автора о необходимости покончить с этим «западноевропейским новшеством», упразднить Совет министров и вернуться к прежнему Комитету министров, поставив во главе его такого заслуженного и преданного своему государю сановника, как И. Л. Горемыкин или А. С. Танеев. Затем в том же «Дневнике» в самых резких выражениях приводилась мысль, что под влиянием личной вражды к «молодому и талантливому министру внутренних дел» я мешаю ему осуществлять волю своего государя, что у него разработан прекрасный план упорядочения нашей «разнуздавшейся» печати, но что мне нужны «думские аплодисменты», и потому все его намерения гибнут бесплодно, и что пора, наконец, государю знать: кто его слуга и кто слуга «Родзянок и Гучковых».

В Ялте этот «Дневник» был тотчас же прочтен, старик граф Фредерикс был глубоко возмущен им и спросил меня, неужели я не покажу его государю и не буду просить его наложить какую-нибудь узду на эту недопустимую травлю, которая только расшатывает престиж власти, так как все прекрасно знают, что Мещерский хвастается перед всеми, хотя бы и без всякого основания, что он пользуется исключительною милостью государя, и, следовательно, легко допустить, что такая компания против председателя Совета министров, очевидно, подрывает его престиж как раз в такую пору, когда он особенно нужен при поездке моей за границу.

Я ответил графу Фредериксу, что государь, наверно, читал этот «Дневник», как он читает все произведения Мещерского, но что говорить мне ему об этом совершенно бесполезно, так как все предыдущие мои разговоры на ту же тему не имели никакого результата. Не только никаких действительных мер по этому поводу принято не будет, но я уверен даже, что государь не скажет ни одного слова министру внутренних дел, и для меня ясно только одно: что против меня ведется решительная кампания при самом деятельном участии того же Маклакова, о чем я не раз доводил до сведения государя, прося его положить ей предел, уволив меня. Но и на это тоже не последовало согласия, и я вижу теперь совершенно ясно, что по окончании заграничной поездки мне необходимо возобновить этот разговор и постараться на этот раз довести его до конца.

Фредерикс убеждал меня не делать этого, уверял, что он прекрасно знает отношение ко мне государя и не допускает и мысли о моей отставке, в особенности теперь, когда кругом столько сложных и запутанных вопросов.

В подтверждение своего убеждения об отличном отношении ко мне государя граф Фредерикс спросил меня: будет ли мне приятно, если он намекнет государю о желательности предоставить мне, например, придворное звание, что было бы особенно кстати теперь, при моей заграничной поездке, так как это подчеркнуло бы расположение ко мне государя и могло бы быть небесполезно и для моих заграничных сношений.

Я поблагодарил графа Фредерикса за его добрую мысль, но сказал ему, что никогда и в молодости не носил придворного звания, не стремлюсь к этому в особенности теперь, перед несомненным концом моей активной службы, и если этот вопрос может быть полезен хотя бы для выяснения отношения ко мне наверху, то я прошу его только облечь его доклад в такую форму, при которой отказ не имел бы обидного для меня характера. Лично же я нахожу, что такого вопроса вовсе не следует поднимать.

В то же время я решил написать Н. А. Маклакову и обратить его внимание на неприличие поведения его покровителя и на то, какое впечатление производят его выпады среди людей, окружающих государя. Я сказал ему в моем письме, что никогда не решусь просить вмешательства государя против этих бессовестных выпадов, но не могу не выразить, что министр внутренних дел, находящийся в самых интимных отношениях с автором таких статей, берет на себя всю моральную ответственность за те последствия, которые неизбежно произойдут из подобных проявлений личного неудовольствия его покровителя на меня.

Три недели спустя, проезжая через Флоренцию, я получил от Маклакова ответ на мое письмо, в котором он сказал, что он не пользуется никакою близостью к князю Мещерскому, не считает себя вправе входить в частные сношения с ним по поводу его статей, но что если мне угодно, чтобы газета «Гражданин» была подвергнута взысканию в административном порядке, то он представит об этом [доклад] государю императору, так как, «зная личные отношения его величества к издателю этой газеты, он не решится принять такую меру собственною властью» и имеет основание опасаться, что ему может быть предложено отменить наложенное взыскание. Я поспешил написать Маклакову из Флоренции же, что весьма сожалею, что он не прочитал моего письма, ибо в нем было ясно сказано, что я считаю недопустимым вмешивать государя в вопрос, касающийся лично меня, и пишу вместе с сим заместителю моему по Совету министров П. А. Харитонову, прося его отнюдь не допустить представления государю доклада по вопросу, относящемуся исключительно до компетенции министра внутренних дел.

Разумеется, никакого доклада по этому вопросу никуда представлено не было, переписка моя с Маклаковым попала в руки Мещерского, от самого же Маклакова, отношения мои к нему еще более обострились. Враждебные мне статьи в «Гражданине» стали обычным явлением, а по возвращении моем в Петербург приняли такой азартный характер, что мне стало очевидно, что моя участь решена, так как в обычаях князя Мещерского всегда было смешивать с грязью только тех, чьи дни были уже сосчитаны наверху.

Я забыл прибавить, что я выехал из Ялты, не узнав от графа Фредерикса, какая судьба постигла его намерения переговорить о моем придворном звании. Думаю даже, что он вовсе и не заговаривал об этом, чуя, что моя звезда клонится к закату, если даже не закатилась совсем. Впоследствии мне стало в точности известно, что после беседы со мною граф Фредерикс благоразумно воздержался доложить свою мысль государю.

Не стану останавливаться подробно на моей заграничной поездке вплоть до нашего прибытия в Париж 23 октября.

Первые две недели этой поездки прошли как сон. Мы проехали прямо из Севастополя до Александрова; с нами ехал Ю. С. Дюшен. Мы проехали без остановки через Берлин и даже провели в поездке за город те несколько часов, которые пришлось обождать до отхода скорого поезда в Милан. Незаметно пролетели мы до этого последнего города, где нас ждал заранее заказанный автомобиль, в котором мы проехали через Болонью, Флоренцию, Ассизы, Аквиллу, Неаполь, исколесили все его окрестности и приехали в Рим, где я на другой же день заболел рожистым воспалением на лице и пролежал три недели в гостинице «Эксцельсиор». Пришлось оставить мысль о дальнейшей автомобильной поездке и думать только о том, как сократить время вынужденного пребывания в Риме и скорее добраться до Парижа, где меня ждали уже начиная с половины октября.

За время моей болезни в Риме я никого не мог видеть, кроме нашего посла Крупенского, и только накануне моего выезда имел короткую беседу с министром иностранных дел маркизом Сан-Джулиано, который, видя мою слабость, ограничился короткою беседою, но в ней дал ясно понять, что Италия не откажется от Валоны, во всем же остальном готова идти рука об руку с Францией, и пойдет на всякое соглашение, которое в состоянии внести успокоение на Балканах.

Приезд мой в Париж был обставлен чрезвычайно парадно. На Лионском вокзале, кроме всего состава нашего посольства, меня встретил председатель Совета Барту, министр иностранных дел Пишон, министр финансов Шарль Дюмон, префект полиции, представитель президента республики и обычная в этих случаях во Франции толпа.

Да и вообще две с половиною недели, которые я провел в Париже, были сплошным праздником. Всех приемов не перечесть; все оказывали мне с женою величайшее внимание; печать все время посвящала мне и России самые сочувственные статьи; интервью со мною почти не сходили со столбцов газет, и в этом отношении я руководствовался прямыми желаниями французского правительства, которое просило меня принимать печать как можно шире; и я имею полное право сказать, что не было мною сказано ни одного слова, которое не было бы заранее одобрено правительством. Наш посол Извольский, обычно признававший только свой собственный авторитет и весьма кисло-сладко отзывавшийся о всех и каждом, чуть не ежедневно заезжал ко мне только за тем, чтобы сказать, что я оказываю ему величайшую помощь и что он не имеет достаточно слов сказать мне, насколько единодушна печать в оценке моего пребывания и какое положительное влияние оказывает оно на настроение общественного мнения.

Рядом с этою внешней жизнью шла большая, мало заметная для публики работа: приходилось заканчивать переговоры по окончательному выяснению условий железнодорожного займа, и на этом вопросе столько же усилий выпало на мою долю для того, чтобы сгладить шероховатости среди банкиров, сколько и для того, чтобы заручиться окончательным сочувствием правительства и подвинуть его на более настойчивое воздействие на последних. В этом последнем отношении наибольшую, хотя и внешне незаметную услугу оказал президент республики, авторитет которого решительно поддержал авторитет министра финансов Дюмона. Другим лицом, помощь которого я должен по справедливости отметить, был сенатор и редактор газеты «Радикал» Першо. Об этом последнем лице стоило бы сказать несколько слов отдельно, настолько своеобразно было положение, занятое им в русском вопросе, но это отвлекло бы меня в сторону.

Целые дни уходили на всевозможные совещания и деловые встречи, но зато и конечный их результат вознаградил меня широко за все понесенные труды: я покинул Париж с подписанным между мною и синдикатом банков соглашением о реализации нами во Франции ежегодно, в течение пяти лет, железнодорожного займа на сумму не менее 550 миллионов франков в год, или почти трех миллиардов в течение пятилетия. Французское правительство в лице министра финансов заявило свое согласие на совершение этой операции, биржевая котировка также была обеспечена, и оставалось только окончательно закрепить выпускной курс займа, что и было потом сделано мною накануне моей отставки.

Все наперерыв поздравляли меня с небывалым успехом, и я выехал из Парижа под самым лучшим впечатлением.

Для характеристики моего пребывания в Париже я должен, однако, упомянуть еще о некоторых эпизодах, достойных быть отмеченными.

Во вторую половину моего пребывания в Париже туда приехал из Биаррица с женой граф Витте и остановился в той же гостинице «Бристоль» на Вандомской площади, где жили и мы, и притом как раз в помещении над нами. Я узнал о его приезде от моего секретаря и тотчас пошел к нему, но не застал его и видел только графиню, которая поспешила мне сказать, что она счастлива видеть, какой радушный прием оказывают мне все, как велико число посещающих меня, и как радостно, что французы, видимо, отдают мне справедливость. Она старалась всячески уверить меня в ее особенной дружбе ко мне и в той благодарности, которую она питает ко мне за все добро, сделанное ее дочери. Самого графа Витте я видел очень мало, как потому, что был занят целыми днями, так и потому, что и он мало бывал дома.

Вскоре, однако, после его приезда ко мне зашел перед самым моим завтраком господин Бенак, прямо спустившийся от Витте, и сказал мне, что он зашел ко мне исключительно для того, чтоб передать под свежим впечатлением то отрадное чувство, которое оставили в нем суждения графа Витте на мой счет. Говоря о тревожном внешнем положении Европы и отвечая на вопрос Бенака о том, насколько грозны все переживаемые события, Витте будто бы сказал ему, что величайшее для России и для всей Европы счастье, что председатель Совета министров в России — я, так как я крайне осторожен, убежденный противник войны, не желаю портить прекрасного финансового и экономического положения своей страны, по складу моего характера совершенно не склонен к каким-либо авантюрам и всегда сумею удержать наших шовинистов от всякого рода эксцессов.

Он прибавил при этом, — чего не скрыл от меня Бенак, предварительно извинившись за то, что в этом добавлении есть недобрый намек на мой счет, — что самые недостатки моего характера и моих дарований — на пользу общему делу, ибо я — «человек без большой инициативы, недостаточно смелый, не обладаю способностью подчинять себе людей и не в состоянии лично удержать их от прямого безрассудства».

Бенак прибавил мне в пояснение этой оговорки, что у него явилось впечатление, что граф Витте испытывает, по-видимому, плохо скрываемое им чувство горечи от того приема, который оказывается мне, и, в особенности, от сочувственного тона печати, так как он упомянул в разговоре с ним только, что мне следовало бы держаться скромнее, так как председатель Совета в России вовсе не есть глава правительства, и Бенаку пришлось даже взять меня под защиту и сказать, что ему приходится, наоборот, слышать всюду особенно сочувственные отзывы о скромности моей и моей жены, и эта черта громко противополагается высокомерию и чванству нашего посла Извольского, заставляя людей отзываться о нас обоих с особою симпатиею.

Перед выездом моим из Парижа я заходил к графу Витте проститься, и он всячески уверял меня в своей дружбе, говорил, что следит с особою любовью за моими успехами, везде поддерживает меня и просит меня верить тому, что в его лице я имею самого преданного мне друга, который считает своим патриотическим долгом помогать мне во всем, чтобы не допустить какой-либо интриги против меня, которая только приблизит час катастрофы для России.

Не прошло и шести недель после этого излияния, как тот же граф Витте выступил против меня самым беззастенчивым образом, он снял с себя всю личину расточаемой им преданности, чтобы замкнуть цепь выступлений, направленных против меня. Об этом, впрочем, речь впереди.

Другой эпизод, достойный быть упомянутым, заключается в моих попытках получить аудиенцию у императора Германского при проезде моем домой.

Я обратился, конечно, к Извольскому и просил его телеграфировать нашему послу в Берлин Свербееву, чтобы устроить мне аудиенцию приблизительно в самых первых числах нашего ноября, так как я связан необходимостью срочно вернуться в Петербург. Дня три не было никакого ответа, а затем получилась телеграмма, что императора нет в Берлине и он не вернется ранее второй половины ноября, да и то на самое короткое время.

Меня такая телеграмма крайне устраивала. Я видел в ней подтверждение догадки Сазонова и решил, рассказав обо всем президенту республики и министру иностранных дел, ограничиться остановкой в Берлине на один день, чтобы передать канцлеру мое сожаление о том, что я не имел при всем моем желании возможности принести императору мою благодарность за пожалование мне высокого отличия.

Я так и поступил. Оба, и президент Пуанкаре, и господин Пишон, выразили мне, однако, их сожаление о том, что эта встреча не состоится, так как они знали о том, насколько император был любезен со мною в июле 1912 года, и сказали, что при экспансивности императора встреча моя с ним могла быть полезна и общему делу. Под впечатлением этой беседы состоявший при мне еще со времени моей болезни в Риме молодой барон Эдгар Икскуль предложил переговорить конфиденциально в германском посольстве с послом фон Шене, с которым я был знаком по Петербургу, но в Париже мы только обменялись в этот мой приезд карточками; личной встречи между нами не было. Я согласился на это предложение, но обусловил непременным требованием, чтобы Икскуль не обращался с просьбою от моего имени, а ограничился только передачею в разговоре, что я имел в виду остановиться в Берлине для принесения личной благодарности императору, но, ввиду отсутствия его, остановлюсь только на один день для ответного визита канцлеру.

На другой же день, к величайшему моему удивлению, я получил извещение, что император очень рад видеть меня и приедет для этой цели специально в Берлин на один день, и именно на среду, 6 ноября, и приглашает меня завтракать у него в Потсдаме.

Третий эпизод из моего пребывания в Париже имеет скорее анекдотический характер, показывая, каковы были подчас наши деловые приемы и с какою легкостью относились некоторые деятели того времени к решению крупнейших вопросов военно-экономического значения.

В министерстве иностранных дел было назначено заключительное собрание того, чтобы оформить подписанием наше соглашение по железнодорожному вопросу. Собрались все участники соглашения: Варту, Пишон, Шарль Дюмон, генерал Жоффр и я. Обязанности делопроизводителя принял на себя директор политического департамента, впоследствии посол республики в России — Морис Палеолог. Прочитали совершенно точно изложенный протокол предшествующих собраний и стали готовиться приложить свои подписи, как вдруг, совершенно неожиданно, генерал Жоффр заявил, что необходимо дополнить протокол указанием на то, что русское правительство, в лице председателя Совета министров, обязуется выполнить в кратчайший срок постройку железнодорожных линий, предусмотренных в плане, утвержденном государем императором в Ливадии в начале сентября по докладу военного министра, основанному на заключении обоих начальников генеральных штабов союзных государств.

Не имея никакого понятия о таком плане, я заявил собравшимся, что такой план сообщен мне не был, и я просил бы показать мне его, дабы я имел возможность хотя бы поверхностно ознакомиться с ним и обсудить, насколько отвечает он тем предположениям, которые уже внесены частью в законодательные учреждения, частью же намечены к внесению, как только разрешится финансовый вопрос.

Велико было удивление присутствующих, когда вместо разработанного плана генерал Жоффр показал небольшую карту России, обычно прилагаемую к казенному путеводителю по железным дорогам, на которой были нанесены от руки синим карандашом линии магистральных дорог, частью давно построенных, частью предположенных к постройке в первую очередь, частью же вовсе нигде не обсуждавшихся и не имевших никакого военного значения, как, например, соединение реки Оби с Архангельском и далее — с Мурманским побережьем.

Мне пришлось разъяснить присутствующим всю невозможность внесения проектируемой оговорки в виде категорического условия, и для того, чтобы упростить прения, я привел, между прочим, то соображение, что введение такого требования в соглашение может даже оказаться вредным для дела, так как оно может сделаться известным, и в таком случае в наших законодательных палатах, столь же чувствительных к охране своих прав, как и французские, возникнет обвинение правительства в том, что оно предрешает вопросы и тем нарушает прерогативы законодательной власти.

Председатель Совета Барту быстро ликвидировал вопрос, предложив поместить в протоколе заявление, что совещание не сомневается в том, что при выборе линий железных дорог к постройке интересы государственной обороны будут приняты в самое серьезное внимание. Этим весь вопрос и оказался благополучно исчерпанным.

Глава VIII

Остановка в Берлине. — Дело о намеченном Германией назначении генерала Лимана фон Сандерса инструктором турецкой армии и командующим 2-м турецким корпусом. Поручение, данное мне государем, выразить несогласие на эту меру. Моя предварительная беседа с канцлером и посещение французского посла Камбона. — Прием представителей печати. Теодор Вольф. — Обед у канцлера. Прием меня императором Вильгельмом. Завтрак в Потсдамском дворце. Застольная беседа императора с Л. Ф. Давыдовым. — Две новые беседы с канцлером и отъезд из Берлина

Мы выехали из Парижа в воскресенье рано утром, окруженные тем же вниманием, какое было оказано нам при нашем приезде. Нам дали отдельный вагон. Те же лица, которые встречали нас на Лионском вокзале две с половиною недели тому назад, приехали проводить нас, и в понедельник нашего 4 ноября в шесть часов утра мы приехали в Берлин. На вокзале было пусто, и только два лица встретили нас: агент Министерства торговли К. К. Миллер и советник посольства Броневский. Последний передал мне распечатанную посольством телеграмму от Сазонова, сказав при этом, что посол не ознакомил его с ее содержанием и придет сам ко мне в гостиницу к 9 часам.

Тут же на вокзале я прочитал расшифрованную депешу Сазонова следующего содержания: «Передайте председателю Совета министров по приезде его в Берлин, что государь император поручает ему войти в объяснение с германским правительством по поводу предположения последнего относительно генерала Лимана фон Сандерса и заявить ему, что мы ни в коем случае не можем согласиться с этим предположением».

В десятом часу Свербеев пришел ко мне в отель «Континенталь» и принес, в дополнение сообщенной уже мне телеграммы, еще краткое сообщение от того же Сазонова о том, что в бытность его с докладом у государя в Ливадии он узнал, что германское правительство решило сменить прежнего своего инструктора турецких войск фон дер Гольц-пашу и назначить на его место бригадного генерала Лимана фон Сандерса, с поручением ему же и командовать 2-м турецким корпусом, расквартированным в Константинополе, — на что русское правительство согласиться никоим образом не может. Этим в корне изменялось бы положение дел в Турции. Свербееву предлагается сделать решительные шаги протеста и прибавляется, что Сазонов надеется на то, что он встретит энергическую поддержку в союзнике. На мой вопрос, что успел сделать Свербеев между первым сообщением и полученною после для меня телеграммою, он ответил, что еще ничего не предпринял, так как первое сообщение опередило второе всего на два дня; французского посла Жюля Камбона он не видел, по причине его болезни, и хотел посоветоваться со мною до получения телеграммы, ибо знал, что я, во всяком случае, остановлюсь в Берлине, — а теперь передает все дело мне, тем более что у него никаких дополнительных сведений нет, и в немецкой прессе об этом вопросе вообще никаких суждений не имеется.

Таким образом, вся эта история сваливалась мне на голову, в буквальном смысле слова, как снег, и первое ощущение горечи было оттого, что Сазонов, отлично зная, что я более двух месяцев тому назад вышел из строя текущих дел, не потрудился снабдить меня какими-либо подробностями и инструкциями, не ввел меня в курс предыдущих переговоров и просто сдал с рук на руки тому же Свербееву, не запросив его даже, в курсе ли и он этого вопроса и может ли помочь мне в моем неведении.

В этом настроении недоумения я отправился в то же утро к германскому канцлеру Бетману-Гольвегу, решившись прямо поставить перед ним ребром весь вопрос и показать, если понадобится, телеграмму Сазонова.

Беседа с ним приняла с первых же слов чрезвычайно ясный и простой характер, крайне облегчив мне мою задачу.

После первого же обмена любезностями, когда я в сдержанной форме сказал, что имею особое поручение от моего государя и очень надеюсь на то, что те откровенные отношения, которые установились между нами летом 1912 года, помогут мне найти в нем поддержку в исполнении моего щекотливого положения, — Бетман-Гольвег прямо сказал мне, что, очевидно, дело идет о миссии Лимана фон Сандерса, так как, не получая визита по этому поводу от посла, он сразу понял, что миссия вести переговоры по этому поводу возложена на меня, — чему он очень рад, так как сохранил от нашей первой встречи самое приятное впечатление, и надеется, что переговоры со мною будут облегчены возможностью не ожидать, по каждой частности, сношения с Петербургом.

Я просил его ввести меня откровенно в курс вопроса и в особенности объяснить мне, каким путем дошло германское правительство до недопустимой, с нашей точки зрения, мысли о поручении своему генералу командования корпусом турецких войск, расположенным в Константинополе.

Говорил ли мне Бетман прямую неправду или он находил только более выгодным для себя сложить с себя ответственность за неприятную беседу с человеком, к которому у него было доброе чувство, — я не знаю, но весь его разговор носил такой откровенный и правдивый характер, что я, во всяком случае, сохранил о нем самую добрую память, хотя бы за то, что он крайне облегчил мне и мой разговор с неприятным и заносчивым только что назначенным военным министром фон Эйнемом, а через день и с самим императором.

«Будемте говорить, — так начал свою речь фон Бетман-Гольвег, — как противники, которые питают друг к другу чувство глубокого уважения, у меня к вам зародилось с прошлогодней встречи это чувство в самой высокой степени, — и постараемся отделить то, против чего у вас не может быть повода к неудовольствию, от того, в чем я заранее готов признать известную долю основательности вашей тревоги. Что можете вы сказать против того, что мы решили заменить одного устаревшего генерала другим, более молодым? Срок нашего соглашения с Турцией относительно нашей привилегии иметь нашего инструктора для ее войск кончен. Ни с чьей стороны нам не было заявлено протеста против нашего бесспорно привилегированного положения иметь нашего генерала в качестве инструктора турецкой армии, и кто же может удивляться тому, что мы, состоя в очень дружеских отношениях с Турцией, конечно, постарались закрепить особым соглашением с нею это привилегированное положение. Вы нам в этом не только не препятствовали, но я могу вам подкрепить моим честным словом, что в Потсдаме, при свидании наших императоров в мае месяце, этот вопрос был затронут нашим императором в беседе с вашим государем, о чем не только я был поставлен в известность, но я положительно вас заверяю, что это было тогда же прекрасно известно вашему министру иностранных дел.

Сверх того об этом был осведомлен и ваш посол. Да и как же могло быть иначе? Турция сама не возбуждает вопроса о том, чтобы ей не был нужен европейский инструктор, Англия, конечно, с радостью предложит свои услуги, но едва ли вы можете согласиться на это, в особенности когда уже имеется общее согласие на то, чтобы ей было дано чрезвычайно важное преимущество иметь своего адмирала в качестве инструктора турецкого флота. На французского генерала в звании инструктора мы не можем согласиться. На вашего инструктора не согласятся ни Турция, ни Англия — что же остается? Искать какого-либо нейтрального инструктора, вроде шведского, для персидских войск — очевидно немыслимо, точно так же, как не время поднимать щекотливый вопрос об австрийском или итальянском инструкторстве. Остается одно: сохранить то, что было, то есть нашего германского инструктора, к чему привыкли все, и не поднимать нового вопроса, среди далеко еще не улегшихся балканских страстей, который — верьте моей опытности — может поднять такие осложнения, что никто из нас не в состоянии сказать, кого они затронут и до какого предела дойдут».

Выслушав всю эту длинную аргументацию, я попросил канцлера ответить мне прежде всего на один вопрос: может ли он заверить также своим словом, что мой император уже дал в Потсдаме германскому императору свое согласие не только на продолжение привилегии для Германии иметь своего генерала в Турции в роли верховного инструктора войск, но и на видоизменение и крайне существенное расширение его полномочий — на поручение этому же генералу командования 2-м корпусом, расположенным в Константинополе.

Я уточнил даже мой вопрос и просил канцлера сказать мне: во время свидания императоров в Потсдаме был ли поставлен перед моим императором вопрос о таком расширении полномочий, данных фон дер Гольц-паше, и сказал ли наш император, что он согласен и на это, а также, что при последующих сношениях с нами вопрос о командовании Константинопольским корпусом германским генералом был ли в точности затронут и послужил ли он предметом определенного соглашения?

На поставленный таким образом вопрос канцлер ответил мне буквально следующими словами, которые я записал, как и весь мой с ним разговор, тотчас после возвращения от него в отель «Континенталь», чтобы иметь их в виду при объяснении с императором: «Я этого не могу утверждать, так как вопрос о командовании составляет предмет компетенции нашего военного министра. Я не вижу, впрочем, почему вы придаете такое особое значение вопросу командования одним корпусом нашим генералом. И без командования он может иметь очень большое влияние на управление отдельными войсковыми частями, и лично я вовсе не стоял бы за такое добавление, если бы этот вопрос зависел от меня. К сожалению, я не могу энергично вмешаться в этот чисто технический вопрос и прошу вас доложить его лично императору, а я постараюсь подготовить военного министра и, во всяком случае, сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь вам успешно выполнить то поручение, которое на вас возложено».

Не стану приводить теперь всех аргументов, которые я считал необходимым привести по этому поводу. Я закончил нашу первую беседу просьбою привести собственную точку зрения канцлера, склонив своего военного министра отказаться от меры, которую сам канцлер не считает столь уж для них необходимою, и подготовить императора к менее резкому отношению к вопросу, сказав ему при этом без всяких обиняков, что я положительно могу удостоверить его, что наш император не был предупрежден об этом в Потсдаме, и что ни военный министр, ни министр иностранных дел не имели до самого последнего времени никакого понятия о новом соглашении Германии с Турцией, и что мне придется, во всяком случае, сказать все это в такой же неприкрашенной форме и лично императору.

Бетман-Гольвег закончил нашу беседу, сказав мне, что ему крайне неприятно все возникновение этого вопроса, так как оно может повлиять и на настроение императора, который так радовался видеть меня и не только изменил распределение своего времени, приезжая в среду утром в Потсдам специально, чтобы принять меня, но даже просил императрицу прибыть из Касселя для того, чтобы принять участие в завтраке, к которому я приглашен.

Прямо от канцлера я прошел к французскому послу Жюлю Камбону, которого никогда раньше не встречал. Он принял меня немедленно, но сказал, что чувствует себя совсем больным и собирается даже уехать в Париж на небольшой отдых, «так как теперь стало потише, и можно немного отойти от нервной атмосферы последнего времени».

Я рассказал ему во всех подробностях все, что произошло со мной, и передал дословно весь разговор с канцлером. Посол, показавшийся мне человеком весьма утомленным и вовсе не склонным резко реагировать на окружающие его явления, сказал мне без всяких оговорок, что все мое сообщение для него совершенно неожиданно, так как ни одно из самых последних сообщений французского посла в Константинополе не давало ни малейшего намека на указанные мною намерения германского правительства, которым мы должны противиться всеми доступными нам способами, и что он сегодня же передаст нашу беседу в Париж, и уверен в том, что его правительство окажет России всякую поддержку в ее решении не допустить осуществление задуманного плана.

Мы расстались на том, что я буду держать его в курсе моих сношений с германскими властями, точно так же как он будет делиться со мною всем, что только поступит к нему из Парижа. В остальную часть дня я не видел никого, кто бы мог представить особый интерес в таком неожиданном инциденте. Наш посол Свербеев оставался по-прежнему невозмутимым и только все повторял, что он не знает, как благодарить судьбу за то, что она сняла с него прямое участие в разрешении такого критического вопроса.

Вечером состоялся в мою честь обед в нашем посольстве, на котором было, однако, мало народа, так как многие из приглашенных министров сослались на принятые ими ранее другие приглашения, но канцлер Бетман-Гольвег приехал, был чрезвычайно любезен с женою, вспомнил все детали нашего приема на Елагином острове, а после обеда, уйдя со мною в кабинет посла, долго говорил со мной по поводу нашей утренней встречи и сказал мне только одно, наиболее существенное из всего нашего обмена мнений, а именно, что он успел уже видеться с военным министром и начальником Генерального штаба и вынес впечатление, что «нам обоим будет не легко убедить этих господ отказаться от их мысли, в которой они видят осуществление их давних мечтаний», но что он думает все же, что мне удастся убедить императора не настаивать на его намерении, «в особенности, — прибавил он, — если я дам понять его величеству, что русский император отнесется менее враждебно к предположению поручить германскому инспектору командование какой-либо турецкою воинскою частью, расположенною не в самом Константинополе, а в каком-либо ином центре, например в Адрианополе».

Я спросил тогда канцлера, согласятся ли на такое видоизменение военные власти, и не могу ли я предложить, с шансами на успех, избрать иной город, например, Смирну, который для нас еще более приемлем.

Его ответ был, как это снова показалось мне, вполне искренен. «Я не дам вам обещания за этих господ, — сказал он, — но честно говорю вам, что вы можете рассчитывать на самую дружескую мою поддержку, и скажу вам даже, почему я надеюсь убедить моего императора. С моей точки зрения, важно не то, каким корпусом будет командовать германский генерал, а то, что у него под руками будет определенная войсковая часть, на которой он может проверять приемы нашего командования и обучения войск».

Следующий день — вторник — с самого раннего утра я почти не имел возможности выйти из гостиницы: меня в буквальном смысле слова атаковали всевозможные лица из журнального мира и немалое количество представителей дипломатии.

Из числа последних моя память удерживает в особенности посещение турецкого посла Мухтар-паши, весьма элегантного, сравнительно еще молодого человека, с моноклем в глазу, который с первого же слова сказал мне, что ему известно уже, что русское правительство поручило мне протестовать против соглашения, состоявшегося между германским и его правительством, но что он может дать мне самые дружеские заверения в том, что турецкое правительство не питает никаких агрессивных намерений по отношению к русскому правительству и смотрит на свою новую конвенцию с Германией скорее с точки зрения чисто технической, в чем более заинтересована Германия, которая остановилась на втором корпусе, расположенном в Константинополе, исключительно по соображениям практического удобства, желая избегать излишних переездов для проверки методов обучения в войсках, находящихся не в месте резиденции инспектора.

Поблагодарив генерала за его посещение, я сказал ему, что, будучи в курсе моих намерений, он посвящен, очевидно, и в те основания, которые оправдывают точку зрения императорского правительства.

Мне хочется думать, что эти основания настолько серьезны, что их не может устранить то заявление, которое я принял от него с большою признательностью, и он не поставит мне в вину, если я скажу ему, что на мне лежит прямой долг выполнить поручение моего правительства и что я очень надеюсь на то, что он облегчит мне выполнение этого поручения применением его миролюбивого взгляда и не будет настаивать на том, что удобства передвижения германского генерала столь существенны, чтобы из-за них стоило не считаться со взглядами русского императора. Я добавил турецкому послу, что многое было бы гораздо проще, если бы по таким острым вопросам было больше откровенности среди заинтересованных правительств. Русское правительство не могло не отнестись с особым вниманием к возникшему вопросу уже по тому одному, что соглашение между германским и турецким правительствами последовало, как теперь оказывается, еще в мае месяце, а между тем нам оно стало известно лишь несколько дней тому назад, и совершенно случайно, без того, что ни то ни другое из обоих правительств не сочло нужным поставить нас об этом в известность. Я прибавил, что и союзное нам французское правительство оставалось также в полном неведении еще долее, нежели мы.

Посещения меня представителями печати прошли, в общем, довольно гладко. Большинство из них удовольствовались повторением моих заявлений французской печати и не требовали особых подробностей. Труднее было с представителем «Берлинер Тагеблата», в лице его главного редактора и владельца Теодора Вольфа, и группой русских журналистов. Последних я принял всех вместе и просил их ограничиться повторением того, что они знают уже из французских газет, так как на пространстве трех дней от меня нельзя требовать перемены во взглядах. Они корректно выполнили мою просьбу, и в их газетах я не прочел потом каких-либо выпадов против меня. Они остались только очень недовольны тем, что я наотрез отказался сказать им что-либо по турецкому вопросу, о существовании которого, как они сказали мне в один голос, они осведомились в министерстве иностранных дел.

С Вольфом было труднее. Он прямо заявил мне, что не станет спрашивать меня о вопросах внешней политики, хорошо понимая, что я могу только повторить то, что говорилось в Париже. Зато он забросал меня вопросами о внутреннем положении России и в особенности просил меня высказаться, как смотрю я на сохранение внутреннего спокойствия России, так как германские сведения говорят, по его мнению, о том, что революционное движение гораздо глубже, нежели оно кажется по его поверхностным проявлениям. Мой ответ, воспроизведенный Вольфом вполне точно, стоил мне впоследствии больших нападений со стороны князя Мещерского (издателя «Гражданина»). Я старался объяснить ему, что Россия идет по пути быстрого развития своих экономических сил, что народ богатеет, промышленность развивается и крепнет, в земледелии заметен резкий переход к лучшей обработке, что использование земледельческих машин и искусственных удобрений растет, урожайность полей поднимается и самый существенный вопрос, земельный, — стоит на пути к коренному и мирному разрешению. На вопрос Вольфа, какое значение придаю я революционным вспышкам, я сказал ему, что ни одна страна не свободна от этого явления, но что в России оно гнездится преимущественно в крупных промышленных центрах и не идет далеко от них.

Я прибавил, что России нужен мир более, чем какой-либо другой стране, уже потому одному, что во всех проявлениях своей внутренней жизни она чувствует, как усиленно бьется ее пульс, насколько велики результаты, достигнутые за последние 6–7 лет в ее экономическом развитии, и насколько была бы прискорбна всякая остановка в этом прогрессе. Я хорошо помню, что, отвечая на вопросы Теодора Вольфа о нашем внутреннем положении, я употребил выражение, подхваченное потом князем Мещерским, вышученное им и сделавшееся даже заголовком одного из его «Дневников», посвященных нападению на меня.

«Поверьте мне, — сказал я Вольфу, — что все доходящие до вас вести о грозном революционном движении внутри страны крайне преувеличены и исходят главным образом из оппозиционной печати. Отъезжайте радиусом на 100–200 километров от крупных промышленных центров, каковы Петербург, Москва, Харьков, Киев, Одесса, Саратов, и вы не найдете того революционного настроения, о котором вам говорят ваши информаторы».

И сейчас, много лет спустя после моей беседы с Вольфом, невзирая на все, что совершилось в России при величайшем содействии той же Германии, я не отказываюсь от моего взгляда того времени, потому что не будь войны, не будь того, что произошло вообще во время ее, окажись интеллигентные виновники революции на высоте столь легко давшейся им в руки власти, которую они взяли только потому, что она далась им без всякого сопротивления, но не сумели удержать ее, и так же без сопротивления передали в руки большевиков, — мой анализ был бы правилен, и через какие-нибудь десять лет разумного управления Россия оказалась бы на величайшей высоте ее процветания.

Во вторник вечером меня и жену пригласил к обеду германский канцлер. Внешне обед был как и все обеды: красиво убранный стол, большое количество приглашенных, с большинством министров, но чрезвычайно скучен и бессодержателен по разговорам.

Любезны были только хозяин и хозяйка, прочие же приглашенные почти со мною не разговаривали, а сосед моей жены, кажется министр внутренних дел Дельбрюк, — даже был с нею просто невежлив. Только недавно перед тем назначенный военный министр фон Эйнем, с которым меня свел перед обедом канцлер, попросил меня переговорить с ним после обеда на тему о моих отношениях к Государственной думе, «так как, — сказал он, — мне очень трудно наладить мои отношения с нашей „Государственной думой“ — рейхстагом. Она требует от меня большей мягкости, нежели та, на которую я способен, да и ее не очень поощряет мой повелитель». В послеобеденной короткой беседе на эту тему фон Эйнем был очень любезен и просил вернуться к этому вопросу при нашей последующей встрече, которой, однако, вовсе и не было. За обедом канцлер сказал мне, что император примет меня завтра, в среду, в Потсдаме, вместе со всеми моими спутниками и что мы поедем вместе с нашим послом Свербеевым.

Ровно в 12 часов дня мы выехали с Потсдамского вокзала и прибыли в 12.30 в новый дворец. Император принял меня одного в небольшой приемной комнате перед гостиной, за которой была столовая, все же прибывшие вместе с придворными ждали в гостиной, в которую вышла императрица раньше, чем кончился мой предварительный разговор с императором.

Вильгельм II вышел ко мне навстречу чрезвычайно быстрою походкою. Он был одет в сюртук нашего литовского полка и держал под рукою форменную фуражку полка. Его первые слова отличались необычайною живостью и даже какою-то студенческою веселостью. Он припомнил первую встречу его со мною в декабре 1905 года в Большом Берлинском дворце и прибавил: «Насколько теперь стало лучше, вы были тогда отставным министром, а теперь вы — первый министр; тогда — помните — я говорил с вами о вашем революционном движении и об этом ужасном законопроекте о принудительном отчуждении земель, теперь об этом никто у вас и не думает, а я с радостью слежу за тем, как быстро развивается Россия».

Потом он перешел на свидание в Балтийском Порту, припомнил, как много смеялись мы тогда с ним и как весело и беззаботно прошло это свидание, спросил о здоровье императрицы и государя и уже собирался было идти в соседнюю комнату, когда я спросил его, могу ли я испросить у него несколько минут аудиенции, когда ему угодно будет мне ее назначить, так как я имею особое поручение от моего государя.

Очевидно предупрежденный об этом канцлером, сразу сменивший свой веселый и беззаботный тон на сухой и строго официальный, переменившийся, как мне показалось, в лице, император сказал мне: «Потрудитесь сказать мне то, что вам поручено, теперь же, так как я предпочитаю выслушать неприятное сообщение сразу, нежели оставаться долго в ожидании того, что мне предстоит, так как я уверен, что не услышу от вас того, что может мне доставить какое-либо удовольствие. Вы, конечно, начали бы с приятного сообщения, если бы имели сделать его мне».

При этом он сразу перешел с немецкого языка, на котором началась наша беседа, на французский. Я изложил императору в точности то, что сказал в понедельник канцлеру, выбирая самые спокойные выражения и оттенив в особенности то обстоятельство, что мой государь узнал о намерении императора только в самое последнее время и весьма сожалеет о том, что его величество не вошел с ним в предварительное сношение по этому вопросу, который не может не затрагивать самым существенным образом интересы России на Босфоре.

Ни разу не прервав меня во все время моего изложения, император, как только я окончил его, сказал самым резким и даже раздраженным тоном: «Я вполне верю тому, что вы точно передаете мне поручение вашего государя, но не могу не выразить моего удивления, каким образом он забыл вам сказать, что все, о чем вы мне сейчас передаете, было вполне подробно условлено между нами 10 мая в Потсдаме, за обедом. Я тогда сказал вашему императору, что я решил отозвать фон дер Гольц-пашу из Константинополя и заменить его другим генералом. Я почти уверен даже, что я тогда назвал и его преемника, который был намечен мною на этот пост уже давно.

Мне не было сделано ни малейшего возражения на мой план, а вдруг теперь, когда все мои распоряжения сделаны, когда Порта установила со мною все детали, вдруг ваш император протестует и налагает даже на меня ответственность за то, что я делаю помимо него что-то, нарушающее его интересы. Я не принимаю такого упрека и не понимаю, какую разницу усматривает император Николай в том, что вместо одного моего генерала будет другой. Ваш министр иностранных дел ввел вас в заблуждение и просто забыл, что все было решено по нашему обоюдному соглашению, и что я сделал даже то, чего я вовсе не был обязан делать, так как я надеюсь, что вы, господин премьер-министр, не откажете мне в праве делать выбор между моими генералами».

Дав императору высказаться до конца и видя, что он раздражается все более и более, я просил его выслушать и нашу точку зрения, так как я имею повеление доложить его величеству, что с русской точки зрения нет никакого недоразумения в этом вопросе.

Я просил императора прежде всего припомнить, что во время посещения Потсдама нашим государем его не сопровождал министр иностранных дел, которому и после свидания императоров не было сообщено кем бы то ни было о состоявшемся соглашении. Мы знали только о предположении заменить фон дер Гольц-пашу другим генералом в должности инспектора турецких войск, но о поручении ему командования Константинопольским корпусом было нам совершенно неизвестно. Я не могу быть судьею о том, в чем заключалась беседа его величества с моим государем, но дозволяю себе удостоверить, что если даже такая беседа и имела место, то у его величества, моего государя, не могло быть иного представления, как о предположении заменить фон дер Гольц-пашу другим лицом из состава германской армии. Против этого император Российский не имел и не имеет никаких возражений и почитает этот вопрос делом исключительного усмотрения германского императора, ибо Россия не имеет никаких притязаний на то, чтобы к ней перешло право инструктирования турецких войск, и не желает вовсе поднимать этого вопроса, дабы не вызывать новых осложнений политического характера.

Так же смотрит и Франция, с которой Россия входила по этому поводу в совершенно определенные сношения. Совершенно иначе смотрит Россия на новый фазис в этом вопросе — на поручение германскому генералу командования константинопольскими войсками. Такое предположение равносильно переходу всей власти над турецкою столицею и над проливами в руки Германии, и на такую меру Россия ни в коем случае согласиться не может. Я полагаю, что и Франция заявит свой протест, да и Англия едва ли так просто посмотрит на такое изменение положения, с которым все успели свыкнуться. «Очевидно, — сказал я, — что в этом деле произошло крупное недоразумение, и мой государь ограничил свое согласие на продление за Германиею привилегии инструктирования турецких войск исключительно в прежней форме, и изменение последней в проектируемую теперь сторону никоим образом не могло быть обусловлено словесным согласием двух монархов, а должно было быть закреплено особым обменом письменных нот, тем более что Россия не считает себя вправе вынести какое-либо окончательное решение без согласия своего союзника, который столь же неподготовлен к такому решению, как и мы, осведомившиеся об этом совершенно случайно, в самую последнюю минуту».

Во время моих объяснений император с трудом скрывал свое раздражение, попеременно то бледнел, то краснел, и, когда я остановился и замолчал, отчеканил мне официальным тоном: «Должен ли я принять ваши слова, господин председатель Совета, как официальный протест, заявленный мне русским императором в ультимативной форме, или это дружеская передача взгляда вашего императора, с которым я могу войти в непосредственное сношение, хотя бы для того, чтобы напомнить ему, что я имел его прямое согласие и думал, что действую с его ведома и одобрения».

Я помню хорошо мой ответ, потому что тогда же дословно записал всю аудиенцию. «Ваше величество, вы изволите близко знать моего императора. Его деликатной натуре совершенно несвойственны резкие протесты, а тем более ультиматумы. Личные его отношения к вашему величеству еще более препятствуют какой-либо возможности предъявления вам протеста в такой форме, которой принадлежал бы характер малейшей резкости, устраняющей возможность дружеского обсуждения случайно возникшего недоразумения.

Я точно передаю вам взгляд моего государя на этот острый вопрос, с полною уверенностью в том, что в данном случае, как и во многих других, два монарха, связанные давнею дружбой и одинаково стремящиеся к взаимному согласию, всегда найдут почву для разрешения несогласия. Я прошу вас только верить тому, что мой государь не может смотреть на этот вопрос с иной точки зрения, нежели та, которую я изложил, быть может, недостаточно, но с полною откровенностью и совершенно правдиво, и я убедительно прошу ваше величество не настаивать на вашем первоначальном намерении и пойти навстречу дружеской просьбе моего государя, который, конечно, сумеет оценить ваше намерение сгладить остроту, явившуюся в этом вопросе помимо всякого желания России.

Если вашему величеству будет угодно войти в непосредственное сношение с моим государем, то я буду усерднейше просить вас об одном, чтобы вы изволили довести до сведения его о том, что я исполнил перед вашим величеством его повеление, тем более что я сочту своей обязанностью немедленно представить его величеству подробный письменный доклад об аудиенции, которой вы меня удостоили».

Видимо несколько придя в себя от охватившего его раздражения, император Вильгельм сказал мне более спокойным тоном: «Я прошу вас не думать, что я имею какое-либо неудовольствие лично против вас. Я вам очень благодарен за вашу сдержанность в докладе, очень ценю корректность избранной вами формы, но не могу дать вам окончательного ответа, так как должен переговорить с канцлером, и даже не знаю, не поздно ли и не сообщен ли уже турецкому правительству окончательный текст нашего соглашения». Его последние слова, произнесенные в прежней форме веселого студента, были: «Надеюсь, что наш спор не отнял у вас аппетита, я же чертовски голоден и скажу императрице, что вы виноваты в том, что мы так запоздали к завтраку».

Во все время завтрака император изредка перекидывался самыми шуточными замечаниями со мною, напоминая поминутно наши веселые обеды и завтраки в Балтийском Порту, императрица вела со мною самую бессодержательную беседу на тему об условиях жизни в Петербурге, а после завтрака, во время кофе, не было больше и помина ни о чем, напоминавшем наш напряженный разговор, хотя император все время говорил только со мною, и окружающим казалось, несомненно, что мне оказывалось им исключительное внимание. Он перевел быстро разговор на недавно произведенные в России археологические раскопки около Керчи и сказал, что он прочитал с исключительным интересом газетные сообщения о найденных скифских древностях, которыми всегда особенно интересовался, и спросил меня, каким путем мог бы он ближе познакомиться с добытыми редкими предметами.

Я знал, что раскопки были произведены особой экспедицией, снаряженною Императорскою археологическою комиссиею, и видел даже выставленные предметы в одном из помещений Зимнего дворца, отведенном комиссии. Мне не стоило никакого труда обещать императору доложить государю о его желании, и я выразил уверенность в том, что очень скоро буду иметь возможность представить ему снимки с этой находки, тем более что случайно, незадолго до моего отъезда была речь о том, чтобы Экспедиция заготовления государственных бумаг изготовила особый альбом наиболее интересных предметов в красках и в их натуральную величину.

Месяц спустя эти предметы, превосходно исполненные Экспедициею, были посланы государем императору Вильгельму при собственноручном письме, написанном в самом дружеском тоне, без малейших намеков на щекотливый вопрос, вызвавший такие горестные объяснения со мною.

Обратный мой путь в Берлин я совершил без канцлера, который остался в Потсдаме для своего доклада императору, и мы условились, что я приду к нему в 5 часов дня.

Едва мы успели войти в вагон, как директор Кредитной канцелярии Л. Ф. Давыдов, приехавший в Париж ко времени моих переговоров о железнодорожном займе и вместе со мною остановившийся в Берлине, отвел меня в сторону и просил принять его тотчас же, как я буду свободен, для сообщения мне того, что я должен немедленно же узнать. Он, видимо, не хотел говорить ни в присутствии нашего посла Свербеева, ни при других моих спутниках.

Я принял его тотчас же по моем приезде в гостиницу «Континенталь», просил никого не принимать, пока я не кончу моей беседы с Давыдовым, и после его ухода имел еще время записать все, что он мне сказал, для доклада государю, и имел потом, еще до представления моего письменного доклада в Ливадию, возможность дать Давыдову прочитать написанное, чтобы устранить малейшую неточность в пересказе того, что было им передано мне.

Давыдов сидел за завтраком по левую сторону от императора, посол Свербеев по правую. Кроме двух-трех совершенно банальных обращений к нашему послу, весь завтрак император разговаривал исключительно с Давыдовым, только изредка перекидываясь со мною небольшими замечаниями, каждый раз извиняясь перед императрицею, что он прерывает ее разговор с ее «собеседником».

Разговор императора с Давыдовым начался фразою, которая казалась сначала совершенно банальною:

«Вы довольны вашим пребыванием в Париже?» Давыдов ответил ему: «Мы, русские государственные чиновники, сильно обремененные нашей службой, особенно любим бывать в Париже потому, что находим там возможность несколько отойти от нашей однообразной жизни дома, и в особенности потому, что находим там исключительную атмосферу полнейшей независимости и свободы, ценной именно тем, что даже в случае приезда в Париж по делам никто нами там не занимается, даже не интересуется тем, что мы делаем после окончания деловых переговоров, и все дают нам полную возможность просто отойти на минуту от всех забот и интересов, слишком беспощадно поглощающих всю нашу жизнь дома».

Император, видимо, не желал удовольствоваться таким оборотом разговора и, заметив, что он прекрасно понимает, насколько Париж представляет собою центр, куда стремятся все, кому туда можно показаться, он имеет в виду своим вопросом узнать совсем иное, а именно, насколько он, и главным образом его шеф, довольны достигнутыми результатами переговоров о расширении русской железнодорожной сети, о чем все газеты полны самых определенных сообщений, не скрывая в них, что исключительное внимание было обращено на развитие дорог, имеющих несомненное и даже исключительное стратегическое значение.

Давыдов ответил ему, что он, конечно, в курсе того, о чем пишут французские газеты, хотя далеко и не все, но полагает, что император хорошо осведомлен о том, какую цену следует придавать газетным сообщениям, которые далеко не всегда отличаются точностью, и он может только со всею положительностью удостоверить, что ни в одном из данных председателем Совета министров интервью не были даже упомянуты и слова «стратегические железные дороги», потому что на самом деле все заботы его, как и всего русского правительства, направлены теперь на развитие исключительно железнодорожного транспорта с целью приспособления его к экономическому развитию страны, проявившему такой исключительный расцвет за последние 7–8 лет, что не только нельзя оставаться без изыскания значительных новых средств для расширения и переустройства рельсовой сети для одних экономических нужд страны, но даже следует сказать, не скрываясь, что без этого условия Россия может дойти до самых больших трудностей в удовлетворении запросов ее промышленной и сельскохозяйственной жизни. Усилия России в настоящее время направлены главным образом на улучшение технических и финансовых условий нашего железнодорожного строительства, которые причиняют нам величайшие заботы, и он уверен, что его начальник будет очень рад представить его величеству очень интересные сведения по этому поводу, если только они представляют для него какой-либо интерес.

Император прервал его словами: «Меня совершенно не интересуют экономические соображения в деле развития рельсовой сети, потому что я отлично понимаю, что каждая страна должна принимать меры к тому, чтобы ее жизнь не страдала от недостатков своего транспорта, но чего я не могу понять — это то, зачем России нужно усиливать свои чисто стратегические дороги и именно те, которые направлены в сторону Германии. В этом я вижу весьма тревожный симптом». На это Давыдов ответил ему следующее, внеся даже свои, личные небольшие исправления в сделанную мною запись.

«Каждую дорогу можно назвать, в известном смысле, стратегическою, потому что, при известном понимании, можно с полною справедливостью указать, что по ней можно провезти солдат и военные грузы. Усиление и улучшение железнодорожной линии, соединяющей две столицы — Петербург и Москву, увеличение на ней станционных путей, усиление ее подвижного состава можно также, при известных взглядах, считать мерою, имеющею стратегический характер. Но если отрешиться от такого предвзятого взгляда и рассмотреть представленный Россией в Париже план ее железнодорожного строительства, на которое ей необходимо иметь ежегодно не менее пятисот миллионов франков, не считая того, что она может тратить из своих бюджетных средств, то с очевидностью станет ясно, что не только Россия не предполагает строить ни одной линии, идущей в сторону Германии, но что подавляющее большинство всех железнодорожных линий, намеченных к постройке, имеют чисто экономический характер и не имеют решительно никакого военного или так называемого стратегического значения.

Достаточно указать для оправдания этого утверждения, что наибольшая часть средств, намеченных к затратам, имеет в виду железные дороги на Урале, сооружение Южно-Сибирской магистрали, развитие совершенно недостаточных путей сообщения в Туркестане и т. д.»

Император, видимо, хотел переменить разговор, но Давыдов, не заметив этого, добавил еще:

«Ваше величество изволите усматривать тревожный симптом в том, что Россия обращается к Франции в получении неотложно нужных ей средств для своих экономических целей. Но почему же она прибегает к этому средству? Только потому, что она видит готовность Франции идти навстречу ее стремлениям, направленным к мирному развитию своей жизни, знает и верит полному отсутствию в ее политике каких бы то ни было агрессивных намерений, тогда как другие рынки совершенно не интересуются Россией и ее стремлениями: одни потому, что сами не обладают средствами, другие потому, что изменили свое прежнее отношение к финансовой политике России. Что же остается делать нам? Остановить наше внутреннее развитие — немыслимо, и было бы прискорбно и даже вредно. Остается искать, для продуктивных целей, средства там, где они имеются и где нам верят, так как видят, насколько мы не жалеем никаких способов, чтобы сохранить наше положение среди других держав и оградить всеми доступными нам средствами мир и общее спокойствие».

Император прервал Давыдова и, придавая своим словам более резкий и даже нервный тон, сказал:

«Оставим этот вопрос. Есть другой, который меня беспокоит больше, нежели вопрос о железнодорожном строительстве России. Неужели у вас не понимают, куда ведет направление вашей печати, усвоившее себе целиком приемы и направление французской и английской печати по отношению к Германии. Ее нападки на нас и лично на меня не предвещают ничего доброго. Все общественное мнение Германии глубоко возмущено ими. Ваши газеты забывают, что еще так недавно, в самую критическую для России пору войны с Япониею, я предложил ей очистить от ваших войск ваш Западный фронт и гарантировал вам полную вашу безопасность. Во время балканского кризиса, в часы самых опасных манифестаций я вел, как веду и сейчас, политику примирения, и поддерживаю вас во всем. И тем не менее выходки вашей печати, также как и выходки французской, с газетою господина Бюно-Варилья во главе, делаются совершенно невыносимыми, они ведут к катастрофе, которую я не смогу предотвратить. Скажите это вашему шефу», — прибавил император, показывая в мою сторону.

Давыдов ответил, что он не преминет поставить меня в известность о всей беседе, которой он только что удостоен, но просил императора Вильгельма разрешить ему ответить несколькими словами на только что им высказанное.

«Положение печати в России, — сказал он, — совершенно иное, нежели в Германии. Здесь печать очень дисциплинированна и сама охотно ищет постоянного осведомления от правительства и весьма дорожит им, считая до известной степени своим патриотическим долгом следовать директивам правительства и помогать ему.

В России она и недисциплинированна, и укомплектована по преимуществу элементами, считающими своим непременным долгом критиковать правительство и относиться большею частью отрицательно ко всему, что делается им. Органы печати, благожелательно настроенные в сторону правительства, считаются далеко не бескорыстными, несмотря на то, что такое отношение совершенно несправедливо. Закон не облекает к тому же правительство достаточными средствами к тому, чтобы держать печать в рамках благоразумия, держать же печать под эгидою цензуры, очевидно, немыслимо при современном состоянии страны.

Печать в России, таким образом, гораздо более свободна, чем это принято думать, и, несмотря на это, та же печать постоянно жалуется на недостаточную свободу, ей предоставленную, и этот лозунг проводится ею и во всей заграничной печати, которая, в свою очередь, постоянно говорит о каком-то гнете правительства на [русскую] печать, не давая себе отчета в том, что этот гнет существует просто в ее воображении.

Независимо от этого, нельзя забывать, что много органов печати находится в руках людей, враждебно настроенных к правительству, очень плохо осведомленных и не желающих просто осведомляться у правительства. Эти элементы просто не дают себе отчета в том вреде, который они наносят стране, а всякая попытка разъяснить их неправильное освещение принимается как давление на печать».

Слушая Давыдова, император едва сдерживал свое неудовольствие и резко ответил ему:

«Я не могу помочь делу, если оно находится с таком положении, как вы мне это изображаете. Я должен только сказать вам прямо — я вижу надвигающийся конфликт двух рас: романо-славянской и германизма, и не могу не предварить вас об этом».

Завтрак подходил к концу, и Давыдов успел только сказать императору, что славянский мир не предполагает атаковать кого бы то ни было и опасается только одного — атаки германизма, направленной на него и на его существование. Россия, в частности, желает только одного — мирного существования, отлично давая себе отчет в том, насколько оно ей необходимо, хотя бы для того одного, чтобы догнать то время, которое было упущено ею в прошлом, чтобы занять среди других народов место, на которое она вправе рассчитывать среди культурных стран. Что же касается Германии, то, не имея права говорить о ней, он спрашивает себя, что может она выиграть от вооруженного конфликта. Ей нужны предметы первой необходимости для ее исключительного по интенсивности промышленного оборудования, и еще больше она нуждается в мировых рынках для вывоза своих произведений. Что дадут ей последствия вооруженного катаклизма?

На эту реплику император ответил Давыдову:

«Вы разумеете столкновение германизма с славянством, предполагая, вероятно, что первый начнет враждебные действия. Если война неизбежна, то я считаю совершенно безразличным, кто начнет ее». И затем последние его слова были: «Мы с вами, по-видимому, различно оцениваем события. Я очень озабочен ими, и говорю вам совершенно определенно, что война может сделаться просто неизбежною, и предупреждаю вас об этом потому, что я предпочитаю вообще говорить с финансистами, так как они и более осведомлены, и умеют сказать то, что думают, тогда как господа дипломаты только могут создавать ненужные осложнения. Поверьте мне, что я ничего не преувеличиваю».

Расставшись с Давыдовым, я тотчас же записал все, что он мне сказал, и так как до моего свидания с канцлером у меня осталось всего несколько минут времени, то я условился с Давыдовым, что перепишу мою запись и покажу ее ему уже в Петербурге, прежде чем внесу в мой всеподданнейший доклад, или сохраню в виде прибавления к докладу, чтобы устранить возможность проникновения в печать. Разумеется, обо всем я поставлю в известность Сазонова.

Впоследствии, уже находясь в Париже в беженстве, я написал об этом эпизоде моего свидания с императором Вильгельмом особую статью для «Revue de Deux Mondes». Журнал набрал ее в корректуре, но затем долгое время не печатал ее и кончил тем, что не напечатал вовсе. Почему поступил этот журнал таким образом, я не знаю, хотя мне в точности известно, что бывший посол в Берлине Жюль Камбон говорил дважды директору журнала о крайней желательности напечатать мою статью.

На всякий случай я храню для памяти корректуру этой ненапечатанной статьи, которая воспроизведена здесь во всей точности.

Свидание мое с канцлером было назначено на 5 часов вечера. Когда я пришел к нему, меня провели к нему без доклада, и Бетман-Гольвег встретил меня словами: «Поздравляю вас от всего моего сердца, вы достигли успеха на три четверти. Нужно только придумать какой-либо компромисс, чтобы дать нам приличный выход из создавшегося положения, так как турки уже согласились поручить командование одним корпусом нашему генералу. Если ваше правительство не будет спорить, чтобы мы имели в наших руках, как учебную единицу, один из армейских корпусов турецкой армии, то я обещаю вам мое содействие в том, чтобы мы не настаивали на Константинопольском корпусе, лишь бы ваш протест не был повторен Францией».

Не принимая на себя окончательного решения вопроса и ссылаясь на то, что я должен обо всем доложить моему государю, я предложил в виде попытки к компромиссу исключить, во всяком случае, Константинополь и Адрианополь и избрать один из малоазиатских корпусов, предоставив нам сговориться с Францией и обеспечить ее обещание не протестовать, если выбор корпуса не будет близко затрагивать ее интересов.

Я настаивал, во всяком случае, на том, чтобы германский генерал не был официально назначен командиром корпуса, а была бы найдена более приемлемая формула, ясно указывающая на то, что его отношение имеет чисто учебный характер.

Подумав немного, канцлер сказал мне: «Я понимаю, вас удовлетворит, вероятно, такая постановка, при которой при турецком командире нашему генералу будут даны полномочия руководить им в смысле учебных занятий и применения на практике выработанных нами уставов».

Я ответил на это утвердительно и прибавив, что мы не имеем фактической возможности следить за секретными наставлениями и их применением, но не можем отказаться от принципиальной стороны вопроса, столь просто разрешающей вопрос о проливах и преобладании Германии на Босфоре. На этом мы расстались, причем канцлер сказал мне на прощание: «Вы можете быть довольны вашим приездом к нам, так как я почти уверен, что мы найдем формулу, которая даст вам удовлетворение».

Я успел передать все обстоятельства французскому послу, который обещал немедленно телеграфировать в Париж, и высказал лично от себя, что он думает, что соглашение между нами будет легко достижимо и, что и он находит, что я сделал все, чего можно было добиться при создавшемся положении вещей.

Теперь, много лет спустя, мне трудно уловить все оттенки впечатлений того времени, но у меня было, как тогда, так и теперь, впечатление, что Бетман-Гольвег был совершенно искренен со мною и искал и сам выхода из того положения, которое создалось помимо его участия, исключительно под влиянием известных кругов. Сам он, я думаю, действительно не сочувствовал принятому уже решению и отлично понимал, что ни мы, ни Франция не можем оставить без протеста такое решение, а такой протест только усугублял и без того напряженное положение дел Ближнего Востока.

Скажу даже больше, мне думается, что канцлер вообще не хотел войны и был со мною вполне искренен, когда, припоминая нашу встречу на Елагином острове, он тогда еще говорил, что Германия достигла мирным путем таких результатов в своей внешней политике, которые могут только укреплять ее продолжать мирное развитие их. Он был, бесспорно, не самостоятелен, и во всей беседе его явно слышалась нота неудовольствия на то, что, неся формальную ответственность за ход дел, он должен считаться с влияниями, превышающими его власть.

На другой день рано утром мы выехали в обратный путь домой. Поезд отходил в 7 часов утра. Несмотря на такой ранний час, канцлер встретил меня на вокзале, поднес букет жене, отвел меня в сторону и спросил, с каким чувством уезжаю я из Берлина.

Повторив ему, что у меня, к сожалению, нет уверенности в достигнутом мною результате, что меня продолжает озабочивать настроение императора и окружающих его военных, но что я надеюсь на его, канцлера, помощь в вопросе, в котором Россия не может изменить своей точки зрения, я просил его сказать мне совершенно откровенно, хотя бы и частным образом, на что могу я рассчитывать. Его ответ был буквально следующий:

«Я даю вам мое слово, что все мое влияние будет направлено на то, чтобы исполнить ваше желание, и я даже имею моральное право сказать вам, что вы уже достигли вашего желания, но в обмен на такую мою откровенность, я прошу вас сказать мне, не видите ли вы других тревожных точек в наших отношениях и не можете ли предупредить меня о том, на что мне следует обратить мое особенное внимание?»

До отхода поезда оставалось всего несколько минут. Я успел только сказать канцлеру, что, помимо общего политического положения и постоянного усиления военных приготовлений в Германии, я смотрю с особою тревогою на подготовительные работы к пересмотру торгового договора, так как до меня доходят слухи весьма тревожного свойства о том, в каком направлении ведутся работы в Германии и какие требования будут выдвинуты с ее стороны.

Взяв меня за руку, Бетман-Гольвег сказал мне: «Вы совершенно правы, этот вопрос гораздо острее, чем вопрос о Лимане фон Сандерсе, но зачем же с вашей стороны поднимается так много ненужного шума и неужели нет возможности и в этом вопросе найти средний путь? Как хорошо было бы, если бы вы опять приехали к нам, и мы могли бы спокойно переговорить обо всем».

На этом мы простились. В тот же день, в вагоне по германской дороге, а затем на следующий день уже в русском вагоне между Вержболовом и Петербургом, я продиктовал моему секретарю Дорлиаку подробный всеподданнейший доклад, перечитал и поправил его тотчас же по приезде в Петербург, показал его в проекте Сазонову, который не сделал на него ни одного замечания, и я немедленно послал его государю в Ливадию, прося его ознакомиться с ним до моего приезда, а Сазонова просил представить от себя заключения по всем его сторонам.

Сергей Дмитриевич [Сазонов] сообщил мне на другой день, что он представил государю простое заявление, что он вполне присоединяется ко всему, что мною сделано, и будет только ждать уведомления Свербеева об окончательном решении со стороны Германии. Как известно, на этот раз наш протест был формально уважен, назначение генерала Лимана фон Сандерса командиром 2-го корпуса в Константинополе не состоялось, и мы имели право сказать, что наша точка зрения была принята.

Что было затем сделано, после моего ухода в конце января 1914 года, мне уже неизвестно.

Об этом моем всеподданнейшем докладе я распространяться не стану. Он сделался предметом гласности, так как большевики напечатали его в конце 1928 года в особом издании под названием «Черная Книга».

Уже в июле 1924 года в Брюсселе появился ряд статей в одной из газет, посвященных русскому вопросу, в которых автор ссылается на тот же мой доклад, но уже с совсем иной точки зрения, находя в нем указание на то, как я обманывал французское правительство, выманивая у него деньги на постройку железных дорог, обещая генералу Жоффру начать немедленно постройку стратегических дорог в Польше, и — не исполнил этого обещания.

Автор этих статей просто не знал, что никакого фактически разработанного плана постройки стратегических дорог у генерала Жоффра не было, о чем я уже упомянул в своем месте, а был ряд схематически набросанных на листке бумаги длинных магистральных линий, прорезывавших вдоль и поперек чуть ли не всю Россию. Не знал он также, или не хотел знать, что все мое соглашение об открытии России пятилетнего кредита на усиление ее железнодорожного строительства было формально осуществлено только в январе 1914 года, а 30-го числа того же месяца я был уволен, да и война была объявлена 19 июля того же года, и, следовательно, никакая сила в мире не могла за этот ничтожный промежуток времени построить ни одного метра новых железных дорог.

Впрочем, все это совершенно безразлично для газетных статей, так как весь интерес сводится только к тому, чтобы сказать, что Россия и ее представители всегда думали только о том, чтобы занимать деньги и не исполнять своих обязанностей.

С границы, из Вержболова, я послал государю телеграмму с извещением о том, что я вернулся из моей поездки и, по принятому порядку, испрашиваю у него: угодно ли ему повелеть мне вступить в исполнение моих двойных обязанностей: председателя Совета министров и министра финансов. По странной случайности ответ на мой запрос, с повелением вступить в должность, я получил только на третий день моего возвращения в Петербург, когда я уже фактически окунулся во все прелести, ожидавшие меня по моем возвращении.

Было ли это случайное запоздание в ответе, не отлучался ли государь куда-либо из Ливадии, или он раздумывал, не следует ли ему воспользоваться настоящим моментом и уволить меня, — я этого не знаю и никогда не узнаю, но для меня не подлежит никакому сомнению, что мысль о моем увольнении давно уже была в уме государя, и только он все еще воздерживался привести ее в исполнение и осуществил ее лишь в конце января 1914 года.

Прошло всего не более 2–3 дней после моего возвращения, как министр иностранных дел Сазонов получил от А. П. Извольского подробное письмо от 7/20 ноября с сообщением о десятидневном моем пребывании в Париже.

Это письмо содержало чрезвычайно лестные для меня сведения о том, как отзывались о моем пребывании высшие представители французского правительства.

Об этом письме я ничего не знал, потому что Сазонов, несмотря на вполне добрые, казалось бы, наши отношения, не счел почему-то нужным сообщить мне о нем, и даже не обмолвился о нем ни одним словом, несмотря на то, что оно не могло не быть приятно как мне, так и ему самому. Почему он так поступил — кто разъяснит это теперь!

Только в апреле 1932 года оно стало мне известно через советское издание 1927 года «Монархия перед крушением».

Глава IX

Развитие интриги против меня. — Проект назначения Штюрмера московским городским головой. Непосредственные, в обход Совета, сношения Маклакова по этому вопросу с государем. — Поездка в Ливадию. — Доклад государю о моей заграничной поездке, о вреде назначения Штюрмера и о беспокоящем меня отсутствии единства в Совете министров. — Неутверждение государем назначения Штюрмера. — Возвращение в Петербург. — Сообщение Совету министров о моем докладе государю и обращение мое к министрам по вопросу о тяжелом положении, создаваемом рознью в среде Совета. — Совещание под моим председательством для рассмотрения записки Сазонова по турецкому вопросу

Давно не было такого напряженного положения вещей, как то, которое я застал, вернувшись после моего долгого отсутствия.

Я не говорю уже об общеполитическом положении, которое заставляло быть настороже каждую минуту, но мое личное положение было настолько острым, что все говорило за необходимость готовиться к его выяснению всеми доступными мне способами. Интрига против меня успела развиться и окрепнуть за время моего вынужденного отсутствия, и это стало мне ясным с первого же дня.

Меня заменял по Совету министров государственный контролер П. А. Харитонов.

Я уже не раз говорил, что он лично не принимал деятельного участия в кампании против меня, так как не видел в этом личного расчета и вообще не стремился переходить из своего спокойного положения на более боевое и ответственное.

Но он был обо всем отлично осведомлен и далеко не все сообщал мне, так как не хотел портить отношений с той группой министров, которые вели интригу против меня, и в особенности с Кривошеиным и Щегловитовым, не зная хорошенько, кто из них построит свое благополучие на моих развалинах. Тотчас по моем приезде Харитонов приехал ко мне и посвятил меня в два вопроса, совершенно мне неизвестные, а именно, что так называемый думский кризис разрешился при содействии Щегловитова и что ему стало известно, что Маклаков послал без согласия и даже обсуждения в Совете министров всеподданнейший доклад о назначении властью правительства московским городским головою члена Государственного совета Штюрмера.

Он прибавил, что Маклаков на вопрос его об этом ответил ему, что он никаких личных распоряжений по этому поводу не делал, ясно намекая, что что-то им делается, очевидно, по повелению государя, но что председатель Государственного совета Акимов сказал ему об этом совершенно просто, когда Маклаков спрашивал, не имеет ли он каких-либо возражений против такого предположения, — что он не видит препятствий против предложенной меры.

В тот же день вечером я созвал всех министров в частное собрание у меня в кабинете и просил их выслушать мое сообщение о результатах моей поездки и сообщить мне о наиболее выдающихся событиях по каждому ведомству за мое отсутствие.

С. Д. Сазонов, выслушав мой черновой проект всеподданнейшего доклада о посещении Рима, Парижа и Берлина, заявил, что он находит достигнутые результаты настолько благоприятными, что сам не надеялся на столь блистательный исход немецкого конфликта. Рухлов вышел из своей обычной сдержанности и сказал, что он готов повторить то, о чем уже не раз заявлял, что находит, что теперь мы сдвинулись с мертвой точки в деле строительства железных дорог, и убеждается в полной правоте моих взглядов.

Остальные министры ограничились пересказом разных второстепенных подробностей текущей жизни. Кривошеин, Маклаков и Щегловитов молчали. Первый из них сказал только, что он настолько болен, что намерен просить государя о продолжительном отпуске, о чем имеет в виду переговорить со мною отдельно.

Мне пришлось обратиться к Маклакову и Щетловитову с просьбою посвятить меня в курс того, что мне стало уже известно, а именно о ликвидации конфликта с Думою и о проекте замещения должности московского городского головы назначением от правительства Штюрмера.

Рассказ Щегловитова был весьма оригинален по построению. Он начал с того, что всем министрам известно, насколько я тяготился создавшимся странным положением с Государственной думой, вследствие принятого с одобрения государя решения министров не посещать заседания Думы до принятия ее председателем мер к тому, чтобы подобные явления не могли более повторяться, и что он думает, что ему удалось оказать мне и всем нам услугу тем, что ему представилась возможность встретиться с Родзянко и убедить его при открытии новой сессии ликвидировать этот инцидент заявлением, вполне отвечающим той формуле, которая была предложена мною еще в конце мая.

По его словам, подтвержденным некоторыми из министров, заявление Родзянко было совершенно приличное, а Тимашев сказал даже, что после этого заявления он счел себя вправе быть в Думе и давать объяснения в комиссии, что и было отмечено самым сочувственным образом некоторыми членами Думы.

Я поблагодарил Щегловитова, сказав ему, что не могу не выразить моего удовольствия, что этот инцидент исчерпан, и притом без моего вмешательства, которое не имело успеха в начале лета.

Несколько дней спустя меня посетил член Думы H. П. Шубинский и передал мне, что тотчас после визита своего к Щегловитову Родзянко рассказывал ему в его кабинете в Думе, в присутствии некоторых членов Думы, что Щегловитов просил его ликвидировать майский инцидент и даже передал ему собственноручный письменный набросок того заявления, которое он просил сделать в Думе, объяснив при этом, что он в точности знает, что я буду уволен государем в самом близком времени, между прочим потому, что государю крайне неприятен весь инцидент с Думой, и что он, Щегловитов, имеет все основания знать, кто заменит меня на должности председателя Совета министров, дав при этом косвенно понять, что этот мой преемник будет именно сам Щегловитов.

По крайней мере, Родзянко, по словам Шубинского, определенно говорил, что Родзянко находил крайне желательным отнестись положительно к такой просьбе будущего председателя Совета и что он сумеет «дисконтировать», по его словам, оказанную ему услугу. Кто из перечисленных лиц говорил правду и кто из них фантазировал, — об этом трудно судить теперь, тем более что никого из них нет более в живых.

Второй вопрос — с Маклаковым — вызвал гораздо большие осложнения. Я начал с того, что спросил министра внутренних дел, насколько справедлив дошедший до меня тотчас по моем возвращении слух о том, что им заготовлен всеподданнейший доклад о назначении в Москву городским головою, по избранию правительства, Б. В. Штюрмера, которому я не могу не придать полной достоверности, так как прочитал в первом же попавшем мне в руки на границе номере «Гражданина» такие намеки по этому поводу, которые заставляют меня придавать этому слуху значение правдоподобия. А так как я не допускаю мысли о том, чтобы такая мера могла быть принята без обсуждения ее в Совете министров, то я прошу П. А. Харитонова посвятить меня в происходившие об этом суждения и решение Совета.

Харитонов ответил коротко, что он ничего не знает об этом, так как Совет министров не был вовсе привлечен к решению этого дела, и если бы он знал что-либо об этом, то, конечно, отложил бы рассмотрение такого дела до моего возвращения, как это он сделал по целому ряду таких вопросов, которые, имея существенное значение, не требовали спешного решения.

Маклаков попытался сначала вовсе уклониться от всяких объяснений, заявив, что он получил прямые указания от государя и не считал себя вправе задерживать исполнение высочайшей воли внесением дела в Совет министров, до которого оно даже и не касается.

Мне пришлось поэтому сразу открыть столкновение. Я заявил, что вижу из ответа министра внутренних дел, что дошедший до меня слух верен, и прошу поэтому категорически объяснить мне, в каком положении находится дело, дабы я мог привлечь Совет к выражению своего мнения и представить его государю. «Я вчера отправил мой доклад его величеству», — ответил Маклаков и больше не произнес ни одного слова.

Тогда я просил Совет выслушать меня, высказать откровенно мнение каждого из нас и уполномочить меня доложить государю не только мой взгляд, но и все, что будет высказано присутствующими, дабы на нас не лежало ответственности за те последствия, которые неизбежно проистекут из такого действия министра внутренних дел.

Я изложил подробно Совету, как я смотрю на это дело и какие последствия предвижу из такого незаконного и опасного решения. Оно не только не разрешит затяжного кризиса с замещением должности московского городского головы вследствие неутверждения правительством нескольких последовательно избранных кандидатов нежелательного, с точки зрения правительства, направления, хотя в числе их были и такие мало опасные и далеко не влиятельные лица, как Катуар, но, напротив того, придаст ему характер прямого конфликта Москвы с верховной властью и неизбежно примет такие размеры, что придется фактически закрыть городское общественное управление в Москве и избрать такой способ ведения городского хозяйства, для которого нет никаких законов, ни тем более практических методов осуществления.

Я указал при этом и на то, что личность избранного кандидата для такого исключительного выхода из трудного положения еще более усугубляет запутанность положения. Воспоминания о времени исполнения им обязанностей председателя Тверской губернской земской управы, также по назначению от правительства, слишком свежи еще в памяти у всех, его политическая окраска не нуждается ни в каких комментариях, и самая элементарная осторожность заставляет, во всяком случае, предвидеть, что появление Б. В. Штюрмера может сопровождаться такими эксцессами в Москве, что на нас лежит прямой долг доложить обо всем государю, а не быть слепыми исполнителями отданного им приказания, даже если бы оно было на самом деле отдано по его личному усмотрению, — в чем я буду сомневаться до тех пор, пока мне министр внутренних дел не представит неоспоримых доказательств.

Большинство министров приняло деятельное участие в прениях. Молчали только Кассо и Сухомлинов. Никто из говорящих не поддержал Маклакова. Что думал каждый из них — я, конечно, не знаю, но высказались все, кроме молчавших, самым резким образом, и все суждения заключались в развитии и дополнении мыслей, мною набросанных. Не отставал от других и Щегловитов, а Сазонов, Тимашев, Харитонов, Григорович и Рухлов не скрывали своего возмущения и заявили мне, что они вполне солидарны с моею оценкою, просят меня довести об этом до сведения государя и присоединяются ко всем тем мерам, которые я предложу, чтобы избавить не нас, а государя от неисчислимых последствий такого шага.

Останавливаться далее на обсуждении этого вопроса не было никакой надобности. Я заявил Совету, что буду немедленно просить разрешения государя приехать в Ливадию, но так как мне придется обождать, пока будет составлен и переписан мой доклад по вопросам внешней политики, а это потребует все же три-четыре дня, и тем временем посланный министром внутренних дел доклад может быть утвержден, то я сегодня же пошлю его величеству телеграмму, в которой выскажу взгляд всего Совета, кроме Маклакова, и буду просить не утверждать доклада последнего, по крайней мере до выслушивания моих личных разъяснений.

Я не скрыл от Совета, что в случае безуспешности моих представлений я буду просить государя об увольнении меня от должности, тем более что не могу не предвидеть столкновения и с Сенатом, который может отказаться от опубликования высочайшего повеления, как это он сделал по военному ведомству, отказавшись публиковать новое положение о Военно-медицинской академии, составленное с нарушением законов о порядке рассмотрения дел этого ведомства, выходящих за пределы тех особых законоположений, которые были изданы для этого ведомства. Все министры просили меня так и поступить, с Маклаковым же мы разошлись не простившись, так как он ушел ранее других.

На другой день утром я поехал к председателю Государственного совета Акимову, чтобы узнать у него, каким образом он не протестовал против такого назначения, хотя бы потому одному, что Штюрмер — член Государственного совета, и для него, как председателя, не безразлично, какие скандалы могут произойти с лицом, носящим это звание.

Разъяснив ему все, что произошло накануне в Совете, я высказал, что для меня совершенно очевидно, что все это дело рук князя Мещерского, который всегда оказывал особое покровительство Штюрмеру, и если бы он, Акимов, воспротивился такому невероятному плану, то Маклаков отказался бы от него, зная, каким доверием он пользуется у государя. Я не скрыл от него, что вчера послал государю телеграмму, и показал даже копию, пояснив ему, что я намерен предпринять по этому поводу, а в случае неуспеха буду просить об увольнении меня от службы. Акимов сказал мне, что он недостаточно вдумался в этот вопрос, когда ему передал Маклаков о своем намерении, но видит теперь, что опасность действительно очень велика, и уверен в том, что государь согласится со мною, тем более что для него совершенно ясно, что инициативы государя тут совсем нет и действительно все придумано Мещерским, а исполнено легкомысленным Маклаковым, в порядке угодничества перед его покровителем.

Через два дня, — это было в воскресенье, — ко мне позвонил по телефону Штюрмер и просил разрешения приехать ко мне. Я назначил ему в тот же день перед самым моим обедом. Он начал с того, что он крайне поражен дошедшим до него слухом, что о нем произошел очень крупный разговор между мною и министром внутренних дел. Он совершенно и не подозревал будто бы о том, что его «прочат» в московские городские головы, и он просит меня, ввиду наших старых отношений (в начале семидесятых годов мы были одновременно столоначальниками в статистическом отделении Министерства юстиции, но с тех пор почти не встречались), высказать ему мое откровенное мнение, которому он заранее подчиняется.

Я повторил ему все, что говорил в Совете министров и с Акимовым, и не скрыл, что послал уже телеграмму государю, и буду докладывать лично, как только получу разрешение приехать в Ливадию, и употреблю все мои усилия к тому, чтобы его назначение не состоялось, так как считаю, что и мой, и его долг заключается в том, чтобы оградить государя от вредных распоряжений, а не потворствовать случайным прихотям, с чьей бы стороны они ни исходили.

Штюрмер продолжал уверять меня, что он во всем этом деле решительно неповинен, благодарил меня за откровенность и просил передать государю, что он его усердно просит отменить его намерение, так как и сам видит, что доброго из этого ничего не произойдет, а избежать больших осложнений на самом деле будет трудно.

Я убежден, что Штюрмер просто говорил неправду. Он отлично знал обо всем от Мещерского и Маклакова, был в величайшем восторге от назначения своего в Москву, просил даже Министерство внутренних дел, как это мне потом подтвердил директор Департамента полиции Белецкий, чтобы ему разрешили поселиться в доме генерал-губернатора на Тверской, так как сам предвидел, что ему просто не удастся найти квартиру, но со мною говорил в указанном тоне для того, чтобы сказать потом, — если бы мои настояния расстроили весь план, — что он сам просил освободить от назначения, сулившего ему большие неприятности. По своей природе трусливый и совершенно не склонный принимать на себя сложные и трудные обязанности, он так же легко согласился со мной, как принял и милостивое предложение своего покровителя Мещерского, вероятно не дав себе вовсе отчета в том, какие осложнения могло вызвать такое назначение для него самого.

Телеграмма от государя с разрешением приехать в Ливадию пришла только на третий день, а следом за нею пришла и депеша от министра двора, извещая меня о том, что моя другая телеграмма, касающаяся «Москвы», принята благожелательно и мне поручено сообщить, что будут ждать моего приезда и не примут решения до него.

Приехал я в Ялту, как всегда, около трех часов дня и немедленно послал донесение государю о моем прибытии, прося указать мне время, когда я могу явиться с докладом. Я получил приглашение приехать в 8 часов вечера, если не устал с дороги, как передал мне прибывший с автомобилем камер-лакей.

Помню хорошо, что день был мрачный и сырой, пахло зимой, и дворец был пуст и без обычного оживления. Государь принял меня в его верхнем кабинете, с его привычною приветливою улыбкой, но мало расспрашивал о моей заграничной поездке, как будто мы виделись совсем недавно, спросил только, совсем ли я оправился от болезни в Риме, и сразу перешел к так называемым очередным делам, сказав мне, что он успел уже прочитать мой подробный доклад о том, что я делал в Риме, Париже и Берлине, вполне одобряет все, что я говорил и делал, и прибавил: «У нас слишком много других вопросов, чтобы останавливаться на том, что так ясно, и я могу сказать вам только то, что я уже написал на докладе», — и передал мне тут же его известную резолюцию, опубликованную теперь большевиками в их издании «Черная Книга» и которая содержит в себе прямое одобрение всего, что я сделал, с прибавлением, что государь находит, что все переговоры были ведены с полным соблюдением интересов и пользы России.

Привычной для меня благодарности или выражения удовольствия и какой-либо любознательности в отношении подробностей всего, что пришлось пережить, заявлено на этот раз не было. Меня удивило в особенности и то, что свидание с германским императором не остановило на себе особенного внимания, и мне пришлось самому просить разрешения представить некоторые разъяснения, так как доклад мой, при всей его подробности, не мог, конечно, передать всех частностей и личных впечатлений, да и многое не должно было быть даже включено в письменное изложение.

Государь слушал меня, ни разу не останавливая, и только в том месте моего рассказа, где я привел слова императора Вильгельма о том, что все было условлено с государем в мае месяце, в Потсдаме, государь заметил как бы вскользь: «Ничего подобного, конечно, не было, но я нимало не удивляюсь, так как уже не раз я встречался с тем же приемом сваливать с больной головы на здоровую». В заключение моего объяснения государь оказал только: «Ну, подождем, как исполнит германский канцлер данное вам обещание. Я думаю, что на этот раз формально они уступят нам, тем более что Сазонов донес мне, что у Свербеева вполне сложилось убеждение, что вы произвели должное впечатление».

Видя, что государь мало реагирует на мой доклад и вовсе не спрашивает меня о том впечатлении, которое оставило мне пребывание в Берлине, я сам перешел на изложение моих выводов из этой короткой остановки и мимолетного обмена мыслями с германскими государственными людьми, и сказал государю, что мое заключение о положении дел в Германии гораздо более пессимистическое, нежели я думал первоначально, и даже считал себя вправе изложить в письменном докладе, доступном, во всяком случае, нашим канцеляриям.

Я не могу, конечно, утверждать, сказал я, что Германия идет прямым и неудержимым шагом к войне с нами в самом близком будущем, но мне очевидно, что отношение к нам самое враждебное и раздраженное, и я выехал из Берлина под самым мрачным впечатлением о неминуемом приближении катастрофы.

Имперский канцлер не держит в руках всех нитей внешней политики; она ведется лично императором и всесильной теперь военной кликой, и нам нужно не только быть сугубо осторожными во всем, но, в особенности, проверять ежедневно нашу боевую организацию и устранять те недостатки в усилении ее, на которые я много раз обращал внимание и которые вызывают постоянно столь резко враждебное ко мне отношение военного министра.

Зная, что этот вопрос всегда оставляет в государе крайне неприятный осадок и даже прямое неудовольствие ко мне, я сказал государю, что я не имею вовсе в виду беспокоить его какими-либо сетованиями на генерала Сухомлинова, а докладываю только, что при моих отношениях с ним с апреле 1912 года я уже не имею возможности располагать точными сведениями о ходе исполнения наших военных заказов, так как учреждения военного ведомства просто отказывают моим представителям в сообщении им отчетов по заготовительным операциям, постоянно указывая на то, что я должен лично обращаться за этим к военному министру, а он обещает прислать их мне и постоянно забывает это делать, ставя меня просто в совершенно недопустимое положение. Я могу судить только по отрывочным сведениям, попадающим ко мне по поводу испрашиваемых отдельных кредитов, и эти сведения рисуют мне такую печальную картину невероятной волокиты и медленности, что я не могу достаточно решительно докладывать об этом просто по долгу, лежащему на мне, говорить то, что мне известно, хотя бы для того, чтобы мне не был впоследствии сделан справедливый упрек в том, что я скрыл то, что знал.

Но денежная сторона вопроса мне слишком ясна, и она громко говорит о том, что мы не умеем пользоваться отпускаемыми на оборону кредитами и просто не в состоянии заготовить то, что настоятельно необходимо для снабжения армии. Результатом этого — я крайне опасаюсь — будет то, что грянет гроза, и мы выйдем в поле настолько же готовыми к бою «до последней пуговицы», как вышли в бой французы в 1870 году.

Когда генерал Жоффр был здесь в июле, у военного министра было неизрасходованных остатков от кредитов более 200 миллионов, в настоящую же минуту, после отпущенных ему добавочных ассигнований, у него остается свыше 250 миллионов. Я сказал государю, что не хочу его вовсе огорчать какими-либо моими разногласиями с военным министром, которому я теперь уступаю во всем, чтобы не было повторения его жалоб на меня, — но не могу не предостерегать государя от той опасности, которую вижу и предотвратить которую лишен всякой возможности. Государь взял от меня ведомость об остатках от кредитов и сказал только: «Будьте совершенно спокойны, я близко слежу за ходом всего дела, и вы скоро убедитесь в том, что все эти остатки растают, и вам придется усиливать отпуск на оборону». Мне не было возможности продолжать далее мои настояния. Они как-то оборвались, потому что государь замолчал, отвернувшись в сторону моря, потом, точно очнувшись, долго и пристально смотрел мне прямо в глаза и, наконец, произнес: «Все, что вы мне сказали, я глубоко чувствую, благодарю вас за прямоту вашего изложения и никогда не упрекну вас в том, что вы скрыли от меня что-либо. На все — воля Божия». После этого государь сразу перешел к самому острому вопросу — о Штюрмере.

Видимо, он ждал моего вопроса, вынул из папки мой доклад и всеподданнейший доклад Маклакова и сказал мне: «Я исполнил ваше желание и отложил доклад министра внутренних дел до вашего приезда и очень рад тому, что сначала ваша телеграмма, а затем и доклад пришли вовремя и я не успел еще утвердить предположение Маклакова, так как вы знаете, что я не люблю изменять принятых решений».

Я доложил все, что происходило в Совете министров, передал мнение председателя Государственного совета и затем подробно развил всю недопустимость такой меры по существу и неизбежные осложнения с городом Москвой, из которых нельзя найти никакого исхода, кроме полного отступления впоследствии, что неизмеримо хуже для правительства, нежели даже продолжение внешнего ненормального положения — многократного неутверждения избранного городом кандидата, в котором есть, по крайней мере, одно — что правительственная власть не вышла из рамок законности. Государь все время слушал меня с видимым спокойствием, но отдельные, вставленные им замечания ясно указывали на то, что он был крайне недоволен всем происшедшим и моим отношением к вопросу.

Так, по поводу моего замечания, что весь Совет министров на моей стороне и председатель Государственного совета также разделяет этот взгляд, а ему государь, очевидно, не откажет в недостатке прямолинейности его взглядов, государь вставил: «Акимову следовало прямо сказать министру внутренних дел, что он считает его мысль вредной, и немедленно предупредить об этом меня, а он вместо того просто умывает руки, а теперь присоединяется к вашему „взгляду“».

Я не мог не разделить правильности такого замечания и только сказал, что, вероятно, государь не сомневается в точности моей передачи взгляда Акимова, на что последовал ответ: «Об этом нет речи, я слишком хорошо знаю вас, и даже когда я не согласен с вами, как в данном случае, я знаю, что вы никогда не допустите ни малейшей неточности в передаче чужого мнения».

В числе моих аргументов было, между прочим, замечание, что тотчас после Романовских торжеств, когда город Москва показал столько преданности государю, новое столкновение с городом лично монарха, а не правительства произведет самое тягостное впечатление и усугубит только и без того слишком большое количество горючего материала в нашей внутренней жизни, государь сказал мне: «Этого я совсем не боюсь, поворчат, побудируют, а потом привыкнут к правительственному городскому голове и будут даже довольны иметь такого осторожного и деликатного человека, как Штюрмер, тем более что он будет, разумеется, вне всяких партий, а каждый выборный голова приятен одним и совсем неприятен другим».

Во всех моих объяснениях я ни одним словом не обмолвился, что я не смогу оставаться председателем Совета, так как, зная государя, я понимал, что такой прием, примененный, например, Столыпиным в вопросе о западном земстве, имел самое вредное для покойного Столыпина значение. Я решил исчерпать все мои доводы по существу, и если только государь утвердит доклад Маклакова, то уже после этого — просить его об увольнении меня от обеих должностей.

Мой доклад сильно затянулся, государь начал, видимо, утомляться, дважды двери кабинета раскрывались, и так как я сидел спиной к ним, то не мог заметить, кто именно собирался войти, ясно было, однако, что его кто-то зовет, и тогда он, поднимаясь с места, протянул мне руку и сказал: «И вы устали с дороги, да и я сегодня что-то устал больше обыкновенного, дайте мне передумать все, что вы мне так ясно и подробно изложили, приезжайте завтра, ровно в 2 часа, я дам вам сколько хотите времени, тем более что у нас осталось переговорить еще о многом, и я даю вам слово, что не утвержу доклада о Штюрмере, не переговорив еще раз с вами. Я должен сказать вам, что этот вопрос был мною уже решен, когда я получил вашу телеграмму, но теперь, передумав обо всем во время вашего доклада, я начинаю колебаться, и мне кажется, что вы правы, но я не хочу отказаться сразу от того, что мне так нравилось. Не сердитесь на меня за такую отсрочку, недаром говорят, что утро вечера мудренее».

Мы вышли вместе из кабинета, прошли несколько шагов по длинному коридору, государь очень ласково простился со мною и ушел в помещение великих княжон. Наученный горьким опытом моего апрельского посещения 1912 года, за ужином у графа Фредерикса я не обмолвился ни одним словом о том, что было на докладе, и все время рассказывал о моей болезни в Риме, о пребывании в Париже, о берлинской встрече с германским императором. Министр двора, видимо, понял, что я избегаю чего-то, и после ужина провел меня до моей комнаты и спросил только: «А завтра вы скажете мне, как прошел ваш доклад, так как все мы с нетерпением ждем вашего рассказа и не понимаем многого из того, что здесь происходит. Государь как-то особенно избегает говорить о многом, что интересует всех, и когда я спросил его, правда ли, что Штюрмер будет назначен московским городским головою, то он мне ответил со странной улыбкой: „А вот вы спросите председателя Совета министров, когда он приедет сюда“». Я обещал рассказать все завтра, после моего вторичного доклада, но только одному графу Фредериксу, а не всем, кто собирается у него по вечерам.

Утро, избегая всякого рода встреч и расспросов, я провел в осмотре помещения команды пограничной стражи, завтракал один, с моим секретарем в гостинице, и ровно в 2 часа был на докладе.

Государь встретил меня гораздо приветливее, чем накануне, да и день был удивительно теплый, солнечный, а море расстилалось такое ровное, неподвижное, синее, что государь предложил сесть к маленькому столику у окна, сказав мне:

«Каждый раз, как приближается возвращение на север, у меня какое-то тягостное впечатление, что я не увижу более этой поразительной красоты вида, именно из моего окна, и мне не хочется потерять ни одной минуты».

Я не успел еще спросить о том, к какому решению пришел государь по самому острому вопросу вчерашнего доклада, как государь сам заговорил со мной.

«Я много думал вчера и сегодня; ни с кем я не говорил, — сказал он, — и советовался только со своей совестью, так как здесь нет никого, кто бы мог помочь мне разобраться в этом деле. И вот, взвесив все, что вы мне вчера сказали, я решился отказаться от того, что мне так нравилось сначала.

Я вижу, что вы правы, и нисколько не в претензии на то, что вы склонили меня к иному решению. Нам действительно не следует вносить раздражение в настроение такого города, как Москва, и тем играть на руку тем, кто воспользуется моим решением, чтобы опять вести агитацию против правительства и, конечно, против меня. Обидно и горько, что Москва не может сговориться на таком кандидате, которого я утвердил бы с легким сердцем, но действительно, пусть еще несколько месяцев она останется без головы и управляется помощником головы, чем давать ей повод говорить, что я ее оскорбил, назначив человека по моему избранию, сделал это в отступление от закона и не дав ей возможности передумать свое прежнее решение и предложить какой-либо выход из созданного ею положения.

Я написал на докладе министра внутренних дел, что, обдумав этот вопрос и выслушав приведенные вами соображения, я предпочитаю не принимать решения, способного вызвать большие осложнения. Доклад с моей резолюцией я верну непосредственно Маклакову».

При этом государь показал мне этот доклад, на полях которого была положена синим карандашом длинная резолюция, которую я не просил дать мне прочитать. Впоследствии я узнал, что резолюция точно воспроизводила то, что государь сказал мне, но Маклаков не сообщил ее Совету министров, и сохранилась ли она в делах министерства — я не знаю.

Поблагодарив государя за доверие, оказанное мне, я просил его разрешить мне продолжать мой доклад по этому вопросу и высказать с полной откровенностью, как велика ненормальность наших условий внутреннего управления и какими последствиями грозит это отсутствие единства в деятельности отдельных министров, нагляднейшим проявлением которого является именно доклад министра внутренних дел по этому делу.

Он представлен государю без ведома Совета министров и послан накануне возвращения председателя Совета, когда в самом вопросе не было никакой спешности, так как Москва не имеет городского головы уже более четырех месяцев и легко могла бы подождать еще две недели. А когда в день моего возвращения я узнал об этом как о факте, то министр внутренних дел отказался даже дать объяснение и заявил, что не считает себя обязанным отчитываться перед кем бы то ни было в том, как он выполняет повеления своего государя.

При таком взаимном отношении министров всякие осложнения становятся неизбежными, и если на этот раз дело кончается благополучно, то никто не гарантирован от того, что завтра же не повторится худшее. Я просил поэтому государя разрешить мне передать Совету министров все и открыто заявить Маклакову, что закон о единстве управления одинаково обязателен для него, как и для всех министров, и что этого требует не желание председателя Совета министров ограничивать власть отдельных министров, увеличивая свою собственную, а польза всего дела управления и, прежде всего, интересы самого государя. «Конечно, вам необходимо рассказать все Совету, — сказал государь, — но сделайте это в мягкой форме, чтобы Маклакову не показалось, что я им недоволен, так как я уверен, что у него были лучшие намерения, но у него нет еще достаточного опыта, и потому он может впадать в невольные ошибки».

На эти слова государя я вынул из портфеля захваченные мною с собою два номера газеты «Гражданин», напечатанные как раз во время моего отсутствия, в которых со свойственною князю Мещерскому манерой разбирается вопрос о «крамольной» кампании, ведомой в Москве с целью осады правительства, и предлагается простой рецепт парировать эту кампанию замещением должности городского головы властью государя, «последствия чего будут самые благодетельные: Москва смирится, прекратятся партийные распри, и через несколько недель после такого мудрого проявления твердой власти коленопреклоненная Москва будет благодарить государя за избавление ее от крамолы».

Я сказал не обинуясь, что все зло происходит от того, что у министра внутренних дел при полном отсутствии опыта и государственной подготовки есть такая зависимость от князя Мещерского, которая не приведет его к добру, так как ничего, кроме вреда, не может дать систематическая травля председателя Совета министров, и все по одному и тому же трафарету, что он заслоняет собою особу государя и присваивает себе положение «Великого Визиря».

Вред такой кампании заключается именно в том, что статьям «Гражданина» публика придает значение как бы отголоска взглядов самого государя, и естественно, что престиж власти председателя Совета падает. Министры интригуют против него, вовлекая в свою интригу и законодательные палаты, и в особенности Государственную думу, члены которой, сами того не замечая, принимают деятельное участие во всей этой недостойной игре мелких страстей — одни, как кадеты, усугубляя свое оппозиционное настроение во имя принципиальной борьбы с властью, другие, как октябристы, входя в самые разнообразные комбинации, чтобы придать себе значение самой сильной из политических партий, третьи, как националисты, воображая, что, поддерживая одних министров, наиболее влиятельных в данную минуту, они постепенно сами проберутся к влиятельным местам, а крайне правые просто готовятся осаждать ту власть, которая им не по нутру, так как она не считает их солью земли и будто бы ведет Россию к гибели, угодничая перед Думою и ослабляя власть монарха в стране.

Для последних таким крамольником был и Столыпин, хотя он сложил свою голову в борьбе с настоящею крамолою, а уж его преемник и того хуже, так как Столыпина еще можно было склонить к тем или иным подачкам, а тот, кто его заменил, по скупости или по упрямству своему, не поддается и на эту удочку.

В подтверждение моего мнения я представил государю два других номера «Гражданина», в которых эта кампания против меня проводится без всяких прикрас и предлагается даже практический рецепт — уволить меня, как явно не «царского министра», а «думского угодника», только и помышлявшего о том, как затмить ореол монарха и возвысить «народное представительство», и заменить меня такими преданными и «испытанными слугами, не способными ни на какое предательство», как Горемыкин или Танеев, и постепенно вернуться к прежней системе, сосредоточив всю исполнительную власть в руках Комитета министров, «действующего именем государя, а не смешного народного представительства, и бросив заморскую затею Совета министров, для которого нет места в нашем русском самодержавии».

Я прибавил, что, ознакомившись с этими статьями еще до моей болезни в Риме, я писал министру внутренних дел, предлагая ему посоветовать князю Мещерскому прекратить эту недостойную травлю, вредную не для меня, так как я вовсе не дорожу властью, а исключительно для государя, потому что этим расшатывается сама власть, но получил от него ответ, что он не имеет никакого влияния на князя Мещерского и не видит признаков уголовной наказуемости в выражении им своих мыслей, хотя бы они казались нам неприятными.

Государь слушал меня внимательно, ни разу не прервал меня и, когда я остановился, сказал мне только: «Я не читал этих статей и нахожу, что вы придаете им большее значение, чем следует. Мало ли что пишут газеты, их влияние, и в частности „Гражданина“, вовсе не таково, как вы думаете, и на меня его и совсем нет».

Настаивать дальше на моей мысли не было никакой пользы. Обострять вопрос и давать ход моему решению проситься в отставку мне не было возможности, так как я чувствовал, что почвы у меня не было, ввиду решения государя отказаться от назначения Штюрмера, а возбуждение вопроса без доведения его до реального конца только ослабляло и без того трудное мое положение, и потому я сказал государю только, что прошу его взвесить все, что я доложил, и подумать: не лучше ли ему вверить председательство в Совете министров человеку, способному лучше объединить отдельных министров, нежели сделал это я, коль скоро мне не дана возможность составить более однородную группу начальников ведомств и устранить из своей собственной среды дух разложения и интриг. Я просил при этом государя быть уверенным в том, что я приму его решение не только совершенно спокойно, но и буду видеть в этом совершенно естественное его желание усилить правительственную власть действительным ее единством вместо того призрачного, которое едва держится.

Государь ответил мне на это: «Я знаю, насколько вы бескорыстно служите мне, мое доверие к вам полное, и я знаю, как далеки вы от каких-либо личных целей, и очень дорожу этим. Я сам скажу вам, когда мне покажется, что нужно заменить вас другим лицом, но не вижу к этому никаких оснований. Пусть эти мои слова рассеют все ваши сомнения».

Переход от неприятного вопроса к обычным делам сразу же отразился на настроении государя, он вернул свою обычную приветливость, подробно выслушал все, что я ему докладывал, останавливался с особенною охотою на вопросах бюджета, не раз повторяя мне, насколько ему отрадно, что и в этом году все военные сметы прошли гладко, и, прощаясь, со мной, раньше чем я сам спросил, могу ли я приехать к 6 декабря, чтобы лично поздравить его, сказал мне: «Если вас не очень закрутят дела в Петербурге, вы приедете, может быть, сюда в начале декабря; в дороге, да и здесь вы несколько отдохнули бы». Я поблагодарил за милостивое приглашение, и мы расстались, как бывало раньше.

В Ялте я провел весь вечер у графа Фредерикса, который просил меня рассказать подробно все, что было у меня на докладе. Я передал ему все, как произошло, и, когда я дошел до моих соображений по делу Штюрмера и до решения государя, вынесенного уже сегодня утром, старик не мог удержаться от волнения и, говоря со мною, как всегда, по-французски, сказал: «Нужно было быть сумасшедшим, чтобы предложить государю такую безумную меру. Я уверен, что государь понял, от какой опасности вы его спасли и, конечно, ценит это. Впрочем, я увижу это уже завтра, так как я решил поднять вопрос о необходимости отметить чем-нибудь особенным успех, достигнутый вами в Париже и Берлине. Я доложу государю, что здесь получен ряд сообщений из Парижа и все единогласно говорят о том, что вы оставили там после себя самое лучшее впечатление».

Я просил графа Фредерикса не возбуждать обо мне никакого вопроса, так как я убежден, что государю неприятно то, что ему пришлось отказаться от мысли о назначении Штюрмера в Москву, и мне вообще сдается, что я не надолго на моем месте, так как интрига против меня зашла слишком далеко, и государю не устоять против того напора, который давно ведется в смысле моего увольнения, и самое выгодное для меня — это вовсе не говорить ничего в мою пользу. Я просил его только не уставать говорить государю о том, что положение дел в Германии очень тревожно, что я убежден в том, что если на этот раз мы получим удовлетворение нашего протеста, завтра возникнет какой-либо новый инцидент, еще более серьезного свойства, и по-моему, мы накануне самых больших осложнений.

Не думаю, чтобы мои слова произвели большое впечатление на старика, так как он ответил мне только: «У императора Вильгельма больше нахальства, чем действительной воинственности, и я уверен, что пока Бетман-Гольвег у власти, ему удастся удержать его от всякого безумия».

Две недели, проведенные мною в Петербурге до новой поездки в Ливадию, отмечены в моей памяти только первым заседанием Совета министров, в котором я передал дословно все, что произошло по поводу назначения Штюрмера. Маклаков не проронил ни одного слова, заявив только, что он получил обратно свой всеподданнейший доклад и уведомил председателя Государственного совета, что предположенное назначение не последовало. Все министры промолчали, и только Харитонов и Кривошеин реагировали на мое сообщение, первый, сказав, что все министры должны благодарить меня за то, что я объяснил государю все отрицательные стороны намеченного шага, а второй — словами, что он ни на минуту не сомневался, что государь встанет на сторону Совета, коль скоро ему будет объяснена вся недопустимость проектированной меры.

Мне осталось только заявить Совету, что из происшедшего инцидента я делаю только один вывод, а именно, что министры должны подавать своими действиями пример законности, не предлагая государю того, что явно противозаконно, и нарушая сверх того прямую статью учреждения Совета министров, которая требует предварительного обсуждения в Совете всякого рода мер, затрагивающих интересы других ведомств.

Последние мои слова были: я не касаюсь уже лично относящейся до меня стороны дела, а именно, что министр внутренних дел послал государю такой исключительный по своим последствиям доклад в тот самый день, когда я вернулся в Россию после двухмесячного отсутствия, и предпочитаю остановиться в этом первом нашем собрании после моего возвращения из Ливадии на другом обстоятельстве, имеющем большое значение не для меня лично, а для достоинства правительственной власти. С последним мы должны считаться особенно чутко, потому что, расшатывая престиж власти, мы рубим сук, на котором сами сидим, и наносим ущерб не отдельным представителям власти, а всему укладу нашей правительственной машины. В нашей среде давно уж нет ни единства, ни дружной работы, ни даже взаимного уважения — тех условий, которые так необходимы теперь, и притом более, чем когда-нибудь.

Наша рознь, я сказал не обинуясь, интриги в нашей среде никогда не проявлялись так ярко, как за самое последнее время. Отдельные члены Совета ведут на глазах у всех открытую борьбу против председателя Совета министров, и это не составляет более тайны ни для кого. Лично я от этого пострадаю всего менее, потому что для меня не может быть, эгоистически, ничего лучшего, как избавление от тяжелого и неблагодарного положения — нести ответственность, не располагая никакими средствами влиять на ход событий.

Но такое открытое отношение некоторых членов Совета ко мне несет величайший ущерб не для кого иного, как для государя, и я думаю даже, что те из нас, которые всего более повинны в этом, не дают себе отчета в том, чего они могут достигнуть в конце концов. Так продолжаться не может, и я счел своею обязанностью еще раз совершенно спокойно и правдиво доложить обо всем государю. Я просил его или уволить меня от обеих должностей, или дать мне средства работать, не растрачивая силы и время на бесплодную борьбу в среде самих же носителей власти. Я не раз уже касался этого же вопроса и прежде, но государь никогда не разрешал мне довести дела до конца, не позволил мне сделать этого и теперь, несмотря на мое усердное ходатайство; но на этот раз я заявил его величеству, что наша рознь зашла слишком далеко и глубоко, и у меня слишком много неопровержимых доказательств такого печального явления, и я надеюсь на то, что мой доклад будет, наконец, услышан.

Я прибавил, что хорошо понимаю, что государю гораздо легче расстаться с одним своим сотрудником, нежели со многими, и потому питаю большую надежду на то, что я достигну моего давнего желания — освободить его величество от того, кто не умеет внушить достаточного уважения даже среди немногих своих сотрудников. На этом мы разошлись, так как никто не нашел нужным открыто реагировать на мои слова. Только после ухода всех членов Совета оставшиеся у меня в кабинете Харитонов и Тимашев сказали мне, что я совершенно прав, что положение стало невыносимым и интрига против меня сделалась излюбленною темою разговоров в Думе, в министерских канцеляриях и чуть не на улице. Харитонов прибавил, что он не раз собирался писать мне об этом, но каждый раз воздерживался, понимая, что из-за границы я все равно ничего не могу предпринять и только переживу лишнюю тревогу.

Декабрь, в общем, сулил мне более спокойную пору. Казалось, что Государственная дума, торопясь на рождественский вакант и успокоившись на том, что конфликт с министрами наружно улажен переговорами в моем отсутствии Родзянко с Щегловитовым и министры стали опять появляться в заседаниях, не станет поднимать новых инцидентов и временно отложит свои нападки на правительство, — но действительность не оправдала моих мечтаний, по крайней мере, в том, в чем она затрагивала лично меня.

В эту же пору моего тревожного переживания, последних тяжелых испытаний, которые выпали на мою долю перед близким концом моей активной деятельности, мне пришлось принять деятельное участие еще в одном решении, которое могло при иных условиях иметь совершенно неожиданные последствия.

Я рассказал уже все, что мне пришлось пережить при моем возвращении из Парижа в Берлин, в связи с неожиданным моим участием в разрешении вопроса о назначении германским правительством генерала Лимана фон Сандерса преемником престарелого фон дер Гольц-паши в должности инспектора турецкой армии.

В декабре С. Д. Сазонов, с которым мы часто виделись в эту пору, держал меня все время в курсе его отношений с Берлином по поводу моего объяснения с императором и германским канцлером. Хотя дело и не получило своего окончательного разрешения, все сообщения из Берлина носили самый успокоительный характер, и Сазонов не раз говорил мне, что он счастлив, что мне удалось вырвать, как он выразился, еще один зуб из тревожных событий на Балканах. Он был совершенно уверен, что дело идет быстрыми шагами к самой благоприятной для нас ликвидации конфликта, и каждый раз прибавлял, что государь крайне благодарен мне за это и не раз выражал ему свое по этому поводу удовольствие.

При одной из наших с ним бесед он сказал мне, что он приготовил особую записку по турецкому вопросу, которую и передал уже государю для прочтения, но не получил ее от него обратно. Он просил государя заранее, если только он признает его мысли заслуживающими внимания, не давать им окончательного одобрения, но позволить ему обсудить их еще раз в Особом совещании под моим председательством, прибавив при этом шутливо: «Вы стали теперь специалистом и нашим авторитетом по турецким делам, и я не приму более ни одной меры не посоветовавшись с вами». На мою просьбу дать мне его записку для прочтения он отозвался, что, конечно, я получу ее, как только государь вернет ее ему, а если она ему не понравится или покажется не ко времени, — то мне не стоит и тратить на нее мое слишком занятое время.

Перед самым Новым годом я получил от Сазонова эту записку при официальном письме, содержащем повеление государя рассмотреть ее в совещании под моим председательством, при участии министров иностранных дел, военного, морского и начальника Генерального штаба. У меня, конечно, не сохранилось под руками экземпляра этой записки, но содержание ее я помню хорошо, да и еще недавно она была с достаточными подробностями воспроизведена в одном сочинении, изданном в Америке на английском языке профессором Фэ, а раньше была напечатана в советском официальном издании под редакцией большевистского ученого Покровского.

Как и все, что печатает советская власть, это издание не может быть принято без оговорок, — настолько часто в этих изданиях выпускается то, что не нравится большевикам, или искажается текст печатного документа в целях дискредитирования прежнего управления. Но из сопоставления советского издания с книгой Фэ есть полная возможность восстановить истинный смысл представленной государю С. Д. Сазоновым записки и точный ход суждений совещания по этой записке.

В начале доклада министр иностранных дел останавливается на вопросе о Лимане фон Сандерсе, говорит о недопустимости проекта гражданского правительства и о необходимости во что бы то ни стало противиться его осуществлению, и затем подробно останавливается на общем вопросе о неизбежности полного развала Турции и своевременности обдумать теперь же, какие меры следовало бы принять России, чтобы обеспечить наши интересы к тому времени, когда эта катастрофа произойдет. Очень убедительными, сдержанными по форме доводами он оправдывает свою постоянную мысль о том, что слабая Турция полезна России и нам не только не следует ускорять ее исчезновение, но следует всеми способами стараться замедлить ход ее разрушения, так как мы не знаем еще, что возродится на развалинах Турции и насколько мы будем в состоянии оградить наши интересы после постигшей Турцию катастрофы в Европе. Способы достижения такой нашей цели в будущем Сазонов видел в двух направлениях:

1) в необходимости теперь же начать переговоры с Францией и Англией об ограждении наших интересов в проливах;

2) наметить такие реальные с нашей стороны меры, которые мы должны были бы принять, во всяком случае, к тому моменту, когда распад Турции сделается фактом.

В вопросе о проливах Сазонов не говорил определенно, как смотрит он на проливы с нашей точки зрения, то есть он не примыкал ни к той ни к другой из постоянно дебатировавшихся главных схем разрешения этого вопроса, в смысле ли обращения Черного моря в открытое море, с воспрещением всем державам, кроме России, содержать в нем военный флот, или же в сохранении его в качестве «маре клаузум»[38], с передачею ключей в руки России. Он подробно говорил только, что вполне надеется на то, что при сложившихся теперь отношениях и том доверии, которым пользуется Россия, мы достигнем полного соглашения с обоими государствами, и — в таком случае, — нам не страшны никакие протесты со стороны кого бы то ни было.

В вопросе о подготовке особых мер с нашей стороны Сазонов говорил вскользь о необходимости готовиться к десантной операции, оговариваясь, что хорошо понимает, насколько такая операция сложна, и потому может быть успешно проведена только при долговременной подготовке ее в сравнительно спокойное время.

Большое реальное значение он придавал мерам территориального усиления положения России на Азиатском фронте Турции и говорил о желательности обсудить вопрос о возможности и желательности, в нужный момент, занять нашими войсками два важных стратегических пункта на нашем сухопутном фронте с Турцией — Трапезунд и Баязет, и выражал при этом мнение о том, что занятие этих пунктов может быть произведено в любой момент наличными нашими силами на Кавказе, без всякого особого их усиления, всегда вызывающего различные осложнения.

Перед самым заседанием я условился с Сазоновым, что он снимет с обсуждения вопрос о миссии Лимана фон Сандерса, указав, что этот вопрос близится к его благополучному разрешению, а я устраню всякие прения, если бы кто-нибудь захотел их возбудить, имея в виду, что всякие разговоры об этом могут повредить ходу переговоров с Германией.

Совещание состоялось и носило совершенно мирный характер. Морской министр указал на величайшую трудность осуществления десантной операции, на длительный характер ее подготовки и на рискованность предпринимать ее без уверенности в том, что она может быть вообще успешно закончена. Начальник Генерального штаба, а за ним и военный министр отнеслись отрицательно к мысли о возможности занятия указанных двух пунктов — Трапезунда и Баязета — наличными силами кавказских наших войск и наглядно развивали мысль о том, что нельзя смотреть на возможность занятия какой-либо части Турции иначе, как в составе общей нашей мобилизации и в масштабе большой военной операции. Сазонов поддерживал свою точку зрения очень слабо и всего больше настаивал на том, что нам необходимо войти в сношение с Францией и Англией, объяснить им нашу точку зрения и укрепиться заранее в возможности провести ее в согласии с нами, когда наступят ожидаемые всеми события в отношении неизбежного развала Турции.

По предварительному уговору с Сазоновым я встал на более резкую общую точку зрения, поставил перед совещанием вопрос о том, что всякое возбуждение турецкого вопроса с нашей стороны, и в особенности в настоящую тревожную минуту, будет истолковано как стремление России разрешить попутно вековую проблему о проливах и поведет только к самым тяжелым последствиям. Балканский вопрос удалось только что разрешить, не зажигая мирового пожара, но горючего материала осталось слишком много, и едва ли наш союзник [Франция], не говоря уже об Англии, решится чем бы то ни было связать себя именно в настоящую минуту.

Я развил подробно перед участниками совещания вынесенные мною из моей остановки в Берлине впечатления о том, как близки мы к вооруженному столкновению по какому угодно поводу и как не может подлежать никакому сомнению, что Германия не упустит никакого случая, чтобы привести в исполнение давно задуманные ею планы, для чего всякий повод одинаково хорош. Я выразил мое глубокое убеждение в том, что, каково бы то ни было желание нашей союзницы и даже Англии идти навстречу нашим желаниям, мы встретим с их стороны категорический совет воздержаться от всего, что могло бы прямо или косвенно дать враждебной нам политической группировке основание возложить на нас же ответственность за новое и притом самое опасное обострение мирового положения.

В результате развитых мною положений я поставил перед присутствующими коренной вопрос: желаем ли мы войны и можем ли мы взять на себя хотя бы тень ответственности за ее приближение. Ответ присутствующих был, разумеется, единогласно отрицательный, и мы быстро, без всяких оговорок пришли к единогласному же заключению о том, что возбуждать какой-либо вопрос, даже в форме простого обмена мнениями с нашими союзниками в настоящее время не следует, и нужно представить государю наше заключение о том, что поднятый вопрос должен быть отложен решением и, во всяком случае, подлежит рассмотрению не отдельно от общего политического состояния, а в тесной связи с общим ходом событий в Европе.

К большому моему удивлению, Военное министерство в лице самого Сухомлинова, всегда задорного, когда дело касалось обсуждения вопросов, предложенных мною, проявило на этот раз большую сдержанность, и мы разошлись в самом мирном настроении. Меня это тем более удивило, что в особенности для Сухомлинова не было секрета, что я доживаю последние дни в моей роли главы правительства. Григорович, менее других осведомленный вообще, под конец громко благодарил меня за ясную постановку вопроса и даже прибавил, что он воспользуется настоящим случаем, чтобы опровергнуть всякий вздор, циркулирующий по городу о какой-то перемене в правительстве.

Часть шестая

Моя отставка 29 января 1914 года

Глава I

События, непосредственно предшествовавшие моей отставке. — Проект о мерах против пьянства. — Яростные атаки графа Витте против меня при обсуждении этого проекта в Государственном совете. — Брошюра графа Витте о заключенном мною во Франции в апреле 1906 года займе. — Испрошение мною аудиенции одновременно для меня и для председателя Государственного совета. — Доклад Акимова и мой о положении, созданном кампанией графа Витте. — Новое выступление графа Витте в Государственном совете. — Мой последний доклад у государя

Еще перед роспуском Думы на рождественский вакант в Государственный совет поступил разработанный по инициативе Думы, но сильно исправленный Министерством финансов законопроект о мерах борьбы с пьянством.

Довольно невинный сам по себе, не вызвавший с моей стороны особых возражений, этот проект таил в себе пререкания с правительством лишь в одной области, а именно в предположении значительно расширить полномочия земств и городов в разрешении открытия заведений (трактиров) с продажею крепких напитков. Значительная часть Думы и сама сознавала, что такое расширение нецелесообразно, так как оно могло давать место для больших злоупотреблений в смысле влияния частных интересов на разрешение открытия трактиров и развития тайной торговли там, где усердие трезвенников не дало бы достаточного удовлетворения потребностям населения, но по соображениям так называемой парламентской тактики эта часть Думы не хотела проявлять как бы недоверия благоразумию местных органов самоуправления и предпочитала достигнуть примирения с правительством путем соглашения с Государственным советом после рассмотрения им законопроекта.

Не придавал особого значения этим спорным пунктам и я. Незадолго до роспуска Думы ко мне заезжали и Родзянко, и Алексеенко, и оба, точно сговорившись между собой, старались разъяснить, что на этом вопросе Дума должна уступить правительству, «так как иначе, — говорили они, — все взяточничество при разрешении трактиров падет на голову Думы, и правительство будет только справедливо торжествовать свою правоту».

Нападение появилось оттуда, откуда я всего менее его ожидал.

Как-то еще весною этого (1913) года ко мне позвонил граф Витте и спросил, застанет ли он меня дома, так как ему хочется повидать меня «по одному небольшому вопросу». Я предложил ему заехать к нему по дороге из министерства на Острова. Я застал его за чтением думского проекта о мерах против пьянства, и он начал объяснять в очень туманной форме, что предполагает посвятить свой летний отдых разработке своего проекта по тому же вопросу, так как считает думский проект «совершенно бесцельным» или, как он выразился, «ублюдочным». На вопрос мой, в чем заключаются его мысли по этому поводу, я не получил от графа Витте никакого определенного ответа. Он ограничился тем, что сказал, что рассчитывает на то, что мы сойдемся в его основных положениях, но прибавил, что советует мне дружески быть очень «широким в деле борьбы с пьянством и что такая широта взглядов нужна столько же для пользы народной, ибо народ гибнет от алкоголизма, сколько и для моего личного положения, которое может сильно пострадать, если я буду отстаивать нынешний порядок вещей».

Меня такое обращение очень удивило, и я просил графа Витте сказать мне, в чем же дело, так как я повинен разве только в том, что соблюдал в точности законы, проведенные по его же инициативе, и не только не мешал действительным мерам борьбы против пьянства, если они применялись где-либо, но поощрял их всеми доступными мне средствами. На это я опять же не получил никакого ответа, и только Витте показал мне думскую справку о росте потребления вина, на что я ему заметил, что в самой Думе эта справка вызвала критику, так как она содержит в себе одни абсолютные цифры и не считается с ростом населения, а если внести эту поправку, то окажется, что душевое потребление не растет, а падает и что Россия занимает чуть ли не последнее место среди всех государств по потреблению алкоголя всех видов.

Мое объяснение не встретило никаких возражений, граф Витте сказал мне только на прощанье, что по возвращении из-за границы он познакомит меня с его проектом и заранее обещает, что не предпримет ничего, не войдя со мною в соглашение обо всем. «Вы знаете, как люблю и уважаю я вас, и не от меня же встретите вы какие-либо затруднения в несении вашего тяжелого креста. Подумайте только, что могло бы быть у нас, если бы на вашем месте не сидел такой благоразумный человек, как вы. Я всегда и всем твержу эту истину, в особенности когда слышу, что вас критикуют за то, что вы скупы и слишком бережете казенные деньги».

На этом мы расстались и больше не возвращались к этому вопросу до самого начала прений в Государственном совете. По возвращении моем и графа Витте в Петербург мы не виделись с ним ни разу до дня заседания. Я дважды звонил по телефону, спрашивая его, когда он ознакомит меня, как он обещал, со своим проектом, но получил в ответ только, что он отказался от составления своего контрпроекта и предпочитает просто критиковать «думскую белиберду», так как этим путем легче достигнуть чего-либо положительного.

В самом конце ноября или в начале декабря начались прения в Государственном совете по думскому проекту. В первом же заседании Витте произнес чисто истерическую речь. Он вовсе не критиковал проект Думы и даже не коснулся ни одного из его положений.

Он начал с прямого и неприкрашенного обвинения Министерства финансов «в коренном извращении благодетельной реформы императора Александра III, который лично, — сказал он, — начертал все основные положения винной монополии и был единственным автором этого величайшего законодательного акта его славного царствования». Он, Витте, был только простым исполнителем его воли и «вложил в осуществление этого предначертания всю силу своего разумения и всю горячую любовь к народу, который должен был быть спасен от кабака».

«За время моего управления, — говорил Витте, — в деле осуществления винной монополии не было иной мысли, кроме спасения народа от пьянства, и не было иной заботы, кроме стремления ограничить потребление водки всеми человечески доступными способами, не гоняясь ни за выгодою для казны, ни за тем, чтобы казна пухла, а народ нищал и развращался.

После меня, — продолжал оратор, — все пошло прахом. Забыты заветы основателя реформы, широко раскрылись двери нового кабака, какими стали покровительствуемые министерством трактиры, акцизный надзор стал получать невероятные наставления, направленные к одному — во что бы то ни стало увеличивать доходы казны, расширять потребление; стали поощрять тех управляющих акцизными сборами, у которых головокружительно растет продажа этого яда, и те самые чиновники, которые при мне слышали только указание бороться с пьянством во что бы то ни стало, стали отличаться за то, что у них растет потребление, а отчеты самого министерства гордятся тем, как увеличивается потребление и как растут эти позорные доходы. Никому не приходит в голову даже на минуту остановиться на том, что водка дает у нас миллиард валового дохода или целую треть всего русского бюджета. Я говорю, я кричу об этом направо и налево, но все глухи кругом, и мне остается теперь только закричать на всю Россию и на весь мир „караул…“».

Это слово «караул» было произнесено таким неистовым, визгливым голосом, что весь Государственный совет буквально пришел в нескрываемое недоумение не от произведенного впечатления, а от неожиданности выходки, от беззастенчивости всей произнесенной речи, от ее несправедливых, искусственных сопоставлений и от ясной для всей залы цели — сводить какие-то счеты со мной, и притом в форме, возмутившей всех до последней степени.

Председатель объявил перерыв, ко мне стали подходить члены Совета самых разнообразных партий и группировок, и не было буквально никого, не исключая и явного противника винной монополии А. Ф. Кони, — кто бы не сказал мне сочувственного слова и не осудил наперерыв возмутительной митинговой речи.

Я выступил тотчас после перерыва и внес в мои возражения всю доступную мне сдержанность. Она стоила мне величайших усилий и напряжения нервов. Не стану приводить теперь, когда все происшедшее тогда кажется таким мелким и ничтожным после всего пережитого с тех пор, что именно я сказал. Это видно по стенограмме Государственного совета, которая находится и теперь в моих руках. Я крайне сожалею, что не могу, по недостатку места, привести ее, — но могу и так сказать только по совести, что общее сочувствие было на моей стороне, Витте не отвечал мне и ушел из заседания, не обменявшись ни с кем ни одним словом, а проходя мимо меня, демонстративно отвернулся.

После этого, в декабре, до рождественского перерыва было еще всего одно или два заседания. Государственный совет перешел к постатейному рассмотрению, а после Нового года, по частным возражениям того же графа Витте дважды останавливал рассмотрение, передавая спорные вопросы на новое обсуждение двух своих комиссий — финансовой и законодательных предположений.

В этих заседаниях опять были невероятные по резкости тона выступления Витте, и в двух наиболее существенных спорных вопросах он снова остался в ничтожном меньшинстве, — настолько искусственность и предвзятость его мнений была очевидна для всех. Он буквально выходил из себя, говорил дерзости направо и налево, и члены комиссии кончили тем, что перестали ему отвечать и требовали простого голосования, так беззастенчивы и даже возмутительны были его реплики.

Голосование было решительно против него, и дело возвращалось в общее собрание в том виде, в каком оно вышло из него по его же требованию.

Если когда-нибудь стенограммы Государственного совета по этим последним для меня заседаниям в роли председателя Совета министров и министра финансов увидят свет божий, то я твердо уверен в том, что правдивость моего рассказа будет ясна до очевидности.

Государь вернулся из Ливадии около 16 декабря.

На первом же моем докладе, протекавшем в обычной приветливой форме, он просил меня рассказать ему, что происходило в Государственном совете, и, когда я точно, с дословными подробностями передал всю возмутительную сцену первого заседания, он обратился ко мне с обычной ласковой улыбкой и сказал: «Я надеюсь, что такая выходка не слишком волнует вас. Я и сам был бы рад, если бы оказалось возможным сократить пьянство, но разве кто-либо имеет меньше права, чем Витте, говорить то, что он сказал? Разве не он 10 лет применял винную монополию, и почему же ни разу после своего ухода из министров он не сказал ни одного слова против того, что говорит теперь, а напротив, каждый раз защищает вас от тех нападок, которые появляются против вас в Думе. Я не понимаю, что же теперь случилось нового?»

На этот вопрос я ответил в шутливой форме, что изменилось то, что министр финансов слишком засиделся и что теперь стало модным спортом охотиться на него. «Пожалуй что вы и правы, — сказал государь. — Вот я получил только что от графа Витте при особом письме прилагаемую брошюру. Я не читал еще ее. Возьмите, прочтите и скажите мне в будущую пятницу ваше мнение о ней». На брошюрке стоял заголовок: «Как был заключен ликвидационный заем 1906 года».

Брошюрка была коротенькая, всего в 20–25 страничек малого формата, и содержала в себе изложение условий, при которых был заключен мною заем в Париже в апреле 1906 года. Все в ней было сплошное самовосхваление. По тому, что в ней напечатано, выходит, что все было сделано и подготовлено до самых мелочей им одним. Я ничего не делал, и мне было, и то по желанию самого государя, вопреки докладу Витте, поручено только подписание готового контракта, но так как и самое подписание нельзя было мне поручить, ибо я ничего не понимал в делах кредитного характера и мог только напутать, то ко мне был приставлен бывший вице-директор Кредитной канцелярии, успевший, однако, еще раньше уйти в частную службу, А. И. Вышнеградский, которому было приказано наблюдать за мною, чтобы я не сделал какой-либо неосторожности или, даже хуже того, простой глупости.

В своем месте я подробно сказал уже об этом займе, и все мельчайшие подробности пережитых затруднений так ясны в моей памяти, что несправедливость каждого слова была очевидна всякому, сколько-нибудь прикасавшемуся к этому моменту моей деятельности. Зачем понадобилось графу Витте опять, семь лет спустя, извратить истину? К чему разослал он свой труд всем, кто только был на виду, не исключая и тех, кто хорошо знал всю эпопею займа, как, например, тот же Вышнеградский, Давыдов, Шипов, в руках которых было все делопроизводство, — остается для меня загадкою.

Конечно, и сам Витте отлично сознавал, что он не прав, но ему это было нужно для того, чтобы толкать меня в минуту близкого моего падения, а у этого, бесспорно выдающегося человека, был совершенно особый склад ума и особый способ действия в вопросах, затрагивавших его, и иногда резко обостренное самолюбие.

Через два-три дня после этого доклада и я получил от Витте ту же брошюру при очень дружеском письме, в котором было сказано, что мне, вероятно, будет приятно иметь воспоминание об одном из моментов моей деятельности. Я ответил ему также письмом, с выражением благодарности за то, что он не забыл меня при рассылке его брошюры, но прибавил, что «я не могу принять ее как напоминание об одном из моментов моей деятельности, так как все содержание брошюры имеет своею целью доказать, что в этом вопросе моего участия не было и мне принадлежала разве скромная роль мухи, сидящей на рогах вола, распахивающего поле».

Это было предпоследнее письмо, написанное мною Витте. После этого мы ни разу с ним не виделись, при встречах более не кланялись по той причине, что он позволил себе — о чем речь впереди — просто возмутительный поступок в отношении меня, и наши девятнадцатилетние отношения (с 1895 по 1914 г.) окончательно порвались.

Год спустя, когда его не стало, я заехал к нему на квартиру отдать последний долг его праху, и могу сказать по чистой совести, что в эту минуту все мое огорчение от его поступков против меня ушло из моей души и сохранился в ней лишь один недоуменный вопрос о том, зачем платил он мне злом за добро? Но и после своей смерти Витте продолжал злобствовать на меня, как, впрочем, и на многих из тех, с кем встречался он на его жизненном пути. В оставленных им записках он написал столько недоброго про меня, наделил меня такими эпитетами и такою характеристикой, что невольно задаешь себе вопрос: к чему он делал это и какому настроению был он послушен, оставляя такой след нашим былым отношениям?

С окончанием короткого рождественского ваканта заседания Государственного совета возобновились в той же разгоряченной атмосфере, которую создало выступление Витте, нашедшего себе ревностных пособников в лице только А. Ф. Кони и В. И. Гурко.

В половине января ко мне заехал председатель Совета Акимов посоветоваться, что делать с создавшимся невыносимым положением, которое поддерживается распускаемыми слухами о том, что государь поддерживает взгляды Витте, что это известно последнему, и он строит на этом такие несбыточные планы, как тот, что, свалив меня, ему удастся снова занять пост министра финансов, — на этот раз в роли поборника народной трезвости. Акимов прибавил, что на этой почве нет ничего удивительного, что в общем собрании получится неожиданное голосование или, во всяком случае, разыграется какой-либо неожиданный скандал.

Мы условились, что я напишу государю письмо от имени нас обоих и буду просить, чтобы он принял нас вместе и дал нам возможность доложить о тех демагогических приемах, к которым прибегают поборники трезвости, целясь на самом деле не в достижение трезвости, а в разрушение финансового положения России, которое положительно не дает покоя Витте.

И это письмо случайно сохранилось у меня в виде копии того, что было представлено мною государю. Вот, что я написал государю 19 января 1914 года.

«Ваше Императорское Величество.

Усерднейше прошу Вас не поставить мне в вину того, что я отнимаю Ваше время настоящим письменным изложением, не ожидая очередного моего доклада.

За последние два дня прения в Государственном совете в вопросе о мерах борьбы против пьянства принимают такое направление, которое не имеет решительно ничего общего с истинной целью этой борьбы, угрожает в корне подорвать наше финансовое положение и лишить государство всякой возможности удовлетворять его многообразные потребности, не исключая и государственной обороны.

Граф Витте вносит все новые и новые, не возникавшие и в Государственной думе предложения, явно рассчитанные на одно — разрушить то, что стоит до сих пор твердо, — наши финансы. Большое количество членов Государственного совета, терроризованное печатью или просто неспособное разобраться в явных несообразностях, стадным путем идет за этими демагогическими приемами, и все дело начинает принимать оборот, поистине внушающий самые серьезные опасения.

Такая оценка положения вполне разделяется и статс-секретарем Акимовым, который еще сегодня высказал мне, что неправильный ход прений в Государственном совете принимает размеры, внушающие и ему самые серьезные опасения.

Я не решаюсь утруждать Ваше Императорское Величество дальнейшим письменным изложением моих соображений, вызываемых объясненными обстоятельствами, и, подвергая их только на Ваше усмотрение, считаю моим долгом всеподданнейше ходатайствовать: не соизволите ли Вы вызвать меня, на ближайших днях, вместе со статс-секретарем Акимовым для выслушивания наших совместных объяснений».

Доклад мой и председателя Государственного совета состоялся 21 января, в 4 часа дня.

Начал объяснения М. Г. Акимов.

Со свойственной ему прямолинейностью и даже некоторой грубоватостью в своем изложении он начал с того, что заявил государю, что никогда он не участвовал еще в таком заседании, в котором с закрытыми глазами можно было бы сказать, что дело происходит не в Государственном совете, а в худшую пору деятельности Первой или Второй Думы, настолько непозволительные выкрики, обидные для представителей правительственной власти выражения и какие-то митинговые речи заслоняют собою сущность вопроса, не вызвавшего даже в Думе никакой остроты и чрезвычайно простого по своему существу. Он прибавил, что если бы роли переменились, и на месте нападающего Витте находился бы нынешний председатель Совета министров, и тот позволил бы себе сотую долю тех дерзостей, которые приходится выслушивать теперь последнему, — то, по всей вероятности, Витте давно бы покинул заседание или ответил какою-либо недопустимою резкостью.

Государь прервал его вопросом: «Что же вы хотите, чтобы я сделал? Ведь это ваше дело — руководить прениями и не допускать неприличных выходок».

Акимов как-то сразу замолчал и сказал только, что все выступление Витте происходит оттого, что он думает этим не только насолить министру финансов, сводя с ним какие-то счеты, но и угодить самому государю, так как он громко рассказывает направо и налево, что ему достоверно известно, что государь сочувствует всяким мерам борьбы против пьянства, а если ему будет известно, что его недопустимые приемы не встречают одобрения и государь ожидает только разумного и спокойного рассмотрения дела, то он с такою же быстротою успокоится, как и разгорячился, потому что ни сам не верит в то, что предлагает, ни лица, сочувствующие его демагогии, не станут его поддерживать так неприлично, как делают это теперь.

Мне пришлось говорить недолго. Зная, что государь не раз высказывал уже мысль о том, что наши меры борьбы против развития пьянства очень слабы и мало действительны, я старался устранить аргументацию Витте, что я не только не помогаю той борьбе, но напротив того — торможу всякие почины в этом отношении, и делаю это исключительно из боязни ослабления средств казны.

Зная по опыту, что подробные соображения утомляют государя, я заверил его, что мои соображения направлены не на поощрение пьянства, а на борьбу с безумными предложениями графа Витте. Всю мысль о том, чтобы ограничить доход казны от продажи казенного вина размерами дохода нынешнего года, а весь излишек должен быть передаваем земствам и городам на меры насаждения трезвости, может иметь только одно последствие — уменьшение средств казны при ежегодно растущих расходах, пользы же отрезвлению народа никакой не будет, так как раньше, чем передавать казенные деньги кому-либо, нужно определить, в чем должны заключаться самые меры отрезвления и какой может быть установлен надзор за расходованием денег именно на данную цель, а не на какую-либо другую. Удивительно и то, что такое предложение исходит от графа Витте, убежденного и постоянного противника земства, отрицавшего даже соответствие самой идеи земства нашему государственному строю.

Я повторил государю, со ссылкою на мои постоянные доклады, что никакие искусственные меры трезвости не достигнут цели, и приведут только к тайной продаже вина и тайному винокурению, с которым нам удалось справиться, и нанесут непоправимый вред казне и народу, натолкнув его на самые ужасные злоупотребления, перед которыми бледнеют все искусственно раздуваемые рассказы о том, что государство спаивает народ.

Единственные действительные средства борьбы против пьянства заключаются в подъеме морального и материального уровня народа, к чему принято и постоянно принимается множество всяких мер, и они, конечно, не останутся безрезультатны, тогда как демагогия по рецепту графа Витте приведет только к расстройству финансов и приучит земства и города смотреть на казенные деньги, как на их собственные, и встать на путь новой борьбы с государственной властью за бесконтрольное их расходование по своему усмотрению.

Государь все время молчал и был почти безучастен к тому, что я ему говорил. Видя такое отношение, я просил его разрешить мне отстаивать мою точку зрения и не согласиться на предложения графа Витте, так как уверен, что и Дума не встанет на такой путь, когда дело будет передано ей на соглашение с Государственным советом. Разрешение мне было дано, и государь отпустил нас, сказав, что он благодарен за все разъяснения, что настроение Витте ему давно известно, и что он просит меня не обращать на его дерзости никакого внимания, так как все оценят его неожиданную склонность к народному отрезвлению после того, как он сам 10 лет только и делал, что поощрял увеличение потребления водки.

На этом мы расстались, и, возвращаясь вместе с Акимовым в вагоне, я впервые услышал от него крайне поразившее меня замечание: «А вы не слышали, что будто бы вся эта кампания трезвости ведется Мещерским, главным образом потому, что ему известно, что на эту тему постоянно твердит в Царском Селе Распутин и на этом строит свои расчеты и Витте, у которого имеются свои отношения к этому человеку».

Через день в Государственном совете было новое заседание Финансовой комиссии по тому же вопросу. Витте с еще большей резкостью продолжал свою полемику, отношение к нему среди членов Совета становилось все более и более неприязненным, в особенности после того, как он сказал, что ему известно, что господа министры ездят в Царское Село за укреплением своей позиции, чтобы проваливать взгляды своих оппонентов в Совете; я не ответил ему ни одним словом, и заседание кончилось, как и все предыдущие, тем, что его предложения не были приняты комиссией, кроме его верного спутника Гурко, и после трехчасовой беседы все оставалось в том виде, как было принято Думою, за исключением спорного вопроса об открытии трактиров в городах и селах и права земства и городов не разрешать открытия казенных винных лавок в избранных казною пунктах. Но и по этим двум вопросам значительное большинство комиссии присоединилось ко мне, и Витте демонстративно опять вышел из заседания.

Чем кончилось затем все дело, — я не знаю. Через три дня наступили события, которые показали мне, что все безучастие государя к моему и Акимова докладу было только кажущееся. Он просто не хотел спорить, решив расстаться со мной, а когда в день моего увольнения последовал рескрипт на имя моего преемника Барка с явным осуждением моих действий и прямым повелением принять меры к сокращению потребления водки, — мне стало ясно, что Витте был осведомлен о настроении государя, знал о влиянии с разных сторон на него в этом вопросе и играл без проигрыша на то, чтобы способствовать моему падению.

Одно только ему не удалось — это извлечь для себя какую-либо выгоду, так как отношение государя к нему осталось неизменным — он не допустил его до новой близости к себе.

Во все эти тревожные и тяжелые для меня дни я был дома очень одинок. Жены не было около меня — она уехала в сопровождении моего зятя В. И. Мамантова за границу на свадьбу нашей дочери. Я не мог отлучиться ни на минуту.

Утром 25 января вернулась из-за границы моя жена. Еще по дороге с вокзала она спросила меня, что делал я за неделю ее отсутствия, и я рассказал ей подробно о всех интригах, которые меня окружают, о речах графа Витте в Государственном совете по вопросу о пьянстве, о продолжающейся травле меня «Гражданином» князя Мещерского и о не смолкающих сплетнях в городе о том, что мои дни сочтены. Она стала уговаривать меня просить государя об увольнении, а если я на это не решаюсь, то советовала, во всяком случае, поставить перед государем вопрос ребром о невозможности жить и полезно работать среди интриг и недоброжелательства таких людей, как Маклаков, Сухомлинов, Щегловитов и др., прибавляя к своим настояниям уверение меня в том, что государь меня ни в каком случае не отпустит и не решится расстаться с человеком, которого он любит, которому верит и которого считает своим верным слугою.

Наш разговор на эту тему продолжался поздно ночью, так как весь день я провел в Финансовой комиссии Государственного совета. На доводы жены я отвечал двумя положениями. Во-первых, тем, что из-за меня государь не решится расстаться с враждебной мне группой министров, и все мои аргументы об опасности политики этих господ не имеют сейчас в его глазах особой цены, а поставленный мною ребром вопрос будет равносилен моей отставке, вызванной к тому же моим собственным заявлением.

Оставление мною активной службы равносильно развалу всего Министерства финансов, которое я так люблю и которое так сжилось со мною. Я знал, какое последствие имел бы мой уход для всего личного состава и для самого дела, веденного мною в одном определенном направлении в течение 10 лет.

Я говорил жене, что без преувеличения в министерстве подымется стон сверху донизу и всякий будет обвинять меня за то, что я по собственной воле покинул любимое дело и не принес моего личного покоя в жертву общему интересу. Мысль об этом не дает мне покоя, и, ссылаясь на пример 1905 года, я говорил жене, что я буду особенно страдать не столько за себя, сколько за то, что я создал такое положение по моей доброй воле. Личными моими интересами я теперь совсем не дорожу и уверен в том, что переживу мое увольнение гораздо менее остро, нежели это было в 1905 году. Я закончил нашу ночную беседу фразой, которую отлично помню и сейчас: «Нет, я не уйду, лучше пусть меня уйдут». — «Ну, в таком случае ты этого не дождешься, так как государь тебя не отпустит», — был ответ моей жены.

В воскресенье, 26 января, я опять провел все дневные часы в Финансовой комиссии Государственного совета, препираясь с графом Витте и Гурко, предложения которых опять были отклонены комиссией подавляющим большинством голосов. Вечером у нас был кое-кто из знакомых, и в числе их весьма осведомленный во всех слухах В. Н. Охотников, который ни одним словом не намекнул мне о готовящемся крушении моей служебной карьеры. Я убежден, что, несмотря на свою близость к Мещерскому, он ничего не знал, а если бы знал, то, конечно, по свойству своей натуры, именно поспешил бы мне рассказать об этом.

В 10-м часу вечера позвонил мне по телефону Гурлянд и передал мне, что Штюрмер только что передал ему, что вопрос о моей отставке окончательно решен и указ об этом последует на днях. Я ответил ему, что не имею об этом ни малейшего понятия, и сказал при этом, что видел в последний раз государя 24 января, в пятницу, вечером в Аничковом дворце на докладе и что ни малейшего намека, который дал бы мне основание заключить о близкой отставке, я не заметил.

Обстоятельства этого последнего доклада заслуживают также быть воспроизведены. За неделю перед этим днем, а именно 17 января, я был с докладом в Царском Селе, и по окончании доклада государь взял по обыкновению со стола записной календарь, чтобы отметить на нем время следующего доклада. Я спросил его величество, удобно ли ему принять меня в обычное время, так как днем 24 января назначено в высочайшем присутствии празднование 100-летнего юбилея Патриотического Института, на которое я тоже был приглашен. Государь сказал мне на это, что действительно он занят в этот день еще и утром на праздновании юбилея Лейб-гвардии Казачьего полка, и так как вечером будет обедать в том же полку, то предложил мне приехать с докладом в 6 часов вечера в Аничков дворец. Я так и исполнил.

Одно обстоятельство невольно остановило на себе мое внимание — государь принял меня вместо 6 часов без 20 минут 7 часов. Мы сидели в ожидании доклада с дежурным флигель-адъютантом Мордвиновым, который неоднократно смотрел на часы и на заявление мое, что государь так никогда не опаздывал, заметил только, что государь, очевидно, занят разговором с императрицей-матерью и с герцогиней Эдинбургской, которая отличается вообще большой говорливостью.

Доклад продолжался ровно час. Государь был в высшей степени милостив, затронул целый ряд вопросов общего управления, давая по ним совершенно определенные указания на будущее время. Между прочим, я представил ему заготовленную мною печатную справку по весьма щекотливому делу, а именно по вопросу о том, в каком порядке должны быть заключаемы теперь торговые договоры с иностранными государствами, то есть в порядке ли верховного управления или же через посредство законодательных учреждений. Государь очень заинтересовался этим вопросом, сказал совершенно откровенно, что он об этом никогда не думал и что «добрый Тимашев» никогда ему ничего об этом не докладывал. Он просил меня рассказать ему подробно сущность моего взгляда. Выслушав меня, государь сказал мне, что он совершенно разделяет мое мнение, и просил вести дело далее в том направлении, которое мною признано правильным. Он даже не хотел оставлять у себя моей печатной справки и только после моих разъяснений всей важности затронутого мною вопроса и необходимости особенно осторожного его разрешения оставил ее у себя, прибавив с улыбкою: «Ну хорошо, я вам скажу окончательно мое мнение в пятницу, хотя совершенно уверен в том, что оно не изменится от прочтения записки».

Я доложил при этом его величеству, что за несколько дней перед тем я разослал эту справку всем министрам особенно секретным образом, прося их дать письменное заключение по поводу моего мнения, так как предвижу заранее, что не все министры разделят мой взгляд, а между тем от разрешения вопроса о порядке утверждения торговых трактатов зависит весь ход предварительных работ, который представляется мне особенно трудным в отношении договора с Германией.

Государь, подумав несколько минут, сказал мне: «Я очень мало посвящен в это дело, и вы совершенно правы, что оно представляется в высшей степени сложным». Я заметил на это, что, составляя справку, я принял особые предосторожности, чтобы мой взгляд не проник в печать, и с этой целью отпечатал справку в типографии Корпуса пограничной стражи. Наша печать подняла бы целую бурю, если бы только она проведала о моем взгляде. На этом мы расстались. Государь был более чем милостив и пожелал мне хорошего аппетита, как он сказал мне, «к вашему запоздавшему по моей вине обеду».

В последующие дни, когда мое увольнение уже состоялось и в особенности когда впечатления пережитого времени стали постепенно оседать и кристаллизоваться, мне казалось и кажется и теперь, что запоздалый прием мой не был случайностью.

Государь, верно, предполагал лично говорить со мною о моем увольнении и колебался сделать это, переживая, вероятно, нелегкое раздумье. Что решение его расстаться со мною уже в это время созрело, подтвердили многие последующие факты.

Так Владимир Вестман, служивший в Собственной его величества канцелярии (у Танеева), уже в субботу вечером, то есть на другой день после моего доклада в Аничковом дворце, рассказывал, что в Канцелярии печатается рескрипт по поводу увольнения меня от занимаемых должностей. Очевидно, что распоряжение об этом было сделано именно в пятницу, если даже не ранее. Стало известно потом, что еще за полторы недели был вызван И. Л. Горемыкин в Царское Село, и по возвращении оттуда начались секретные его совещания с Кривошеиным на квартире последнего, о чем многие знали и говорили, и не знал только я, так как со мною никто не говорил, и кроме отдаленных слухов до меня ничто не доходило.

Более того, в ту же пятницу 24 января ко мне настойчиво прошел В. Ф. Трепов, хлопотавший по делу получения концессии на Южно-Сибирскую железную дорогу, и, ссылаясь на те же ходившие слухи, просил моего разрешения проверить их через графа Фредерикса. Я не мог ему запрещать, но сказал только, что благородный граф настолько далек от всех интриг, заполнявших нашу государственную жизнь, что, даже будучи ко мне искренно расположен, он не сможет ничего сделать, и ему просто ничего не скажут. В субботу вечером я получил от Трепова записку с уведомлением о том, что граф Фредерикс в тот же день утром имел с государем определенный разговор и положительно не понимает — откуда идут все эти слухи, так как слова государя, обращенные ко мне, были полны доверия и, по-видимому, искреннего расположения.

Понедельник, 27 января, я провел весь день дома за приемом просителей, которых я не мог принять в субботу по причине заседания в этот день Финансовой комиссии Государственного совета. Народу было множество, и прием затянулся почти до 7 часов. Затем мы поехали с женой на обед к Маклакову, и поехали туда оба с самым тяжелым чувством, так как мои отношения к нему, с ноября месяца, совершенно испортились, и я отлично знал, что он является одной из главных пружин всей интриги против меня. Мы подумывали даже отказаться от этого обеда, но так как приглашения были разосланы за 3 недели, когда атмосфера всей травли меня была еще не так густа, то я не видел повода отказываться, а сделать это в последнюю минуту — значило подчеркнуть мое отношение к городским слухам. Мы предпочли испить чашу до дна. Обед прошел по внешности очень оживленно, моей дамой была леди Бьюкенен[39], с которой мы вели простую и веселую болтовню, а сидевший напротив меня кавалер моей жены Горемыкин не раз выражал за обедом удовольствие по поводу нашей оживленности.

После обеда произошел любопытный инцидент — ко мне подошел граф Фредерикс и сам завел следующий разговор на французском языке: «Скажите мне, дорогой друг, что значат все эти слухи по поводу вашей отставки, я слышу их со всех сторон. Меня со всех сторон спрашивают, волнуются и все действительно беспокоятся. В пятницу Мосолов, расспрашиваемый Треповым, просил меня даже справиться у его величества, что я и сделал в субботу с величайшим удовольствием, так как не только люблю и уважаю вас, но смотрю на вашу отставку как на величайшее бедствие для России. Государь дал мне самый успокоительный ответ; он говорил о вас в самых милостивых выражениях, и я уверяю вас, что вы пользуетесь полным его доверием. Я знаю, что вы в плохом окружении, что кругом вас и против вас интригуют, и я хочу дать вам истинно дружеский совет: говорите открыто и откровенно с его величеством, объясните ему, что положение стало совершенно невыносимо, и просите его уволить министров, с которыми вы не можете больше работать. Уверяю вас, что вы получите полное удовлетворение, будьте только тверды».

Я поблагодарил его за эти добрые слова и сказал ему буквально следующее: «Верьте мне, дорогой граф, что я никогда не был трусом и что я ничего лучшего не желаю, как иметь возможность говорить откровенно с моим государем и просить его выяснить невыносимое положение, в котором я нахожусь. Вы знаете, что я не граф Витте, я не могу заставить государя следовать моей воле, а могу только разъяснить откровенно перед ним тот вред, который испытывает государство от нашей административной неурядицы. Я верный слуга моего монарха и воспользуюсь первым моим докладом, чтобы просить его или поддержать меня, или разрешить мне уйти, если я не отвечаю более его взглядам». Фредерикс прервал меня словами: «Речи быть не может о вашей отставке», на что я ответил ему: «Граф, вы слишком благородны, чтобы понять, какие силы борются против меня, и я уверен, что дни мои сочтены, если даже моя отставка уже фактически не последовала».

Отойдя от Фредерикса, я подошел к другой группе гостей, от которой отделился граф А. А. Бобринский и заявил мне, что на днях государь подтвердил ему [сведения] о сделанном заказе приготовить рисунки археологических предметов для германского императора, и своим обычным слащавым тоном прибавил, что весь заказ будет исполнен в срок и что он надеется заслужить мое одобрение. Я сказал ему на это, что едва ли мне придется принимать этот заказ, так как городские слухи уже предрекли мою отставку, на что он мне совершенно спокойно и не выбирая выражений ответил: «Это не беда, это будет только кратковременный отдых, который вам так необходим».

Эти слова человека, никогда не говорящего на ветер, вдобавок принадлежащего к крайне правому кругу и имеющего надежные источники для осведомления, были для меня первым определенным указанием на то, что со мной решено покончить.

Под этим впечатлением я вернулся домой и просидел еще до 2 часов, доделывая очередные дела. Одно из них меня очень заботило: в среду, 29 января, в общем собрании Государственного совета при рассмотрении дела о пьянстве предстояло заслушать предложение графа Витте о фиксации питейного дохода и другое предложение Гурко о вознаграждении продавцов казенных винных лавок за уменьшение количества проданного вина. Оба эти предложения в Финансовой комиссии провалились с треском, и я знал, что такая же судьба постигнет их и в общем собрании, но мне также было хорошо известно, что граф Витте выступит с новыми резкостями против меня, а уклониться от участия в заседании я не имел возможности, так как вице-председатель Голубев, заступавший вместо заболевшего председателя Акимова, настойчиво лично просил меня быть в заседании.

Во вторник, 28 января, вечером ко мне опять позвонил по телефону Гурлянд и сказал, что к нему только что звонил все тот же Штюрмер и сказал, что он и целый ряд лиц, бывших накануне на обеде у Маклакова, изумлялись моему поразительному спокойствию и самообладанию в такую исключительную минуту, когда всякий человек невольно должен был бы отразить на своем лице и на всей своей манере держаться переживаемые волнения. По словам Гурлянда, Штюрмер выразился так: «Если бы не знать, что увольнение уже состоялось, то можно было бы просто поверить, что и на этот раз слухи о смене председателя Совета министров относятся, как и раньше, к области досужих петербургских сплетен и выдумок».

Мне осталось только повторить то, что я говорил накануне, что я равно ничего не знаю, хотя и уверен теперь по поведению и словам графа Бобринского, что я действительно уже уволен и что окружающая меня цепь интриг замкнулась и достигла своей цели.

Целый день 28-го я принимал доклады, весь вечер просидел дома, готовясь к заседанию Государственного совета, и лег спать около 2 часов. Из событий этого дня я должен отметить одно, представляющее некоторый интерес с точки зрения последующего моего изложения и выяснения обстоятельств, предшествовавших моей ликвидации. Среди докладов ко мне приехал Кривошеин проститься перед его отъездом в тот же день за границу.

Наши отношения в последнее время изменились. Мы не виделись почти две недели и даже более недели не имели случая говорить по телефону. Он вошел ко мне со своею обычною делано искреннею манерой и со словами: «Я тяжело болен, Владимир Николаевич; доктора уверяют меня, что я теперь совершенно поправлюсь, но я чувствую, что мне совсем плохо, и, может быть, я более не вернусь. Я зашел проститься с вами, пожелать вам всего лучшего и посоветовать беречь здоровье и силы».

Зная истинную цену искренности людей вообще, я поблагодарил его за посещение, пожелал хорошенько отдохнуть и вернуться с новыми силами к прежней деятельности, а на совет беречь силы и здоровье, сказал ему, что силы мои едва ли нужны кому-либо, потому что я чувствую близость конца моей деятельности, поглощавшей все эти силы, и тогда само собою восстановится и растрачиваемое мое здоровье. Я прибавил, что весьма возможно, что мы встретимся за границей, так как, покинув активную деятельность, я, вероятно, уеду на некоторое время из России и буду рад встретиться с ним где-либо под итальянским небом.

На эти мои слова, встав с кресел и прощаясь, он сказал буквально следующее: «А я полагаю, что и через 10 лет граф Витте все еще будет то восхвалять вас, то работать против вас, а вы все будете сидеть на своем месте; ну а если бы сбылось теперь ваше предсказание, то как же нам, маленьким людям, можно будет подойти к человеку, которого нельзя уже будет называть по имени и отчеству и придется величать одним из почетнейших титулов, доступных смертным в нашем отечестве?» Я отнес эти слова к его обычной манере — во всем брать верхнее «до» и к его склонности уснащать свою речь прилагательными «знаменитый», «изумительный», «величайший» и, провожая его до дверей, сказал ему просто: «У меня есть мое имя и моя родовая кличка, и их я хочу сохранить до конца моих дней. Мне не приличествуют никакие титулы и никакие звания».

На этом мы расстались.

Глава II

Собственноручное письмо государя о моем увольнении. — Вызванные этим письмом мысли. — Высочайшие рескрипты на мое имя и на имя нового министра финансов Барка. — Прием меня государем. — Отказ от денежной субсидии и выраженное мною желание получить место посла за границей. — Посещение меня Барком. — Безрезультатные переговоры о назначении меня послом в Париж. — Прощание с членами Министерства финансов. — Распространенная через посредство газеты «St. Petersburger Herold» клевета на меня. — Выраженное мне сочувствие и некоторые из писем, полученных мною в связи с моим увольнением

Утро 29 января, после бессонной и тягостной от неотвязчивого раздумья ночи началось в обычной обстановке. Жена пошла на свою обычную прогулку, а я засел в моем кабинете за работу. Ровно в 11 часов курьер подал мне небольшого формата письмо от государя в конверте [с надписью] «Председателю Совета министров». Подлинник этого письма сохранился у меня. Не распечатывая его, я знал, что оно несет мне мое увольнение. Вот что в нем изложено:

«Царское Село

29 января 1914 года

Владимир Николаевич!

Не чувство неприязни, а давно и глубоко сознанная мною государственная необходимость заставляет меня высказать Вам, что мне нужно с Вами расстаться.

Делаю это в письменной форме потому, что не волнуясь, как при разговоре, легче подыскать правильные выражения.

Опыт последних восьми лет вполне убедил меня в том, что соединение в одном лице должности председателя Совета министров с должностью министра финансов или министра внутренних дел — неправильно и неудобно в такой стране, как Россия.

Кроме того, быстрый ход внутренней жизни и поразительный подъем экономических сил страны требуют принятия ряда решительных и серьезнейших мер, с чем может справиться только свежий человек.

За последние два года я, к сожалению, не во всем одобрял деятельность финансового ведомства и сознаю, что дальше так продолжаться не может.

Высоко ценю Вашу преданность мне и крупные заслуги Ваши в деле замечательного усовершенствования государственного кредита России, за что благодарю Вас от всего сердца. Поверьте, что мне грустно расстаться с Вами, моим докладчиком в течение десяти лет, и что я не забуду своим попечением ни Вас, ни Вашей семьи. Ожидаю Вас в пятницу с последним докладом, как всегда, в 11 часов, и по-старому, как друга.

Искренно уважающий Вас

Николай».

Прочитав это письмо, я сразу усвоил себе все его отличительные черты.

Тогда, в первую минуту, как и теперь, когда много лет спустя я поверяю бумаге эти эпизоды из моей жизни, для меня было очевидно, что письмо это написано государем под влиянием того давления, которое издавна производилось на него с целью удалить меня от власти.

Государь, очевидно, не рассчитывал на свои силы при личной беседе со мной, опасался, что я могу представить ему такие возражения, которые заставят его переменить его решение, а с другой стороны, назойливое домогательство людей, воспользовавшихся его доверием, продолжало бы стеснять его, и он решился поэтому на такой шаг, который делал его обращение ко мне бесповоротным.

В каждом слове этого письма под личиной обдуманности сквозят такие свойства души государя, которые я не имею права ни разбирать, ни тем более осуждать теперь, когда его уже нет в живых.

Мое первое впечатление отметило прежде всего так странно прозвучавшие слова о том, что в течение восьми лет он убедился в неудобстве совмещать в России должность председателя Совета с должностью министра внутренних дел или финансов, когда три года тому назад, после убийства Столыпина, он по собственному побуждению назначил меня председателем Совета, сказав при этом: «Разумеется, я прошу вас остаться министром финансов», и в течение всех этих лет я не только не слышал от него никогда самых отдаленных намеков на неудобство такого совмещения, но даже и потом, говоря со мной о заседаниях Совета министров, государь не раз упоминал, что за мое время разногласия в Совете министров стали гораздо реже и что он слышал с разных сторон, с какой объективностью ведутся заседания Совета министров, часто в ущерб интересам финансового ведомства.

Не менее болезненно прозвучали в моей душе слова этого письма, указывающие на огромный экономический подъем России, который выдвинул целый ряд новых задач, требующий и новых людей для их исполнения.

Дальше будет видно, какие новые люди призваны [были] осуществлять новые задачи.

Невольно приходило на ум: кто же создал этот огромный экономический подъем, кто сумел уберечь финансы России во время Русско-японской войны и еще более — в период смутных годов, и тем подготовить почву для экономического процветания России?

Очевидно, эта фраза не вскрывала истинной мысли, руководившей письмом, и была лишь приведена как повод для принятого решения. Еще более малопонятна следующая фраза о том, что в течение двух последних лет государь не всегда был доволен финансовым ведомством и что далее так продолжаться не может.

Никогда за все время десятилетнего управления Министерством финансов я не только не слышал о каком бы то ни было неудовольствии, но мне не было сделано не только на письме, но и на словах ни малейшего намека, выражавшего собою самое отдаленное неодобрение того или другого распоряжения по финансовому ведомству. Всякий мой доклад сопровождался самым открытым проявлением милости и удовольствия. Целый ряд всеподданнейших докладов до самого последнего времени включительно отмечен самыми лестными собственноручными резолюциями государя, и не было ни одного случая, чтобы государь не шел навстречу проявлениям того или иного знака внимания не только лично мне, но и всему персоналу ведомства, выражая его постоянно почти одними и теми же словами:

«Я знаю, какой прекрасный состав служащих в ведомстве и как блестяще ведет оно свое дело».

Думая над этой фразой, я невольно припомнил, как с небольшим год тому назад, в октябре 1912 года, о чем речь была в своем месте, говоря со мною о назначении моем послом в Берлине, государь спросил меня, на кого я мог бы указать как на кандидата в министры финансов, прибавив: «С тем, чтобы он вел дело буквально, как ведете вы, так как я не могу себе представить, чтобы в чем-либо могло быть допущено изменение вашего прекрасного управления!» Как быстро изменилась оценка условий!

Последняя фраза письма производила на меня тоже глубокое впечатление. Указывая, что в пятницу, 31 января, я должен прибыть в обычное время с моим последним докладом, государь тем самым как будто хочет сказать мне, что я не должен пытаться изменить его решения, так как оно бесповоротно. Как будто за десять лет государь не успел узнать меня и не имел уверенности в том, что я никогда не позволю себе просить оставить меня в должности против его воли.

За этими мыслями застал меня приход жены, вернувшейся с прогулки.

Прочитав письмо государя, она сказала мне, что видит теперь, как она ошиблась, как неправильно думала она, что государь дорожит мною и не расстанется со мною. Она видит теперь, как просто, по своей неожиданности, могло все это произойти, и как следует при такой простоте не сожалеть вовсе о разрушении всего того, чему я отдал всю свою душу.

Этой мысли неизменно держалась она и потом во всех наших беседах в долгие часы, которых было так много, с минуты окончания моей активной деятельности. Сидели ли мы в полуразрушенных стенах нашей еще не покинутой квартиры в Министерстве финансов в течение недели, предшествовавшей нашему выезду оттуда, старались ли мы поскорее наладить новую жизнь в новых условиях, отводили ли мы душу под небом Италии, уехав туда на короткий срок, чтобы отойти от первых впечатлений, или стали, наконец, вести нашу замкнутую, но совершенно спокойную жизнь на Моховой, в качестве безответственных свидетелей совершавшихся мировых событий, она твердила одну и ту же мысль, что на все воля Божия и что Господь все устраивает к лучшему, выводя меня из той обстановки, в которой я все равно не мог бы уцелеть, потому что один в поле не воин.

В первую минуту нам было не до подробных разговоров — мне нужно было немедленно распорядиться насчет заседания Государственного совета, просить поехать вместо меня моего товарища И. И. Новицкого, объяснив ему, в чем дело, и поделиться новостью с моими ближайшими сотрудниками. Разнеслась эта весть по Министерству финансов, да и по всему Петербургу с величайшею быстротою.

Не хочется самому говорить про себя, чтобы не впасть в какое-нибудь преувеличение, но, вспоминая эти первые два дня, среду и четверг, 28 и 29 января, приходится добросовестно сказать, что потрясение, пережитое Министерством финансов, было поистине ошеломляющее. Не говоря уже о ближайших моих сотрудниках, двух моих адъютантах и секретаре, которых я же должен был успокаивать и поддерживать, мой прежний кабинет превратился для меня в настоящую голгофу.

Его двери почти не запирались, и ко мне приходили все, кто был мне близок по министерству, и мне же приходилось успокаивать и ободрять их, сохраняя внешнее самообладание, которое далеко не отвечало моему внутреннему душевному состоянию.

Отмечу только, что за первые два дня всего больше пришлось видеться с тремя моими товарищами: Новицким, Вебером и Покровским, которые в самой трогательной форме просили меня не оставлять их в Министерстве финансов и помочь им перейти в Государственный совет. Они заявили мне при этом, что если бы это не оказалось возможным, то они просят устроить их хотя бы в Сенат, и в крайнем случае готовы выйти совсем в отставку, так как решительно не в состоянии продолжать работу в Министерстве финансов при изменившихся условиях. Они не знали еще, говоря со мною, о том, в какой необычной для ведомства форме состоялась смена их начальника. Эту сторону дела разъяснил рескрипт на имя Барка, с которым я познакомился только в пятницу утром, 30 января, едучи в Царское Село с моим «последним» докладом. В четверг, 29 января, поздно вечером мы сидели с женой в кабинете, разбирая бумаги, письма, книги, уничтожая одни, сортируя другие и готовясь покидать насиженное место.

Курьеры были давно отпущены, огни в приемной по старому обычаю потушены, и мы собирались даже расходиться, как пришел швейцар Максименко и сказал, что приехал фельдъегерь от Танеева. Он передал мне высочайший рескрипт о моем увольнении и поздравил с монаршею милостью, возведением в графское достоинство. Отпустив фельдъегеря, я передал жене эту новость, произведшую на нее глубокое впечатление. Немалого труда стоило мне успокоить жену в охватившем ее волнении. Отлично понимая, что мне оказано государем исключительное внимание и сделана особая оценка моего долголетнего труда, она выразила свое отношение словами: «Ну какая я графиня?» и «Зачем тебе, имевшему незапятнанное имя Владимира Николаевича Коковцова, носить такой титул, когда вся твоя жизнь была проникнута особою скромностью?»

Это пожалование указало мне сразу — кто был в курсе того, что касалось моего удаления, кто знал все подробности подготовлявшейся моей отставки и мерил меня на свой аршин. Я разом сопоставил эту, несомненно, высокую милость, оказанную мне с тем намеком, который за три дня перед тем, расставаясь со мной, сделал Кривошеин.

Я пережил, конечно, еще одну тяжелую и тревожную ночь. Предстоящая последняя аудиенция у государя невольно ложилась тяжелым гнетом на мою душу, а напряженные нервы подсказывали мне, что эта аудиенция не обойдется без больших душевных волнений. Перед моим выездом в Царское Село с десятичасовым поездом я прочитал в «Правительственном вестнике» рядом с моим рескриптом еще два рескрипта — один на имя Горемыкина, назначенного председателем Совета министров, а другой на имя П. Л. Барка, назначенного управляющим Министерством финансов.

Этот последний, скажу не выбирая выражений, глубоко взволновал меня. Мне сразу бросились в глаза все отрицательные стороны состоявшегося увольнения, как и вся непоследовательность в поступках тех, кто были вдохновителями и проводниками веденной против меня интриги. В самом деле, рядом, на столбцах одного и того же официального органа, появились два резко противоположных один другому акта. Одним, подписанным далеко не заурядными и не часто встречающимися словами «искренно уважающий Вас и благодарный», — меня увольняют от двух занимаемых мною должностей, «уступая будто бы моей настойчивой» просьбе, оправдываемой расстроенным здоровьем, — каковой просьбы я никогда не заявлял ни письменно, ни на словах. Тем же актом мне оказывают величайшую почесть возведением меня, человека скромной жизни и привычек, в графское достоинство, удостоверяют на весь мир оказанные мною родине услуги и выражают надежду на то, что и впредь, в трудных условиях жизни, будут всегда пользоваться моим опытом и знанием.

А рядом с этим рескриптом, другим, на имя моего преемника по Министерству финансов, решительно осуждается вся моя деятельность и даже все ее направление.

Этот второй акт содержал в себе поистине глубоко прискорбные мысли, если только оценить спокойно то, что рескрипт дарован государем на 20-м году царствования. Посещение немногих мест империи, в особенности во время торжественного путешествия по Волге от Нижнего Новгорода до Ярославля, или в пределах Владимирской губернии, привело государя к заключению о том, что Россия полна раскрытыми крестьянскими избами и являет признаки бесспорной нищеты. Эти картины убедили и в том, что корень зла кроется в народном пьянстве, и из этого убеждения последовал вывод о невозможности строить обогащение казны на народном пороке, как и о необходимости принять решительные меры к борьбе с народным пороком.

Ни за 13 лет управления финансами графа Витте не давалось никаких указаний насчет сокращения пьянства, ни в течение последующих 10 лет моего управления не только не было указано на то, что моя деятельность поощряет развитие народного бедствия, но при неоднократных беседах, которых я был удостоен в связи с законопроектом Государственной думы о мерах борьбы против пьянства, постоянно говорилось совершенно открыто, что одни полицейские запреты, одно сокращение числа мест торговли, как и мысли изменений в духе рецепта депутата Челышева, не спасут положения и приведут только к вопиющим злоупотреблениям и углублению порока.

Тогда не было еще, правда, и печального опыта насаждения трезвости одними мерами полицейского воздействия, запретов да непосильной борьбой с неизвестным еще тогда явлением контрабанды спирта в Америке. Достойно внимания, однако, и то, что едва неделю спустя после моего увольнения, при случайной беседе с Ермоловым, когда последний упомянул государю о диких выступлениях графа Витте в Государственном совете против пьянства, государь, не обинуясь, сказал Ермолову, что он отлично понимает всю цену этого выступления и не менее ясно дает себе отчет в том, что никакие крики «караул» не помогут народному горю, а что нужно народ учить, помогать ему богатеть и развивать в нем самом трудовые инстинкты и стремление к накоплению достатка.

Этот небольшой эпизод лучше всего характеризует истинную цену тех веяний, которые нашли себе место в рескрипте Барку.

Не меньшею болью в моем сердце звучали и другие положения в том же рескрипте. В нем говорится о необходимости развивать производительные силы страны, недостаточно обеспеченные соответственными мерами правительства, и столь же резко выставлено положение о том, что народный кредит у нас не организован и совершенно не доступен громадной массе населения, тогда как на самом деле за одни последние восемь лет, с 1906 по 1914 г., его развитие было поистине исключительным, даже просто сказочным.

Словом, не нужно было быть ни придирчивым, ни стараться читать между строк, чтобы прийти к заключению, что весь рескрипт на имя Барка есть прямое осуждение меня, и так он был понят, бесспорно, всеми, в ком сохранилось чувство спокойной и беспристрастной критики. Но для всех было ясно и другое — рескрипт на имя Барка отразил на себе не мысли государя, а влияние тех, кто предложил их как внешнее оправдание моего увольнения.

С тяжелым чувством вошел я в приемную государя и после минутного ожидания в ней — в его кабинет. Никогда не изгладятся из моей памяти тягостные минуты, проведенные в этом кабинете на этот раз, когда с такой наглядностью передо мною встала картина всего прошлого, трудное положение государя среди всевозможных влияний безответственных людей, зависимость подчас крупных событий от случайных явлений. Когда я вошел в кабинет, государь, только что вернувшийся с прогулки, быстро подошел ко мне навстречу, подал мне руку и, не выпуская мою из своей руки, стоял молча, смотря мне прямо в глаза. Я тоже молчал и боялся, что не сумею вполне совладать с собою при первом же слове.

Не берусь определить, сколько времени тянулось это тягостное молчание, но кончилось оно тем, что государь, все еще держа мою руку, вынул левой рукой платок из кармана, и из его глаз просто полились слезы. Я крепился сколько мог и, желая прервать тягостное молчание, сказал ему первую фразу, с которой началась наша беседа.

Я записал ее потом дословно, как и всю нашу беседу, и воспроизвожу по сохранившемуся у меня тексту.

«Мне очень тяжело, ваше императорское величество, что я являюсь причиной такого вашего волнения. Я никогда не хотел ничем огорчить вас, и мне больно видеть, что принятое вами решение вызывает в вас такое волнение. С вашего дозволения я пришел проститься с вами и прошу вас, по русскому обычаю, не поминать меня лихом. Если я чем-либо не угодил вам, простите меня и поверьте тому, что я вам служил всеми силами моего разумения и всей моей безграничной вам преданностью. Поверьте и тому, что я сохраню намять о десяти годах, когда я был вашим докладчиком, подчас среди величайших трудностей, — как о счастливейшей поре мой жизни. Моя благодарность к вам за неизменную милость ко мне никогда не изгладится из моей души».

Овладев собою, государь обнял меня, два раза поцеловал и сказал мне: «Как могу я вас поминать лихом? Я знаю вашу любовь ко мне, вашу горячую преданность России и хотел доказать это тем высоким отличием, которое я вам пожаловал. Я надеюсь, что мы расстаемся с вами друзьями». Я сказал на это государю, что пожалованное мне отличие меня глубоко смущает, потому что ни я, ни моя жена, мы никогда не жили той внешнею жизнью, для которой графское достоинство могло бы иметь соответственную цену.

Я родился сыном небогатого, служилого дворянина, предки мои почти три века честно служили своим государям на скромных должностях, вне столицы, и я хотел умереть, неся просто имя, переданное мне ими.

Государь меня опять обнял и сказал, что этим пожалованием он хотел на весь свет — ибо меня знает не одна Россия, но и вся Европа — показать, как высоко ценит он мою службу, и устранить всякие поводы для каких бы то ни было умозаключений.

Эти последние слова дали мне право коснуться моих болезненных утренних размышлений.

Испросив разрешение государя говорить в последний раз с полною откровенностью, я сказал буквально следующее: «Ваше величество, я не достоин, повторяю, пожалованного мне звания, в особенности потому, что это пожалование сопровождается одновременным осуждением моей деятельности. Вы изволили мне, вашему скромному подданному, дать то звание, которое было всегда символом признания исключительных государственных заслуг или выражением вашей личной близости к пожалованному. Вы пожаловали графом Д. М. Сольского в день его 50-летнего юбилея, и вся Россия понимала, что этот в прямом смысле государственный муж вполне заслужил столь высокое звание. Вы пожаловали это звание статс-секретарю Витте, когда ему удалось завершить Японскую войну Портсмутским договором. Вы воздали тем же способом дань вашего личного уважения самому приближенному вам сановнику — министру императорского двора Фредериксу в день Романовского юбилея и теперь поставили меня на одну высоту с ними, но вместе с тем вы открыто осудили всю мою деятельность в рескрипте на имя Барка».

На лице государя выразилось, как мне показалось, совершенно искреннее недоумение и, не удерживая слез, которыми все еще были полны его глаза, он сказал мне: «Как могли вы принять рескрипт Барку за осуждение вашей деятельности, которую я так отличил?» — и, пригласив меня сесть на обычное место к письменному столу, предложил мне спокойно объяснить мою мысль.

Я исполнил это, передав самым сдержанным и почтительным тоном все сопоставление двух рескриптов, тем более что я успел уже вполне овладеть собою. Когда я кончил, государь, смотря мимо меня, сказал мне следующую фразу, также записанную мною, как и вся аудиенция, по свежей памяти:

«Вы правы, я не подумал о том, что два рескрипта, поставленные рядом, вызовут невольно сопоставление, а люди всегда склонны делать дурные выводы. Мне следовало просто назначить Барка министром финансов и уже несколько времени спустя преподать ему мои указания, да и то в иной форме, чтобы они не имели осуждения вашей деятельности, ведь я всегда был так вами доволен и так дорожил вашею прямотой. Мне с вами было так легко работать, потому что я мог вам сказать все без малейших стеснений, и знал, что получу всегда откровенный и прямой ответ. Вы правы, что я ни разу ни по какому поводу не осудил вас и только отличал вас за все 10 лет, как самого ревностного и даже любимого моего сотрудника, и, конечно, мне следовало задуматься над каждым словом моего рескрипта Барку».

Эти слова в связи с последующим разъяснением служат прекрасной иллюстрацией как характера государя, так и условий составления отныне знаменитого рескрипта Барку.

Мы перешли затем к более спокойной беседе, ключом к которой послужили очень милостивые слова государя, сказанные тем чарующим по своей теплоте тоном, который всегда был свойствен ему, когда он желал кому-либо оказать особое внимание: «На днях будет десять лет вашему управлению Министерством финансов, и в эти десять лет много месяцев надо сосчитать каждый за год. Вы имели полное право устать, а между тем никогда вы сами не говорили о своем утомлении, хотя я видел часто по вашему лицу, насколько вы были измучены, и все боялся, что ваших сил не хватит. Воспользуйтесь теперь вашей свободой и отдохните хорошенько».

Я счел себя вправе воспользоваться этими словами и, зная хорошо характер государя и давая себе ясный отчет в том, что только сейчас я могу коснуться самого щекотливого вопроса, до которого потом нельзя будет и дотронуться, я сказал: «Я не нуждаюсь в отдыхе, ваше императорское величество, и скажу вам по чистой совести, что я его даже хотел бы избегнуть. С той поры, что я себя помню, я был в полном смысле слова поденщиком, который никогда не жил своей личной жизнью, а проводил все время в труде, не спрашивая никогда, что я сегодня буду делать, а только — как я успею исполнить все, что нужно, потому что следующий день даст новые заботы. У меня нет ни особых вкусов, ни такой склонности, которая заполнила бы мое непривычное бездействие. Семьи, поглощающей мои заботы, у меня также нет, потому что моя единственная дочь за границей, а нам с женой трудно создать новую жизнь после той кипучей деятельности, которая унесла более половины всей моей жизни. У меня, несмотря на мое глубокое разочарование во многом, не иссяк интерес к вопросам государственной жизни, и я едва ли найду призвание в том, в чем могло бы искать большинство моих сверстников — в личной жизни. Жить для собственного удовольствия или заботиться только о своем здоровье я никогда не умел, и теперь, когда у меня нет более того, чему отдать все мои силы, я стою на распутье, не зная, в чем я найду цель для остатка моей жизни».

Смотря мне все время упорно в глаза, государь заметил мне: «Разве это так трудно — найти новое дело; у вас огромный опыт, большие способности, и мало ли что может еще представиться в жизни».

Быть может, мне следовало не продолжать дальше этого разговора, но я решился довести мою мысль до конца, и, припомнив государю то, что он предлагал мне еще недавно принять место посла в Берлине, а также дошедшие еще так недавно до него сведения о не вполне нормальном положении нашего посла Извольского в Париже, о чем он даже говорил мне по возвращении моем из-за границы, я позволил себе, не выбирая выражений, сказать государю, что я был бы ему бесконечно благодарен, если бы он счел возможным воспользоваться мною для какого-нибудь посольства за границей, когда к этому представится случай. Этим назначением он избавил бы меня от перспективы праздной жизни и позволил бы мне еще послужить родине.

Видимо обрадованный этой мыслью, государь сказал мне: «Так в чем же дело, переговорите с Сазоновым, и я буду рад и счастлив, если представится комбинация, которая вас устроит и даст мне случай вернуться к моей же недавней мысли. До меня действительно уже не раз доходили слухи, что у Извольского не вполне ладно в Париже».

Из дальнейшего изложения будет видно, что из этого разрешения не вышло, однако, ровно ничего, и мои опасения, что над моею деятельностью поставлен крест, были совершенно основательны.

Поблагодарив государя за столь милостивое ко мне отношение, я обратился к нему с моим почтительным ходатайством об устройстве судьбы моих трех товарищей: Новицкого, Вебера и Покровского. В горячих выражениях я аттестовал их службу и ходатайствовал перед его величеством о назначении их в Государственный совет, на что уже М. Г. Акимов изъявил свое предварительное согласие. Продолжая меня слушать все с тем же вниманием, государь остановил меня даже в одном месте моего доклада, а именно в том, когда я доложил ему, что это моя последняя просьба, как председателя Совета министров и министра финансов, и сказал мне:

«Зачем вы так говорите, Владимир Николаевич, вашу просьбу я всегда исполню, но как же обойдется Барк без таких опытных сотрудников, как ваши бывшие товарищи?» Я предложил его величеству утвердить их назначение, но повелеть им продолжать свои занятия по Министерству финансов до тех пор, когда Барк найдет им достойных преемников, и постарался рассеять сомнения государя главным образом тем соображением, что для нового курса требуются новые люди и что самому Барку гораздо выгоднее иметь товарищами людей по его собственному выбору, вместо того чтобы располагать сотрудничеством прежних людей, привыкших к известной рутине и не способных уже приспособляться к совершенно новым требованиям.

Впоследствии я слышал, что эта горячая защита моих бывших товарищей и настойчивое ходатайство в их пользу повредило мне в глазах государя, так как нашлись доброжелатели, которые истолковали это как желание затруднить положение моего преемника и изъять из ведомства наиболее деятельных и талантливых работников. Я не хочу подробно останавливаться на том, как несправедливо это заявление. Помочь моим товарищам я считал своим нравственным долгом, тем более что и без моего содействия они не остались бы на своих местах.

А других талантливых работников я не только не устраивал и не сманивал из Министерства финансов, я сам уговаривал их даже не бросать любимого дела.

Е. Д. Львов решил уйти из министерства в силу семейных и материальных соображений, Л. Ф. Давыдов имел в кармане контракт с Русским для внешней торговли банком, еще в бытность мою в Париже, осенью 1913 года, и только склонился на мою просьбу остаться в министерстве до моего ухода, А. В. Коншин искал выхода из министерства за два года до моего увольнения, также по соображениям материального порядка, а в день назначения Барка сказал мне просто, что он уйдет во что бы то ни стало и куда бы то ни было, потому, что служить под его начальством он просто не может. Наконец, Г. Д. Дементьев на все мои уговоры не покидать министерства сказал то же самое, что Коншин, прибавив только, что составил 26 росписей и, прослужив свою жизнь при министрах, которые понимали государственное счетоводство и изучили его, он не может оставаться под начальством нового человека, не подготовленного к тому делу, которым он призван руководить.

По моему же уговору Дементьев согласился остаться до окончания бюджета в Государственной думе и в Государственном совете, и, навестив меня уже в июне 1914 года, сказал мне просто: «За пять месяцев после вашего ухода я устал больше, чем за все годы службы в Департаменте казначейства. Совместная работа с новым министром мне не под силу. У него нет времени изучить новое для него дело, да мне кажется, что и общие условия теперь совершенно не благоприятствуют этому».

Затем быстро прошел мой последний доклад по текущим вопросам, все доложенные мною дела были решены утвердительно, ни одно из них не вызвало ни малейших замечаний и не послужило поводом к привычному за десять лет обмену мыслей. Я собирался уже было встать с моего места, чтобы откланяться, когда государь остановил меня движением руки и обратился ко мне со следующими словами: «В письме моем к вам я упомянул, что я принимаю на себя заботу о вас и о вашей семье. Надеюсь, что вы заметили это, и прошу вас сказать совершенно откровенно — удовлетворит ли вас, если я вам назначу 200 или 300 тысяч рублей в виде единовременной выдачи?»

Меня эти слова опять глубоко взволновали, опять в душе быстро прошла болезненная мысль о том, как мало узнал меня государь за десять лет постоянных сношений со мной и как тягостно в такую минуту мне думать и говорить о моем собственном материальном благополучии. Заметил ли это государь или лицо мое отразило волнение, но, протянув руку через стол и положив ее на мою руку, он сказал особенно теплым голосом: «Сколько миллионов прошло через ваши руки, Владимир Николаевич, как ревностно оберегали вы интересы казны, и неужели вы испытываете какую-нибудь неловкость от моего предложения?»

Справившись с собою, я ответил государю следующими словами, которые я также воспроизвел у себя дома тотчас по моем возвращении и записываю теперь особенно точно, потому что этот эпизод послужил впоследствии поводом к всевозможным пересудам и, по-видимому, был причиною крайне невыгодных суждений обо мне в самом близком окружении государя.

«Поверьте мне, ваше императорское величество, что в такую минуту, как та, которую я переживаю, давая себе ясный отчет, что я имею счастье, может быть, в последний раз говорить с вами, никто не имеет права скрывать сокровенные мысли. Я безгранично благодарен вашему величеству за ваши великодушные заботы о моей семье, но прошу вас, как милости, разрешить мне не воспользоваться вашим великодушным предложением».

И, заметив на лице государя выражение не столько неудовольствия, сколько удивления, я продолжал: «Не судите меня, государь, строго и посмотрите с вашей всегдашней снисходительностью на мои слова, они идут из глубины души и проникнуты чувством самого полного благоговения перед вами. Припомните, ваше величество, что за все десять лет моей службы при вас в должности министра финансов я никогда не позволил себе утруждать ваше величество какими бы то ни было личными моими делами.

Я считал своей обязанностью за всю мою службу избегать укора в том, что я пользовался ею в личных моих выгодах. Я не выдвинул никого из моих близких и старался как можно больше удалять от службы все личное. Сколько раз утруждал я ваше императорское величество самыми настойчивыми докладами о необходимости отклонять домогательства частных лиц, иногда весьма высокопоставленных, простиравших свои притязания на средства казны, и в большинстве этих случаев я был счастлив оказанным мне вашим императорским величеством доверием. Благоволите припомнить, государь, как многочисленны были эти домогательства в первые годы моей службы на посту министра финансов и как громки были осуждения меня за мою настойчивость в охранении казны. Еще две недели тому назад, в этом самом кабинете, я представил вашему императорскому величеству на отклонение ходатайство лично вам известных двух просителей о выдаче им 200 000 рублей на уплату их долгов, и ваше величество милостиво заметили мне, что я совершенно прав и что нельзя поправлять казенными деньгами частные дела. И после того, как я покинул ответственную должность председателя Совета министров и министра финансов, на меня посыплются всевозможные нарекания, если я воспользуюсь вашею милостью. Меня, лишенного власти и влияния, станут обвинять во всевозможных ошибках, даже и таких, которых я не совершал. На мою голову посыплются самые разнообразные осуждения, на которые я лишен буду возможности ответить, и мне хотелось бы только в одном отношении не услышать укора — именно, что я воспользовался когда-либо милостью моего государя с личными материальными целями. И, отказывая в помощи казны другим, я услышу, что про меня скажут, что я приобрел сам крупное состояние на государственной службе.

Люди, ваше величество, злы, и никто не поверит, что, движимые вашим великодушным порывом, вы изволили сами позаботиться о судьбе вашего слуги. Всякий скажет, что я злоупотребил вашею добротою и выпросил себе крупную денежную сумму в минуту моего увольнения. Человеком без средств вступил я на пост министра финансов и таким же хотелось бы мне покинуть этот пост десять лет спустя. Я убедительно прошу ваше величество оказать мне милость и не прогневаться на меня. Вместо выдачи мне такой большой суммы, благоволите при докладе председателем Государственного совета о вопросе и размере моего содержания назначить мне такой оклад, который дал бы мне возможность безбедно существовать, и я буду всегда благодарно помнить, как велика была ваша милость ко мне при освобождении меня от ответственных должностей».

Как отнесся государь в глубине своей души к моим словам, об этом трудно мне судить, но все время, что я докладывал, он не сводил с меня глаз, они были снова полны слез, и, видимо волнуясь, он сказал мне только: «Ну, что же делать? Я должен подчиниться вашему желанию и вполне понимаю, почему вы так поступаете. Мне не часто приходилось встречаться с такими явлениями. Меня все просят о помощи, даже те, кто не имеет никакого права, а вы вот отказываетесь, когда я сам вам предложил!»

Государь замолчал. Молчал и я, и, видимо, настала пора прекратить эту томительную аудиенцию. Государь вышел из-за стола, обошел кругом него, подошел ко мне близко, взял меня за руку и, смотря на меня опять глазами полными слез, сказал мне: «Скажите же мне еще раз, Владимир Николаевич, у вас нет ко мне чувства вражды?»

Я ответил ему на это: «Нет, ваше величество, вражды у меня нет и быть не может, я вам служил всею правдою, и покидаю вас сейчас только с одним чувством глубокой скорби, что я вам больше не нужен». Государь еще раз меня обнял, я поцеловал ему руку, а он еще раз поцеловал меня в губы, прибавив: «Так расстаются друзья». На этом кончилась моя прощальная аудиенция.

Я забыл отметить еще, что после доклада государю моего ходатайства за трех моих товарищей и до перехода к очередному докладу я просил государя уволить меня и от звания члена Финансового комитета. Государь сначала колебался и спросил меня, почему я желаю покинуть и этот комитет. Я доложил ему, что с увольнением от должности министра финансов мне лучше всего удалиться от всякой деятельности по финансовому ведомству.

Я сказал государю, что председатель комитета граф Витте открыто настроен против меня, что после его выступлений против меня в газетах по железнодорожному вопросу и в Государственном совете по питейному я избегаю с ним встречаться, чтобы не давать повода к каким-либо столкновениям, что мне стало случайно известно предположение нового министра финансов пригласить в Финансовый комитет таких лиц, как Рухлов, Кривошеин и Никольский, открыто проповедующих такие финансовые взгляды, которые диаметрально противоположны моим и которые я считаю безусловно вредными, и что, оставаясь в комитете, я по необходимости могу войти в противоречие с другими членами, и тогда явится невольно предположение о том, что я возражаю только потому, что я перестал быть министром финансов. Государь сказал мне на это: «К сожалению, вы совершенно правы, и я не могу вам мешать в исполнении вашего желания».

Так кончилась моя деятельность и по комитету финансов, в который я вступил по инициативе покойного графа Сольского 3 февраля 1904 года вместе с покойным Шванебахом, всего за два дня до назначения меня управляющим Министерством финансов. С графом Сольским тогда был солидарен и граф Витте, который тогда сказал мне: «Ну вот, мы опять с вами вместе в одном близком нам обоим деле», и тот же граф Витте, ровно десять лет спустя, явился единственной причиной моего выхода из Финансового комитета.

Вернувшись домой, я, по обыкновению, передал все подробности жене, и мне было отрадно видеть, насколько она разделила правильность моего поступка насчет денег. Мы условились не говорить об этом решительно никому, и единственный человек, который узнал об этом, был Я. И. Утин, давший, однако, слово не рассказывать никому. Но уже на следующий день с вечера об этом узнал буквально весь город. Разнес эту весть покойный великий князь Николай Михайлович, приехавший в Яхт-клуб прямо из Царского Села, где ему передал об этом лично государь. Мне не известны, конечно, комментарии, с которыми передана была эта весть великим князем, но сначала общее сочувствие было на моей стороне.

Многие находили даже, что я не мог поступить иначе. Но затем постепенно стали просачиваться и другие взгляды. Одни стали говорить, что я популярничаю, другие — что я поступил дерзко по отношению к государю и что я таким образом его оскорбил. Третьи — что я поступил просто глупо, так как никто не отказывается от денег и связанных с ними удобств жизни. Говорили мне даже потом, что этим я окончательно восстановил государя против себя, — но так ли все это на самом деле, я решительно не имел возможности узнать, несмотря на все попытки восстановить истину в этом вопросе. Думаю, однако, и сейчас, что мои доброжелатели легко могли воспользоваться этим фактом, как, впрочем, и всяким другим, чтобы представить меня государю неблагодарным, фрондирующим, заискивающим у толпы и т. д. Я уверен, однако, что лично в государе не осталось по этому поводу никакого неудовольствия.

Тот же день — пятница, 30 января — ознаменовался еще одним инцидентом. Я сделал ему тотчас же подробную запись, которая долго хранилась у меня и которую я воспроизвел здесь, однако, только в одной ее части, выпуская все, что имело личный характер. В 3 часа дня ко мне приехал новый управляющий Министерством финансов Барк. Он вошел в кабинет весьма смущенный и заявил, что пришел в день своего назначения, чтобы поздравить меня с великой монаршей милостью, выразил мне глубочайшее свое уважение, которое он питал ко мне еще с того времени, когда он был моим подчиненным в качестве товарища управляющего Государственным банком, и чтобы просить моей помощи и совета в выпавших на его долю столь неожиданно трудных обстоятельствах.

Мы сели у большого письменного стола, и Барк начал с того, что назначение свалилось на него как снег на голову, что он им смущен до последней степени, что его страшат в особенности непомерные требования Военного министерства и что его единственная надежда на мою доброжелательную помощь. Я поблагодарил его за лестное ко мне отношение и попросил его разрешения говорить с ним также совершенно откровенно, так как в моем положении совершенно бесцельно вести дипломатические беседы.

Я сказал ему прежде всего, что его назначение не только не было для него неожиданностью, но подготовлялось издавна, и еще в 1910 году, когда он был назначен товарищем министра торговли, все говорили открыто, что Тимашев взял его не столько по собственному выбору, сколько потому, что на него указал покойному Столыпину Кривошеин, готовя в нем более сговорчивого, чем я, министра финансов в будущем.

Я прибавил еще, что для меня не составляют тайны его частые визиты к князю Мещерскому, после той помощи, которую оказал тот ему в трудную минуту его жизни. Я перешел затем к самой его просьбе о помощи и сказал: «Зачем нам играть в прятки? Вы для этого слишком умны и молоды, а я слишком стар, и нам гораздо проще говорить открыто, не вызывая никаких недоразумений. Рескрипт, данный на ваше имя, — сказал я, — ясно говорит, что вы должны делать не то, что делал я, — а прямо противоположное, и если вы будете руководиться моими советами, то несомненно впадете в противоречие с начертанною программой, а требовать от меня, чтобы я научился оберегать вас от моих же ошибок, значит быть слишком жестоким ко мне».

Я дал ему даже дружеский совет, как можно скорее эмансипироваться от моего влияния и подобрать себе новый штат главных сотрудников, воспользовавшись той помощью, которую я ему оказал, испросив назначение членами Государственного совета по их настоятельной просьбе трех его товарищей. Я сказал также, что, желая облегчить его в его новой деятельности и устранить самую мысль о том, что я могу ему быть в чем-либо помехой, я просил государя освободить и Финансовый комитет от моего участия.

Эти два сообщения были для него совершенно неожиданны, и он нашелся сказать лишь только одно: «Как же это так случилось разом!»

А затем опять перешел к вопросу о трудности его положения, о том, что он решительно не знает, как ему бороться против колоссальных требований военного министра, которые могут привести его к совершенно безвыходному положению, и потому он и пришел к необходимости искать опоры в таких умудренных опытом людях, как я. Но и на это повторное обращение ко мне я ответил отказом, дав этому отказу подробные объяснения, которых я не буду здесь воспроизводить.

Перед тем как уйти от меня, Барк спросил меня, не могу ли я сказать ему, почему я ушел из Финансового комитета и лишил его возможности знать мое мнение хотя бы в области дел, разрешаемых комитетом. Я сказал ему также с полною откровенностью, что этим моим шагом я не только не затруднил, но напротив того, облегчил его положение в комитете, и уверен, что и он, — будь он на моем месте, поступил бы точно так же.

Я просил его припомнить то, о чем он был прекрасно осведомлен, а именно о том, какими особенностями отличалось отношение ко мне председателя комитета, графа Витте, начиная с возвращения его из-за границы в половине сентября 1913 года. Не было тех ошибок, в которых не обвинял бы он меня, несмотря на то, что еще за две-три недели до возвращения он рассказывал в Париже направо и налево, что лучшего министра финансов и даже председателя Совета министров в настоящее время в России нет.

По его словам, я и опытный финансист, твердо охраняющий финансовую устойчивость от всяких бессмысленных увлечений, я и осторожный политик, оберегающий страну от всяких опасных экспериментов, до войны с Германией включительно, а если во мне замечается недостаточная авторитетность в отношениях к Думе и Государственному совету, то в этом вина не моя — а тех, кто гораздо выше меня, так как они отлично понимают, что вне государя у министров нет никакой опоры.

Через две недели все переменилось, и я стал чуть ли не государственным преступником. Стоит только припомнить речи графа Витте в Государственном совете по вопросу о борьбе с пьянством и его настойчивые выкрики «караул», сопровождаемые прямым обвинением меня в том, что я развратил Россию, споил ее и погубил ту благодетельную меру, которую он изобрел в виде винной монополии. Стоит прочитать затем его интервью в «Новом времени», тотчас по возвращении из-за границы, в котором он резко осуждал всю мою железнодорожную политику и обвинил меня в том, что, играя на руку железнодорожным тузам и чуть ли не преследуя личные цели, я душил казенное строительство и внес прямой разврат (это его подлинное выражение) в частное строительство, сделав его предметом самой неудержимой спекуляции.

Ясно до очевидности, что теперь, когда главная цель достигнута и я более не у власти, граф Витте не удовольствуется одержанной победой.

Я не знал еще тогда о том, что произошло 5 дней спустя и — справедливо или несправедливо — связано с его же именем. Для меня было совершенно очевидно, что в Финансовом комитете начнется беспощадная критика всего, что я делал в течение десяти лет, и повторится с фотографической точностью то, что происходило в сентябре 1905 года в совещаниях покойного графа Сольского по выработке закона о Совете министров.

Что бы я ни сказал, граф Витте будет непременно возражать, и мне придется для проведения самого бесспорного положения прибегать к недостойному приему — говорить против своего убеждения для того, чтобы, опровергая меня, граф Витте пришел к правильному выводу. К тому же в Финансовом комитете не принято много спорить и, во всяком случае, совершенно не принято делать разногласий, всегда трудно разрешаемых государем.

Без всякого моего желания я прослыл бы за бесполезного спорщика, а министр финансов оказался бы между двух огней, и примкнув, — что совершенно неизбежно, — к мнению председателя, доставил бы мне только лишнюю досаду и огорчение. Наконец, мне просто нравственно тяжело входить в дом человека, настолько ко мне не расположенного, и я имею, после всего мною пережитого, неотъемлемое право на покой и отдых, к которому я только и стремлюсь теперь.

Мы расстались на этом с Барком, и более не встречались ни для какой беседы.

Прошло много месяцев после этой первой нашей встречи. Мирная, хотя и полная тревог и осложнений, жизнь сменилась войной, принесшею России еще и до революции 1917 года столько горя и разочарований! Финансы России были расстроены, и день ото дня управлялись все хуже и хуже, — но со мною никто не обмолвился ни одним словом, как будто меня нет и на свете. Почему? Причин много, и они мне совершенно ясны, и я говорю только то, что я испытывал в ту минуту. Все равно я не мог ничему помочь среди тех условий, которые существовали во время войны, и для меня было большим нравственным успокоением то, что я не приложил своих рук к создавшемуся положению.

На этих моих свиданиях в день моего увольнения я мог бы и закончить мои воспоминания об эпизодической стороне моего увольнения и перейти к изложению, кому я обязан моим увольнением и какими причинами было оно вызвано.

Я отмечу, однако, еще два-три момента, которые заслуживают быть присоединенными к этому изложению.

Как только Барк ушел от меня, я позвонил Сазонову по телефону прямого провода и передал сущность моего разговора с государем относительно моего желания перебраться за границу на посольский пост. Первое слово Сазонова было, казалось, проникнуто чувством искреннего удовольствия, и он тут же спросил меня, может ли он застать меня дома и переговорить спокойно, по горячим следам, как воспользоваться столь благоприятным настроением государя. В шесть часов он пришел ко мне, и весь разговор принял сразу же такой простой и искренний тон, что мне было отрадно выслушать его нескрываемое желание сделать то, что отвечает моим желаниям, которые давно совпадают, как он сказал, и с его стремлением ввести в состав нашего дипломатического представительства людей иного склада ума, нежели нынешний состав наших послов, неприспособленных к требованиям резко изменившихся условий нашей политической жизни.

Не выбирая выражений, он сказал мне, что наш посол в Париже Извольский уже известил его по телеграфу, что тотчас, как до Парижа дошла весть о моем вероятном увольнении, ему передали близкие ему люди, связанные отношениями с правительственными кругами, что в последних открыто выражают желание видеть меня на посту нашего посла в Париже и не скупятся на самые лестные отзывы обо мне, в связи с недавним посещением мною Парижа. Он не скрыл от меня, что Извольский прибавил к своей шифрованной депеше выражение его надежды на то, что он, Сазонов, «не даст его в обиду и защитит его интересы, так как он далек от всякого желания уступать кому бы то ни было свое место и примет любое перемещение свое за прямую обиду».

Сазонов пошел еще дальше. Напоминая мне наш разговор с ним по возвращении моем в ноябре прошлого года из моей поездки за границу, он сказал, что тогда же он в точности воспроизвел государю все неблагоприятные слухи относительно положения Извольского в Париже, которые заставили его, невзирая на всю щекотливость его личного положения по отношению к Извольскому, как его другу с ранней юности и недавнему начальнику, которого он заменил на министерском посту по его непосредственной инициативе, передать государю и то, что положение Извольского в глазах правительства Франции действительно очень неблагоприятно, и государь тогда же ответил ему, что ему все это очень неприятно, тем более что те же сведения дошли и до него — очевидно, от великих князей, часто навещающих Париж, и что и государь того мнения, что нужно найти способ предоставить Извольскому иное назначение, как только это окажется исполнимым.

«При таких условиях, — сказал Сазонов, — ваше желание совершенно исполнимо, и я приложу все усилия к тому, чтобы вы недолго оставались в выжидательном положении». Мы условились, что во вторник же, на своем докладе, он поднимет этот вопрос и тотчас известит меня о своей беседе с государем. Наступил вторник, Сазонов мне ничего не сказал. Я, в свою очередь, не решился вновь поднимать вопроса, понимая, что ждать благоприятного результата, очевидно, не приходится, и дело так и заглохло, и никто со мною более и не заговаривал на эту тему.

Разгадка этого странного эпизода стала мне в точности известна только гораздо позже.

В конце 1931 года появился в печати том уступленного советскою властью одной германской издательской фирме, с сохранением советской фирмы, издания исторических материалов за время, непосредственно предшествовавшее Великой войне, и в нем напечатаны два документа, имеющие отношение к моему увольнению.

Во-первых, письмо к Сазонову от Извольского от 11/24 февраля 1914 года, с выражением его горячей благодарности за то, что «он отстоял его интересы и не дал совершиться величайшей несправедливости» с назначением меня на пост посла во Франции, тем более что он, Извольский, вовсе не желает покидать свой пост, хотя уже давно тяготится жизнью вдали от России, но не имеет на то возможности, по состоянию своих частных дел.

Во-вторых, в том же томе опубликовано донесение вновь назначенного в январе 1914 года французского посла в России Мориса Палеолога, о встрече его в поезде с возвращавшимся из Парижа в Россию князем Владимиром Орловым, помощником начальника Военно-походной канцелярии государя, который сообщил ему, прочитав в Вержболове сообщение газет о моем увольнении, что это увольнение было уже давно предрешено, так как государь находит, что я слишком подчиняю интересы внешней политики России «соображениям узкофинансового характера».

Принадлежало ли это суждение государю или же князь Орлов выражал то мнение, которое отражало взгляды окружавшей государя военной среды, я не имею, конечно, данных судить, но могу с полною правдивостью удостоверить, что ни разу мне не пришлось услышать лично от государя самых отдаленных намеков на то, чтобы он не разделял моих взглядов на необходимость избегать всяких поводов, способных усилить и без того тревожное состояние Европы за последние годы.

Я всегда слышал от него самое недвусмысленное выражение его крайнего миролюбия, обязательного для нас, причем до самого последнего времени. Он не переставал говорить мне при всяком случае, что для него совершенно очевидна наша неподготовленность к войне и обязательность для нас, хотя бы по этому основанию, соблюдать величайшую осторожность во всех наших действиях.

Он любил военное дело и чувствовал себя среди военных людей гораздо более свободным и даже близким к ним, нежели к какому-либо иному элементу, но после Русско-японской войны его взгляды на возможность вовлечения России в новую войну и на опасность ее для России претерпели такое изменение, что я могу сказать с полным убеждением, что приведенное суждение обо мне не могло принадлежать лично ему, и если только оно проявилось в его ближайшем окружении, то в нем самом — думаю я — оно никогда не находило сознательного отклика.

Конечно, мои разногласия с Сухомлиновым, а тем более мои настойчивые заявления о том, что в военном ведомстве у нас далеко не благополучно, были ему неприятны, а при сравнительно частом их повторении и просто докучали ему.

Они могли даже довести его до прямого неудовольствия на меня, так как отнимали у государя иллюзию в том, что было наиболее близко его сердцу, но чтобы он мог ставить мне в вину мое чрезмерное миролюбие и мою, так сказать, профессиональную осторожность в вопросах внешней политики из-за финансовых соображений — этого не могло быть, и переданное князем Орловым послу Палеологу суждение отражало просто безответственные взгляды военных кружков, не способных отрешиться от их узкой точки зрения на непобедимость России, хотя бы и отставшей в ее военной подготовке.

Подтверждением правильности такого взгляда служит, между прочим, и инцидент, разыгравшийся на моих глазах в описанном выше заседании 10 ноября 1912 года, в котором на мое указание на нашу неподготовленность к войне министр путей сообщения Рухлов не удержался возразить мне, что ни одна страна никогда не бывает готова к войне, а военный министр Сухомлинов поспешил поддержать его, сказав, что он выразил святую истину и произнес золотые слова.

Как только прошли первые хлопотливые дни после моей отставки и я успел покончить со всеми прощальными обрядностями, — я поехал к гофмейстерине Е. А. Нарышкиной и просил ее испросить разрешение императрицы Александры Федоровны явиться к ней, чтобы откланяться по случаю моего увольнения.

Будучи давно знаком с нею, я находился даже почти в дружеских отношениях с нею с моих молодых лет и службы по тюремному ведомству, когда она занималась делами благотворительности на пользу заключенных. Я сказал ей, что делаю этот шаг, опасаясь, что императрице, может быть, будет даже неприятно видеть меня, и потому я прошу ее передать мою просьбу со всею необходимою осторожностью, предоставляя императрице полную возможность отклонить ее по какому ей будет угодно поводу, если бы она не пожелала видеть меня, но отнюдь не насиловать себя одними соображениями придворного этикета.

Е. А. Нарышкина не допускала и мысли о том, что императрица может отказать мне в приеме, и обещала тотчас же известить меня, как только она доложит ей эту просьбу.

На другой день она протелефонировала мне, что выполнила мое желание, не заметила и тени какого-либо раздражения по поводу его, и сказала только, что императрица чувствует себя нехорошо и назначит мне прием, как только здоровье позволит ей это. Прошло две недели, я не получил никакого ответа и решил не возбуждать более того же вопроса. Но Елизавета Алексеевна сама заехала к нам и сказала, что прием состоится, вероятно, на ближайших днях, так как императрица возобновила уже свою обычную жизнь. На самом деле я никакого уведомления не получил и так и не был принят императрицей до самого моего отъезда за границу, а по возвращении моем домой, в половине апреля, я и сам более не поднимал того же вопроса, видя явное нежелание меня принять. Больше я императрицы не видел.

Мое увольнение последовало в пятницу 30 января. Весь день и все ближайшие дни ко мне заезжало множество людей — выразить свое сочувствие и сказать доброе слово. Государственный совет перебывал у меня почти поголовно, заезжало много членов Государственной думы, и в числе их мой обычный оппонент Шингарев, и только мои бывшие товарищи по кабинету проявили меньше всего внимания. Большинство из них оставило карточки. Заходил ко мне поговорить дружески один Тимашев, да поднялись наверх в день приема моей жены Харитонов и Рухлов, причем последний сказал мне только, что, очевидно, я знал все раньше, но только молчал «по моей обычной сдержанности».

Впрочем, такое отношение министров было до известной степени понятно. Многие из них принимали деятельное участие в моем увольнении, да и оказывать внимание опальному — не совсем выгодно.

Зато столичное общество, наши близкие и даже просто светские знакомые проявили к нам с женою внимание, не лишенное, быть может, известной демонстративности. В ближайший приемный день моей жены, в воскресенье 1 февраля, съезд у нас был совершенно необычный, — перебывало до 300 человек, и экипажи стояли до Дворцовой площади. То же повторилось и 3 февраля, в день именин жены. Никогда не было такой массы народа и такого количества цветов. Нам говорили, что эти съезды произвели известную сенсацию в городе, и, вероятно, нашлись охотники, которые разнесли [новость] куда следует и изобразили нас как центр будирующего столичного населения.

6 февраля (четверг) был день особенно для меня тягостный. В этот день исполнилось ровно десять лет с моего первого назначения министром финансов. Я думал дожить до этого дня на посту и приготовил к этому дню весьма интересное издание — объективный и отнюдь не хвастливый обзор того, что сделано в России за этот период времени в финансовом и экономическом отношении.

Я надеялся лично поднести государю это издание, но судьба распорядилась иначе. Опасаясь, что под впечатлением такого несчастного юбилея для министерского поста у государя могло возникнуть колебание и кампания моих противников могла даже не удасться, они подстроили так, что мое увольнение последовало ровно за неделю до этого срока.

Заблаговременно, более чем за две недели, зная, что мои сослуживцы готовились чествовать меня к этому дню, — я пригласил их на обед, отменять его мне не хотелось, но он прошел, конечно, необычайно тягостно.

Многие с трудом удерживали слезы, да и я сам, научившийся сдерживаться при людях, чувствовал ясно, что мои нервы не выдержат при малейшем прикосновении к ним слов ласки и сожаления о разлуке.

Я обратился к моим бывшим сослуживцам с прощальным коротким словом благодарности, но просил их не отвечать на него, сказав им прямо, что боюсь не выдержать до конца. Рано разошлись все от меня, и не помню теперь, кто именно, кажется Венцель или Гиацинтов, расставаясь со мною, на пороге сказал: «Десять лет ходили мы в эти комнаты как в родной дом, где нас всегда встречала ласка и привет, а теперь нам сюда дорога заказана».

Следующий день, 7 февраля, я вынес последнее и самое тяжелое испытание. Мои сослуживцы захотели проститься со мною. Как ни уговаривал я старших чинов пощадить мои силы и избавить меня от нового испытания, я видел, однако, что уклонение от прощальной встречи обидит их, и решил, что называется, испить чашу до дна. Большая зала Совета министров не вмещала всех, кто пришел проститься со мною. Спасибо еще Иосифу Иосифовичу Новицкому за то, что, взявшись сказать прощальное слово, он растянул его в длинную речь, уснащенную многими цифрами, несколько утомил всех и помог и мне справиться с моими нервами.

И все-таки мое ответное короткое слово я едва досказал до конца, мне не хотелось показаться слабым перед посторонними, а тем более дать понять, что я так тяжело расстаюсь с моею деятельностью. Громкими, долго не смолкавшими аплодисментами проводили меня из залы, и я знаю, что большинство разошлись под тягостным впечатлением всего, что было пережито. «Мы расставались, — сказал мне при этом Н. Н. Покровский, — не только с вами, кого мы так любили и почитали, но и с нашею ведомственною гордостью, со всем нашим прошлым, в котором было так много справедливости и в котором так ясно ценили всегда один труд и одни дарования и не допускали иных мотивов к возвышению».

Через два дня после этого прощанья я покинул стены министерства и спешно перебрался на мою частную квартиру на Моховой; я не стыжусь признаться, что этот переезд был для меня очень болезненный. Я сжился с этими стенами, любил их как место кипучей деятельности и сознавал, что я перехожу на полный покой, преддверие последнего, вечного покоя. Тогда не было еще полной уверенности в том, что судьба так скоро пошлет нам тяжкое испытание, которое всего через три года приведет нас к катастрофе. Мне было жаль всего моего прошлого, жаль было и того запаса сил, который я чувствовал еще в себе, и знал отлично, что мне некуда будет приложить его и что нелегко я примирюсь с моим бездействием, хотя бы и сохраняя наружно свое спокойствие, как выражение личного достоинства.

Перед выходом моим из стен министерства мне пришлось, однако, «пережить еще один удар по самолюбию» болезненного свойства.

Утром 6 февраля, около 11 часов, ко мне пришел Я. И. Утин, чтобы напомнить, что десять лет тому назад, в этот именно день, он был одним из первых, узнавших о моем назначении, и при этом спросил, читал ли я номер издаваемой в Петербурге немецкой газеты «Petersburger Herold» от 4 февраля, в котором помещена клеветническая обо мне статья под заглавием (по-немецки в тексте) «Владимир Николаевич Коковцов, не такой как другие министры». Я ее не читал.

В ней сообщалось, что петербургские сферы очень заинтересованы распространившимся слухом, что государь предложил мне при моем увольнении крупную сумму в 200 или 300 тысяч рублей, от которой я, однако, отказался. Очевидно, — говорилось в статье, — что в моем лице появился на петербургском горизонте новый Аристид, поражающий всех своим демонстративным бескорыстием, а может быть, на самом деле, просто настолько богатый человек, что вовсе не нуждается в щедрости своего государя и имеет легкую возможность сделать красивый жест в сторону.

Далее газета рассуждает, что обычай русских государей награждать своих верных слуг — есть хороший исторический обычай, и что те министры, которые пользовались этим прекрасным обычаем, поступили только похвально, и что напрасно господин Коковцов хочет показать, что он лучше их, и думает этим гордиться. Заканчивается статья следующей фразой: «По этому поводу в бюрократических кругах Петербурга распространяется афоризм, принадлежащий одному из наиболее видных сановников империи — „гораздо похвальнее и честнее получать деньги от своего государя, нежели от господина Утина, председателя правления Учетного и ссудного банка в Петербурге“».

Познакомившись с этою новой выходкою против меня, я тут же в присутствии Утина позвонил по телефону к Горемыкину, прочитал ему статью и спросил его, намерено ли правительство защищать меня и воспользоваться его правом привлечь редактора, господина Пипирса, к суду или предпочтет уклониться и предоставить это сделать мне, в порядке частного обвинения.

Горемыкин сказал, что немедленно распорядится, просил меня не беспокоиться, и действительно тотчас же передал графу Татищеву, начальнику Главного управления по делам печати, который по свойственной ему утонченной порядочности тотчас же передал дело прокурору. Долго тянулось это простое и поистине пустое дело. Я успел съездить за границу, вернулся 15 апреля домой, и только в конце июня оно дошло до окружного суда и завершилось обвинительным приговором, которым клеветник был присужден к заключению в тюрьме, кажется на 6 месяцев. Пипирс перенес дело в палату. Опять прошло много месяцев, и только поздней осенью, кажется в октябре, жалоба его оставлена была без последствий. Пипирс обжаловал решение Сенату, который также оставил жалобу без последствий, и этому литератору, слепо поверившему сообщенной ему клевете, пришлось отбыть наказание.

Но, при рассмотрении дела в Судебной палате, защитник Пипирса, кстати весьма недружелюбно настроенный против меня еще со времени Славянских обедов 1912 года, господин Башмаков, бывший редактор «Правительственного вестника», который должен был покинуть, отчасти по моему настоянию, службу в конце 1912 года, так как, состоя на государственной службе, он не хотел прекратить участия в указанных обедах, выносивших явно оскорбительные для правительства резолюции, — представил в оправдание своего клиента номер газеты «Берлинер Тагеблат», в котором было сказано, что «сановник, пустивший в оборот афоризм о графе Коковцове, есть не кто иной, как граф Витте». Башмаков прибавил, что, получив такое сведение из источника самого авторитетного и не подлежащего ни малейшему сомнению в его компетентности, редактор газеты действовал «бона фидэ[40]», и его нельзя обвинять в напечатании известного сообщения, как «заведомо для него ложного».

Все эти сведения я оставляю, разумеется, на полной ответственности приведенного источника. У меня не было ни способов, ни возможности его проверить, тем более что в эту пору мы были уже в войне с Германией.

Не хочется поставить точку к изложению обстоятельств этой скорбной минуты моей жизни, не сказав и того, что до сих пор лежит у меня на сердце, — какою теплотой повеяло мне в эту тяжелую пору то горячее сочувствие, которое я встретил со многих и многих сторон. Помимо того, что сотни людей приехали выразить мне их сочувствие, некоторые из множества полученных мною писем достойны того, чтобы о них было упомянуто особо. Я сожалею о том, что не могу привести всех.

Член Государственной думы Шубинский писал 30 января:

«Критиковать легко — созидать трудно. А Вам выпало в минуту разрухи и смятения поддерживать финансы страны — эту артериальную кровь всякого государства. Очевидно, период их бережливого, разумного, талантливого созидания окончен. Что ожидает впереди? Разобрать, разрушить все легко. Вы были осторожным, мудрым кормчим финансового корабля. Он вышел из тяжелых испытаний с могучей нагрузкой золотом. Чем-то скажется будущее? Какой финансовой мудростью подарит нас Манифест и его обещания? Дай Бог только, чтобы все это не отразилось на благе России и ее устойчивости!»

Член Государственного совета (по выборам), харьковский профессор Д. И. Багалей, не имевший со мною никаких личных отношений, писал: «Ваш уход весьма огорчил меня, как и всех тех, кто воочию наблюдал Вашу беззаветную преданность государственному благу, Вашу изумительную работоспособность, Ваш светлый практический ум, Вашу европейскую корректность в отношении к людям, Вашу джентльменскую скромность во власти и, наконец, Вашу безупречную честность. Желательно было бы в интересах общественных, чтобы Вы приняли активное участие в работах Государственного совета, который очень нуждается в деятелях с таким огромным государственным опытом, каким обладаете Вы».

Член Государственного совета А. С. Ермолов писал мне:

«Я уверен в том, что многие в России будут, подобно мне, оплакивать это событие, и все печальные его последствия выяснятся очень скоро. Я понимаю, что Вам под конец уже невмоготу стало, и Вас лично можно только поздравить с освобождением из невыносимого положения, но нам со стороны дозволительно глубоко об этом чреватом последствиями событии сожалеть. Все те, кто сознательно относится к переживаемому Россией моменту, вправе с тревогой спросить себя — что будет»…

Другой член Государственного совета, мой лицейский профессор и известный криминалист Н. С. Таганцев, с которым меня связывали близкие сношения с самых молодых лет, — как ученика к своему профессору, — писал: «Мое письмо — знак моей большой печали и больших опасений. Думаю, что печаль разделяют со мною все те, которые дорожат будущим дорогой мне России. Увольнение — для Вас лично — это освобождение от тяжкого бремени и наступление личного, хотя бы и временного успокоения, но обстоятельства этого увольнения, и даже форма незаслуженны Вами и несправедливы.

Позолочена пилюля — из асса фетида[41]. А что будет дальше? Каким курсом пойдет задрейфовавший государственный корабль? А что такое новый руководитель финансов? Слухами земля полнится».

Член Государственного совета профессор И. X. Озеров, не особенно нежно относившийся к моей деятельности, пока я был у власти, — написал 1 февраля:

«Позвольте мне этим письмом выразить глубокое мое сожаление и искреннюю грусть по поводу оставления Вами поста председателя Совета министров. Вы вели наш государственный корабль с величайшею осторожностью, среди подводных камней и рифов. Россия в Вас имела залог того, что она в правовых своих основах не пойдет вспять. Я понимал всю трудность Вашего положения и, будучи не всегда согласен с Вами в политических вопросах, я глубоко ныне скорблю, как сын своей родины, по поводу Вашего ухода. Дай Бог Вам сил и здоровья, и быть может, наступит момент, когда судьба опять поставит Вас у кормила государственного корабля, на благо России».

Сергей Иванович Тимашев, занимавший во время моего увольнения должность министра торговли, вспомнил 5 февраля печальную, по обстановке, годовщину моего назначения десять лет тому назад на должность министра финансов, написал мне в этот день письмо и в таких выражениях отметил это событие: «Десять лет тому назад (это было в самом начале Русско-японской войны) я переживал большие волнения. Эдуард Дмитриевич (Плеске) угасал, Петр Михайлович (Романов), видимо, терялся, ужасные события надвигались. Я чувствовал всю тяжесть лежавшей на мне ответственности и изнемогал под этой тяжестью. И живо, как сегодня, помню я утро 5 февраля, когда вошел сияющий курьер Матвеев (Вы помните его?) и сообщил радостную весть о Вашем назначении. Сразу стало спокойно. И столько раз потом, когда положение ухудшалось, когда оно казалось безысходным, я сознавал, что не напрасно приветствовал Вас в день 5 февраля. Вот те воспоминания, которые сегодня я живо переживаю. Я думал, что этот день пройдет при других обстоятельствах, думал, что буду иметь возможность лично поздравить Вас. Но судьба судила иначе. Дай Бог Вам бодрости и душевного спокойствия».

Управляющий Киевскою конторою Государственного банка Г. В. Афанасьев, человек выдающийся по своей научной подготовке и незапятнанной репутации, писал мне между прочим:

«Я жалею бесконечно о Вашем уходе. Этого мало; я скорблю о нем как патриот, глубоко любящий свою родину. Я нахожу трагизм нашего положения в том, что именно Вы должны были уйти. Что может ожидать страну, если такой консервативный, но просвещенный и благородный человек, как Вы, оказался не в силах нести бремя власти, если такой человек оказался в несоответствии с господствующей атмосферою?»

Член Государственной думы третьего созыва барон Черкасов писал: «Всю прошлую неделю с 24 января я провел в Москве на Дворянском собрании, в сутолоке его не сумел найти времени, чтобы сказать Вам, с каким смятением духа наблюдал я за событиями, разразившимися за последнее время. Прислушиваясь к тем толкам, которые породили эти события среди всех сознательных групп московского дворянства, я убедился, что такое же точно смятение, гнет стихийности, неизвестность будущего испытываются всеми, кто привык смотреть на мир Божий шире, нежели позволяет родная колокольня.

Еще более подавленности и смущения я вижу в нашем бывшем ведомстве (он был одно время управляющим акцизными сборами), где, прислушиваясь к голосу некоторых высокоавторитетных указаний, люди тревожно ставят вопрос: чего же теперь держаться? Как понимать и исполнять свой служебный долг? Как избежать нареканий и ответственности? Я не могу найти утешения по отношению к той потере, которую в Вас понесла моя бедная родина, которую я все-таки люблю больше, чем Вас и чем самого себя. Вы, конечно, вернетесь к власти, и тогда я не пожалею о Вас, а порадуюсь всей душой за Россию. Пошли только Бог, чтобы это случилось не слишком поздно».

Я глубоко сожалею о том, что место не позволяет мне поместить и многие, многие другие прощальные приветствия. Они представили бы немалый интерес.

Множество писем получил я из-за границы, но из них я упомяну лишь переданное мне германским послом Пурталесом собственноручное письмо германского имперского канцлера Бетмана-Голвега, присланное с отдельным курьером и написанное тотчас по получении в Берлине телеграфного извещения о моем увольнении. В этом письме канцлер писал мне между прочим: «Я всегда жил с моим глубоким убеждением, что Вы являетесь могущественным проводником экономического и культурного развития России и что сохранение дружественных отношений между нашими двумя соседними странами всецело соответствует той политической программе, которая была усвоена Вашими взглядами, как государственного человека. Я мог быть, поэтому, всегда уверен встретить в Вас самое искреннее сочувствие тем же взглядам, которые и я считал необходимыми и соответствующими интересам моей страны. Поэтому я сохраню навсегда благодарное воспоминание о всех тех случаях, когда наша взаимная работа на пользу наших стран ставила нас в непосредственное соприкосновение и вела всегда к обоюдной государственной пользе.

Проникнутый этими мыслями, я выражаю мою искреннюю надежду на то, что Ваше удаление с политического поприща будет только преходящим и что в ближайшем будущем Ваша выдающаяся работоспособность снова возвратит Вас к служению общим интересам.

Я сохраню также мои лучшие воспоминания о наших встречах, как в Санкт-Петербурге, так и в Берлине».

Последнее письмо, о котором я хочу упомянуть в заключение, поставив его совершенно особняком от всех ранее приведенных, — это письмо от 30 же января от графа Витте. Вот оно:

«Сердечно поздравляю Вас с знаменательною высочайшею наградою. Теперь мы можем обменяться с Вами откровенными словами, т. к. мы люди ни в каких отношениях друг от друга не зависимые и, с другой стороны, к искреннему моему удовольствию, за Ваши несомненные заслуги отечеству, Вы соответственно вознаграждены.

Поверьте мне, дорогой Владимир Николаевич, что я ни одной минуты лично против Вас ничего не имел. В последнее время, в особенности в области финансовой политики, я с Вами во многом расходился. Вы избегали говорить со мной о каких бы то ни было финансовых делах, а потому я не считал уместным начинать с Вами разговор, который, конечно, не мог быть Вам приятен. Я старался отсутствовать, не высказываться, но не мог долго держаться на этой позиции, не потеряв лица.

Поэтому я начал высказываться и сейчас же дал Вам повод говорить о моих интригах и моей будто бы злодейственности. Но в этом Вы ошибаетесь.

Желаю Вам войти в равновесие и успокоиться после Ваших тяжелых трудов.

Передайте мой привет и поздравление графине».

Я немедленно ответил на это письмо, поблагодарил за себя и за жену, как за поздравление, так и за желание, чтобы я успокоился. Я сказал, что последнее уже осуществилось, потому что, несмотря на тяжесть переживаемого момента, я спокоен, как может и должен быть спокоен человек с совершенно чистой совестью и с ясным сознанием своего до конца исполненного долга. Я прибавил, что прошу извинить меня за то, что не отвечаю на ту часть письма, в которой говорится о наших взаимных отношениях, потому что ответить на нее коротко — значит только дать новую почву для ненужных недоразумений, ответить же с исчерпывающей полностью не позволяет мне время, ни даже прежние отношения. Впрочем, прибавил я, «если бы Вы пожелали осветить события последнего времени правдивым и объективным светом, я был бы рад отдать такому освещению всю мою добросовестность, и в такой обстановке, которая устранила бы всякие поводы к неправильным толкованиям».

Это было наше последнее сношение. Мы более не встречались. После того, что произошло тотчас после моего увольнения и в последние перед ним дни, при встречах в Государственном совете ни я не подходил к графу Витте, ни он не искал встречи со мной. Дальше я постараюсь подробнее выяснить роль в моем увольнении этого во всяком случае выдающегося человека.

Глава III

Главные участники действовавшей против меня коалиции. — Князь В. П. Мещерский. Его способы действия. — А. В. Кривошеин. Его расчеты на Горемыкина. — Граф С. Ю. Витте и руководившие им побуждения. — Сухомлинов и Маклаков

Говоря теперь обо всем, пережитом мной, и так много лет спустя после моего увольнения, я и теперь, как тогда, даю себе ясный отчет в том, что увольнение мое — дело рук не одного какого-либо человека или результат какого-либо острого случая, — а последствие систематически веденной агитации целой коалиции.

Не важно то, что некоторые из действующих лиц не были связаны между собою взаимною близостью, и даже не участвовали в одних и тех же действиях. Существенно то, что у всех них была одна цель — удалить меня во что бы то ни стало, и во имя самых разнообразных, для каждого из них, побуждений. С разных сторон сошлись они для определенной цели, достигли ее и разошлись по сторонам, нимало не претендуя друг на друга за то, что не всем из них удалось извлечь для себя из моего увольнения какие-либо личные выгоды.

Все они добились, во всяком случае, главного, что им было нужно, — удаления меня от власти, и на моих развалинах часть их построила временно свое благополучие.

Я вспоминаю об этом без всякого раздражения и даже без простого неудовольствия. Я сознательно говорю даже, что я должен благодарить моих противников за то, что они разрушили мою служебную карьеру, причинив мне, конечно, на первых порах, немалое огорчение. Но они избавили меня от гораздо больших страданий, которые я испытывал бы бесспорно полгода спустя, когда разразилась война, которой я не сочувствовал всею душою, и наступили затем все внутренние и внешние осложнения, за которые ответственность должна была бы пасть и на меня, если бы я оставался во главе правительства или вообще у власти. И если я говорю об этом в моих воспоминаниях, то вовсе не потому, что мне хочется найти удовлетворение моему самолюбию, разъясняя роль моих противников в моем увольнении, а только потому, что без этого выяснения вся картина прошлого осталась бы просто без правдиво нарисованного фона, и создалось бы даже недоумение в понимании этого еще сравнительно недавнего прошлого.

Среди всей этой коалиции против меня первым по времени и даже душою ее и наиболее влиятельным моим противником был, вне всякого сомнения, известный издатель «Гражданина» князь Владимир Петрович Мещерский. Чем приобрел он влияние в известных столичных кругах того времени и какими путями успел он внушить веру в это влияние далеко за пределами его непосредственного окружения, это представлялось и тогда, а тем более представляется теперь трудно разрешимою загадкою.

Для многих не составляло тайны, что вдовствующая императрица открыто презирала Мещерского. Император Александр III в свое время просто удалил его от себя (а его взгляды были всегда законом для его сына), и только под самый конец жизни он как будто несколько примирился с ним, но не проявлял уже и тени того внимания к нему, какое он оказывал прежде, в ту пору, когда император Александр III был наследником престола или в начале своего царствования.

С восшествием на престол императора Николая II Мещерский, как непосредственно, так и при помощи некоторых из лиц, стоявших в близких отношениях к его отцу, стал энергически добиваться возвращения себе былого доступа к государю, зная прекрасно, насколько юный император благоговел перед памятью своего отца. Его еженедельник «Гражданин» как-то разом оживился после временного потускнения. На его столбцах, в особенности после 1905 года, все чаще и чаще стали появляться статьи, посвященные разработке в кратких заметках вопроса о существе русского самодержавия, о его отличии от монархизма на Западе, о необходимости сохранения в своей неприкосновенности всех принципов прежней, исключительно одной России свойственной, «исконной царской власти», черпающей все свои силы в любви и преданности ей всего народа, как единственного носителя внедрившейся в него веры в то, что все величие его родины создано только царскою властью.

Во всех его статьях на эту тему неизменно повторялось, что одна царская власть радеет о благе народном. На единении царя с народом покоится все благополучие России. Все, что разрывает это единение, все, что взаимно удаляет друг от друга эти две единственно созидательные силы, должно быть пресечено в корне, ибо это создает самое вредное «средостение» и ведет коренные силы благополучия страны — к разрушению.

Эта тема становится, так сказать, коренным лозунгом политического верования «Гражданина», в особенности в смутные годы 1905–1906. Смотря по особенностям переживаемого времени, она или усиливается или ослабляется, но не сходит со столбцов еженедельника и держит внимание его читателей постоянно прикованным к этому символу веры. Во всяком случае, со столбцов газеты не сходит одновременно и тема, что самым ярким выразителем этих истинно русских начал является император Александр III. Его царствование дало именно России спокойствие после смуты и все то величие, которого она достигла только верностью указанным лозунгам.

Та же тема избирается в особенности в качестве руководящего мерила для оценки отдельных государственных людей, которых волна меняющихся событий выдвигает на вершину приближения к государю, ставит в первые ряды правительственной лестницы или приближает к центрам влияния на ход событий.

Одни считаются отвечающими провозглашенному символу, и потому их следует всячески возвеличивать. Другие, наоборот, признаются этим органом печати не вполне ему отвечающими и требуют еще особой проверки и наблюдения за их действиями, ранее, нежели им может быть оказано доверие. Третьи, наконец, хотя и достигли уже власти или даже признаются достойными ее, оказываются, однако, на самом деле склонными отойти от прямого пути, и их следует, поэтому, остерегаться или даже есть основание признать, что они не оправдали оказанного им доверия, и наступила пора заменить их другими, более надежными людьми.

Все суждения этого рода всегда сопровождались открытой квалификацией отдельных лиц, и с полною бесцеремонностью шла как бы биржевая котировка высшего правительственного персонала.

Следя за сменою событий нашей внутренней жизни по страницам «Гражданина», можно воспроизвести весь калейдоскоп сменяющихся «фаворитов» и «развенчанных» людей, и можно заметить в некоторые наиболее острые моменты известное соответствие фактических перемен в судьбе этих людей с суждениями о них «Гражданина».

Отсюда как-то невольно, мало-помалу, возникает впечатление о влиянии этой газеты, о доступности для нее, по крайней мере, достоверных сведений из центров действительного осведомления. Такое впечатление, в свою очередь, ведет в известных кругах к возникновению желания сблизиться с тем, кто так умело угадывает события, а, может быть, даже косвенно располагает возможностью направлять их. Отсюда — только один шаг до стремления людей приблизиться к этому очагу, до желания пользоваться им в своих личных интересах, до готовности идти по пути его советов и указаний.

Этою публицистическою деятельностью не ограничивается, однако, стремление князя Мещерского к распространению и углублению своего действительного или кажущегося влияния.

Ссылаясь все на ту же былую свою близость к императору Александру III, он начинает по всяким поводам, а часто и без малейших поводов, писать государю письма, навязывая свои взгляды на людей и на дела, и не смущается тем, что многие письма остаются долго, или даже вовсе, без ответа. Он продолжает писать и писать, добиваясь от времени до времени и личных аудиенций, которые приносили ему двойную пользу.

На них он старается устраивать свои личные дела или «радеть родному человечку», убеждая тем воочию свой антураж в своем исключительном положении, а еще более он широко рассказывает, направо и налево, что он говорил государю и что ему говорил государь, безотносительно к тому, отвечало ли это истине или нет, и этим снова вселял он не только в среду высших провинциальных чиновников, аккуратно ездивших к нему на поклон, но иногда и в среду многих высших столичных сановников такую же веру в его влияние. И таким образом, мало-помалу, строилось и распространялось убеждение, что с этим человеком, которого три четверти его знакомых не стеснялись характеризовать недвусмысленными эпитетами, следует очень и очень считаться, ибо через него так же можно достигнуть того, чего не добьешься прямым путем, как и ослабить чье-то положение наверху.

На худой конец, ему оказывали внимание и старались всякими путями и способами расположить его к себе или, по крайней мере, обезвредить его временами действительно немалое влияние не столько на дела, сколько на личные назначения, в проведении которых он особенно искусился.

Достаточно привести для характеристики хотя бы такой случай. В 1909 году истекало сочиненное самим Мещерским 50-летие его публицистической деятельности. Друзья и приспешники задолго до срока стали распускать слух о всевозможных милостях, которые посыплются по этому поводу «на главу маститого юбиляра» вплоть до назначения его членом Государственного совета, а сам он не постеснялся лично заехать к Столыпину и высказать свои вожделения, которые сводились, как всегда, к выдаче единовременной крупной суммы: он говорил прямо о 200 000 рублей.

Не проявлявший большого упорства в отношении денежных выдач, когда дело шло о той или иной политической комбинации, Столыпин передал мне об этом желании и просил ему помочь. Он сказал мне при этом, помню дословно его обращение: «Я такого же мнения о Мещерском, как и вы, но ведь с волками жить — по-волчьи выть, нужно снять его злобу с нашей дороги, дабы он не мешал нам своими происками делать наше дело. Поверьте, Владимир Николаевич, что мы с вами даем России больше, чем эти 200 000 рублей».

Я долго убеждал Столыпина не делать этого и, наконец, склонил его не настаивать на его намерении главным образом двумя аргументами. Я сказал ему, что, дав 200 000 рублей, он разом утратит Мещерского, потому что ему уже нечего будет опасаться его, так как, что бы он ни делал, лично ли против него или против членов правительства, выданных денег отобрать нельзя, а такие люди всегда бранят тех, от кого получили подачку, когда не рассчитывают получить большую. А затем — и это всего более убедило Петра Аркадьевича — я сказал, что такая выдача, как 200 тысяч, не останется тайною, и положение его, Столыпина, будет дискредитировано перед Государственной думой и такими кругами, которыми не следует пренебрегать.

Подумав немного, Столыпин сказал мне, что все-таки отделаться «всухую», очевидно, не удастся и нужно всячески помешать назначению Мещерского в Государственный совет, — чего он опасался больше всего, — и для этого следует предложить государю назначить Мещерскому негласную пенсию в 6000 рублей в год из десятимиллионного фонда.

Когда это предложение было принято и высочайшее повеление испрошено, Столыпин был очень доволен и не раз говорил мне, что — «Мы с Вами дешево отделались». Эту пенсию Мещерский получал до своей смерти летом 1914 года, но очень скоро тот же Столыпин убедился, что приобрести милости этого «бескорыстного» слуги своего государя ему не удалось, так как не прошло и нескольких месяцев, как в «Гражданине» начался самый яростный поход против самого Столыпина. Трудно сказать, этот ли поход стал медленно, но верно подтачивать влияние Столыпина, но, во всяком случае, поход против этого выдающегося человека начался потому, что ловкий интриган подсмотрел, что государь начинает тяготиться своим слишком популярным и восхваляемым председателем Совета министров и далеко не прочь освободиться от него. Революционная волна успела уже сойти, порядок был восстановлен, и спокойствие вернулось в страну.

Хорошо осведомленный обо всем, Мещерский знал, конечно, о моем отношении к вопросу о крупной единовременной выдаче. Во всяком случае, ко мне он никогда не питал особенной нежности и скорее относился довольно безразлично до самого моего назначения председателем Совета министров.

Когда он совершенно разошелся с Витте, и в его «Дневниках» стали, время от времени, появляться враждебные отзывы о прежней его деятельности, то, в связи с этим, обо мне упоминалось скорее сочувственно. Моему назначению председателем Совета предшествовали также очень резкие выпады против покойного Петра Аркадьевича, постоянно появлявшиеся в «Дневниках» за все последние годы председательствования Столыпина. Они особенно обострились с момента конфликта его с Государственным советом из-за западного земства, так что когда Столыпина не стало и на его место назначен был я, то, соблюдая на первых порах благопристойность в отношении к убитому сановнику, Мещерский начал даже хвалить меня и противопоставлять мою осторожность и беспартийность моему предшественнику, будто бы «затемнявшему собою особу Государя» и выдвигавшему на слишком большую высоту «конституционный принцип объединенного кабинета, совершенно несовместимого с самодержавием Русского Царя».

Но особенной нежности ко мне все же не было: восторженные отзывы, которые всегда сопровождали в «Гражданине» «человека дня», почти отсутствовали, и мне приписывались снисходительным тоном «преданность монарху» и желание руководствоваться «не велением младотурецкого[42] Комитета Единения и Прогресса» (разумея под этим Государственную думу), «а одною только проникнутою благом волею Монарха».

Но и это снисходительно-покровительственное отношение продолжалось весьма недолго. Мещерский ожидал «авансов» с моей стороны, но их не последовало, и очень быстро началось яркое охлаждение, а потом, так же скоро, и нескрываемая критика.

Я продолжал оставаться вне всякого общения с Мещерским, и делал это совершенно сознательно. Еще в давние, молодые мои годы мне пришлось встретиться с ним в доме графа Делянова и быть свидетелем оклеветания им одного из лучших государственных людей России — статс-секретаря Грота, которому я был многим обязан всею моею карьерою в начале моей службы, и я решился заступиться за него совершенно открыто. Это вызвало нескрываемый гнев Мещерского на меня, и, когда потом многие советовали мне не пренебрегать знакомством с ним, я отказался наотрез, понимая, что всякая попытка в этом направлении была бы только опасна. Или мне предстояло окунуться в атмосферу Гродненского переулка и обратиться в более или менее послушное орудие князя Мещерского, если бы я хотел обеспечить себе его поддержку, ставя на карту мою нравственную репутацию, или же, ограждая ее и сохраняя свободные руки, поставить себя в полную независимость от нее и оградить себя от всякого упрека в принадлежности к его окружению.

Я выбрал последний путь и должен был в конце концов проиграть.

Первых шесть месяцев моих отношений к Мещерскому прошли довольно гладко, а затем, к весне, все изменилось, как будто по мановению волшебного жезла.

Что же случилось за этот короткий промежуток времени? Не упоминая вовсе об одном мелком вопросе — о назначении пенсии одному чиновнику, в судьбе которого Мещерский принимал участие и в котором министерства внутренних дел и финансов не были достаточно предупредительны к его желаниям, я упоминаю лишь о другом, более характерном инциденте, который я первоначально вовсе не поставил в какую-либо связь с выпадами Мещерского против меня, но который имел, несомненно, большое влияние на наши отношения.

Весною 1912 года происходили на Бирже очередные выборы фондовых маклеров. На одну из трех освободившихся вакансий оказался избранным, и притом ничтожным большинством голосов, некий господин Манус, репутация которого, как спекулянта низшей пробы, не свободного от шлемов шантажиста, известна была всем и каждому. Биржа в эту пору отличалась крайне неустойчивым и нездоровым направлением. Неудержимое повышательное настроение сменялось, без всякого повода, стремительною понижательною тенденциею. На это лихорадочное настроение жаловалась и широкая публика, и печать, оно же вредно отражалось на настроении, в особенности Парижской биржи в отношении русских фондов, и мне приходилось даже принимать энергические меры к недопущению беспричинного понижения наших фондов. Среди солидных финансовых деятелей переходил из уст в уста слух о том, что Манус стоит в центре всей необузданной спекуляции, и мне были даже представлены доказательства того, что в искусственном и крайне вредном для всего Парижского рынка русских ценностей понижении бакинских акций Манус играл несомненную роль.

Неудивительно поэтому, что, когда Фондовый совет Петербургской биржи представил на мое утверждение выбранных маклеров, я обратил особое внимание на то, что в своем представлении мне Фондовый отдел сказал совершенно открыто и без всяких прикрас и оговорок, что, ввиду общеизвестных моральных свойств господина Мануса, его предосудительного прошлого и резко выраженной спекулятивной его деятельности среди дельцов самого темного разбора, — утверждение его фондовым маклером представляется глубоко нежелательным.

Без малейшего колебания я одобрил доклад Кредитной канцелярии о неутверждении Мануса и предложил произвести новые выборы. У меня не было другого способа действий. Утверждение или неутверждение избранных маклеров составляло дискреционное право министра финансов. Личность Мануса была мне более чем известна, заключение совета Фондового отдела Биржи, если и грешило чем-либо, то разве ничем не смягченною резкостью, и утвердить Мануса я не имел никакой возможности, не вступая в конфликт с советом Фондового отдела, который имел бы полное право сказать, в случае его утверждения, что министр сам покровительствует заведомым спекулянтам, и притом самым вредным и беззастенчивым, и мешает совету оздоровлять биржевую атмосферу.

На Бирже мое решение произвело наилучшее впечатление, кое-кто сильно приспустил тон, в особенности когда, одновременно с этим, я назначил ревизию одного бакинского учреждения, известного также своей широкой спекулятивною деятельностью, и возбудил обвинение против не менее известного спекулянта Захария Жданова.

Манус, разумеется, затаил против меня прямую злобу. Я не обращал на все его выступления никакого внимания, и Манус больше ко мне не обращался. Не обращался ни разу и Мещерский, но только, немедленно после моего отказа, в «Гражданине» возобновилась ожесточенная травля против меня и Давыдова, и, между прочим, появился тот «Дневник» об опасности для монархического строя самого существования председателя Совета министров, о котором я уже упомянул и который вызвал мой доклад государю на яхте «Штандарт».

На связь этих новых выпадов с делом и личностью Мануса открыл мне глаза не столько Давыдов, по-видимому хорошо знавший всю подкладку взаимных отношений этих господ, сколько В. И. Тимирязев, периодически сходившийся с Мещерским, когда он закреплял свое положение как министра торговли, или совершенно расходившийся с ним, когда он возвращался к более прибыльной банковской и торгово-промышленной деятельности.

Приехав однажды ко мне на Елагин остров вечером, Тимирязев заговорил о кампании Мещерского против меня, о необходимости для пользы дела и во имя сохранения меня для интересов промышленности «повернуть, — как он выразился, — Мещерского в нашу пользу» и указал, что это вовсе не так трудно сделать, если только я соглашусь утвердить Мануса биржевым маклером.

Тимирязев пояснил мне, что Манус имеет огромное влияние на Мещерского, спекулирует за его счет на Бирже, пишет, правда, гнусные заметки по финансовым вопросам в «Гражданине» и, при содействии Мещерского, пробрался даже к генерал-адъютанту Нилову, но «завтра же будет в вашем распоряжении, — сказал Тимирязев, — если только вы уполномочите меня сказать ему, что Манус получит звание маклера». Я сказал Тимирязеву совершенно точно, как стоит это дело, предложил на другой день прочитать представление Фондового совета и затем самому решить, как должен и может поступить, в настоящем случае, уважающий себя человек. На это Тимирязев, подумав немного, сказал тут же: «Я бы знал, как поступить, — я бы свалил все на Давыдова, пообещал в случае вторичного избрания непременно утвердить, и заключил бы с этими господами оборонительно-наступательный союз, заставив их служить мне, хотя бы ценою некоторых подачек, — но хорошо знаю, что вы так не поступите, и должен поэтому сказать вам прямо, что вся эта компания будет постоянно вредить вам, а она гораздо более сильна, нежели вы это думаете».

Прошло довольно много времени после этого разговора, выпады против меня продолжались, не было ни одного номера «Гражданина», чтобы не появлялось какой-либо статьи против Давыдова и попутно не посылались шпильки и в мою сторону.

С осени 1912 года мы ни разу не встречались с Мещерским, и только время от времени, через посредство Давыдова, до меня доходили сведения о том, что за завтраками у «Кюба»[43] Манус продолжал, не стесняясь, громко говорить жадно прислушивавшейся к нему аудитории биржевиков и всякого рода дельцов, что мои дни сочтены, что я «не доживу» до моего десятилетнего юбилея и что он готов держать пари «хотя бы на 200 000 рублей» за то, что до февраля 1914 года меня не будет на моем посту. Мне оставалось только одно — слушать все эти рассказы (и наблюдать за ходом событий, постепенно развертывавшихся в совершенно определенную картину).

Ждать оставалось недолго.

Следующее место в моей ликвидации я отвожу А. В. Кривошеину. Это был человек далеко не заурядный, умный, крайне самолюбивый, вкрадчивый в своих формах, проявлявший много деловой энергии и отлично умевший выбирать для своего окружения способных людей.

Мои отношения к нему, до самого последнего времени, примерно до конца ноября 1913 года, были наружно очень хорошие. За исключением крупной нашей размолвки по Крестьянскому банку, ликвидированной самим же Кривошеиным в 1911 году, а также периодов составления ежегодных смет на предстоящий год, когда, совершенно естественно, Кривошеин, как и всякий министр, стремился получить больше средств для своего ведомства, а я, как министр финансов, пытался умерить его требования, хотя всегда шел очень широко в увеличении его кредитов, — наши отношения были почти дружеские. Мы редко расходились в Совете министров по большинству острых и крупных вопросов, мы всегда находили общий язык и обоюдное понимание. Время от времени он даже как-то особенно близко подходил ко мне, входил в самые сокровенные беседы, открывая мне, что называется, свою душу и доходя даже до таких тайников своего мышления, как, например, пессимистический анализ характера государя, приводивший постоянно Кривошеина, по его словам, к мрачным выводам о будущем России и грозящей ей, рано или поздно, катастрофе от того рокового влияния, которое имеют на ее судьбы случайные люди.

Подчас мне казалось, что его откровенность в этом вопросе имела целью узнать лишь мой взгляд на него, и я высказывался всегда очень сдержанно, не давая ему повода отождествлять меня с ним.

Но основною чертой Кривошеина всегда был, рядом с исключительно обостренным самолюбием, большой карьеризм и погоня за популярностью. Он зорко следил за барометром наверху, преклоняясь перед каждою восходящею силою и отходя от нее с удивительною быстротою, коль скоро ему становилось очевидно, что эта сила пошатнулась. Так было и со Столыпиным, о чем было подробно сказано мною в своем месте.

Всегда прекрасно осведомленный обо всем, что касалось тайников бюрократии и даже влиятельных придворных кругов, Кривошеин чувствовал уже с половины лета 1913 года, что мое положение пошатнулось, что меня еще терпят, но что скоро начнется моя ликвидация, и к ней он стал готовиться. Для меня не подлежит сомнению, что если бы Кривошеин только желал сесть на место председателя Совета министров, то в конце 1912 года это ему удалось бы без большого труда.

Императрица его жаловала в ту пору и показывала свою милость самым наглядным образом: во время его действительной или преувеличенной болезни в ноябре — декабре 1912 года не проходило дня, чтобы дважды, утром и вечером, она не справлялась о его здоровье, и святая вода от Серафима Саровского постоянно находилась у него, присланная от имени императрицы.

Но брать на себя всю тяготу ответственности за общее направление дел, в особенности среди надвигавшихся осложнений, Кривошеин не хотел. Он хорошо понимал и, пожалуй, даже лучше, чем кто-либо, оценивал, что в России первому министру опереться не на кого. Его жалуют, только пока человек не выдвигается слишком определенно в общественном мнении и не играет роли действительного правителя, а стоит этому человеку приобрести решающее влияние на дела — как наступает для него пора, чреватая всякими неожиданностями.

Государственная дума четвертого созыва, более, нежели Дума третьего созыва, слабая по своему составу, но преисполненная большого самомнения и даже, в значительном числе членов, мечтавшая управлять страной через посредство руководимого ею правительства, эта Дума просто не может служить опорою, так как не в состоянии договориться с правительством на определенной программе требований и не решится встать открыто на сторону правительства, отказавшись затрагивать такие вопросы, по которым правительство не может дать своего согласия.

Государственный совет в своем большинстве давал бесспорное правое большинство, с которым постоянно считался Кривошеин. Но опираться на него он все-таки не хотел, потому что открыто примыкать к нему было для него равносильно полному разрыву с Государственною думой и не с нею одною, а также с земскими кругами и с некоторыми «салонами», не чуждыми прогрессивности, где он пользовался репутацией человека передовых взглядов, которых у него было немного. Ему нужно было стоять на обоих берегах, быть правым в одном месте и умеренно левым в другом, говорить всегда и везде то, что было приятно слушателю, не особенно стесняясь тем, что рано или поздно такая эквилибристика неизбежно не устоит. Такому человеку невыгодно было принимать на себя открыто ответственную роль в такую трудную пору и гораздо приятнее было подготовить такую комбинацию, при которой он оставался бы юридически в тени, но выдвигал другого, послушного себе человека на первую роль, а сам за кулисами сосредоточивал бы в себе полноту фактической власти, отлично понимая, что весь успех будет приписан ему, а всякую неудачу можно всегда отстранить от себя.

И он избрал именно эту благую часть, и никто другой не сумел бы разыграть ее столь ловко, как этот действительно искусный человек, одним ударом достигнув самых разнообразных и одинаково близких его сердцу целей: свалить упорного и скупого министра финансов, заменить его своим человеком, лишенным всякого авторитета, но заранее, из чувства элементарной благодарности, готового идти навстречу его желаниям, и поставить во главе правительства такое лицо, которое в глазах всего общества не может вести какую-либо собственную политику, подчинить его своему влиянию и, за его спиною, его именем, вести свою личную политику, дабы всякий знал, что душою правительства и его движущею пружиною является только Александр Васильевич — русский eminence grise[44] наших дней.

Такая разносторонняя цель и достигнута была разделением моей должности на две, с проведением на место председателя Совета престарелого Горемыкина, а на место министра финансов — Барка. Это сочетание было единственно возможное и способное устранить всякие колебания наверху. Недаром, еще за полгода до моего удаления, князь Мещерский в одном из своих «Дневников» указывал на необходимость заменить «чересчур самовластного, хоть и более осторожного Коковцова, но все же слишком открыто играющего на руку российским младотуркам, более уравновешенным и испытанным сановником, нелицеприятно служившим государю всю свою долгую жизнь и сумевшим подавить в себе даже чувство горечи, когда государю было угодно заместить его более молодым и не менее преданным ему слугою». Читай — увольнение Горемыкина с поста министра внутренних дел и замена его Сипягиным.

Кривошеин отлично знал, что Горемыкин угоден государю, что время от времени его приглашают в Царское Село на совещания или просто для разговоров и что многие решения принимаются после таких разговоров. Он знал, что Горемыкин не удовлетворит никого своею пассивностью и безразличием, знал он и то, что его любимое слово, о чем бы ни заговорили, всегда было — «это вздор, чепуха, к чему это!», но им руководила уверенность, что при давних добрых с ним отношениях Горемыкин не станет мешать ему в работе и всегда отстранит всякие трения с другими коллегами.

Характерно то, что Горемыкин и сам с циничною иронией смотрел на свое назначение. Посетив меня на другой день после моего увольнения, 31 января, он сказал мне в ответ на мое пожелание успеха знаменательные слова: «Какой же может быть успех, ведь я напоминаю старую енотовую шубу, которая давно уложена в сундук и засыпана камфарой, и совершенно недоумеваю, зачем я понадобился; впрочем, эту шубу так же неожиданно уложат снова в сундук, как вынули из него».

А на мое замечание — как вы могли согласиться пойти на явно неисполнимое дело, приведенное в барковском рескрипте, я получил обычный ответ: «Все это чепуха, одни громкие слова, которые не получат никакого применения. Государь поверил тому, что ему наговорили, но очень скоро забудет об этом новом курсе, и все пойдет по-старому. Я ему не возражал против его увлечения, потому что считаю, что вашей ошибкой было всегда то, что вы принимали все всерьез и старались всегда, хотя и очень умело и осторожно, отстаивать то, что считали правильным. Но это было непрактично. Государю не следует противоречить. Да, впрочем, я хорошо и не знаю рескрипта Барку».

Тут Горемыкин допустил уже прямую неправду. Он отлично знал об этом рескрипте и сам участвовал в его составлении. Я имел самое точное сведение о том, что рескрипт писался на квартире Кривошеина, при постоянном участии самого Горемыкина и Барка, не раз переделывался и исправлялся, и окончательное редактирование его под руководством Кривошеина происходило при самом близком участии Горемыкина. Затем проект рескрипта не раз возился Барком к Мещерскому и кочевал обратно к Кривошеину, и сам Кривошеин, за два месяца перед тем болевший и не выезжавший из дома, стал выезжать и посетил больного Мещерского, за два дня до получения мной письма от государя. С ним виделся там близкий мне доктор Чигаев.

Рука Кривошеина сказалась, вероятно, и в том отличии, которое оказано было мне возведением меня в графское достоинство. Он знал об этом еще тогда, когда письмо государем мне не было написано, и мысль об этом пожаловании принадлежит, по всем вероятиям, именно ему. Многие приписывали ее императрице-матери, которая была ко мне очень расположена, но это совершенно неверно. Она и не подозревала о моей отставке и не могла вовсе говорить о каком-либо смягчении удара. Для Кривошеина же это отличие было чрезвычайно важно. Он хорошо знал, что для меня удаление было очень тяжело, в душе он отлично сознавал это, и, как исключительно ловкий человек, он прекрасно знал, что рано или поздно я узнаю о его участии в моем увольнении, но узнаю также и об оказанном мне почетном отличии, и сохраню, быть может, добрые с ним отношения, которые по теории «как знать, что может случиться в будущем» могут еще пригодиться.

Но наши отношения не сохранились, притом исключительно по моей вине, как разошлись совсем и наши дороги. Я остался в тени, меня совершенно игнорировали даже тогда, когда война могла требовать моего старого опыта, хотя бы для того, чтобы помочь избежать особых ошибок, если только это было возможно.

Когда после смерти графа Витте, в феврале 1915 года, освободился пост председателя Финансового комитета и возник вопрос о моем назначении, Кривошеин и Рухлов, состоявшие членами Финансового комитета, уговорили Горемыкина не допустить моего назначения и соединить эту должность, в целях объединения власти, с должностью председателя Совета министров. Так и было поступлено.

Такой же маневр проделан был впоследствии еще раз, в начале 1916 года, после удаления Горемыкина с поста председателя Совета министров и замены его Штюрмером. Под предлогом концентрации в одном лице поста главы правительства и председателя Финансового комитета последняя должность была поручена опять ничего не смыслившему Штюрмеру, и это в ту пору, когда было уже ясно, что война вела нас неуклонно к финансовой катастрофе. Лично мне не было никакого повода сожалеть об этом, и я упоминаю об этом только для полноты картины.

Под конец, впрочем, Кривошеину пришлось и самому убедиться в том, что он сильно ошибся в расчете на Горемыкина. Ему не удалось завладеть им и заставить его действовать по указке. Горемыкин оказался сильнее Кривошеина, хотя и ненадолго. Их дороги стали все больше и больше расходиться, а после знаменитого столкновения в Совете министров в августе 1916 года Кривошеину не оставалось ничего иного, как покинуть Министерство земледелия, незадолго, впрочем, до того, как закатилась окончательно звезда и самого Горемыкина.

Переменилось к Кривошеину и отношение императрицы еще до моей отставки, и из человека близкого, надежного и достойного полного доверия он перешел в стан таких же, не оправдавших оказанного ему доверия, как и многие другие, и в том числе я. Письма покойной императрицы дают немалое количество тому доказательств.

На особое место в кампании, веденной против меня, следует поставить графа Витте. Характеристике наших с ним отношений мне невольно приходится отвести несколько более места, так как на пространстве двадцати лет наших отношений было немало явлений, представляющих особый интерес.

Во всем, что написано уже мною, я не давал и не собираюсь давать в моих воспоминаниях оценки государственной и финансовой деятельности этого бесспорно выдающегося человека. Да это и не нужно, как я объясняю дальше.

Я расскажу только об участии графа Витте в таких действиях, которые привели к моему увольнению, и постараюсь выяснить, почему, действуя вначале за кулисами, он открыто стал затем на сторону моих противников, и какие пути избрал он для достижения своей цели.

Делаю это я не из каких-либо личных побуждений, а из убеждения, что это необходимо для выяснения тех условий, в которых проходила моя государственная работа и которые ярко отражают, как мне кажется, события минувшей поры.

Казалось, все слагалось так, чтобы между графом Витте и мною установились прочные добрые отношения и создалась почва для плодотворного сотрудничества. Но судьба судила иное, и притом не только за последний период моей активной работы, но и гораздо раньше, когда мне пришлось занимать более скромное положение. Начало наших взаимных отношений с графом Витте было не совсем обычное.

Мы встретились впервые задолго до той поры, которой посвящены мои воспоминания. Это произошло в стенах Государственного совета прежнего устройства, осенью 1892 года, вскоре после того, как С. Ю. Витте, после короткого времени управления Министерством путей сообщения, был назначен в августе этого года министром финансов, на смену тяжко заболевшего И. А. Вышнеградского. В начале того же года я был назначен статс-секретарем Департамента государственной экономии по сметной части.

Таким образом, начало осенней сессии Государственного совета 1892 года и, в частности, сметной его работы было порою первого применения С. Ю. Витте его взглядов на вопросы бюджета и финансового управления. Для меня это был также первый год моего близкого участия, в качестве докладчика Департаменту экономии вносимых министрами смет и в предварительной разработке возникающих по ним вопросов.

В этот год, ввиду смены руководителя финансового ведомства, члены Департамента экономии выразили пожелание, чтобы канцелярия несколько отошла от несвободных, до известной степени рутинности, прежних методов подготовления смет к докладу и развила составление справочного материала, облегчающего департаменту проверку сметных исчислений. Это пожелание вытекало столько же из не вполне обычных первых выступлений в Государственном совете нового руководителя финансового ведомства, отчасти же объяснялось частичным обновлением состава сметного отделения Государственной канцелярии в лице моем как нового статс-секретаря и приглашением на одну из должностей помощника статс-секретаря по моему представлению С. В. Рухлова, впоследствии министра путей сообщения с 1909 по 1915 год. Это был очень даровитый человек, хотя и со своеобразными государственными взглядами, он погиб от руки большевиков в Пятигорске осенью 1918 года.

На этой почве, так сказать, более деятельного отношения Департамента государственной экономии Государственного совета к рассмотрению отдельных смет и произошло резкое столкновение между департаментом и министром финансов, по смете доходов от прямых налогов на 1893 год — в частности, в отношении поступления от выкупных платежей.

Составленные Государственной канцелярией подробные справки, заимствованные исключительно из отчетов Государственного контроля и сведений самого Министерства финансов, были тщательно рассмотрены департаментом в присутствии заменявшего министра его товарища А. П. Иващенкова, хорошего знатока сметного дела, и послужили поводом к некоторому увеличению ожидаемого дохода. Заключения департамента были подробно мотивированы и прошли все инстанции, не встретив никаких замечаний ни по существу, ни по изложению основных соображений.

Но представленный министру для подписи журнал департамента им не был подписан и вернулся к государственному секретарю при особом письме С. Ю. Витте, в котором, в выражениях величайшей резкости, содержалось обвинение чинов Государственной канцелярии в неправильном составлении справок, «несомненно введших департамент в полное заблуждение и притом неизвестно откуда заимствованных». Письмо заканчивалось просьбою сообщить, откуда именно взяты неверные сведения.

Недоставало только обвинения чинов Государственной канцелярии, и в первую голову меня — так как моя фамилия была даже упомянута в тексте письма, — в совершении служебного подлога.

Не трудно представить себе, каково было отношение к возникшему инциденту не только сметного отделения Государственной канцелярии, но и всего состава департамента, в котором заседали тогда такие выдающиеся государственные люди, как генерал-адъютант М. П. Кауфман, В. М. Маркус, М. С. Каханов и др.

Они приняли возведенное на канцелярию обвинение — обвинением против них самих, так как они взвесили весь справочный материал с величайшим вниманием, а основанное на нем заключение выражало только безупречное изложение высказанных ими суждений.

Письмо министра финансов дошло до сведения председателя Государственного совета, великого князя Михаила Николаевича, который поручил государственному секретарю произвести самый тщательный разбор всего дела и, не сомневаясь в безупречности работы чинов канцелярии, высказать, что им должно быть дано полное удовлетворение.

Расследование было возложено на товарища государственного секретаря, известного криминалиста Николая Андриановича Неклюдова. Немного времени потребовалось ему, чтобы сличить составленные справки с документами, на [основе] которых они были сделаны, просмотреть записи суждений департамента и вынести самое лестное для канцелярии заключение об исполненной ею работе.

По указанию великого князя Михаила Николаевича государственный секретарь Н. В. Муравьев, впоследствии министр юстиции и затем посол в Риме, написал министру финансов ответное письмо, в котором в выражениях, не оставляющих места какому-либо недоразумению, заявил, что чины канцелярии не заслужили того упрека, который им столь несправедливо сделан, что они не вышли за пределы их служебного долга и что члены Департамента государственной экономии всецело разделяют его заключение и могут только отнестись к работе чинов канцелярии с величайшею признательностью за ту помощь, которую они оказывают департаменту в разработке сметного материала.

Лично мне Муравьев сказал, что если министр финансов не сочтет возможным сознаться в допущенной им несправедливости по отношению к чинам Государственной канцелярии, то председатель Государственного совета, вероятно, доведет о случившемся до сведения государя. Ответ С. Ю. Витте не замедлил прийти.

В нем министр финансов выразил свое сожаление о случившемся недоразумении и сообщил, что оно произошло вследствие того, что он был введен в заблуждение неосновательным докладом директора Департамента окладных сборов И. Д. Слободчикова, недостаточно внимательно сверившего журнал департамента с отчетными данными, на которых он основан. Впоследствии стало известным, что директору департамента просто пришлось взять на себя чужую вину.

На этом и закончился весь этот конфликт. Министр финансов подписал журнал, Департамент экономии ни в чем не изменил своего решения и его обоснования, и только долгое время хранилось у него воспоминание о бесцельно возникшем столкновении. При первой моей встрече с С. Ю. Витте после этого эпизода он молча поздоровался со мною и никогда более к этому эпизоду не возвращался.

Возобновление наших нормальных отношений произошло уже в следующем, 1893 году.

На должность своего второго товарища министра С. Ю. Витте пригласил своего близкого знакомого по Киеву и, кажется, даже его личного друга А. Я. Антоновича. Никто его в Петербурге не знал, и ни о чем, относящемся до столичной жизни и до работы в центральных и высших государственных управлениях, он не имел ни малейшего понятия. Быть может, он был и прекрасным профессором и выдающимся ученым, но появление его на петербургском горизонте произвело на первых же порах одно сплошное недоумение не только его своеобразною речью и, как говорили тогда, с каким-то особенным «юго-западным» жаргоном, но и полнейшим неумением разобраться в самых простых вопросах и ответить на самое простое деловое замечание, каждый раз, как он появлялся в Государственном совете.

Сначала его министр пытался оправдывать Антоновича новизной обстановки, в которой ему пришлось появиться, выражая уверенность в том, что при его высоких дарованиях он скоро найдет свое равновесие, но затем и ему пришлось убедиться в неудачном своем выборе, и даже в ответ на недоуменные рассказы о его выступлениях сам он начал рассказывать о том, что и в Киеве с ним случалось немало анекдотов.

Попробовал было министр финансов попросить меня помочь Антоновичу перед заседаниями Совета указаниями, по каким делам ему лучше не настаивать на мнениях своего ведомства и по каким он может и в каком объеме рассчитывать на поддержку департамента, но из этого тоже ничего не выходило, при самом моем добросовестном желании исполнить эту просьбу.

Антонович перепутывал все дела, и для самого министра стало очевидным, что проще всего ему вовсе не появляться в Государственном совете.

Не лучше была его участь и в Сенате. Там он безнадежно проигрывал все дела. Ему не осталось ничего иного, как и самому убедиться в непригодности своей к новой для него деятельности, и скоро он стал заниматься внутренней работою в министерстве, на которой удача его была не больше, чем в его внешней деятельности.

Время шло, наступил 1895 год, и стало известно, что Антонович взял продолжительный отпуск и уехал в Киев, а министр начинает приискивать себе нового товарища.

Мне неизвестно, к кому именно он обращался, но как-то в начале 1895 года на одном из моих докладов перед очередным заседанием Департамента экономии председатель его граф Сольский сказал мне, что С. Ю. Витте говорил ему, что он хотел бы предложить мне принять должность его товарища, но не знает, приму ли я ее и не сохранились ли у меня до сих пор воспоминания о столкновении с ним в конце 1892 года.

Граф Сольский прибавил, что он горячо поддерживал намерение Витте и даже предложил переговорить со мною и передать ему мой ответ.

Я ответил графу Сольскому, что чувствую себя совершенно удовлетворенным моим служебным положением, не ищу никакого улучшения и хотя и имею склонность к более активной работе, но в особенности опасался бы перехода в Министерство финансов, при близко мне известном теперь резком и невыдержанном характере министра, что для меня тем более чувствительно, что я давно избалован отношением ко мне целого ряда моих непосредственных начальников, начиная от статс-секретаря Грота в пору моей молодости, а затем и строгого и требовательного А. А. Половцева и, наконец, его самого.

На этом и остался возбужденный вопрос в ту пору. Он возобновился в самом начале осенней сессии Государственного совета 1895 года. Граф Сольский снова заговорил о продолжающемся желании С. Ю. Витте предложить мне место своего товарища и сказал, что еще на днях об этом зашла беседа, и Витте, в ответ на мои слова, сказанные весной, просил передать мне, что он готов дать мне какие я захочу гарантии в том, что я никогда не встречу с его стороны ни малейшей неприятности, тем более что, по его словам, «его сотрудники часто больше ругают его, чем он ругает их».

Тем временем, совершенно неожиданно для меня, последовало назначение меня на должность товарища государственного секретаря, и я перестал думать о существующем предложении, хотя характер работы по этой последней должности совершенно не отвечал моим вкусам.

В начале 1896 года, как-то утром, без всякого предупреждения, заехал ко мне на квартиру С. Ю. Витте и в самых простых и даже дружеских выражениях предложил мне занять должность его товарища, пояснив заранее, какие части ведомства предполагает он поручить моему заведованию. При этом, в ответ на переданные ему графом Сольским мои опасения, он сказал, что дает мне слово, что я никогда не услышу от него ни малейшей резкости, и в качестве «вещественной» гарантии предлагает обеспечить мне назначение меня в Сенат, если только я сам пожелаю расстаться с ним по каким бы то ни было причинам. В то время сенаторское кресло составляло предмет желаний всех статс-секретарей Государственного совета, даже прослуживших в этой должности до десяти лет.

Попросив несколько дней на размышление, посоветовавшись со статс-секретарем Гротом, я принял сделанное мне предложение и в нем никогда не раскаивался. Я оставался в должности товарища министра в течение шести лет, и С. Ю. Витте в точности исполнил данное им обещание. За весь этот немалый срок между нами не было самого ничтожного недоразумения, самого мелкого расхождения во взглядах, и ни разу С. Ю. Витте не сказал мне, что, ведя с полною самостоятельностью все сложное дело винной монополии, только в самых общих чертах начатое до моего вступления в должность и проведенное всего в четырех губерниях востока России, — что я в чем-либо отошел от намеченных им оснований. Я не говорю уже о проведении бюджетов, которые были отданы им целиком в мои руки, и только в заключительном общем собрании Государственного совета он ежегодно выступал лично, предоставляя мне вести всю сложную борьбу со всеми ведомствами.

На этой моей шестилетней деятельности я и сблизился главным образом со всем персоналом Министерства финансов, который потом, за десятилетие моего управления финансами в должности министра, оказал мне такую исключительную помощь, дав мне возможность преодолеть всю сложность выпавшей на мою долю работы.

В свою очередь, я отдал все мои силы на то, чтобы облегчать положение моего министра и дать ему возможность отойти от всей текущей работы, в той части, которая была поручена мне.

Наступил апрель 1902 года. Министр внутренних дел Сипягин был убит, и его заменил государственный секретарь Плеве. Должность государственного секретаря оказалась вакантною.

Великий князь Михаил Николаевич был за границею. Его место временно заступил граф Сольский. Он тотчас же после назначения Плеве министром внутренних дел позвал меня к себе и спросил, будет ли мне приятно, если он, извещая председателя Государственного совета, напишет ему от себя о желательности поставить меня во главе Государственной канцелярии, которой я отдал почти семь лет моей службы. Я ответил ему, конечно, утвердительно, не скрыв от него, что шестилетняя упорная работа по Министерству финансов изрядно утомила меня.

О происшедшем моем разговоре я тотчас же передал моему министру и встретил в нем полную готовность оказать мне всю доступную ему помощь, и на следующий же день он имел подробную беседу с графом Сольским, предложив ему упомянуть в письме к великому князю и его просьбу о предоставлении мне должности государственного секретаря как справедливое вознаграждение за понесенный мною огромный труд по Министерству финансов в течение шести лет.

Злые языки говорили потом в Петербурге, что я изрядно надоел С. Ю. Витте, и он был рад отделаться от меня, тем более что на смену мне уже достаточно созрел близкий ему человек, князь Алексей Дмитриевич Оболенский, впоследствии обер-прокурор Святейшего синода в кабинете графа Витте 1905–1906 гг.

О наших близких отношениях с графом Витте с минуты моего назначения спустя два года министром финансов я подробно говорю в своем месте. Говорю я также и о нашей первой размолвке осенью 1905 года, как и обо всем времени моего вторичного назначения министром финансов.

Таким образом, казалось, что все наши былые отношения, кроме столкновений в октябре 1905 года, сложились так, что между графом Витте и мной должна была создаться прочная связь и установиться солидарность во взглядах. Нас соединяли годы продолжительной совместной работы. Граф Витте не мог обвинить меня в каком-либо враждебном или некорректном по отношению к нему действии, и я никогда и ни при каких условиях не выступал против его государственной и финансовой политики.

Напротив того, в некоторых случаях я являлся прямым продолжателем в особенности его финансовой деятельности, как, например, в области денежного обращения и винной монополии и с полною откровенностью и без всяких оговорок открыто говорил с трибуны, что я считаю одной из первых моих обязанностей охранять, развивать и продолжать то, что было создано моими предшественниками.

Я искренно желал в области нашей внутренней политики работать в рамках Манифеста 17 октября 1905 года, в проведении которого граф Витте принял решающее участие. В области внешней политики нас связывали также общие взгляды на необходимость сохранения мира.

Таким образом, основой создавшихся, или, вернее, созданных С. Ю. Витте, между нами отношений не были разногласия по каким-либо принципиальным вопросам государственной жизни.

Объяснение резких выступлений против меня со стороны графа Витте следует искать исключительно в его натуре, и проблема этой вражды есть проблема чисто психологического порядка.

В первое время после своего удаления граф Витте внешне сравнительно спокойно переносил свое устранение от активной деятельности, и не было еще с 1905 до половины 1906 года каких-либо резких проявлений его неудовольствия, несмотря на то, что он был в прямой немилости.

Государь относился к нему явно отрицательно. Императрица, еще того более не скрывая, называла его в кругу своих близких не иначе, как «этот вредный человек». Все, что жило около двора, подделывалось под этот тон неблагоприятного к нему настроения, почти к нему не ездило, и только немногие, постоянно окружавшие его, когда он был у власти, и пользовавшиеся его особым вниманием, соблюдали приличие и время от времени навещали его, не то из чувства благодарности, не то в предвидении, что, не ровен час, Витте опять выйдет из забвения и еще им пригодится, не то от скуки и однообразия петербургской жизни, от жажды сенсационных новостей и закулисных пересудов, всегда обильно почерпаемых в антураже этого большого человека.

Невзирая на это, влияние Витте было значительно. Он был всегда прекрасно осведомлен обо всем, что говорилось наверху, думал только об этом, учитывал каждый доходящий оттуда слух и с поразительным искусством пользовался им.

В это время он не только дружил со мной и, казалось, поддерживал меня, вводил меня в круг его личных забот, просил даже моей помощи. Он говорил громко всегда одну и ту же фразу: «Пока Коковцов у власти, мы можем быть спокойны, он не допустит никакого безрассудства». И это он делал не в частных беседах, а в совершенно открытых выступлениях в Государственном совете. Приведу некоторые из них.

В заседании 8 июня 1909 года, по росписи на этот год, он выразился так: «Вы меня спросили — за кого или против кого я говорю? Я говорю ни за кого, ни против кого. Но раз я встал здесь на эту кафедру, то я очень счастлив, что могу заявить — В. Н. Коковцов был министром финансов в очень трудное время, и я должен преклониться перед его заслугами, а именно, благодаря твердости его характера, он, если ничего особенного не создал, то, во всяком случае, сохранил то, что получил. Это громаднейшая его заслуга».

В апреле того же года, по смете системы кредита и ввиду нападок Государственной думы на невыгодность заключенного мною во Франции 4,5 %-го займа, он сказал: «В заключение я позволю себе с полным убеждением высказать уверенность, что при тех условиях, которыми последний займ был обставлен, и в то время, когда он был совершен, более благоприятных условий, сравнительно с теми, которых достиг министр финансов, достигнуть было совершенно невозможно. Я уверен, что это убеждение мое разделяют и другие члены комитета финансов».

Через год, 27 марта 1910 года, при рассмотрении в Государственном совете бюджета на 1910 год, граф Витте высказался еще более решительно: «Я в бездефицитном бюджете, нам представленном, вижу, несомненно, большой успех нашего финансового хозяйства. Тут возбуждался вопрос о том, кому мы этим обязаны. Несомненно, что такие крупные явления, которые касаются жизни всей империи, всегда мало зависят от людей, они зависят от Бога, и несомненно, что в данном случае последовало благословение Господне, но тем не менее только неразумные люди могут не пользоваться теми дарами, которые им даются свыше, и я не могу не отметить тот факт, что в данном случае, благодаря крайней удовлетворительности и устойчивости нашего министра финансов и Государственной думы, которая в данном случае проявила замечательный государственный такт и замечательный государственный смысл, мы имеем перед собою бюджет, которого никто из нас, я думаю, и никто в Европе не ожидал, — бюджет бездефицитный».

В том же году, в заседании 5 июня, граф Витте выразился так: «Я безусловно доверяю В. Н. Коковцову и имею основания доверять, так близко зная его и так долго служа с ним».

И, наконец, уже 18 мая 1912 года, то есть в бытность мою председателем Совета министров, обсуждая вопрос о кредите для земства и городов, граф Витте выразился еще более определенно:

«Мы пережили великую войну, нисколько не разрушив великую денежную реформу, и я питаю надежду, во всяком случае, я желаю, чтобы в это царствование и впредь не была бы нарушена наша денежная система, и не был бы подорван окончательно наш государственный кредит. В заключение я говорю убежденно, что я уверен, что, доколе министром финансов будет В. Н. Коковцов, этого не будет».

Он, однако, никогда не прощал мне того, что я не советуюсь с ним, хотя мне не о чем было советоваться по текущим делам, так как в финансовых вопросах я продолжал его же деятельность, а в делах общей политики он не мог мне дать никакого совета, тем более что моя свобода действий была ограничена волей государя и необходимостью еще больше бороться в водовороте различных интриг и сторонних влияний.

Но по мере того, как удаление от дел затягивалось, настроение графа Витте изменялось коренным образом.

В высшей степени властолюбивый, чрезвычайно деятельный и полный инициативы, граф Витте тяжело переносил свое бездействие и полное устранение от государственной и финансовой работы. Он начал считать, что я слишком долго засиделся на посту председателя Совета министров и министра финансов. Во мне видел он, до известной степени, помеху к достижению своих целей и считал, что с моим уходом снова откроется дорога к продвижению его вперед.

Может быть, он и не рассчитывал на то, что это случится немедленно после моего падения, но он полагал, вероятно, что те же силы, которые сбросят меня, окажутся достаточно влиятельны для того, чтобы посадить на мое место своего фаворита, способного только быстро запутать положение и поставить страну внутри, а может быть, и извне перед новыми опасностями и даже привести ее к катастрофе. И тогда снова выступит он в роли спасителя, как выполнил он эту роль после Японской войны, — в Портсмуте.

Этими мыслями и настроением графа Витте объясняется кажущееся противоречие в его отношениях ко мне, приливы и отливы его хороших проявлений, близость, сменяющаяся отдалением, вспышки неудовольствия и беспричинного раздражения и, наконец, его открыто враждебное, решительное выступление против меня в конце 1913 года и дикие по форме и недостойные по существу приемы, которые граф Витте пустил в ход, возглавив кампанию, основанную на неправде и стремившуюся ввести в заблуждение государя.

Сам он, несомненно, оценивал положительно мою деятельность, и заявления его в этом смысле, сделанные так недавно и перед русскими законодательными учреждениями, и перед иностранными людьми, были, бесспорно, совершенно искренни для той минуты, когда они были заявлены, и, в то же время, он всеми силами стремился к моему устранению, видя в этом главное условие для нового своего появления на арене государственной деятельности.

Как только он почуял, что мое положение поколеблено, что атака на меня ведется со всех сторон и имеет твердую опору наверху, — он разом переменил фронт, совершенно отшатнулся от меня, начал открыто бранить и осуждать меня.

По слухам, он уже давно состоял в сношениях с Распутиным. Городская молва удостоверяла даже — не знаю насколько справедливо, — что у него были и личные встречи со «старцем». В лице епископа Варнавы, бывшего даже в течение ряда лет духовником его, у графа Витте был путь общения с Распутиным, и он умело подделывался под этого человека, корчившего из себя великого радетеля о благе народном.

Как это ни странно, Витте, автор винной монополии, страстный поборник ее установления, с величайшим упорством проведший ее, несмотря на все встреченные им преграды, не находивший, еще год тому назад, достаточно хвалебных слов, чтобы превозносить меня до небес за умелое, искусное и талантливое осуществление его идеи, — избрал ту же винную монополию как предлог нападений на меня, и притом нападений на этот раз совершенно открытых, для ведения которых он выбрал трибуну Государственного совета, а поводом — переданный из Государственной думы законопроект о борьбе с пьянством, по отношению к которому я занял совершенно примирительную позицию и склонялся, несмотря на всю сознаваемую мною бесполезность его, — поддерживать его, за исключением некоторых, весьма немногих и второстепенных частностей.

Его выступления в Совете по этому делу, о котором я подробно говорил в своем месте, останутся навсегда памятными свидетельствами этой непонятной перемены.

Это внутреннее противоречие и эта неожиданная перемена объясняются, однако, просто. Витте знал, что Распутин начал некоторое время перед тем громко говорить: «Негоже царю торговать водкой и спаивать честной народ», что пора «прикрыть царские кабаки», и слова его находили восторженных слушателей. В бессвязном лепете его эти наивные люди видели голос человека, вышедшего из народа, познавшего на себе всю горечь этого порока.

В борьбе против него, именем царя, Витте видел «второе освобождение крестьян» и заочно льстил государю, говоря, что в царствование его суждено осуществиться этому делу. Граф Витте знал все, что происходит, и ему было выгодно дать мне генеральное сражение именно в этом вопросе, и он его дал с ущербом для своего морального положения, потому что все видели его беззастенчивую неправоту, целью которой было осуществление его заветной мечты расшатать мое положение.

Он отлично знал, что бороться против пьянства такими способами — безумно, что можно легко потерять огромный доход, но не искоренить пьянства, но это было ему совершенно безразлично. У него была одна цель — сдвинуть меня, во что бы то ни стало, с моего высокого положения и, одновременно, прослыть «государственным человеком, чутко прислушивающимся к биению общественного пульса». Более подходящего случая он не мог себе и представить. Ведя прямо к заветной цели — убрать меня, осмеливавшегося не зависеть в своих действиях и начинаниях от его ума, этот случай выводил его прямо в орбиту влияния «старца», вселял в нем надежду, что всякое лишнее упоминание о нем, Витте, в известных кругах, может быть только полезно ему, а кем и в каком именно смысле, это было ему безразлично.

Далее, по порядку своего значения в отношении моей ликвидации следует поставить Сухомлинова.

Об этом злополучном для России человеке и его влиянии на покойного государя можно было бы написать целый трактат — настолько характерным и показательным в наших условиях жизни перед войною, которая привела к революции, а через нее к полному крушению всей страны, представляется самая возможность появления наверху управления этого легкомысленного человека с деловыми навыками самого мелкого пошиба. Но здесь мне не хочется распространяться об этом, тем более что мои отношения к Сухомлинову выяснились уже вполне в 1909–1910 гг., получили самое рельефное проявление осенью 1912 и весною 1913 года и уже рассказаны в своем месте.

Скажу только, что постоянные жалобы Сухомлинова на меня государю в оправдание своего собственного неумения справиться со сложною отраслью управления, его исключительная ловкость вставлять подходящее «словцо» в удобную минуту, его намеки на мою близость к Государственной думе и будто бы подлаживание ей в ее «антимонархических» выступлениях, постоянные его заявления о моей «дружбе» с Поливановым и моей никогда не существовавшей интриге против него, Сухомлинова, — все это, конечно, создавало атмосферу, крайне неблагоприятную для меня, раздражало государя, несмотря на его бесспорную доброжелательность по отношению ко мне, и не столько подтачивало его доверие ко мне, сколько создавало то настроение досады и докуки, которое рано или поздно должно было довести его до желания расстаться с человеком, про которого так часто многие «приятные» люди говорят ему неприятные вещи.

Неприятных вещей государь не любил, и как те, кто говорил ему открыто о таких вещах, так и те, про которых это говорят, — одинаково становились нежелательными в ближайшем антураже и постепенно должны были отойти в сторону и уступить место более «приятным» людям.

Дальше я должен поставить Маклакова. Его роль была двоякая: одною рукою он воздействовал на Мещерского и, угождая ему, снабжал его всякими справками о моей «левизне», об «ухаживании за Думой», о сочувствии «младотуркам» в лице господина Гучкова, о том, что я мешаю ему осуществлять «твердую власть» и измышлять его невероятные глупости по части борьбы с печатью или что я покровительствую «жидам», мешая ему, Маклакову, в его известной политике вытравливания еврейского элемента из акционерных предприятий.

Пользуясь этим материалом, Мещерский в своих писаниях государю делал вид большой осведомленности о текущей жизни и расшатывал мое положение, поддерживая своего юного ставленника на кресло министра внутренних дел, которого ему так хотелось видеть вершителем всех судеб России, чтобы через него проводить всюду свои мысли, свое влияние и вмешиваться во все назначения.

Другою рукою тот же Маклаков высмеивал меня перед государем, заставлял его громко смеяться, когда он изображал сцены в лицах про то, как я руковожу, будто бы, прениями в Совете министров и передразнивая (в этом он был большим мастером) по очереди всех министров, и в особенности — меня, в защите законности, будто бы попираемой «правыми членами Совета».

В его изображениях эти правые члены: Щегловитов, он сам, Кассо, Рухлов и Саблер — всегда, конечно, торжествовали, а я, с так называемым левым крылом: Сазоновым, Тимашевым, Григоровичем, Харитоновым — всегда были изображаемы в самом жалком виде.

Нужды нет в том, что сущность дела была извращена, и даже о ней вовсе не говорилось, так как сам Маклаков многих вопросов просто не понимал, да и слушателям они были не интересны. Главная цель интриги достигалась без ошибки — положение председателя Совета и министра финансов расшатывалось, и благосклонность к веселому и забавляющему юному министру внутренних дел увеличивалась не по дням, а по часам.

Этот перечень имен главных участников моей ликвидации должен был бы быть еще значительно продолжен и дополнен. Имена Воейкова, Щегловитова и других закулисных деятелей должны были бы занять соответствующие места, но мне не хочется продолжать моего изложения в этом смысле. Оно и без того очень затянулось, да и прибавка еще тех или других имен ни в чем не изменит сущности дела.

Я указал тех немногих, кому я приписываю главное участие в моем увольнении не потому, что мне хотелось свести с ними какие-либо личные счеты, а только для того, чтобы нарисовать объективную картину той поры и сказать, кому именно принадлежало в то время наибольшее влияние на ход событий.

Без этого нельзя дать правильного понимания всей пережитой поры последнего царствования, о котором вообще мало написано правдивого, а то немногое, что появилось в печати, окрашено, в большей части случаев, теми или иными предвзятыми способами отношений к недавнему прошлому, и сделано людьми, мало или вовсе не осведомленными.

Глава IV

Императрица Александра Федоровна и особенности ее характера и ума. — Императрица мать и жена. Ее религиозные и мистические настроения. Отношение ее к Распутину. — Вера в незыблемость русского самодержавия. — Придворная среда и непосредственное окружение императрицы. — Мотивы ее враждебного ко мне отношения. — Действительные причины, вызвавшие мое удаление

Одно имя должно быть, однако, извлечено еще из моих воспоминаний об описываемом времени и значение его объяснено с полною объективностью и с величайшею осторожностью, которая обязательна для меня в особенности по отношению к этому имени. Я разумею императрицу Александру Федоровну.

Долгие годы после моего увольнения я вовсе не хотел говорить в моих воспоминаниях о ее личном отношении ко мне. После всего, что произошло в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге в ночь с 16 на 17 июля 1918 года, мне казалось, что мне не следовало вовсе говорить о ней именно в связи с моим увольнением, несмотря на то, что императрица была бесспорно главным лицом, отношение которого ко мне определило и решило мое удаление.

После всего того, что стало известно из опубликованного исторического материала о том, как и почему совершен небывалый акт екатеринбургского злодеяния, так же как и всего, что выстрадала русская царская семья с минуты Февральской революции 1917 года до роковой развязки, положившей предел ее страданиям, — мне, кто был в течение десяти лет близким свидетелем всей жизни мучеников, кто видел от государя столько милостивого внимания к себе и столько явного, чисто делового доверия, — просто нельзя прикасаться к имени государя и императрицы иначе, как с величайшею деликатностью, дабы не оставить впечатления, что личное самолюбие или, еще того хуже, — желание оправдать себя и очернить тех, кто уже не может ответить словом справедливого опровержения, двигало моими побуждениями.

Я все ждал, что из среды русской эмиграции рано или поздно появятся попытки осветить личность покойной императрицы и дать правдивое объяснение тех основных черт ее характера, которыми определялось ее отношение к наиболее известным теперь явлениям окружавшей ее поры.

Я считал, что на мне лежит иной долг. Как только стала известна, в ее потрясающей наготе, вся обстановка совершенного злодеяния, я должен был, из благодарной памяти к государю и его неповинной семье, предать гласности через посредство печати все известные мне подробности этого неслыханного злодеяния и показать всему миру, кто несет ответственность за него, и тем самым если и не пробудить чувства справедливого возмущения, — на что так трудно рассчитывать теперь, — то дать хотя бы возможность тем, кто хочет знать правду, не отговариваться, что негде было узнать ее.

Я выполнил мой долг, как умел, через посредство французской периодической прессы — «Revue de Deux Mondes» и в моей книге, изданной в половине 1931 года под заглавием «Большевизм в действии», «Le bolchevisme а b’њuvre».

Но время шло, и со стороны русских людей, находящихся за границею и пользующихся полной свободою говорить то, что они знают о личности императрицы Александры Федоровны, не появляется воспоминаний, и нет попытки объяснить и разгадать то, что составляло сущность ее мировоззрения.

Вместо такой правдивой характеристики нам приходится все больше довольствоваться случайными заметками иностранцев и непосвященных людей, к тому же не лишенными анекдотического, а часто и клеветнического характера, и образ последней русской императрицы все более и более затемняется и извращается различными частностями, посвященными одному, хотя и существенному эпизоду ее жизни. Только последний французский посол при русском императорском правительстве до революции — Морис Палеолог — сделал попытку дать характеристику ее, но и он допустил ряд неточностей и оставил без разбора многое из того, что следовало отметить. Я не говорю уже вовсе об его основной теме — призыву к жалости и состраданию к памяти погибшей императрицы. Фактическая сторона страдает некоторыми недостатками, и в оценке основных элементов характера императрицы замечаются большие пробелы.

Мне хочется поэтому сказать и свое слово по этому вопросу, потому что, оставаясь в рамках всего уклада моих воспоминаний, я думаю, что, выяснив, почему именно императрица Александра Федоровна встала в половине февраля 1912 года в такое неизменное, резко враждебное ко мне отношение, я послужу делу беспристрастия и пролью свет на такие особенности всего склада ее ума, которыми объясняется многое из всей ее жизни.

Я не стану говорить о тех условиях, среди которых росла императрица, о тех влияниях, которыми определилось ее развитие и которые повлияли на формирование ее характера. Все это теперь достаточно известно.

Своего будущего супруга она увидела впервые среди блеска русского двора, когда ей было всего 14 лет, и нет никакого преувеличения сказать, что она полюбила его всеми силами своей резко определенной души, не знавшей компромиссов, и сохранила это чувство неприкосновенным до самого последнего своего вздоха. От своего окружения в Дармштадте она никогда не скрывала своего юношеского увлечения и гордилась им и теми первыми лучами истинного счастья, которые заблистали в Дармштадте в первое свидание ее с будущим ее женихом, перед помолвкою с ним.

А в свою зрелую пору, уже на русском престоле, она знала только одно увлечение — своим мужем, как знала она и безграничную любовь только к своим детям, которым она отдавала всю свою нежность и все свои заботы. Это была, в лучшем смысле слова, безупречная жена и мать, показавшая редкий в наше время пример высочайшей семейной добродетели.

Она вступила окончательно в русскую среду и впервые увидела ближе русскую жизнь среди глубоко трагических условий. Умирал в Ливадии, в Крыму, осенью 1894 года император Александр III. Она должна была, по его вызову, спешно прибыть из Дармштадта для того, чтобы из его рук получить благословение на брак с наследником русского престола и принять от него два завета — любить своего мужа и свою новую родину.

И она свято выполнила эти заветы так, как она понимала их.

Под влиянием происшедшего с нею резкого перелома в ее жизни, неподготовленная к тому, чтобы разобраться в новой сложной государственной и семейной обстановке, она выработала в себе три основных начала, которыми была проникнута вся ее жизнь в России с октября 1894 года и до самого рокового дня 17 июля 1918 года, то есть в течение 24 лет.

Она приняла православную веру со всею своею непосредственностью и со всею глубиною, свойственною ее природе, и стала «православною» в самом законченном и абсолютном смысле слова.

Ее новое религиозное настроение, охватившее всю ее душу, влекло ее ко всему, что имело прямое или косвенное отношение к церкви. Ее интересовало все и в особенности исторические судьбы православной церкви. Она изучала во всех подробностях жизнь наиболее прославленных церковью русских людей, их подвиги, их связь с наиболее известными моментами в жизни самой России, их участие в борьбе за русское национальное достоинство, за величие страны среди выпавших на ее долю тяжелых условий пройденного ею исторического пути. Она близко изучила жизнь главнейших русских церковных центров — монастырей, которые были и в ее понимании не только местами единения верующих, но центрами тяготения к ним, как очагам просвещения и культуры русских людей, устремлявшихся к ним из самых отдаленных уголков необъятной страны. Она не упускала случая лично посещать наиболее известные церковные святыни, входила там в общение с духовенством, и в особенности ее влекло к себе проявление такого же молитвенного настроения, которое росло и крепло в ней самой, — не столько в людях из интеллигентной среды, сколько в среде простого народа, который она считала ближе к Богу и к истинному пониманию его, нежели людей, затронутых культурой.

Это настроение императрицы постепенно стало известным и в кругах населения, далеких от жизни двора.

Ей стали присылать старые иконы и различные предметы церковного обихода. Она все больше и больше окружала себя ими и стала уделять еще больше времени изучению жизни русских церковных людей. По ее инициативе на жертвуемые ею суммы был выстроен в Царском Селе, вблизи дворца, но в стороне от исторических дворцовых построек елизаветинского и екатерининского времени, великолепный Федоровский храм, сооруженный в чисто русском стиле и оборудованный и украшенный ее личными заботами и исключительно по ее прямому выбору. В нем она устроила себе уединенную комнату, скрытую от взоров молящихся, но дававшую ей возможность следить за всем ходом богослужения.

Туда приходила она, чаще всего одна, в часы богослужения, а иногда и вне их, и там предавалась она своему действительному молитвенному настроению вне всякого общения с внешним миром. Там крепла ее вера во все чудесное, и туда удалялась она каждый раз, когда ею овладевали всякого рода сомнения или заботы и осложнения жизни западали в ее душу.

Близкие к императрице часто говорили, что она выходила из ее уединения в молельне Федоровского храма совершенно переродившеюся и даже какою-то просветленною, и не раз они слышали от нее, что она испытывала в своем уединении какое-то необъяснимое для нее самой разрешение всех своих сомнений, и самая жгучая печаль сменялась такою легкостью жить, что она боялась только одного: как бы какое-нибудь неосторожное слово, сказанное даже самыми близкими и дорогими для нее людьми, не вернуло ее к повседневной жизни, с ее злобой и неправдой.

Мне приходилось на эту тему не раз разговаривать с одним из самых близких к императрице людей — ее фрейлиной, графиней Анастасией Васильевной Гендриковой, и притом именно между половиной февраля 1912 и декабрем 1913 года. Она ясно видела и знала, что императрица сменила свое недавно исключительно доброе отношение ко мне самым резко отрицательным и даже прямо враждебным. Она знала и причины такой перемены и не раз открыто выражала мне, что она глубоко скорбит о том, что произошло, зная мою преданность государю и самой императрице и вполне отдавая себе отчет о том, какими побуждениями руководился я, ведя с Распутиным ту беседу, которая вызвала гневное ко мне отношение императрицы. Она говорила мне, что никогда в ее присутствии не было ни малейшего намека на случившееся, но, зная императрицу, она дает себе ясный отчет в том, что никакая беседа с нею не принесет пользы и ничто не заставит императрицу сознаться в ее неправоте, потому что все случившееся есть результат ее убеждения, и никто не имеет права судить о ее внутренней жизни, и поэтому всякая попытка, даже самая доброжелательная или внушенная самыми высокими побуждениями государственного порядка, внести малейшее сомнение в правильность ее действий вызывает совершенно категорический отпор.

Продолжая эту беседу, графиня Гендрикова каждый раз переходила на другую тему — на то религиозное, мистическое настроение, которое все глубже и глубже проникало во все существо императрицы. По ее словам, излюбленной темой всех интимных разговоров, которые происходят в присутствии великих княжон, когда нет никого посторонних, служит всегда область молитвы и самые разнообразные проявления того отношения человека к Богу, которое должно быть положено в основание всей жизни человека, если только он понимает свое призвание жить, как она всегда выражалась, в Боге и слепом повиновении Его воле.

У императрицы, по словам ее фрейлины, было несколько положений, к которым она постоянно возвращалась и которые составляли, так сказать, символ ее веры. Она всегда и при каждом случае говорила:

«Для Бога нет невозможного. Я верю в то, что кто чист своею душою, тот будет всегда услышан и тому не страшны никакие трудности и опасности жизни, так как они непреодолимы только для тех, кто мало и неглубоко верует. Никто из нас не может знать, как и когда проявится к нам милость Божия, так же как и то, через кого будет проявлена она. Мы мало знаем то необъятное количество чудес, которое всегда, на каждом шагу, оказывается человеку высшею силою, и мы должны искать и ждать ее чудес везде и всюду и принимать с кротостью и смирением всякое их проявление».

Я умышленно остановился на том, что передавала мне графиня Гендрикова, потому что едва ли кто-либо из непосредственного окружения императрицы был так глубоко ей предан, как это кроткое и, в полном смысле слова, прекрасное существо. Она мало выдвигалась на внешнюю близость к императрице, но она была одной из немногих близких императрице и ее детям, которая доказала это своим жертвенным подвигом, о котором, быть может, не все знают.

Революция застала ее в Крыму, куда она поехала навестить свою больную родственницу. Как только она узнала о случившемся, она выехала с первым поездом обратно в Царское Село, явилась в Александровский дворец и разделила участь царской семьи. Она выехала вместе с ней в Тобольск, вместе с великими княжнами и задержавшимся из-за своей болезни в Тобольске наследником и их свитой она выехала в Екатеринбург, была разлучена с царскою семьей на вокзале в Екатеринбурге, так же как и генерал-адъютант Татищев и князь Долгорукий, была заключена вместе с гоф-лектрисой Шнейдер сначала в Екатеринбургскую, а потом в Пермскую тюрьму и расстреляна в Перми приблизительно в то же время, как та же участь постигла и двух названных лиц.

В таком своем духовном настроении императрица впервые увидела Распутина.

До его прибытия в Петербург в начале 1900-х годов никто не знал его в столице и никаких слухов о нем не доходило до сведения столичной публики. Из приближения императрицы, и притом не самого интимного, первыми узнавшими о появлении в столице этого «старца» были великие княгини Анастасия и Милица Николаевны, дочери князя Николая Черногорского, замужем — первая за великим князем Николаем Николаевичем, и вторая — за братом его, великим князем Петром Николаевичем. Они, бесспорно, говорили императрице о том, что видели «старца», который произвел на них глубокое впечатление всем складом своей речи, большою набожностью и каким-то особенным разговором на тему о величии Бога и о суетности всего мирского.

Но не подлежит никакому сомнению, что значительно большее впечатление о том же появившемся на петербургском горизонте человеке произвели на императрицу слова преосвященного Феофана, ректора Санкт-Петербургской Духовной академии, которого императрица знала, принимала его, охотно беседовала с ним на религиозные темы и оказывала ему большое доверие. Он был короткое время ее духовником.

Сам человек глубоко религиозного настроения, широко известный свой аскетическою жизнью и строгостью к себе и к людям, епископ Феофан принадлежал к тому разряду русского монашества, около которого быстро сложился обширный круг людей, искавших в беседах с ним разрешения многих вопросов их внутренней жизни и потом громко говоривших о его молитвенности и каком-то особенном умении его подойти к человеку в минуту горя и сомнения.

В одно из посещений императрицы преосвященный Феофан рассказал ей, что к нему пришел и живет уже некоторое время около него крестьянин Тобольской губернии, Тюменского округа — Григорий Ефимов Новых, получивший от его односельчан нелестную для него кличку Распутина за предосудительную его прошлую жизнь.

Этот человек пришел к епископу Феофану после долгих месяцев скитания по разным отдаленным монастырям и, собираясь направиться, по его словам, к святым местам. Он рассказал епископу всю свою прошлую жизнь, полную самых предосудительных поступков, покаялся во всем и просил наставить его на новый путь. Говорил он ему и о том, что собирается принять монашеский чин и уйти вовсе от мира куда-либо в далекие окраины России.

И по мере того, как он стал открывать ему свою душу, Распутин все больше и больше заинтересовывал преосвященного своим религиозным настроением, переходившим временами в какой-то экстаз, и в эти минуты он доходил, по словам епископа, до такого глубокого молитвенного настроения, которое епископ встречал только в редких случаях среди наиболее выдающихся представителей нашего монашества.

Он долго присматривался к Распутину и вынес затем убеждение, что он имеет перед собой, во всяком случае, незаурядного представителя нашего простонародья, который достоин того, чтобы о нем услышала императрица, всегда интересовавшаяся людьми, сумевшими подняться до высоты молитвенного настроения.

Впоследствии преосвященный Феофан глубоко разочаровался в Распутине и до самого последнего времени искренно скорбел об оказании ему поддержки.

Императрица разрешила епископу Феофану привезти Распутина в Царское Село и, после краткой с ним беседы, пожелала не ограничиться этим первым свиданием, а захотела ближе узнать, что это за человек.

По словам некоторых приближенных к ней людей, императрица сначала не могла хорошенько усвоить себе его отрывочную речь, короткие фразы малоопределенного содержания, быстрые переходы с предмета на предмет, но затем, незаметно, Распутин перешел на тему, которая всегда была близка ее душе. Он стал говорить, что ей и государю особенно трудно жить, потому что им нельзя никогда узнать правду, так как кругом них все больше льстецы да себялюбцы, которые не могут сказать, что нужно для того, чтобы народу было легче.

Им нужно искать этой правды в себе самих, поддерживая друг друга, а когда и тут они встретят сомнение, то им остается только молиться и просить Бога наставить их и умудрить, и если они поверят этому, то все будет хорошо, так как Бог не может оставить без своей помощи того, кого он поставил на царство и кому вложил в руки всю власть над народом.

Тут он ввел и другую нотку, также близкую взглядам императрицы, а именно, что царю и ей нужно быть ближе к народу, чаще видеть его и больше верить ему, потому что он не обманет того, кого почитает почти равным Самому Богу, и всегда скажет свою настоящую правду, не то что министры и чиновники, которым нет никакого дела до народных слез и до его нужды.

Эти мысли, несомненно, глубоко запали в душу императрицы, потому что они вполне отвечали ее собственным мыслям. Сначала императрица видела Распутина редко и на больших расстояниях, так как и он сам подолгу отсутствовал, а когда проживал в Петербурге, то вел образ жизни весьма скромный, мало принимал людей, редко показывался в каких-либо собраниях. О нем вообще мало говорили в городе, и круг его посетителей ограничивался таким разрядом людей, которые не имели доступа ко двору и передавали [рассказы] о своих впечатлениях от бесед со «старцем» больше в собственном тесном кругу, не выходя на широкую общественную арену и не давая пищи для газетных сообщений и пересудов.

Так дело шло примерно до 1910–1911 годов. Хотя и в более раннюю пору уже говорили о Распутине как о простонародном молитвеннике, который видит все и может оказать большую нравственную помощь и поддержку в горе и несчастии. Так, например, когда на Аптекарском острове 12 августа 1906 года произошел взрыв и ранены были дети Столыпина, — вскоре после перевозки их в больницу Кальмейера явился Распутин и попросил разрешения посмотреть больных и помолиться над ними. Уходя из больницы, он сказал окружающим: «Ничего, все будет хорошо». Был ли он позван кем-либо из близких Столыпину или пришел сам — я этого не знаю и утверждать чего-либо не могу.

Но вот подошел роковой момент — заболел маленький наследник цесаревич Алексей Николаевич. У него появились несомненные признаки неизлечимой болезни — гемофилии. Долгое время императрица не допускала и мысли о возможности такого несчастья, но подошла пора, когда скрывать его не было уже никакой возможности, потому что самые преданные врачи, к тому же нежно любившие мальчика, должны были сказать решительно и бесповоротно неумолимую истину и поведать убитым горем родителям тот роковой путь, по которому пойдет эта ужасная болезнь, вызывая у всех окружающих одно сознание бессилия не только помочь, но даже и облегчить страдания, а тем более предотвратить неизбежный конец.

Нетрудно понять, каково было с этой минуты состояние души отца и матери. Дождавшись на одиннадцатом году супружества того счастья, о котором она всегда мечтала, отдав своему ребенку всю свою нежность и все свои надежды, она же, оказывается, и передала ему роковую болезнь, о которой долгое время она и не думала, а если даже и слышала и допускала возможность, что ее сын мог быть поражен ею, то по своей глубокой вере она неизбежно твердила себе, что ни она сама, ни государь, ни тем более вся Россия не свершили ничего, чтобы заслужить такую кару Божию. А неумолимая действительность делала свое дело.

Припадки кровоизлияния учащались и усиливались. Наука объявила себя бессильной не только предупредить их, но даже сократить их длительность. С каждым новым припадком жизнь ребенка становилась всякий раз на карту, и негде было искать земной помощи.

Что же оставалось императрице делать при ее складе души? Только одно — обратиться к Богу, к молитве, искать в ее вере силы переносить несчастье и даже ждать чуда, потому что оно не могло не явиться, ибо Бог справедлив, милосерд и всемогущ. Ее внутренний голос неизменно говорил ей то, что она так любила повторять и раньше: «Для Бога нет невозможного. Нужно только быть достойным Его милосердия, и чудо придет». Откуда, через кого — этого никто не знает, да это и безразлично.

В этот момент до слуха императрицы снова доходит весть о «старце», который умеет молиться, как никто, который говорит не так, как говорят все, у которого какая-то своя вера, не такая, как у всех нас. Ей говорят и о том, что знают примеры, когда люди, застигнутые большим горем, просили «старца» помолиться о них, и они находили потом разрешение всего, что так тяготило их. Говорили даже, что знают случаи, когда его молитва останавливала болезнь, казавшуюся смертельной. И «старца» стали приглашать все чаще и чаще, по мере того как учащались припадки, и с ним незаметно все больше и больше стали разговаривать, и он как-то незаметно стал входить во весь обиход жизни двора. С ним разговаривали о том, что интересовало, особенно в данную минуту, и он как-то незаметно стал «другом» и даже советчиком, — по крайней мере, первое наименование стало обыденным, нарицательным.

Я помню хорошо, как в 1913 году под конец Романовских торжеств в Москве, одна из свитных фрейлин, известная своим враждебным отношением к Распутину и утратившая, по этой причине, свое положение при дворе, рассказывала мне, что она присутствовала однажды при разговоре врачей, во время одного из наиболее сильных припадков гемофилии, когда они были бессильны остановить кровотечение. Пришел Распутин, пробыл некоторое время у постели больного, и кровь остановилась. Врачам не оставалось ничего иного, как констатировать этот факт, не углубляясь в то, было ли это случайное явление или нужно было искать какое-либо иное объяснение ему.

На этой, а не на какой-либо иной почве посещения «старца» учащались, не доходя, однако, никогда до той повторяемости, о которой говорили в городе и разносили праздные пересуды. Последние глубоко оскорбляли императрицу, и чем более они росли и множились, тем большее возмущение поднималось в ее душе, тем меньше верила она всему, что рассказывали о жизни Распутина, о его вмешательстве во всевозможные проявления государственной жизни, и тем более обострялось ее отношение ко всем, кто был против Распутина или осмеливался видеть вред от его случайных появлений при дворе.

А Распутин, в свою очередь, зная об этом недоверии ко всему, что говорилось неблагоприятного про него, снял уже в своих действиях всякую маску. Его квартира на Гороховой сделалась местом скопления всех, кто искал его покровительства, а число таких было на самом деле немалое. Сам он появлялся в разного рода собраниях, устраиваемых его почитателями с целью собрать около него новых искателей покровительства.

Оргии при его участии стали обычным явлением. Министры и начальники ведомств стали получать все большее и большее количество своеобразных его писем об оказании внимания лицам, рекомендованным им, и, случайно или же преднамеренно, но многие из его обращений оказывались далеко не бесполезными для тех, в пользу кого они были сделаны.

Я должен, однако, сказать, что ко мне Распутин ни с какими просительными письмами ни разу не обратился, и единственный раз, когда я получил его письмо, был тот, когда в половине февраля 1912 года он просил меня о приеме его. Этот эпизод и его последствия для меня подробно изложены мною в своем месте.

Второй особенностью мировоззрения императрицы Александры Федоровны, которую она усвоила себе рядом с религиозностью и постепенно восприняла как чисто политический догмат, — была ее вера в незыблемость, несокрушимость и неизменность русского самодержавия, каким оно выросло на пространстве своего трехвекового существования.

Она верила в то, что оно несокрушимо, потому что оно вошло в плоть и кровь народного сознания и неотделимо от самого существования России. Народ, по ее убеждению, настолько соединен прочными узами со своим царем, что ему даже нет надобности проявлять чем-либо своего единения с царской властью, и это положение непонятно только тем, кто сам не проникнут святостью этого принципа. В незыблемой вере в народную любовь к себе русский государь должен черпать всю свою силу и все свое спокойствие, и сомневаться в верности народа своему государю могут только те, кто не знает народа, кто стоит далеко от него или не видит очевидных, на каждом шагу, проявлений его преданности исконным началам монархии.

В своем политическом веровании императрица была гораздо более абсолютна, нежели государь. Стоит внимательно прочитать сделавшиеся теперь достоянием публики все письма ее к императору в самые разнообразные периоды их совместной жизни, чтобы найти в них прямое подтверждение этому. А если прибавить, что на почве их семейного действительно безоблачного счастья, которое не знало никаких размолвок или несогласий и только росло и крепло с годами, императрица имела неоспоримо огромное влияние на своего мужа, то отсюда только один шаг до того бесспорного факта, что под ее влиянием в императоре Николае II идея абсолютизма крепла каждый раз, как внутренняя жизнь России становилась все спокойнее и ровнее, и политические осложнения, побуждавшие его иногда считаться с ними и становиться время от времени на путь уступок требованиям, предъявляемым жизнью, как это было например в 1905 году, уходили в область прошлого.

Императрица была бесспорной вдохновительницей принципа сильной или, как было принято тогда выражаться, «крепкой» власти, и в ней находил император как бы обоснование и оправдание своих собственных взглядов, хотя личные взгляды государя были бесспорно менее определенны, нежели взгляды императрицы.

Государь отлично понимал различие его самодержавия до 1905 года и после этого года. Он никогда не останавливался над теоретическим вопросом — обязательно ли для него исполнение велений дарованного им же самим закона или его прерогативы остались столь же неограниченными, как были раньше. Он просто считался с совершившимся фактом. Императрица, напротив того, в оценке явлений повседневной жизни и, в особенности, в оценке людей, призванных принять закон, совершенно не разбиралась в тонкостях конституционного права и имела вполне определенный, так сказать, упрощенный способ верования.

В ее понимании и в ее открытых заявлениях, как в письмах государю, так и в беседах с теми, кто окружал ее и кому она доверяла, государь остался выше закона. Он стоит над ним. Его воля ничем не ограничена. Он властен выразить какое угодно желание, потому что оно всегда на пользу страны и народа. Все обязаны исполнять его веления и даже простые желания беспрекословно, и кто не исполняет их, тот не верный слуга своему Царю и недостоин быть носителем дарованной им ему власти. Всякое осуждение государя, всякое посягательство на критику каких-либо его действий — недопустимо и должно быть пресекаемо всеми способами, и те носители власти, которые не исполняют этого, не могут оставаться на своих ответственных местах, ибо они ответственны прежде всего перед своим государем и должны понимать, что он — Помазанник Божий.

Такое верование вошло в плоть и кровь ее мышления настолько, что она не хотела даже обсуждать этого вопроса с кем бы то ни было, в сочувствии кого она не была заранее уверена. Всякое возражение в этом отношении раздражало ее, и тот, кто делал его, становился просто неприятным ей, и она не в состоянии была скрыть своего неудовольствия. Своими взглядами она делилась исключительно с одними близкими ей людьми, которые не только не пытались разъяснить ей неправильность такого понимания, но, желая укрепить свое собственное положение, только поддерживали ее взгляды.

Таким образом, создавался постепенно тот заколдованный круг, который все более укреплял ее в ее взглядах, а с людьми, несогласными с ними, не стоило просто и разговаривать, ибо они были ослушниками воли своего государя, и раз они не отступаются от такого понимания, то, очевидно, они не его слуги и всякая беседа с ними излишня.

Третьей основной особенностью всей природы императрицы Александры Федоровны был ее личный характер.

Замкнутая, строгая к себе и к людям, сдержанная в своих личных отношениях к ним, она относилась вообще с большим недоверием и даже с известною подозрительностью к окружающим, за исключением тех, кого она допускала в непосредственную свою близость и наделяла их, в таком случае, своим полным доверием. В этом случае она уже не знала ему пределов. Но стоило и тем, кого она допускала в свое «святая святых», в чем-либо, как ей казалось, нарушить оказанное им доверие или, в особенности, отнестись отрицательно, а тем более с неодобрением к тому, чем императрица особенно дорожила или считала своим личным делом, как самое близкое лицо становилось чужим, безразличным, и отношение с ним порывалось окончательно.

Примеры родной сестры императрицы, великой княгини Елизаветы Федоровны, вдовы великого князя Сергея Александровича, и княгини З. H. Юсуповой-Сумароковой-Эльстон служат лучшим тому доказательством. Стоило и той и другой выразить их мнение о вреде появления при дворе Распутина, как самая нежная дружба многих лет этих дам с императрицею совершенно порвалась и уступила место полному отчуждению.

Вне своих близких людей императрица Александра Федоровна не любила ни петербургской придворной среды, ни так называемого высшего петербургского общества. Московских кругов она почти не знала и, во всяком случае, в близости к ним не находилась Она считала даже петербургскую высшую среду непосредственно враждебною себе и делавшею резкое различие в своих отношениях к ней и к вдовствующей императрице Марии Федоровне.

На самом деле этого не было, да и быть не могло. В начале царствования императора Николая II общество мало знало молодую императрицу, тогда как вдовствующую императрицу оно знало перед тем уже 30 лет (императрица-мать прибыла в Россию в 1866 году). Все давно успели полюбить ее за приветливость, за простоту, за ласку в обращении, за ее доступность. Многие выросли вместе с нею, других она знала детьми и ласкала; немалое количество людей встречалось с нею в благотворительной деятельности.

Молодой императрицы не знали, и ее нелегко было узнать. Она мало принимала [визитеров], чему мешали также и ее частые болезни. Вся ее жизнь сосредоточилась на семье и на детях, воспитанию которых она отдала всю свою нежность и большое количество времени. Ее вообще мало видели, и доступ к ней был нелегок.

Но допустить, чтобы в столичном обществе было отрицательное, а тем более враждебное к ней отношение, — это было совершенно несправедливо, тем более что весь придворный круг, вся родовая и служилая аристократия только и ждала, чтобы для нее открылись двери нового двора и уже, конечно, вне всяких принципиальных предпочтений кому-либо, была бы только рада иметь доступ к новому, естественно, более близкому к деятельности и влиянию центру своих ожиданий.

Следует сказать, что и в выборе своего непосредственного приближения императрица не была счастлива. Нельзя назвать ни одного лица, которое при всей своей действительной или кажущейся преданности было в состоянии достаточно глубоко и авторитетно осветить ей окружавшие ее условия и хотя бы предостеречь от последствий неправильной оценки этих событий и людей ее времени.

Одни из узкого личного расчета либо из опасений утратить то положение, которое выпало на их долю, другие по неумению анализировать окружающие их условия или по складу их ума сами не отдавая себе отчета в том, что происходило кругом них, третьи, наконец, потому, что искренно сами верили в то, что составляло сущность взглядов императрицы, — но все они хором, и отличаясь в одних подробностях, только укрепляли ее в избранном пути и приносили ей каждый, откуда мог, то все новые и новые сведения о распространяющемся неудовольствии на нее, и всегда с указанием, от кого оно идет, то передавали новые, неведомо также откуда взятые слухи о том, что будто бы от нее и государя все ждут, когда же, наконец, будут приняты меры к прекращению соблазна, давно смущающего преданных монарху и монархии людей.

Среди таких условий и на почве приведенных особенностей в основных взглядах императрицы произошли события, описанные мною, в конце 1911 и в начале 1912 года.

Всего с небольшим два месяца спустя после кончины Столыпина и назначения моего на пост председателя Совета министров, когда я только что видел очевидные знаки внимания со стороны самой императрицы, когда, несомненно, с ее ведома я был назначен председателем Совета министров, а затем мне были посланы из Ливадии открытые телеграммы с выражением полного одобрения за мои первые выступления в Государственной думе, — началась в самой острой форме кампания в той же Думе и в печати против Распутина.

Государь отнесся к ней с совершенно несвойственным ему раздражением, но в отношении меня он был по-прежнему милостив, ни разу не выразил мне ни малейшего неодобрения и говорил только, что тон печати недопустим и его давно занимает вопрос о том, нет ли каких-либо способов положить конец такому явлению. Приведенные мною в своем месте объяснения мои о том, что правительство безоружно против таких явлений, по-видимому, показались ему сначала убедительными, и, когда с тем же вопросом он обратился вскоре к министру внутренних дел Макарову и получил тождественные со мной разъяснения, государь реагировал на них также совершенно спокойно; по крайней мере, по внешности императрица также ничем не проявила открыто своего отношения ко мне и даже продолжала, как и незадолго перед тем, проявлять мне несомненные знаки особого ее внимания ко мне. Пример отношения ко мне на Дворцовом собрании в конце января 1912 года также приведен мною.

Все резко изменилось разом после посещения меня Распутиным 15 февраля и доклада моего о нем государю. С этого дня следует считать мое удаление неизбежным.

Государь оставался еще целых два года внешне прежним, милостивым ко мне. Императрица же изменила свое отношение, можно сказать, с первого дня после того, как я доложил государю о посещении меня Распутиным. Вопрос с письмами, распространяемыми Гучковым, инцидент с передачею этих писем Макаровым государю, поручение рассмотреть дело прежнего времени о Распутине, возложенное на Родзянко, и многое другое, уже описанное мною, — все это были лишь дополнительные подробности, но главное сводилось, бесспорно, к шуму, поднятому печатью и думскими пересудами около имени Распутина, и в этом отношении визит последнего ко мне 15 февраля и мое отрицательное отношение к посещениям «старцем» дворца сыграли решающую роль.

Без сделанного мною выше анализа характера и взглядов императрицы такой вывод может показаться непонятным. С точки зрения этого анализа многое делается не только понятным, но представляется даже неизбежным.

Императрица была глубоко оскорблена тем шумом, который подняла дума и печать вокруг Распутина и его кажущейся близости ко двору.

Ее моральная чистота, ее понятие о престиже царской власти и неприкосновенности ореола ее неизбежно влекли ее к тому, чтобы отнестись к этому не иначе, как с чувством величайшей остроты и даже обиды. На ее верование в то, что каждому дано право искать помощи от Бога там, где он может ее найти, на ее искание утоления в величайшем горе, которое постигло государя и ее в неизлечимой болезни их наследника, их единственного сына и продолжателя династии, на их надежду найти исцеление в чуде, доступном только Богу, там, где наука открыто бессильна, совершилось, по ее понятию, самое грубое нападение, и святость их домашнего очага сделалась предметом пересудов печати и думской трибуны.

Нужно было искать способ прекратить это покушение и найти тех, кто допустил его развиться до неслыханных размеров. Считаться с Гучковым не стоит. Он давно зачислен в разряд врагов царской власти. Макаров — слаб и, как человек способный мыслить только с точки зрения буквы писаного закона, должен быть просто удален.

Но виноват более всех, конечно, председатель Совета министров. Еще так недавно казалось, что он — человек преданный государю, что угодничество перед Думою и общественными кругами ему несвойственно, а на самом деле он оказывается таким же, как все, — способным прислушиваться к непозволительным россказням и молчаливо, в бездействии, относиться к ним.

Вместо того, чтобы использовать дарованное ему государем влияние на дела и на саму Думу, он заявляет только, что не в силах положить конец оскорбительному безобразию и ограничивается тем, что ссылается на то, что у него нет закона, на который он мог бы опереться. Вместо того, чтобы просто приказать хотя бы именем государя, и тогда его не могут не послушаться — он только развивает теорию о том, что при существующих условиях нельзя получить в руки способов укрощения печати. Вместо того, чтобы прямо сказать председателю Думы Родзянко, что государь ожидает от него прекращения этого безобразия, он ничего не делает и все ждет, когда оно само собою утихнет.

Такой председатель не может более оставаться на месте, он более не царский слуга, а слуга всех, кому только угодно выдумывать небылицы на царскую власть и вмешиваться в домашнюю жизнь царской семьи.

Со мною об этом, разумеется, не говорят, но в окружении об этом только и идет речь и слышатся все новые подтверждения моей близости к тому же Гучкову или моих — на деле никогда не происходивших — свиданий с Родзянко, во время которых постоянно развивается будто бы одна и та же тема — о необходимости высылки Распутина и удаления его от доступа к государю. Отсюда только один шаг до того, чтобы открыто, на виду у всех на вокзале в Царском Селе, в марте 1912 года, и на торжественном приеме в Ливадии в апреле того же года выразить мне прямое нежелание видеть меня, — и неизбежность моего увольнения становилась поэтому, естественным образом, только вопросом времени. Таков был ход мышления императрицы Александры Федоровны, как я его понимаю и каким он должен был быть по свойствам ее природы.

Как реагировал государь на это мне, разумеется, неизвестно. То, что происходило внутри царской семьи, — осталось в ней самой. Лично государь никогда не высказывал своих взглядов при посторонних лицах, даже пользовавшихся милостью его и императрицы, но среди этих близких людей описанные суждения составляли постоянно предмет нескончаемого обмена мыслями, до той поры, когда решение об увольнении меня было принято, наконец, ровно два года спустя после того, как я сделал мой доклад о посещении меня Распутиным.

Много лет прошло с той поры, и не раз из числа бывших близких людей, переживших, как и я, все события, выпавшие на нашу долю с того времени, многие открыто излагали при мне все те же взгляды о моей ответственности за то, что не были приняты меры к укрощению печати и к ограждению власти государя от похода на нее сил разрушения.

Я слышал даже прямое обвинение меня в том, что я не умел оперировать теми способами, которые были в руках моих как министра финансов. В этом отношении я оказался, действительно, крайне неумелым.

К чести людей, оставшихся на этой точке зрения, я должен сказать, что они высказывали ее и потом, в эмиграции, с тем же убеждением и совершенно бескорыстно, как и тогда, когда они вторили настроениям влиятельной среды.

Сущность такого положения от этого нисколько, однако, не изменяется.

Чтобы закончить эту часть моих воспоминаний, следовало бы попытаться выяснить здесь объективно и добросовестно причины моей отставки. Но исполнить это так, как бы мне этого хотелось, я не могу, не потому только, что мне трудно быть судьею в собственном деле, но и потому, что настоящих причин на самом деле не было, а были одни предлоги, более или менее действительные или просто выдуманные, смотря по тому, кто их приводил. Из этих предлогов, скрывавших истинные, выше мною приведенные причины, мало-помалу просто создавалась определенная атмосфера, в которой в одно сплетение соединялись без проверки самые разнообразные факты. Это имело место не только в моем случае, но и во многих, совершенно иного характера.

Искать истинные причины было бы просто напрасным трудом. В моем увольнении их следует скорее искать в отношении ко мне правых организаций и партий. Ими, по преимуществу, пользовались люди, руководившие кампанией против меня, и справедливость заставляет меня сказать, что никакие страстные нападки на меня Шингарева и Ков Думе не имели ни малейшего влияния на мою карьеру, тогда как редкие выступления П. Н. Дурново, закулисные доклады председателей Союза объединенного дворянства вели верною рукою к моей ликвидации. Почему именно понадобилось им вести кампанию против меня?

Когда наверху власти был Столыпин — они действовали против него, выдвигая мою кандидатуру, как человека не связанного никакими узами с «младотурком» Гучковым. Когда Столыпина не стало и я был назначен на его место, то те же правые не только не стали поддерживать меня, но на своих собраниях ясно установили отрицательное ко мне отношение, потому что я не «их» человек и меня нельзя подчинить их влиянию.

Что же выставили они против меня?

Обвинить меня в близости к Гучкову было, очевидно, невозможно не только потому, что ее никогда не было, но еще и потому, что сам Гучков с осени 1912 года удалился с открытого политического горизонта, провалившись на выборах в Думу по Петербургу и Москве. Нужно было выдвинуть нечто иное и притом лежащее вне области финансового ведомства, так как в этой области не было поводов к неудовольствиям с их стороны, и это нечто сказалось в недостатке твердости в руководстве общей политикой.

Я «позволил» Государственной думе слишком много говорить, она постоянно вмешивается во все дела управления, критикует всех и вся, она не щадит и самого трона всевозможными намеками. Под предлогом критики «безответственных» распорядителей в лице великих князей расшатывается, говорилось тогда, сама верховная власть. А я не принимаю никаких мер к обузданию и не умею или не хочу влиять на печать, которая также разнуздана и не считается с властью. Как будто я был вооружен какими-либо мерами!

Недоставало только прямого обвинения в умышленном соучастии, но так как на это уже никто не решился, потому что такое обвинение было бы просто абсурдно, — то осталось выдвигать слабость власти, трусливость, свойственную министру финансов, всегда опасающемуся встать резко в политике против элементов, невыгодно отражающихся на состоянии Биржи и вексельных курсов, чрезмерную уступчивость еврейским вожделениям и слишком большую зависимость от международной финансовой силы.

Под таким руководством, говорилось тогда, политика России становится колеблющейся и недостойной великого народа, великой страны и великого государя! Такие речи производили впечатление, а когда к ним присоединяются еще и личные влияния докладчиков, домашних советчиков и так далее, то результат может быть только один — увольнение рано или поздно с большим или меньшим почетом.

На этом мне следовало бы закончить мои воспоминания пережитой поры и коротко рассказать лишь то, что пришлось пережить потом, когда так резко повернулась страница моей трудовой жизни.

Но мне еще хочется сказать всего несколько слов о том, что за все испытания, соединенные с моим оставлением активной работы, у меня не оставалось ни малейшей горечи к моему государю ни при его жизни, ни тем более после его кончины.

Не только сейчас, когда прошло столько лет с той поры и от прошлого не осталось ничего, кроме груды развалин да воспоминаний, не оставлявших меня ни на минуту, — о том злодеянии, которое совершено над ним и над всеми, кто был ему особенно дорог, — но даже и тогда, 30 января 1914 года, в кабинете государя в Царском Селе, в минуту расставанья, после десяти лет моего постоянного с ним общения, — мною овладело одно чувство бесконечной грусти о том, как тяжело переживал государь принятое им решение, навеянное, очевидно, мучительно-продуманною необходимостью принять его во имя государственной пользы, но вызванное иными, по большей части внешними причинами.

Мне было тяжело покидать государя в минуту ясно сознаваемого мной приближения исключительно тяжелых для России обстоятельств и не иметь при том права сказать ему об этом, так как письмо его ко мне закрывало к этому всякую возможность.

Я не говорю уже о том, что я остро и болезненно чувствовал расставание с тем делом, которое сблизило меня с финансовым ведомством за 16 лет моей работы в нем. Но когда прошли первые дни и миновали все проявления оказанного мне широкого сочувствия и трогательной привязанности ко мне, в особенности моих бывших сослуживцев, — я быстро нашел душевное равновесие и приобрел тот покой, к которому я не раз так искренно стремился.

А когда, шесть месяцев спустя, Россия была вовлечена в войну, опасность которой я старался отстранять в меру данной мне к тому возможности, — я сказал себе с глубокою верою в мудрость промысла, что судьба уберегла меня от ответственности за неизбежную для моей родины катастрофу. Я слишком близко видел все недостатки военной организации, я жил среди той легкости, с которой относились люди, стоявшие наверху правительственной лестницы, к возможности вооруженного столкновения с нашим западным соседом, я не уставал твердить об этом государю, несмотря на то, что я видел, что это было ему непонятно и что мои возражения по отдельным поводам не остаются без невыгодного и для меня самого впечатления. Встречал я и со стороны моих товарищей по Совету министров недвусмысленные заявления о том, что в основе моих взглядов лежит одно недоверие к силе и энергии русского народа.

Я привел в соответствующих местах моих воспоминаний немало доказательств этого тяжелого разлада, который существовал между мной и моими, столь же, как и я, ответственными сотрудниками государя. Мой голос не был услышан, и я стоял особняком среди значительной части нашего правительства того времени. Но я должен сказать с глубочайшим убеждением, что, каково бы ни было наше внутреннее несогласие в исторические минуты, еще задолго предшествовавшие войне, предотвратить ее зависело не от России.

Война была предрешена еще тогда, когда у нас были убеждены, что ее не будет и всякие опасения ее считались преувеличенными либо построенными на односторонней оценке событий.

Но я не разделяю и того мнения, которое живет и до сих пор в известной части русского общества и не раз выражалось открыто, — что война могла быть нами предотвращена при большем искусстве и при большей предусмотрительности в ведении нашей внешней политики.

Не неся никакой ответственности за войну, я тем не менее открыто исповедую, как буду исповедовать до конца моих дней, что на России не лежит никакой ответственности за ту мировую катастрофу, от которой больше всего пострадала именно Россия. Она была бессильна остановить неумолимый ход роковых событий, подготовленных задолго теми, кто все рассчитывал наперед, но не понял только одного: что человеческому предвидению положен свой предел, неподдающийся абсолютному взвешиванию, как не понял и того, что многое совершается вопреки заранее составленным расчетам.

Еще за восемь месяцев до начала войны, в бытность мою в Берлине, было очевидно, что мирным дням истекает скоро последний срок, что катастрофа приближается верным, неотвратимым шагом и что ряд окончательных подготовительных мер, начатых еще в 1911 году, то есть за три года, уже замыкает свой страшный цикл, и никакое миролюбие русского императора или искусство окружающих его деятелей не в состоянии более разомкнуть скованной цепи, если не совершится чуда.

Моему взгляду на этот вопрос есть и уцелевший еще и теперь свидетель — мой всеподданнейший доклад государю в конце 1913 года. Он опубликован советской властью. Когда-нибудь этот документ войдет в состав исторического материала о происхождении войны 1914–1918 гг., и беспристрастный разбор его скажет правду об этом вопросе, все еще составляющем предмет страстной полемики.

Не узнает только никто того, что происходило в душе государя в ту минуту, когда, докладывая ему в половине ноября 1913 года о моей заграничной поездке и свидании в Берлине с императором Вильгельмом, я дополнил мой письменный доклад теми личными моими впечатлениями, которые сложили во мне убеждение в близости и неотвратимости катастрофы.

Я не поверил этого убеждения моему письменному докладу, чтобы не давать ему огласки даже в той ограниченной среде, которой был доступен мой доклад. Его знал министр иностранных дел Сазонов. Во всей исчерпывающей подробности узнал его в этот день и государь.

Он ни разу не прервал меня за все время моего изложения и упорно смотрел прямо мне в глаза, как будто ему хотелось проверить в них искренность моих слов.

Затем, отвернувшись к окну, у которого мы сидели, он долго всматривался в расстилавшуюся перед ним безбрежную морскую даль и, точно очнувшись после забытья, снова упорно посмотрел на меня и сказал приведенные уже мною его слова, закончив их загадочною мыслью: «На все воля Божья!»

Это было в мою последнюю поездку в Ливадию.

Глава V

Моя финансовая и экономическая политика. — Развитие государственных финансов и производительных сил России за десятилетие 1904–1913 гг.

Так кончился длинный период моей активной государственной службы. Он начался 10 марта 1873 года и завершился 30 января 1914 года освобождением меня от моей двойной обязанности — председателя Совета министров и министра финансов.

Началась для меня новая жизнь, которая могла дать мне еще немало нравственного удовлетворения и, во всяком случае, возможность пожить личною жизнью и узнать, что дает человеку сравнительный покой и независимое положение.

Судьба судила, однако, иное.

Но прежде чем приступить к пересказу о том, как сложилась моя жизнь после того, что в ней произошло резкое изменение, в связи с переменою в моей служебной судьбе, мне кажется, что на мне лежит долг подвести краткий итог того, над чем мне пришлось трудиться в течение долгих десяти лет моей службы на посту министра финансов.

Мне сдается, что мне нужно это сделать не столько для того, чтобы показать, что и как я делал, исполняя мой долг, но главным образом для того, чтобы показать, каково было финансовое и экономическое положение России в конце 1903 года и каким стало оно к началу 1914 года, когда мне пришлось оставить мой пост, то есть всего за 6 месяцев до наступления войны, со всеми ее последствиями.

Не раз в моих публичных выступлениях в Государственной думе и в Государственном совете я открыто заявлял с трибуны, что я не был новатором в деле управления русскими финансами и не проложил новых путей для экономического развития страны. Моя роль была гораздо более скромная — я старался сберечь, охранить и развить то, что было сделано моими предшественниками, и если эта задача была мною выполнена и Россия показала за десятилетие с 1904 по 1914 год замечательный экономический расцвет, то заслуга принадлежит не столько мне, сколько всему укладу финансового управления, которое шло путем строгой преемственности за длинный период, начавшийся задолго до моего времени.

Показать, каково было экономическое и финансовое развитие России в 1904–1914 гг., нужно еще и потому, что об этом времени вообще мало сказано. Ученые исследования посвящали ему только отрывочные данные, потому что бурные условия нашей внутренней жизни за первую половину этой поры отводили внимание в сторону иных интересов, преимущественно политического характера. Немало места было отведено и полемике, неизбежной, когда приходится говорить о настоящем, так как страсти и критика всегда обрушиваются на то, что протекает у нас перед глазами, и требуется немало времени для того, чтобы они улеглись и очистили место для более беспристрастного и справедливого анализа.

А затем наступила война, и она настолько поглотила всеобщее внимание, что говорить о том, что не относилось к ней, было уже просто невозможно. Наконец, подошли революция и большевизм, создавшие такое положение, при котором одни не располагают достаточными источниками для того, чтобы сказать беспристрастное слово о своем прошлом, а другие, хотя и располагают ими, но заинтересованы только в том, чтобы замолчать и опорочить все, что было до них и что они всякими способами и систематически стремятся стереть с лица земли.

Разумеется, говорить об этом прошлом в объеме научного трактата — не к месту в личных воспоминаниях, хотя бы и активного его участника. Но дать ему короткую характеристику, показать, каким оно было на самом деле, по каким путям стремилось оно разрешить запросы страны и какого результата достигло, — едва ли это излишне и бесполезно для характеристики моей деятельности в области экономической и финансовой и того, какие задания положены были в ее основание и насколько удалось их осуществить.

Те данные, которые мне придется приводить в ходе моего изложения, заимствованы мною главным образом из того художественно исполненного издания, о котором я говорил в своем месте. Ко дню истечения десятилетия со дня моего назначения министром финансов я приготовил это особое, снабженное диаграммами, издание для государя, приведя в нем ряд фактических сведений, характеризующих финансовое и экономическое положение России за период 1904–1914 гг.

С разрешения государя я разослал широко это издание русским повременным изданиям, университетам, ученым учреждениям, отдельным лицам, интересовавшимся финансовыми и экономическими вопросами. Некоторое число экземпляров разослано было и за границу. Мне известен и во Франции один экземпляр, сохранившийся в библиотеке Crédit Lyonnais[45].

Излагая вкратце те основания, на коих неизменно покоилась проводившаяся мною в жизнь финансово-экономическая политика, я почерпну из этого издания те немногие сведения, которые, как мне кажется, полезно привести, чтобы показать, какой была Россия после того, как она пережила Русско-японскую войну и революцию 1905–1906 годов, как быстро залечила она раны, нанесенные ее экономическому организму, и какою встретила она войну 1914 года.

Те десять лет, в течение которых я стоял у кормила русских финансов, богаты были событиями величайшей государственной важности. События эти глубоко влияли на экономическую и финансовую конъюнктуру и, естественно, иногда затрудняли, а иногда облегчали движение по намеченному мною пути. Об этом скажу я подробнее в дальнейшем изложении, а здесь отмечу лишь главные вехи на этом пути.

В первую очередь стремился я всегда к бюджетному равновесию, т. е. к тому, чтобы покрывать обыкновенными доходами, не прибегая к займам, обыкновенные, а поскольку возможно, и чрезвычайные расходы государства. Такую политику я всегда считал основой не только финансового, но и общего экономического благополучия государства.

— Финансовая политика, которой я следую, — говорил я в Государственной думе, в заседании 21 ноября 1911 года, — есть та политика, о которой Леон Сей, на мой взгляд один из крупнейших авторитетов экономической науки XIX столетия, сказал:

«В делах финансовых существует только одна правильная политика — это политика бюджетного равновесия». Политика эта не выигрышная, она не сопровождается широкими вещаниями, большими обещаниями, но она напоминает собою ту незаметную работу каменщика, который работает под землею, складывая фундамент и тщательно подбирая камни, сознавая, что фундамент должен быть заложен широко и глубоко. Делает он это, вполне понимая значение этой, может быть, незаметной, а по-моему мнению, весьма заметной, хотя и не всеми замечаемой работы, сознавая, что только на этом широком и глубоком фундаменте можно построить то прочное здание финансово-экономического развитая страны, которое одно способно повести Россию по пути укрепления и процветания.

К теме этой я неизменно возвращался во всех моих бюджетных речах, и стенограммы отмечают, что слова мои вызывали «бурные и продолжительные рукоплескания в центре и справа». Если левая часть Думы при этом безмолвствовала, то лишь из принципиального нежелания выразить правительству знаки одобрения, в действительности же и она стремилась к той же цели, хотя предпочитала избирать пути, которые, на мой взгляд, к этой цели привести не могли.

«Для достижения и сохранения бюджетного равновесия необходимо, — говорил я, — жить по средствам и не допускать в области финансов никаких фантазий и авантюр, осуществляя налоговые реформы с величайшей осторожностью и памятуя, что и в области государственных финансов должно соблюдать историческую преемственность и сообразоваться с особыми условиями русской жизни.

Вводить крупные преобразования в построении бюджета легко на словах и чрезвычайно трудно на деле, — говорил я в речи, произнесенной 10 мая 1913 года перед Государственной думой. — Бюджет отражает в себе целое прошлое данной страны и постепенно получает значение таких порядков, которые требуют бережливого, осторожного и последовательного отношения».

«Мы должны, — говорил я в той же речи, — стремиться к тому, чтобы вне пределов крайней необходимости не заключать займов. Для этого есть единственное средство, это средство — блюсти, и притом блюсти как зеницу ока, то, что я называю бюджетным равновесием, соразмерять потребности государства с его средствами, и жить в соответствии с этим».

Этот главный, основной пункт моей программы мне удалось последовательно осуществить во всех бюджетах, широко одновременно удовлетворяя государственные потребности. При этом в последних четырех бюджетах, с 1910 по 1913 г., одни обыкновенные государственные доходы покрыли все вообще потребности государства, как обыкновенные, так и чрезвычайные.

Обозревая пройденный за первые годы после войны путь, я говорил Государственной думе в бюджетной речи, произнесенной 19 июня 1908 года: «Нет другой области, которая менее поддавалась бы новшествам, как область финансового управления, и нет другой области, в которой всякие неудачные эксперименты не проявляли бы своего гибельного влияния так быстро, как эксперименты в области финансов.

Вот почему перед нами действительно только одна задача, как бы ни звучало это скучно, как бы ни было желательно заменить это скучное более живым и отрадным, перед нами стоит необходимость жить по средствам. И в этом отношении наша финансовая система действительно выдержала то испытание, которое на нее было возложено, она выдержала войну, выдержала последующие внутренние события, она выдержала крупное увеличение государственных расходов, и она выдержала все это потому, что система нашего финансового строя поставлена правильно и прочно, что она основана на исторических началах, развивалась преемственно, а не была результатом тех или иных академических настроений. Нашу финансовую систему нужно исправлять и совершенствовать и в особенности дополнять, но нужно ее охранять и вынашивать, потому что она сослужила свою службу».

Слова эти, конечно, намечали лишь путь, по которому надлежит идти, расширяя государственные доходы, но нисколько не обозначали с моей стороны желания ставить преграды разумному расширению государственных расходов. Неоднократно повторял я с трибуны законодательных учреждений, что считаю значительное расширение государственных расходов неизбежным, так как многие государственные задачи остаются еще неразрешенными и так как появление на исторической сцене России законодательных собраний народных представителей неизбежно повлечет за собой рост государственного бюджета.

Весь вопрос лишь в том, на каком фундаменте должен быть осуществлен этот рост. Ответ на этот вопрос и составлял второй основной пункт моей финансовой политики.

Государственный бюджет, зеркало всей государственной и экономической жизни страны, тесно связан с народным хозяйством и, кроме исключительных случаев, когда, например, приходится залечивать раны, нанесенные войной, какими-либо стихийными бедствиями или внутренней смутой, бюджет должен развиваться на основе развития всей хозяйственной жизни страны. В первую очередь надлежит покрывать рост государственных расходов естественным ростом государственных доходов, происходящим от развития производительных сил страны, и лишь во вторую очередь можно прибегать к повышению налогов, действуя в этой области с величайшей осторожностью, дабы не нанести опасного удара народному благосостоянию и не порвать живой ткани экономической деятельности страны. «Будьте бережливы в отношении к народу и к его достатку — это такая же евангельская истина, как и всякая другая», — говорил я в Государственной думе 16 ноября 1909 года.

Развитие народного достатка, развитие производительных сил страны на основах развития частной инициативы и приложения частного капитала — вот вернейший путь для достижения роста государственных доходов. «Мы должны идти по пути развития наших собственных производительных сил и нашей промышленности, — говорил я в бюджетной речи 10 мая 1913 года в Государственной думе, — мы должны всеми силами стремиться к тому, чтобы повышалась наша трудовая и в особенности промышленная инициатива, и без развития, усовершенствования и расширения нашей промышленности мы обойтись не можем, для этого не нужно смотреть на капитал и на его организацию как на врага, нужно, наоборот, смотреть на него как на то необходимое, неизбежное, единственное условие, которое вместе с природными богатствами и трудолюбием населения поможет развиваться нашей производительности».

Не следует, конечно, заключать из этих слов, что я был врагом казенного хозяйства. Я считал лишь, что государство не должно быть монополистом и что рядом с ведением казенного хозяйства, в некоторых специальных областях должна быть всячески поощряема частная инициатива. Политику эту я, между прочим, энергично и последовательно проводил в области железнодорожного хозяйства.

«Не казенное хозяйство дурно, потому что оно казенное, — говорил я в Государственной думе в общих прениях по бюджету на 1909 год, — и казенное хозяйство при известных условиях и известном сочетании условий может быть хозяйством хорошим. Казенное хозяйство во многих отношениях зависит от частного хозяйства, и казна, как хозяин и распорядитель, действует через тех же людей, и в ее распоряжении тот же народ, те же элементы, которые трудятся и на ниве свободного народного труда. Поэтому нужно желать, чтобы народное хозяйство упорядочивалось параллельно с упорядочением казенного хозяйства».

Моей постоянной заботой было, следовательно, избегать повышения налоговой тяжести населения и покрывать рост государственных расходов во время войны и внутренней смуты кредитными операциями, а затем, по восстановлении экономических сил страны, естественным ростом доходов. «За все время войны что сделано было правительством? — спрашивал я в речи, произнесенной в Государственной думе 27 ноября 1907 года. — Какие мы налоги подняли? Почти никаких. Мы увеличили ставку табачного акциза, мы взяли небольшой доход в виде налога с должностных лиц, увеличили нефтяной доход и затем увеличили в пределах административных полномочий цену на вино. Мы вынесли всю войну и всю революцию, не вводя новых налогов. Это ли не пункт программы?»

Что же касается до последующего периода с 1908 по 1913 г., то размер обложения на душу населения (налоги прямые и косвенные, пошлины и казенная продажа вина) повысился с 1908 по 1912 г. всего с 10 р. 31 коп. до 10 р. 84 к., а общее повышение дохода от введения новых налогов и повышения старых не превысило в бюджете 1913 г. по сравнению с бюджетом 1908 г. 75 миллионов рублей.

Рост государственных потребностей делал, однако, в будущем неизбежным использование в большей мере налоговых источников, но я постоянно повторял в законодательных палатах, что повышение доходов от налогов надлежит, в первую очередь, искать в увеличении налогового бремени более состоятельных классов населения. Реформа прямого обложения и введения во время войны в 1916 году подоходного налога всецело подготовлены были под моим руководством в то время, когда я находился во главе финансового ведомства. В проведении его в Государственном совете я принял, уже после моей отставки, деятельное участие.

Как я сказал уже, не все пункты моей финансовой и экономической программы могли быть в равной степени осуществляемы в различные периоды моего управления финансами России.

В этом отношении следует разделить десятилетие 1904–1913 гг. на два резко один от другого отличающихся периода: на период с 1904 по середину 1907 года и на период с середины 1907 по начало 1914 года.

Первый из этих двух периодов занят был сначала Русско-японской войной, а затем революционным движением 1905–1906 годов. В эту пору нельзя было думать о какой-либо созидательной политике, об укреплении и исправлении финансового положения страны или о развитии ее производительных сил и о накоплении народного богатства. Нужно было стремиться к тому, чтобы не разрушить то, что было создано раньше с величайшим трудом и напряжением и без чего не было бы возможности устранить в свое время последствия войны и смуты, если бы оно не было сохранено.

Характер деятельности русского правительства за этот первый период уже изложен мною в общих чертах в связи с началом войны, и я напомню только, что все мои усилия были направлены на то, чтобы сохранить наше денежное обращение нетронутым и уберечь его от потрясений военной невзгоды.

Рядом с этим нужно было находить средства на ведение войны и покрывать большие, даже очень большие расходы, связанные с нею, не напрягая налогового бремени, делая войну как можно менее заметною для населения, в особенности потому, что общее убеждение говорило все время за то, что война не может затянуться на слишком продолжительное время и ее конечный исход будет бесспорно благоприятен для России.

Затем, когда следом за окончанием войны, и притом крайне неблагоприятным для нас, подошло революционное движение и грозило подорвать нашу финансовую устойчивость больше, нежели затронула ее война, когда внутренние явления породили печальные события, которых не знали полтора года войны, и грозили просто разрушить все то, что с таким трудом было сохранено за время войны, — на долю русского финансового управления выпала задача, незаметная для постороннего наблюдателя, но неизмеримо более трудная, нежели та, которая выпала на его долю за время вооруженного столкновения с внешним врагом.

Нужно было бороться против взрыва нашей финансовой устойчивости изнутри страны и — еще, пожалуй, более трудная забота — искать и найти средства на ликвидацию войны, на подготовку исправления того, что сделала революция, чтобы встретить период умиротворения с исправленными финансами, подготовить созидательную работу по развитию производительных сил и приступить к ней, как только позволят внутренние обстоятельства.

Этой заботе мною посвящено также немалое количество страниц в изложении моих воспоминаний за 1905, 1906 и первую половину 1907 года, и повторять те же мысли здесь нет ни основания, ни надобности. Я скажу только, что период существования Первой и Второй Государственной дум, с апреля 1906 по июнь 1907 года, ничем не отличался, в смысле напряженности борьбы за охранение нашей финансовой устойчивости, от периода революционного движения 1905 года.

То же ослабление в поступлении доходов, то же извлечение средств из сберегательных касс, тот же подрыв в мировом общественном мнении русского государственного кредита, а следовательно, и те же приемы в борьбе с этими явлениями, сводившиеся к охранению устойчивости нашего внутреннего финансового аппарата, который и за это время показал только лишний раз, что наша налоговая система была совершенно здоровая по ее существу и выдержала с честью то небывалое напряжение, которое она вынесла за эти критические годы.

Только этим ее свойством нужно главным образом объяснить, почему мы так быстро забыли все тяжелые невзгоды пережитой поры и почему так быстро вернулась Россия на путь здорового своего существования в финансовом и экономическом отношении, как только ей дана была фактическая возможность перейти к спокойной внутренней работе.

Иною представляется деятельность финансового управления России и выпавшие на его долю задачи за второй период рассматриваемого времени — с июня 1907 года по начало 1914 года. Она должна была, естественным образом, направиться по двойному руслу. О русском народном представительстве как факторе государственного строительства приходится говорить только с конца 1907 года, когда приступила к своей законодательной работе Государственная дума третьего созыва.

Благодаря особенностям нового избирательного закона, состав Думы изменился, и она собралась не для атаки на правительство и захвата его власти, а для продуктивной работы в пределах, предоставленных ей основными законами. Правительству предстояло сделать со своей стороны все возможное, чтобы облегчить ей исполнение ее долга, так как нельзя было, конечно, предполагать, что Дума соберется во всеоружии подготовленности ее к несомненно обширному и мало известному для большинства ее членов ответственному труду. И правительство сделало все, что зависело от него. В частности, на долю Министерства финансов выпал в этом отношении особенно значительный труд. Пришлось коренным образом переработать всю государственную роспись, подготовить весь сметный материал таким образом, чтобы новый состав законодательных учреждений нашел в нем ту необходимую ясность изложения и полную возможность разобраться в новом для него деле.

На почве этого переработанного материала и протекала вся сметная работа в Государственной думе и в преобразованном Государственном совете с первого дня созыва Думы третьего состава, в течение семи лет, до начала 1914 года, когда я покинул пост министра финансов. Как я уже говорил, в основу этой работы было положено правительством и усвоено законодательными учреждениями одно из наиболее существенных оснований, которым обусловливается вся деятельность законодательства и правительства за это время и которое заключалось в достижении действительного равновесия русского государственного бюджета.

В этот семилетний период русские государственные расходы — как будет показано дальше — выросли в небывалых до того размерах по всем отраслям государственной жизни. Расходы на оборону не могли не быть значительны за эту пору в жизни России. Стоит только припомнить, что наше военное хозяйство, сухопутная армия и вся боевая ее организация были расстроены вконец неудачною Русско-японской войной. Наш боевой флот погиб в Цусимском проливе 15 мая 1905 года. Восстановление того и другого неизбежно отражалось на целом ряде русских бюджетов рассматриваемого времени и потребовало значительных средств казны. Но в то же время все отрасли государственной жизни, ведающие «культурными» потребностями, получили такое возрастание в предоставленных им средствах, какого не знало все предшествующее время.

Поступление доходов во все рассматриваемые годы шло впереди общей совокупности произведенных расходов и не только покрыло полностью все предусмотренные в бюджете расходы, но давало остатки, которые пошли на образование так называемой свободной наличности Государственного казначейства, которая к началу войны достигла внушительной цифры в 518 миллионов рублей. Едва ли многие другие государства могли похвалиться, что они находились в ту же пору в одинаковых с Россией условиях.

Таким был первый путь, по которому шли усилия законодательных учреждений и правительства за описываемое время.

Второй путь заключался в целом ряде осуществленных за то же время мер по развитию производительных сил России. Перечислить их во всей полноте не представляется возможным. Можно сказать, не впадая в какое-либо преувеличение, что не было ни одной из существующих сторон русской государственной жизни, которая не проявила бы за это время такого расцвета, которого не знала предшествующая ему пора.

К концу мирного периода, закончившегося войною 1914–1918 гг., народное образование достигло высоты, о которой мало кто был осведомлен за границей. С 1910 года правительство вступило на путь подготовки введения в России всеобщего обучения, и бюджетные ассигнования на эту потребность имели в виду достигнуть этой цели в самый короткий срок. Не утопией представляется это заявление, так как по утвержденному в законодательном порядке плану введения обязательного обучения в России оно должно было быть осуществлено к 1920 году на всем пространстве империи, если бы разразившаяся война не разрушила всего этого плана.

Также и весьма значительные суммы отпущены за то же время на дело землеустройства, на переселение, на развитие земледелия, на улучшение методов обработки земли, на распространение в населении удобрительных туков, сельскохозяйственных машин, не говоря уже о том, какое развитие получило в эту пору русское земледельческое машиностроение.

Наступившее внутреннее успокоение в стране с половины 1907 года, ряд превосходных урожаев, из которых особенною интенсивностью отличались урожаи 1909 и 1910 годов, в связи с постепенным накоплением в стране сбережений, дали огромный импульс пробуждению в России всех отраслей экономического развития, которое в свою очередь потребовало целого ряда мер, направленных к развитию разнообразных форм кредита, преимущественно так называемого «мелкого», обслуживающего интересы низших классов населения, к организации дела народных сбережений, к созданию особых форм кредита для земств и городов и т. д.

И эти меры выполнены были столько же правительством, сколько и поощряемой им частною инициативою, и привели к тем результатам, которые отразились на всей экономической жизни России и были очевидны для всех беспристрастных наблюдателей этой жизни за годы, непосредственно предшествовавшие великой войне.

Ряд официальных сведений, приводимых ниже, дает беспристрастную картину этого небывалого расцвета, лучше всякого изложения показывая, чем была Россия перед постигшей ее военной и затем революционной катастрофой и какого блестящего положения достигла бы она, если бы смерч большевизма не смел и не уничтожил все и не вырвал с корнем самую возможность, по крайней мере, на долгие и долгие годы ожидать в будущем появления новых жизненных сил. Что же было достигнуто на самом деле?

1. В области бюджета

Начало десятилетия 1904–1913 гг. протекало, как мы знаем, среди весьма неблагоприятных условий.

В последнем перед Русско-японскою войною 1903 году обыкновенные государственные доходы — о них только и идет речь в настоящем месте — дали всего 2032 миллиона рублей. В первый год десятилетия, год начала войны с Японией, те же доходы понизились на 13,5 миллионов рублей, а в 1905 году (2025 миллионов рублей) все еще не достигали уровня 1903 года. Повышение доходов начинается в 1906 году. Русский финансовый аппарат стал постепенно выравниваться после потрясений революционной поры 1905–1906 гг., и в кассы государства стали поступать доходы, задержанные внутренними беспорядками. Общая совокупность всех поступавших обыкновенных доходов дошла до 2272 миллионов рублей, и затем возрастание в доходах шло непрерывно в течение всего остального времени, без малейших колебаний в каком бы то ни было году этого периода, и итог их достиг в 1913 году 3415 миллионов рублей, или более предшествующего года на 309 миллионов рублей и более 1903 года на 1388 миллионов рублей.

Если взять две половины рассматриваемого десятилетия, а именно первую половину (1904–1908 гг.), то окажется, что эта половина дает повышение в росте поступления доходов всего 386 миллионов рублей (1903 г. — 2032 миллиона рублей, 1908 г. — 2418 миллионов рублей), тогда как второе пятилетие (1909–1913 гг.) дает повышение в 997 миллионов рублей или в 1 миллиард рублей.

Если же проследить по отчетам Государственного контроля со времени 1867 года — когда началось правильное составление и публикация отчетности по доходам и расходам государства — и попытаться выяснить, в какой срок обыкновенные государственные расходы повысились на 1 миллиард рублей, то окажется, что в 1867 году обыкновенные доходы составляли 415 миллионов рублей, суммы же в 1415 миллионов рублей они достигли только в 1897 году, то есть через тридцать лет. Второй миллиард достигнут был в обыкновенных доходах в 1908 году, или через 11 лет.

Третий миллиард в тех же доходах достигнут в 1913 году, или через пять лет, так как в этом году всего обыкновенных доходов поступило 3415 миллионов рублей.

Конечно, такой быстрый рост имеет свое объяснение отчасти в том, что в 1897 году русский государственный бюджет вливает в себя две новые и притом весьма крупные статьи доходов — казенные железные дороги и винную монополию, которых не знали бюджеты предшествующего времени. Но, как бы то ни было, явление быстрого нарастания доходов сохраняет все свое значение как показатель того развития хозяйственной жизни государства, которое дало возможность покрывать столь же быстрое увеличение расходов государства бюджетными ресурсами страны.

На самом деле для устранения всякой возможности встретиться с новым повторением упрека, не раз деланного уже русским финансам за то, что все их благополучие строилось главным образом на постоянном возрастании питейного дохода, полезно привести еще одно сравнение, а именно указать, на какую сумму выросли обыкновенные доходы России без участия в них как оборотов по казенным железным дорогам, так и по винной монополии.

Такое сравнение покажет нам, что все прочие доходы, кроме двух исключаемых статей, возросли в 1913 году сравнительно с 1904 годом на 577,8 миллиона рублей и ни одна из статей бюджета не отсутствовала в этом возрастании.

Наконец, последнее замечание.

За весь десятилетний период 1904–1913 гг. обыкновенные государственные доходы России, как я уже говорил об этом, ежегодно и неизменно давали превышения над расходами. Превышения эти достигли в совокупности за все десятилетие внушительной цифры 2132 миллиона рублей, которые и были обращены на покрытие чрезвычайных государственных расходов. Даже годы войны и смуты (1904–1906 гг.) дали превышение обыкновенных доходов над таковыми же расходами на 418 миллионов рублей. Без этого излишка в доходах государство или вовсе не выполнило бы тех потребностей, которые по самому закону были отнесены к разряду «чрезвычайных», или было бы вынуждено заключать для их покрытия новые займы, обременяя ими свои последующие бюджеты.

Я говорю о таких расходах последнего характера, которые имеют своим предметом: сооружение железных дорог и портов, помощь населению, пострадавшему от неурожая или стихийных бедствий, и т. п.

Я не имею вовсе в виду расходов, связанных с войною, потому что они были покрыты в их главной части за счет кредитных операций.

Переходя от краткого обозрения государственных доходов к такому же обозрению государственных расходов за тот же период времени, я считаю себя вправе сказать, что такое обозрение не только приводит к столь же благоприятным выводам, но дает право сделать еще более благоприятные заключения.

В своем месте моих воспоминаний я отвел немало страниц изложению осуждений, которыми оппозиционная часть русского молодого народного представительства характеризовала свое отношение к бюджету, внесенному на его утверждение, неизменно укоряя правительство за то, что оно обращает свое преимущественное внимание на увеличение одних расходов на нужды государственной обороны и на расширение административных ведомств, отводя едва ли не последнее место удовлетворению культурных потребностей народа, представляя для них лишь сравнительно ничтожные суммы в отличие от других стран, которые отводят для них первенствующее место.

Неоспоримый язык цифр говорит иное.

Не углубляясь в критическое рассмотрение, какие именно расходы должны быть признаны расходами, удовлетворяющими культурные потребности, следует сказать, что в этом вопросе для бюджетов всех вообще государств есть немалая доля условности. Не свободен был от этой условности, конечно, и русский бюджет.

Но в том обзоре цифр, какой и имею в виду в данном случае, следует признать, что государственная отчетность прежней России, насколько это видно из отчетов государственного контроля и представляемых на законодательное утверждение государственных росписей за все годы до Великой войны и начиная от 1907 года, если и грешат не абсолютной последовательностью своей классификации расходов культурного и производительного наименования, то скорее преуменьшением в показании расходов, называемых «культурными», нежели в сторону их преувеличения. Для примера можно указать хотя бы на то, что в состав культурных и производительных расходов составители государственной росписи никогда не вносили расходов по эксплуатации железных дорог, как будто эти расходы по их существу не составляют одного из крупных элементов в жизни страны и одного из наиболее действительных факторов в производительной ее жизни. Точно так же и многие другие расходы, разбросанные по сметам целого ряда ведомств, вовсе не принимаются в расчет при сводках издержек, имеющих характер культурных и производительных, хотя они, несомненно, относятся к разряду их.

Общая совокупность всех обыкновенных расходов за последний, 1913 год рассматриваемого десятилетия составляет, как приведено, более 3070 миллионов. По сравнению с начальным годом десятилетия (1883 миллиона) прирост в расходах равняется 1187 миллионам рублей, или 63 %.

Из общего итога расходов в 3070 миллионов рублей:

1. Расходы административные равны для 1913 года 503 миллионам рублей против 327,4 миллиона рублей в первый год десятилетия, то есть они увеличились всего на 54 %.

2. Платежи по государственному долгу составляли в 1913 году 402,8 миллиона рублей против 327,4 миллиона рублей в 1904 году. Они возросли на 39 %.

3. Расходы государственной обороны в 1913 году равнялись 816,5 миллиона рублей против 466,3 миллиона рублей в 1904 году. Они увеличились на 75 %.

4. Расходы культурные и производительные составляли в 1913 году 519,2 миллиона рублей против того же порядка расходов в 1904 году, равных 213,7 миллиона рублей, и дали прирост в 143 %.

5. Казенные хозяйственные операции (винная монополия и казенные железные дороги) дали в 1913 году 828,5 миллиона рублей против 586,9 миллиона рублей 1904 года, то есть увеличились на 41 %.

Из этого с несомненностью вытекает, что за десятилетие 1904–1913 гг. культурные расходы дали абсолютное возрастание на 305,4 миллиона рублей, в процентном же отношении ассигнование последнего года представляет наибольшее возрастание против всех остальных расходов.

И если по абсолютной цифре своего повышения они ниже, нежели расходы обороны, получившие в 1913 году на 350,2 миллиона рублей более, нежели те же расходы в 1904 году, то это повышение на 75 % объясняется, как выше указано, тем, что возрастание расходов на оборону было результатом исключительных событий начала десятилетия — утраты Россией своего боевого флота 15 мая 1905 года и расстройства материальной части армии, как последствия войны.

2. Денежное обращение

В 1897 году, как известно, Россия перешла на систему золотого обращения и установила в 1899 году чрезвычайно строгие основания для выпуска в народное обращение кредитных билетов, обеспечиваемых наличным золотом, принадлежащим Государственному банку. Только выпуск первых 300 миллионов рублей мог быть произведен без покрытия его золотом, а всякое дальнейшее увеличение количества бумажных денежных знаков, выпускаемых в обращение, допущено не иначе как с обеспечением его золотом рубль за рубль. До самого наступления войны 1914–1918 гг. этот закон ни разу не был нарушен. Его не расстроила ни Русско-японская война, ни внутренняя смута 1905–1906 гг.

В своем месте мною приведены об этом необходимые разъяснения.

Это исключительное обстоятельство заслуживает того, чтобы иллюстрировать его хотя бы некоторыми цифрами для того, чтобы напомнить, что было в России до постигшей ее в 1917 году катастрофы и что утрачено с тех пор.

Эмиссионное право, то есть выпуск кредитных билетов в обращение, принадлежало исключительно Государственному банку, чисто правительственному учреждению, которое и располагало всем принадлежащим ему запасом золота в монете и в слитках, обеспечивающих все количество бумажных денег, выпущенных в народное обращение.

К началу 1904 года запас золота в Государственном банке в России составлял 900 миллионов рублей. Он понизился на незначительную, правда, сумму, до 880 миллионов рублей, к началу 1906 года, но затем под влиянием двух операций, совершенных в том же году во Франции, и наступившего улучшения в нашей внешней торговле он стал быстро повышаться начиная с 1908 года и дошел к концу 1913 года до суммы свыше 1680 миллионов рублей.

Общий же запас золота, принадлежащего Государственному банку и Государственному казначейству как в России, так и у заграничных корреспондентов, был значительно более, он равнялся в 1904 году 1100 миллионов рублей и, беспрерывно возрастая из года в год, достиг к концу 1913 года 2170 миллионов рублей. В то же время выпуск кредитных билетов в обращение составлял: к началу 1904 года — 580 миллионов рублей при запасе золота в 900 миллионов рублей и, постепенно повышаясь под влиянием оживления в торговом обороте и во всей экономической жизни, дошел к концу 1913 года до 1670 миллионов рублей при той же сумме принадлежащего Государственному банку золота в России и, следовательно, с фактическим золотым покрытием билетного обращения в 100 %.

3. Внешняя торговля России

Я ограничиваюсь одними валовыми цифрами вывоза из России и привоза в Россию товаров по их ценности, не подвергая анализу составных частей этого баланса, несмотря на то, что такой анализ представил бы значительный интерес.

Общий оборот внешней торговли за десятилетие возрос с 1682 миллионов рублей до 2690 миллионов рублей, то есть более чем на 1 миллиард рублей. Он влил за тот же период в народный оборот 3799 миллионов рублей и послужил одним из самых могущественных факторов экономического прогресса.

За исключением одного 1908 года с его слабым урожаем, следовавшего за двумя годами также неблагоприятного урожая, даже в годы войны с Япониею и смуты, — вывоз из России не ослабевал, как не понижался и привоз, но с 1909 года, под влиянием ряда блестящих урожаев и начавшегося быстрого подъема промышленной и сельскохозяйственной деятельности, вывоз из России дал резкий скачок вверх и не ослабел до самого начала Великой войны.

4. Рост народного богатства

Десятилетие 1904–1913 гг. дает наглядное показание непрерывного и весьма значительного накопления народного богатства во всех видах.

Неблагоприятные внутренние условия России в 1904 и 1905 гг. задержали этот рост только на сравнительно короткое время и в малозаметных размерах, но уже с конца 1906 года рост сбережений показал значительное движение в сторону возрастания их и достиг к концу рассматриваемого периода на самом деле весьма высокого уровня.

Собственно прироста капиталов в банках разного наименования, в страховых обществах и в государственных сберегательных кассах, в форме денежных вкладов и ценных бумагах может быть выражен в следующих немногих цифрах.

К 1 января 1904 года числилось всего размещенных в России денежных сумм, процентных бумаг в закладных — 11 300 миллионов рублей. Через пять лет, к 1 января 1909 года, их было 14 300 миллионов рублей, еще через пять лет, к январю 1913 года, их стало 19 000 миллионов рублей.

В частности, одних процентных бумаг было: в 1904 году — 8300 миллионов рублей, а в 1913 году — 13 300, или более чем на 60 %.

Еще большего внимания заслуживают обороты государственных сберегательных касс.

К началу 1904 года сумма в них вкладов денежных и процентными бумагами составляла — 1022 миллиона рублей, к концу 1913 года она дошла до 2100 миллионов рублей, то есть увеличилась в два раза.

Число сберегательных книжек возросло за то же время с 4 854 000 до 8 597 000. Такой результат был достигнут, конечно, отчасти приближением касс к населению путем открытия новых касс, а также упрощением формальностей и предоставлением вкладчикам разных удобств. Но наиболее важной причиной такого увеличения вкладов было, однако, развитие духа бережливости в населении и укрепление доверия к кассам, после печального опыта массового извлечения капиталов из сберегательных касс во время революционного периода 1905 года, отчего преимущественно пострадало само население, поддавшееся анархическим наставлениям.

5. Промышленность. Железные дороги

Наступившее в 1907 году успокоение в стране, укрепление денежного обращения, широкое развитие кредита, все увеличивавшаяся внутри России и извне вера в производительные силы страны, накопление и приток свободных капиталов и, одновременно, увеличивающийся крестьянский спрос — все эти явления отражались на развитии русской промышленности и привели в рассматриваемое десятилетие к замечательному ее оживлению.

Развитие сельскохозяйственного промысла и крестьянского спроса всегда были в России основными факторами хозяйственного прогресса страны. За десятилетие 1904–1913 гг., с одной стороны, под влиянием аграрной реформы, стремившейся к распространению и укреплению мелкой крестьянской собственности, а с другой — под влиянием мероприятий, направленных к улучшению и интенсификации сельскохозяйственного производства, повышению использования сельскохозяйственных машин и потребления химических удобрений, распространению агрономических знаний, расширению сети агрономических учреждений и так далее, русское крестьянство крепло, и увеличивалась устойчивость урожаев и производительность посевов. Созидался, укреплялся и расширялся фундамент для здорового и рационального развития всех производительных сил страны.

Оживление русской промышленности в описываемую эпоху было, таким образом, явлением нормальным, имевшим корни во всей хозяйственной и государственной жизни страны и твердую почву, на которой оно, без большевистской катастрофы, продолжало бы свое быстрое и мощное развитие в полной гармонии с другими проявлениями деятельности страны и с параллельным ростом народного благосостояния.

Я ограничусь лишь очень немногими показателями оживления русской промышленности в рассматриваемую эпоху. В области промышленности предметов широкого потребления — производство хлопчатобумажной пряжи повысилось с 15 миллионов пудов в 1905 году до 23 миллионов в 1913 году, а производство хлопчатобумажных тканей с 13 до 20 миллионов пудов. Белого сахара произведено было в 1905 году — 50 миллионов пудов, а в 1913 году — 108 миллионов пудов. Производство папирос равнялось 12 миллиардам штук в 1905 году и 26 миллиардам в 1913 году.

В области тяжелой промышленности — производство каменного угля возросло с 1091 миллиона пудов в 1908 году до 2214 миллионов пудов в 1913 году. Чугуна произведено было в 1903 году 152 миллиона пудов, а в 1913 году — 283 миллиона пудов. Что касается до нефтяной промышленности, то разрушения, произведенные во время смуты 1905 года, были так велики, что до войны добыча не достигла еще уровня 1904 года, и лишь во время войны, под влиянием развития Грозненского района, добыча достигла почти что прежнего уровня (656 миллионов пудов в 1904 году и 602 миллиона пудов в 1916 году).

Что касается до железных дорог, то ни одно десятилетие не дало такого толчка прогрессу в этой области, какое дало десятилетие 1904–1914 годов.

Этому вопросу мною посвящено немало страниц в моем предшествующем изложении, и можно сказать без преувеличения, что без достигнутого успеха в этой области не было бы и их осязательных результатов, которые проявила вся экономическая жизнь России. В эту пору длина русской железнодорожной сети, не считая финляндских дорог и Китайско-Восточной железной дороги, равнялась накануне [Русско-японской] войны, на 31 декабря 1903 года, 55 314 верстам. На 1 января 1914 года она увеличилась до 65 526 верст, из коих две трети, а именно 43 383 версты, составляли казенную железнодорожную сеть: 33 416 верст в Европейской и 9969 верст в Азиатской России.

Такова была финансовая и экономическая политика России в десятилетие 1904–1913 гг. Таковы были в беглом обзоре достигнутые ею результаты перед самым началом Великой войны и сопроводившей ее катастрофы.

Поистине «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой»!

Часть седьмая

Время после моего увольнения. Революция и бегство из России

Глава I

Выступление M. M. Ковалевского в Государственном совете по поводу моего увольнения. — Мои беседы с императрицей Марией Федоровной. — Мое выступление в Государственном совете по вопросу о подоходном налоге. — Назначение меня председателем Второго департамента Государственного совета. — Следствие по делу Сухомлинова. — Сделанное мне предложение заняться подготовкой к мирным переговорам. — Назначение меня попечителем лицея. — Мое последнее свидание с государем. — Февральская революция и ее отраженье на нашей частной жизни. — Мой первый арест и освобождение. — Жизнь в деревне. — Процесс Сухомлинова. — Допрос меня Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства

Об этом времени я скажу лишь очень немногое, и только то, что пришлось пережить мне в связи с моим прошлым.

Время после моего увольнения 30 января 1914 года составляет уже пору очень мало заметную в смысле моего личного участия в государственных делах.

Как и в 1906 году, спешно перебравшись из министерской квартиры на нашу частную на Моховой улице, которая давно подготовлена была нами и только временно занималась близким мне человеком, генералом Пыхачевым, мы в какие-нибудь 10 дней окончили наше устройство и были искренно рады тому, что могли в новой обстановке начать нашу новую жизнь, мало похожую на ту, которую мне пришлось пережить в течение предшествующих десяти лет.

Никому из нас и наших близких не приходило в голову, что недолго нам суждено прожить так, как мы рассчитывали, и всего через три года мы лишимся всего, что устраивали с любовью в течение всей нашей жизни. В Государственном совете меня встретили самым радушным образом; все наперерыв старались выразить мне свои симпатии и не скрывали своего отношения к моему увольнению.

В первом заседании Совета после моего увольнения — оно пришлось на 4 февраля — я не присутствовал, так как не начал еще моих посещений Совета. Как только заседание открылось и председатель Акимов объявил об этом, из академической группы поднялся академик, профессор М. М. Ковалевский и попросил разрешения сделать внеочередное заявление. Разрешение ему было дано в молчаливой форме простого жеста, выражавшего согласие на то председателя. Своим очень громким голосом, отчеканивая каждое слово, Ковалевский заявил от своего имени и от имени и по поручению академической группы, что он и его единомышленники, а он надеется, что к ним присоединятся и другие господа члены Государственного совета, — не могут не высказать открыто их чувства глубочайшего сожаления по поводу того, что статс-секретарь Коковцов вынужден был покинуть свой двойной пост председателя Совета министров и министра финансов.

Заметив желание председателя Совета остановить его, Ковалевский, повышая голос, заявил, что ему и его друзьям неизвестны, конечно, те побуждения, которые вызвали это печальное явление, но сожаление их, и даже чувство скорби, вероятно, разделяются широкими кругами общественного мнения, которое привыкло уважать и ценить графа Коковцова и как осторожного и вдумчивого руководителя всей нашей внутренней политики, и как выдающегося министра финансов, много и с несомненным успехом потрудившегося в деле упрочения русских финансов в такое трудное время, в которое он их вел. Из группы центра раздался ряд голосов о том, что и их группа всецело присоединяется к сделанному заявлению. Ковалевский хотел продолжать свою речь, но председатель, видимо справившись с неожиданностью, прервал его, сказав, что заявление его выслушано и он предлагает приступить к очередным делам.

Я не имел об этом никакого понятия, никогда не встречался с академиком М. М. Ковалевским вне заседаний Государственного совета и только неделю спустя имел возможность, да и то не в заседании, а в зале перед заседанием поблагодарить его за высказанное мне сочувствие. Это не избавило меня от дошедшего слуха, усердно распространявшегося потом, что выступление Ковалевского было результатом сговора со мною и было устроено в виде протеста, направленного лично против государя. Конечно, ничего подобного не было на самом деле.

Как только я привел к окончанию мои личные дела, я обратился к председателю Государственного совета Акимову с просьбою доложить государю мое ходатайство разрешить мне провести некоторое время за границей, чтобы повидать мою дочь, только что вышедшую вторично замуж, и отдохнуть от пережитых впечатлений.

Разрешение мне было дано немедленно, с предоставлением права оставаться там, сколько я захочу, и 15 марта мы выехали через Берлин прямо в Палермо, где и пробыли около трех недель, а затем, заехав на четыре дня к дочери в Женеву, в половине апреля я вернулся обратно в Петербург. Еще до моего отъезда из России мне пришлось два-три раза видеть государя на различных праздниках, и два раза меня пригласила к себе вдовствующая императрица.

При первой встрече с государем мне казалось, что он избегает подходить ко мне и вступать в отдельную беседу, как будто опасаясь услышать от меня что-либо неприятное. Но уже во вторую встречу, на эрмитажном спектакле и за ужином после него, он подошел ко мне и стал расспрашивать, что я собираюсь делать, кроме участия в заседаниях Государственного совета, и, когда узнал, что я предполагаю просить разрешения на поездку за границу, и в частности в Южную Италию, где раньше не бывал, государь, видимо обрадовавшись моему совершенно спокойному тону и таким намерениям, сказал мне: «Наслаждайтесь там как можно дольше, не торопитесь возвращаться, и когда вам будет очень приятно на полном отдыхе, подумайте обо мне и пожелайте, чтобы и мне было не слишком тревожно. Вы должны всегда помнить, что я вас глубоко уважаю и никогда не забуду ваших заслуг, и опять повторяю вам: если у вас будет какая-либо забота, то знайте, что вы доставите мне большую радость тем, что обратитесь ко мне. Надеюсь видеть вас по вашем возвращении и буду всегда рад принять вас».

Двукратная моя встреча с императрицей Марией Федоровной носила особенный характер, о чем я не могу и не должен умолчать. В первый раз, тотчас по моем увольнении, пожелав видеть меня даже прежде, нежели я сам попросил о приеме, она целый час говорила со мною и с величайшим волнением расспрашивала обо всех подробностях моего увольнения и о том, что вызвало его.

Она сказала мне прямо, что еще за 2–3 дня до моего увольнения, в тот самый вечер, когда я ждал моего последнего доклада в Аничковом дворце, государь провел с ней и герцогиней Эдинбургской почти два часа, говорил обо всем, не раз упоминал мое имя и даже спросил великую княгиню Марию Александровну, знает ли она меня, и на ее ответ, что она ни разу не встречалась близко со мной, сказал ей, что при первом случае познакомит меня с нею, прибавив, что я пользуюсь его полным доверием и что ему особенно ценно, что я всегда говорю ему открыто то, что считаю правильным. Императрица прибавила, что после ухода герцогини, когда они остались вдвоем с государем, он опять навел речь на меня, и притом в таких теплых выражениях, что у нее явилась было мысль позвать к себе мою жену и сказать ей, насколько ей отрадно, что государь так расположен ко мне и так ценит меня.

Она просто не поверила своим глазам, когда прочитала 30 января о моем увольнении, и, встретившись в тот же день в театре с государем, только и могла спросить его, зачем он это сделал? И получила ответ: «А ты думаешь, что мне это легко; когда-нибудь другой раз я расскажу тебе все подробно, а пока я и сам вижу, что не трудно уволить министра, но очень тяжело сознаваться в том, что этого не следовало делать».

Мне пришлось долго и подробно разъяснять мою точку зрения, и вскрыть всю интригу, окружавшую меня, и показать истинную подкладку того, что творится у нас. Императрица долго молчала, затем заплакала и сказала мне буквально следующее: «Я знаю, что вы честный человек и не хотите зла моему сыну. Вы поймете также и меня, насколько я страшусь за будущее и какие мрачные мысли владеют мною.

Моя невестка не любит меня и все думает, что у меня какое-то ревнивое отношение к моей власти. Она не понимает, что у меня одно желание, — чтобы мой сын был счастлив, а я вижу, что мы идем верными шагами к какой-то катастрофе и что государь слушает только льстецов и не видит, что под его ногами нарастает что-то такое, чего он еще не подозревает, а я сама, скорее, чувствую это инстинктом, но не умею ясно представить себе, что именно ждет нас. Отчего вы не решитесь теперь, когда вы свободны, сказать государю прямо все, что вы думаете, и предостеречь его, если только это не поздно».

Мне пришлось опять долго разъяснять, что я не имею возможности сделать что бы то ни было, меня никто не послушает и никто не поверит мне, что бы я ни сказал. Молодая императрица считает меня своим врагом, после февраля 1912 года. Все окружающие ее легко уничтожат всякое мое предостережение, и все будет сведено к моему оскорбленному самолюбию. Я сомневаюсь даже, чтобы она приняла меня. На этом кончилась наша первая беседа.

Через две недели императрица меня пригласила снова к себе, прислав за мною князя Шервашидзе.

Эта вторая беседа была гораздо короче. Императрица сказала мне, что она дважды пробовала сама говорить с государем, но видит, что ничего из таких разговоров не выходит. Государь говорит все время одно и то же, — что ему надоели все пересуды и выдумки, что они производят впечатление только в петербургских гостиных, что вне этих гнезд сплетен и праздных пересудов им никто не верит, как никто не сомневается в том, как велика любовь к нему его народа, который только скорбит о том, что недостаточно близко и часто видит его, и в нем одном ищет свое благополучие.

После этой второй встречи я более ни разу не видел императрицу до самого моего назначения попечителем лицея, но это уже было перед самою катастрофою конца февраля 1917 года.

Объявление войны застало меня в деревне, куда мы переехали в конце мая.

За несколько дней до того я получил приглашение, вместе с женою, на парадный обед в Петергоф, по случаю приезда президента Французской республики Пуанкаре, причем мне было сообщено министром двора графом Фредериксом, что я должен непременно быть, не отговариваясь никакими доводами, так как, вероятно, президенту будет приятно видеть меня, как знакомого ему человека.

Этот обед лишний раз показал мне только, что с уходом из влиятельного положения всякий интерес к человеку исчезает в придворных кругах. Меня никто даже и не подвел к президенту, государь только издали приветливо поклонился мне, и мы одними из первых ухали из Петергофа, пожалев о том, что мы не последовали первому побуждению, не остались просто в деревне.

С начала военных действий все мое внимание было направлено на то, чтобы следить за ходом военных событий и знать о них не из одних официальных сообщений, а по возможности из первоисточников. На это уходило все мое время, и этим заполнялся весь мой очень большой досуг. Около меня и П. Н. Дурново, проживавшего в одном доме со мною, образовался как бы центр осведомления о том, что происходило на войне. Мы черпали наши сведения непосредственно из Военного министерства, куда имел прямой доступ по прежней своей службе А. А. Поливанов, живший недалеко от нас на Пантелеймоновской улице, и два раза в неделю, по воскресеньям и четвергам, то у меня, то у Дурново, то у Поливанова собиралось 7–10 человек, критически осведомлявшихся о том, что было слишком неясно из публикуемых данных.

Наш кружок первый узнал о Танненбергской катастрофе[46], и долго жили мы под ее первым грозным предостережением, радуясь первым успехам у Львова, Перемышля и бодрящим вестям с Кавказского фронта и скорбя затем обо всем, что последовало за событиями апреля 1915 года, после которых пошел сплошной отход нашего фронта под влиянием всего, что так близко памятно всем и о чем бесполезно вспоминать теперь.

Не хочется припоминать и всего того, что произошло в делах внутреннего управления, того так называемого развала власти, который мне пришлось наблюдать из моего замкнутого положения. Об этом так много написано, столько появилось личных воспоминаний, частью правдивых, частью окрашенных предвзятостью, настолько все это занесено теперь последствиями катастрофы, сгубившей Россию, что просто не хочется вносить еще и мою личную оценку в рассказ о том, что пережито и передумано, чего не изменишь и с чем никогда не примиришься.

Лично я прожил всю эту пору почти в полном бездействии, так как нельзя же считать за какую-либо деятельность мое участие в заседаниях Государственного совета, да и то так часто прерывавшихся в связи с перерывами в заседаниях Государственной думы и продолжительными интервалами между сессиями.

Меня никто ни о чем не спрашивал. Меня ни разу ни в какое совещание не призывали. Министр финансов Барк, очевидно под впечатлением нашей первой и последней беседы в день моего увольнения, со мною вовсе не встречался, и в противоположность тому, что было в других странах по отношению к наиболее ответственным государственным людям, к моему содействию совсем не прибегали.

Припоминая теперь все это прошлое, я должен сказать по совести, что это искусственное удаление меня от всего, в чем я мог бы быть даже полезен, не производило на меня сколько-нибудь тягостного впечатления. Я был просто счастлив, что судьба устранила меня от всякой ответственности не только за то, что произошло с июля 1914 года, но и за последующие ошибки по финансовой части, и я спокойно в личном отношении жил в своем вынужденном отдалении от дел, сознавая до очевидности, что все равно я не мог бы внести решительного изменения в общий ход событий или ослабить последствия нашей финансовой политики за первое время войны.

Я знал, конечно, все, что происходило в правительстве, так как многие из моих бывших сослуживцев по министерству часто навещали меня и рассказывали обо всем, что происходило в делах, но критиковать, а тем более навязывать кому-либо свои взгляды я не считал возможным, чтобы не дать повода опять поднимать замолкшие уже сплетни о том, что я стараюсь затруднять и без того трудное положение моего преемника.

Только один раз в конце 1914 года, около последних чисел октября, председатель Совета Горемыкин пригласил меня к себе на Елагинскую дачу, где и я прожил два года, и просил высказаться по поводу принятого уже Финансовым комитетом проекта первого внутреннего военного займа в 500 миллионов рублей и, конечно, не принял того, что я ему советовал, — сделать сразу же и притом на более выгодных для публики условиях заем в 2 или 2,5 миллиарда рублей, так как в общественном мнении не погас еще подъем в настроении, вызванный началом войны, а думать о том, что впоследствии условия будут более благоприятны, не приходится.

Из этого, конечно, ничего не вышло, так как был еще жив граф Витте, который, узнав, что я дал такой совет, разразился целою тирадой против меня, говоря, что я даю такой совет только для того, чтобы утопить саму идею военного займа. He вышло ничего и из другого моего совета — приступить теперь же к резкому повышению всех существующих налогов и попытаться смягчить ослабление в доходах, вызванное огульным воспрещением продажи крепких напитков, путем восстановления этой продажи, хотя бы в ограниченном объеме и с бо́льшим повышением цены, так как кажущееся благополучие от прекращения такой продажи основано на простом укрывательстве донесений акцизного надзора, который доносит Министерству финансов, что тайное винокурение, сделавшееся просто явным, приняло ужасающие размеры, а министерство боится даже показывать эти донесения своему министру Барку, настолько он раздражается при всяком упоминании о них и приказывает только писать резкие выговоры тем из управляющих, которые настаивают на необходимости отказаться от кажущегося отрезвления.

Невозмутимый Горемыкин сказал мне по этому поводу, что я напрасно предполагаю, что ему неизвестны донесения акцизного надзора, что он их отлично знает, так же как и сведения в том же духе, сообщаемые многими губернаторами, но об этом нельзя говорить государю, который верит в благодетельность меры запрещения продажи водки, а теперь не такое время, чтобы беспокоить его какими-либо вопросами о том, что решено, да и в Думе еще не прошел «угар трезвости», как сказал он, и нужно ждать, пока для всех станет очевидным то, что нельзя производить таких перемен росчерком пера.

На замечание же мое, что нельзя одновременно вести войну и вычеркивать из казны четвертую часть доходного бюджета, Горемыкин заметил мне невозмутимо: «Ну что за беда, что у нас выбыло из кассы 800 миллионов дохода. Мы напечатаем лишних 800 миллионов бумажек, — как будто неясно всем и каждому, что мы должны вести войну на бумажки, что даже и недурно, так как их охотно берет народ, да и многие члены Финансового комитета того мнения, что вы (то есть я) оставили такой денежный голод в стране, что такой выпуск только поможет несколько пополнить каналы денежного обращения». Я припомнил при этом случае, что ту же самую фразу я не раз слышал от министра путей сообщения С. В. Рухлова, и предпочел не настаивать дальше на моих мыслях, тем более что из них все равно не было бы никакого прока.

В 1915 году мне пришлось несколько выйти из моего замкнутого положения.

Из Государственной думы поступил в Государственный совет внесенный еще мною законопроект о подоходном налоге. Ко мне приехал государственный контролер, мой друг и долголетний сотрудник по Министерству финансов Н. Н. Покровский, и сказал, что государь выразил председателю Совета желание, чтобы этот вопрос был рассмотрен без замедления, что ожидается большая оппозиция со стороны правых, что Барк заявил открыто в заседании Совета министров, что он мало знаком с делом и не надеется провести его и что на него, Покровского, возложено защищать его, тем более что и законопроект был разработан в комиссии под его председательством, в бытность его моим товарищем.

Он прибавил мне, что ему лично сдается, что Барк просто боится правых, не хочет связывать себя с отстаиванием законопроекта и, конечно, не станет распинаться в пользу него, а предоставит все дело его естественному течению. Покровский просил меня помочь ему, о том же просил меня и председатель Государственного совета Акимов. Я обещал им обоим, что стану с полным убеждением отстаивать законопроект, внесенный мною и вышедший из Думы с очень малыми изменениями против первоначальной схемы.

Я прибавил, что возражать против него теперь, во время войны, просто неприлично, и какие бы ни были возражения по существу, но имущим уклоняться от нового обложения, когда неимущие, во всяком случае, уже привлечены к новым тягостям, просто недопустимо. Так я и поступил. Много часов просидел я в Совете за этим делом, и если только стенограммы заседаний Совета где-либо сохранились, то из них ясно каждому, что мне пришлось взять на себя вместе с Покровским всю тяжесть защиты. Барк почти не появлялся в Совете. Центр и левые помогали всячески проведению дела. Правые развили небывалую энергию в обратном смысле, и, когда заболел, а потом и скончался П. Н. Дурново, провал дела взяли на себя граф А. А. Бобринский и А. С. Стишинский.

Но он им не удался, и после многих бурных заседаний, после бесконечных поправок и пересмотров их в комиссии дело благополучно прошло и было утверждено государем, после достигнутого с таким же трудом соглашения с Государственной думой. Я могу сказать без всякого преувеличения, что мое участие имело большое влияние на исход дела, но зато оно же обострило еще раз отношение ко мне правой фракции. Полезно при этом упомянуть, что при решительном голосовании статей почти все министры, состоявшие членами Государственного совета, не присутствовали в заседании Совета и не дали своими голосами никакого перевеса.

Из других событий того времени память не удерживает почти ничего до второй половины 1916 года.

В связи с уходом Горемыкина и назначением на его место Штюрмера, я припоминаю только один небольшой эпизод.

Как-то днем я сидел, по обыкновению, дома. Прислуги у нас уже было меньше, и часто мы с женою сами отворяли дверь на звонки. Появляется в один прекрасный день, без всякого предупреждения, Штюрмер, никогда у меня не бывавший прежде, — в вицмундире, с лентою, и говорит, что заехал ко мне прямо из Царского Села, чтобы просить меня не уклоняться от помощи ему, в особенности по финансовым делам, в которых он совсем не опытен и не хотел бы смотреть только глазами Барка, «тем более что ему кажется, что и сам он не знает хорошенько, что делать».

Я ответил ему, что никогда не отказывался от участия в делах, когда меня на то приглашали, но за два года войны меня не только не привлекали к ним, но даже явно уклонялись от всякого общения со мною, а теперь, когда наделано уже так много ошибок, едва ли даже стоит обращаться ко мне, тем более что у меня далеко нет уверенности в том, что мое мнение будет принято так, как я его выскажу по совести, а не как проявление моего неудовольствия на то, что я отстранен от дел, — чего у меня совсем нет, ибо я ежечасно благодарю Бога за то, что он избавил меня от всякой ответственности за все происшедшее.

На это Штюрмер сказал мне буквально следующее: «Да, это было так прежде, а теперь этого больше не будет, и правительство очень рассчитывает на то, что вы ему поможете, согласившись отправиться за границу вести переговоры с Францией и Англией, так как у нас дело с ними совсем не ладится». Он прибавил, что хотел бы только знать мой принципиальный ответ, так как, разумеется, «предложение будет сделано не мною, а тем, кто питает к вам самое глубокое уважение».

Повторив мое сомнение в том, чтобы я мог быть полезен в деле, веденном до сих пор не мной и получившем даже направление, которого я не могу разделять, — я имел в виду фиктивную сделку с Английским банком, — я сказал, что исполню все, что мне будет поручено, если буду иметь возможность изучить то, что сделано, и если получу достаточные полномочия и необходимую свободу действий. На этом разговор окончился и никогда более не возобновлялся. Через три-четыре дня после этого ко мне зашел Покровский, часто навещавший меня, и передал мне, что Штюрмер передал ему [Покровскому] высочайшее повеление готовиться к поездке за границу. Для чего вел он [Штюрмер] со мною всю ненужную эту беседу, когда им же было уже испрошено повеление на командирование за границу государственного контролера Покровского, — остается для меня загадкой, которую я не берусь разрешить.

Приблизительно в то же время умер председатель Государственного совета Акимов, и его место занял Куломзин. Многие члены Государственного совета говорили мне, что они просто недоумевают, почему это назначение не предоставлено мне, но я могу только лишний раз и по этому поводу повторить, что я не испытывал ни малейшего огорчения оттого, что выбор не пал на меня, так как предпочитал оставаться в тени и хорошо понимал, что назначение меня было просто недопустимо, так как большая часть людей, которые добились моего увольнения в 1914 году, были налицо и пользовались тем же влиянием, которое решило мою судьбу.

Смерть графа Витте и Мещерского не изменила еще всего вопроса.

Я был даже немало удивлен, когда перед самым Новым годом, в последних числах декабря 1915 года, ко мне заехал Куломзин и спросил меня, как отнесусь я к его мысли предложить государю, при пересмотре состава департаментов Совета на 1916 год, назначить меня председателем Второго департамента, в котором рассматриваются дела о частных железнодорожных концессиях. Я ответил ему, что был бы рад такому назначению, если бы оно не было сопряжено с несправедливостью по отношению к человеку, вполне достойному, занимающему это место, — генералу Петрову, с которым меня соединяют самые лучшие отношения. Куломзин сказал мне, что вполне понимает мое отношение, берется лично повидать генерала Петрова и заранее уверен в том, что он будет рад не служить помехой моему назначению. Через день Петров приехал ко мне сам и просил меня не отказываться от назначения, так как он нимало не будет этим обижен, считая, что такое назначение есть наименьшее, что могло бы быть сделано для меня, а сам он с большой охотой останется простым членом департамента под моим председательством.

Я просил его лично переговорить с Куломзиным и передать ему мою усердную просьбу при докладе государю упомянуть о моем сомнении, основанном на моем нежелании причинить малейший ущерб почтенному человеку.

Назначение мое состоялось 1 января 1916 года, и вскоре я представлялся государю, чтобы благодарить его за оказанное мне внимание. Прием был, как обычно, ласковый. Государь передал мне, что Куломзин довел до его сведения о моей «щепетильности», как он сказал, но был рад оказать мне хотя бы небольшое внимание и прибавил: «Я вас совсем не вижу, но часто вспоминаю вас и уверен в том, что мне скоро придется обратиться к вам, когда настанет пора подводить итоги войны и думать о справедливом вознаграждении России за все понесенные ею жертвы».

Его внешний вид был весьма бодрый, вера в благополучный исход войны казалась мне непоколебленною, несмотря на все неудачи, меня он ни о чем не расспрашивал, и не мне же было огорчать его изложением моего, всегда мрачного, взгляда на вещи.

Я сказал только, что готов отдать все мои силы на то, чтобы быть полезным ему и родине, но не знаю только, смогу ли я быть полезным. Последние слова государя на этот раз были: «Вы, Владимир Николаевич, все так же грустно смотрите на будущее, как смотрели и раньше, когда мы говорили с вами о наших военных делах, но — бог даст — доживем до лучших дней, когда и вы забудете все ваши тяжелые думы».

Весь 1916 год прошел для меня в той же замкнутой обстановке. Кроме Государственного совета я нигде не бывал и мало кого видел, помимо моих прежних сослуживцев и друзей. Дела на фронте принимали все более и более грозный оборот.

Внутри нарастало нервное положение под влиянием того же фактора. Дума все резче и резче поднимала свой голос.

Правительство терпело все большие и частые перемены, так как министры сменялись с невероятною быстротою, и на смену ушедших приходили люди все более и более неведомые, и все громче стали говорить о так называемом влиянии «темных сил», так как никто не понимал, откуда берутся эти новые люди с их сомнительным прошлым, сумбурными планами и полною неподготовленностью к делу управления, да еще в такую страшную пору.

Все, что происходило в Совете министров, выносилось наружу, доходило до меня через посредство или бывших моих сослуживцев, или же через всякого рода господ, пристраивавшихся около правительства или отходивших от него, каковы Гурлянд, Белецкий, Андроников, и благодаря этому, несмотря на всю замкнутость моей жизни, я знал все, что происходит кругом, и не знал только того, что назревало в подполье, хотя при частых моих встречах с Поливановым я всегда слышал от него, что Петербургский гарнизон и в особенности скопившиеся в огромном количестве составы запасных батальонов находятся в полной дезорганизации, вне всякого действительного надзора офицерского состава и представляют величайшую опасность.

Из Государственной думы нервное настроение перекинулось и в Государственный совет, и там все чаще и чаще стали раздаваться голоса о «влиянии темных сил». Профессор Таганцев однажды открыто с кафедры произнес слова, что «отечество в опасности», если не будут приняты немедленно самые решительные меры к тому, чтобы остановиться на краю пропасти.

Его речь была произнесена с глубоким и искренним волнением, старик плакал, большинство присутствовавших разошлись в гробовом молчании. Началось сближение между Государственным советом и Думой на почве так называемого общественного объединения, но к этой группировке примкнуло сравнительно небольшое количество членов по назначению, из партии «центра». Я держался совершенно в стороне и не принимал в этом движении никакого участия. Как председатель группы беспартийных, я старался быть совершенно в стороне от всякого оппозиционного движения и вместе с князем Васильчиковым и бароном Икскулем открыто говорил о бесполезности и даже недопустимости для членов по назначению какого-либо активного участия в этом движении. Такая осторожность с моей стороны не избавила меня, однако, как я расскажу дальше, от новой клеветы.

Лето 1916 года прошло в том же нервном настроении. Мне приходилось часто уезжать из деревни в город для участия в заседаниях Государственного совета, да и жизнь в деревне, которую я так любил, утратила свою былую прелесть. Хотелось быть ближе к источнику сведений; газеты, получавшиеся к вечеру, не давали удовлетворения любознательности, и все больше и больше тянуло в город, в водоворот какого-то смутного кипения.

Но я должен сказать, по правде, что ни у меня лично, да и ни у кого из людей, критически относившихся к событиям, не было никакого представления о надвигавшейся катастрофе. Все опасались новых неудач на фронте, говорили открыто о возможности захвата Петрограда и необходимости заблаговременной эвакуации его. Мы с сестрами не раз говорили, что нам может представиться даже необходимость переехать всем на жительство в наши родовые Горны, до которых не мог бы добраться никакой немец, но все эти разговоры носили какой-то академический характер, и никто об этом серьезно не думал.

Тем меньше думал кто-либо из самых так называемых осведомленных людей о том, что так неожиданно произошло 26 февраля 1917 года.

В середине лета выяснилось, что процесс военного министра Сухомлинова будет поставлен на суд в ближайшем времени. В один из моих приездов в город генерал Поливанов сказал мне, что его вызывал сенатор, производящий следствие по делу, и предупредил, что и я буду вызван к допросу, так как при первом своем допросе Сухомлинов показал, что мы были совершенно не готовы к войне только потому, что Военное министерство не могло добиться кредитов от министра финансов Коковцова. Я стал исподволь готовиться к моему допросу, пригласил к себе своего бывшего сослуживца по Департаменту государственного казначейства, занимавшего потом пост товарища министра финансов, В. В. Кузьминского и просил его испросить разрешения министра финансов Барка о предоставлении в мое распоряжение сведений об ассигнованиях кредитов военному ведомству и об их расходовании за мое время.

Эти сведения мне были нужны, чтобы осветить вопрос, очевидный для всякого беспристрастного человека, что причина нашей неготовности к войне заключалась в том хаосе, который существовал при Сухомлинове во всех заготовительных операциях, в отсталости заказов, в нескончаемых переменах технических условий и в том, что никакого законченного плана на самом деле у нас не было.

Я просил, чтобы мне дали те периодические ведомости кредитам, ассигнованным военному ведомству и им не израсходованным, в результате чего получилась, ко дню моей отставки, 30 января 1914 года, огромная сумма неиспользованных кредитов, превышавшая 250 миллионов рублей. Все эти сведения были мне тотчас же даны.

Я освежил их в моей памяти и все ждал моего допроса. Он наступил, однако, гораздо позже, в памятный день 20 декабря 1916 года. Я хорошо помню это число, потому что как раз во время моего допроса в здании Министерства юстиции пришел и присутствовал при моем допросе министр юстиции Макаров, который тут же сообщил, что найден труп Распутина подо льдом на Малой Невке, ниже Крестовского моста. Допрос мой продолжался недолго.

Следователь, сенатор Кузьмин, сказал мне, что у него имеются все сведения, сообщенные ему из Министерства финансов, и просил меня осветить ему только механизм испрошения и назначения военных кредитов, роль Министерства финансов и законодательных учреждений и записал несколько наиболее характерных цифр из всей эпопеи моих препирательств с военным министром. Он прибавил, что показания Поливанова чрезвычайно благоприятны для меня, так как он прямо заявил, что военное ведомство получало денег больше, чем могло израсходовать, и что хотя я был очень скупым министром финансов, но всегда относился чрезвычайно горячо к интересам обороны и знал дела военного ведомства гораздо лучше, нежели многие начальники главных управлений этого ведомства.

Впоследствии, в сентябре 1917 года, уже в самый разгар революции и всего за месяц до большевистского переворота, при допросе на процессе Сухомлинова генерал Поливанов, как я это расскажу подробнее в дальнейшем, выразился уже гораздо менее любезно по моему адресу. Поздней осенью того же 1916 года произошел еще небольшой эпизод, о котором полезно сказать несколько слов. Штюрмера, как председателя Совета министров, сменил А. Ф. Трепов.

Вскоре после своего назначения он заехал ко мне и сказал, что, по его мнению, война близится к концу, что вступление Америки — оно ожидалось тогда со дня на день — положит ей конец, что нужно готовиться к мирным переговорам, к которым мы совершенно не подготовлены, так как правительство слишком поглощено текущей работой и не может сосредоточить своего внимания на такой важной задаче, а одному Министерству иностранных дел оно, очевидно, не под силу. Поэтому у него, Трепова, возникла мысль доложить государю о необходимости поручить кому-нибудь одному подготовку всего этого вопроса к последующему рассмотрению в Особом совещании, под председательством самого государя, с тем чтобы избранное лицо было затем и главным представителем России на Мирном конгрессе, а до того пользовалось всеми материалами, сосредоточенными в руках правительства, и знало бы шаг за шагом обо всем, что будет происходить в сношениях с иностранными государствами. Таким лицом, по убеждению Трепова, должен быть не кто иной, как я, и он убежден, что государь разделяет его мнение, хотя он и не решался еще докладывать об этом, не заручившись моим согласием взять это дело в мои руки.

Я был уверен в эту минуту, что Трепов уже говорил с государем и заручился его согласием, так как, хорошо зная всю подкладку моего увольнения и постоянно следя за всем, что имело отношение к влиянию императрицы на ход событий, он никогда не решился бы предложить мне какую бы то ни было роль, не осведомившись наверху об отношении ко мне. Я ответил ему, что не имею никакого повода отказываться от исполнения какого бы то ни было приказания государя, коль скоро оно может быть мною выполнено, но выразил ему совершенно определенно, что не вижу еще приближения мира, так как вступление Америки будет по необходимости развиваться чрезвычайно медленно, а ход событий на нашем фронте, в связи с нашим внутренним развалом, станет неизбежно только быстро ухудшаться.

Я сказал ему также, что моя роль, в лучшем случае, сведется к добросовестной подготовке материалов для выработки наших пожеланий относительно мирного договора, и такою работою я, конечно, могу заниматься в тишине моего уединения, чтобы передать все, что я успею собрать, в руки тех, кому предстоит участвовать в будущем конгрессе, заранее будучи уверенным в том, что главными действующими лицами будут видные представители правительства того времени, а не такой посторонний человек, как я, не пользующийся к тому же необходимыми симпатиями.

Я прибавил в конце нашей беседы, что для меня чрезвычайно важно отношение к этому вопросу моего друга и долголетнего сотрудника — Н. Н. Покровского, министра иностранных дел, из рук которого я отнюдь не желаю извлекать того, что принадлежит ему по праву. Через несколько дней Н. Н. Покровский приехал ко мне, передал разговор Трепова с ним и сказал, что он приветствует эту мысль и выскажется в самом горячем смысле относительно необходимости ее осуществления, но условился с Треповым, что последний доложит о ней государю и как только получит на то его согласие, то тотчас же станет сообщать мне все материалы по этому вопросу, и предложил поставить в мое распоряжение вице-директора канцелярии министерства князя П. П. Волконского, через которого я буду получать все, что мне потребуется. Я действительно стал вскоре получать пачки всевозможных копий бумаг, не приведенных ни в какую систему, которыми обменивалось наше Министерство иностранных дел со всеми правительствами, начиная с 1914 года. Трепов навестил меня еще раз и сказал, что государь очень обрадовался его предложению, сказал ему, что он питает ко мне глубокое уважение и полное доверие, и выразил даже намерение лично предложить мне это дело, в его ближайший приезд из Ставки. То же самое подтвердил мне несколько времени спустя и Покровский.

Но время шло, и вызова мне не было. Наступили декабрьские события с убийством Распутина, государь приехал из Ставки, но меня никто не вызывал по-прежнему.

Тем временем во второй половине декабря скончался попечитель лицея А. С. Ермолов. Все были убеждены, что заменить его должен не кто иной, как я, того же мнения был и новый председатель Совета министров, член лицейского совета князь Н. Д. Голицын, который решился даже спросить об этом государя, но получил от него в ответ, что лучше всего было бы ему самому занять это место, как не сопряженное с большой работой, и только ввиду его категорической просьбы освободить его от такого назначения государь, вероятно не без его же намека, подписал указ о моем назначении, прибавив, что этим будет довольна и вдовствующая императрица, как покровительница лицея, всегда особенно хорошо относившаяся ко мне. Я узнал об этом только из присланного мне Голициным указа о моем назначении.

Получив указ, я немедленно послал государю мою просьбу о приеме по случаю назначения попечителем лицея и еще раз спросил по телефону Покровского, не согласится ли он напомнить государю о его желании дать мне указания относительно моей работы по собиранию и обработке подготовительных материалов к будущему Мирному конгрессу. Покровский ответил мне по телефону, что еще на последнем его докладе государь говорил с ним об этом вопросе, как окончательно им решенном, и напоминать ему о нем, видимо, нет никакой надобности. Государь вернул мне быстро мою докладную записку о приеме, назначив его на 19 января 1917 года, и почти одновременно с тем и Покровский сообщил мне, что на его новом докладе государь снова подтвердил ему, без всякого его напоминания, что увидит меня на днях и будет непременно говорить о том поручении, которое на меня будет им возложено.

В обычный утренний час, в 11 часов, 19 января я приехал в Царское Село и видел государя в последний раз. Никогда я не забуду этого нашего последнего свидания, и никогда не изгладится из моей памяти то впечатление, которое оставило во мне это свиданье.

Целый год не был я в той приемной, перед кабинетом, в которой бывал столько раз за десять лет моих частых посещений. Ничто не изменилось за целый год, что я не переступал порога Александровского дворца. Тот же швейцар на подъезде, видимо обрадовавшийся видеть меня, тот же скороход провел меня в приемную, те же конвойцы у всех дверей, те же книжки и альбомы на столе приемной, те же картины и портреты на стенах, те же лица в приемной: граф Бенкендорф и доктор Боткин, мирно беседующие между собой, а первый из них при моем появлении в приемной пошел ко мне навстречу и сказал даже: «Разве сегодня пятница?» — и на мое замечание, что я уже три года как не езжу больше по пятницам, засмеялся и сказал: «Мы все еще считаем, что вы — министр финансов и председатель Совета, настолько мы привыкли видеть вас здесь».

Государь тотчас принял меня. Когда я вошел в его кабинет, он стоял у окна у самых входных дверей и тут же и остался, не подходя, как это он делал всегда, к письменному столу, и не предложил мне сесть, а остался говорить со мною стоя. Мне показалось, что дверь из кабинета в уборную была приотворена, чего никогда раньше не бывало, и что кто-то стоит за дверью. Быть может, это был просто обман моего слухового впечатления, но во все время нашего короткого разговора это впечатление не оставляло меня.

Внешний вид государя настолько поразил меня, что я не мог не спросить его о состоянии его здоровья. За целый год, что я не видел его, он стал просто неузнаваем: лицо страшно исхудало, осунулось и было испещрено мелкими морщинами. Глаза, обычно такие бархатные, темно-коричневого оттенка, совершенно выцвели и как-то беспомощно передвигались с предмета на предмет, вместо обычно пристального направления на того, с кем государь разговаривал. Белки имели ярко выраженный желтый оттенок, а темные зрачки стали совсем выцветшими, серыми, почти безжизненными.

Я с трудом мог подавить в себе охватившее меня волнение и, спрашивая о здоровье, сказал просто: «Ваше величество, что с вами? Вы так устали, так переменились с прошлого января, когда я видел вас в последний раз, что я позволяю себе сказать вам, что вам необходимо подумать о вашем здоровье. Те, кто видят вас часто, очевидно, не замечают вашей перемены, но она такая глубокая, что очевидно, в вас таится какой-нибудь серьезный недуг».

Выражение лица государя было какое-то беспомощное. Принужденная, грустная улыбка не сходила с лица, и несколько раз он сказал мне только: «Я совсем здоров и бодр, мне приходится только очень много сидеть без движения, а я так привык регулярно двигаться. Повторяю вам, Владимир Николаевич, что я совершенно здоров. Вы просто давно не видели меня, да я, может быть, неважно спал эту ночь. Вот пройдусь по парку и снова приду в лучший вид».

Я поблагодарил государя за назначение меня попечителем лицея, высказал ему, как отрадно мне это назначение, прибавив, что ровно 45 лет тому назад, в декабре 1872 года, я вышел из лицея, и с той поры не было почти ни одного года, чтобы я не бывал в его стенах. Государь слушал меня все с той же, какою-то болезненной улыбкою, как-то странно оглядываясь по сторонам. Затем я спросил государя, угодно ли ему дать мне теперь же его указания по тому делу, которое он мне поручает, или же угодно ему назначить мне иное время для доклада.

При таком вопросе, который мне казался чрезвычайно простым, так как при его прекрасной памяти у меня не могло быть и мысли о том, что он мог не помнить о том, что ему доложил министр иностранных дел всего два-три дня тому назад, государь пришел в какое-то совершенно непонятное мне беспомощное состояние: странная улыбка, я сказал бы даже, почти бессознательная, без всякого выражения, какая-то болезненная, не сходила с его лица, и он все смотрел на меня, как будто бы ища поддержки и желая, чтобы я напомнил ему о том, что совершенно исчезло из его памяти.

При моем заявлении, что министр иностранных дел докладывал ему во вторник о его и бывшего председателя Совета министров Трепова мысли поручить мне подготовку материалов к будущим мирным переговорам и что государю угодно было лично высказать мне его соображения по этому чрезвычайно щекотливому вопросу, о котором так трудно сказать что-либо определенное сейчас, государь положительно растерялся и долго, молча смотрел на меня, как будто он собирался с мыслями или искал в своей памяти то, что выпало из нее сейчас. После такого молчания, которое казалось мне совершенно бесконечным, и все продолжая беспомощно улыбаться, государь, наконец, сказал мне: «Ах да, я говорил с Покровским и хотел высказать вам мое мнение, но я еще не готов теперь к этому вопросу. Я подумаю и вам скоро напишу, а потом, при следующем свидании, мы уже обо всем подробно поговорим». Также продолжая беспомощно улыбаться, государь подал мне руку и сам отворил дверь в приемную.

В ней я нашел тех же: графа Бенкендорфа и Боткина. Скажу и сейчас, спустя столько лет, что слезы буквально душили меня. Я обратился к Боткину со словами: «Неужели вы не видите, в каком состоянии государь? Ведь он накануне душевной болезни, если уже не в ее власти, и вы все понесете тяжкую ответственность, если не примете меры к тому, чтобы изменить всю создавшуюся обстановку».

Не видели ли они того, что так поразило меня, или просто не хотели говорить со мною, я этого не знаю, но ни тот ни другой не разделили моего впечатления и в один голос сказали мне, что я просто давно не видел государя, но что в его здоровье нет решительно ничего грозного и что он просто устал от всех переживаний. У меня же осталось убеждение, что государь тяжко болен и что болезнь его — именно нервного, если даже не чисто душевного свойства. При этом моем убеждении я был и 18 месяцев спустя, когда 10 июля 1918 года в помещении Петроградской чрезвычайки меня допрашивал Урицкий и задал мне прямой вопрос о том, считаю ли я государя психически здоровым и не думаю ли я, что он еще со времени удара его в Японии[47] был просто больным человеком.

Это же убеждение я храню и теперь, и думаю, что в описываемую мною пору государь был уже глубоко расстроен и едва ли ясно понимал, по крайней мере, в данную минуту все, что происходило кругом него. Как бы то ни было, но я не помню, чтобы я когда-либо переживал такое душевное состояние, как то, в котором я покинул государя после этого последнего нашего свидания, всего на пять недель опередившего Февральскую революцию, которая смела все, что было мне дорого, и привела государя к его роковому концу в ночь на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге.

И сейчас, спустя много лет после этого последнего моего свидания с покойным государем, я припоминаю с необычайной ясностью, в каком волнении вернулся я в город и передал жене мое впечатление от этой встречи.

Незаметно подошла революция со всеми дикими ее проявлениями. Не хочется пересказывать все, что пережито, да и к чему!

Нового я ничего не смогу рассказать, а повторять то, что пересказано другими сотни раз, просто не стоит.

Скажу только одно: что кто бы ни похвалялся, что предвидел все, что произошло, сказал бы явную неправду.

Все чувствовали необычайную тревогу, сознавали, что что-то готовится и надвигается на нас, но никто не давал себе отчета, и едва ли я ошибусь, если скажу, что все ждали просто дворцового переворота, отстранения влияния, в той или иной форме, императрицы, думали, что явится на смену новый порядок управления, но не произойдет ничего рокового и жизнь сохранит, если и не все свои прежние формы, то все ее устои.

Приведу один небольшой, но характерный по своему свойству пример. Государственный секретарь Крыжановский, которому нельзя отказать ни в уме, ни в осведомленности, позвонил ко мне в понедельник утром около 10 часов — это было 27 февраля — уже после того, как целый день в воскресенье, 26-го, происходили уличные столкновения войсковых частей с демонстрантами, и передал мне, что заседания Государственного совета, на котором мне предстояло выступать, не будет, так как получен указ о роспуске Думы и Совета, о чем никто не знал, так как предположение это держалось правительством в строгой тайне, и когда я ему сказал, что, по моему мнению, это акт чистейшего безумия, который может вызвать самые неожиданные последствия, то Крыжановский самым спокойным голосом ответил мне: «Напротив того, давно нужно было это сделать, и вы увидите, какое прекрасное впечатление произведет роспуск, так как разом прекратится все разжигание страстей, и большинство Думы будет само радо тому, что освободилось от засилья кучки бунтарей».

В тот же понедельник днем около двух часов, желая посмотреть, что делается на улице, мы с женой, ничего не подозревая, вышли пройтись по Моховой, по направлению к Сергиевской, захватив с собою и нашу собаку Джипика. Не успели мы дойти до Сергиевской и повернуть направо, в сторону Литейной, как навстречу нам раздался залп ружейных выстрелов и пули пролетели мимо нас. Мы побежали назад на Моховую и остановились, ища нашу собачку, которая скрылась в ближайшие ворота, как тут же из подъезда дома Главного артиллерийского управления вышел Гучков, в сопровождении молодого человека, оказавшегося М. И. Терещенко, которого тут же Гучков познакомил со мною, сказав, что Государственная дума формирует правительство, в состав которого войдет М. И. [Терещенко] в должности министра финансов, а сам он попросил меня помочь ему советом, «если эта чаша его не минует».

И действительно, на следующий же день, во вторник или самое позднее в среду, 1 марта, он пришел ко мне около 8 часов вечера, когда мы сидели за обедом, попросил нас дать ему что-либо перекусить, так как он с утра ничего не ел, и остался у меня до 2 часов ночи, расспрашивая меня обо всем самом разнообразном из области финансового положения страны. Можно себе представить, какую пользу мог он извлечь из моих ответов, когда я и сам не знал почти ничего из того, что творилось в этой области за последнее время.

Второго марта я вышел ненадолго к моей сестре в Басков переулок, чтобы узнать, что творится у нее по соседству с артиллерийскими казармами, и едва успел вернуться домой, как раздался неистовый звонок у парадного входа, и в мою квартиру ввалилась толпа вооруженных солдат с неистовыми окриками, что из окон моей квартиры стреляли по улице и убили какого-то солдата. Всего ворвалось человек двадцать. Эта ватага рассыпалась по всем комнатам, требуя выдачи оружия. Немалого труда стоило разъяснить ей, что никакого орудия у меня не было, если не считать стоявших у окна двух незаряженных карабинов, отобранных частями пограничной стражи на фронте и присланных мне, как бывшему шефу, на память. Стрелять из дома, стоящего даже не на улице, а в глубине двора, не было никакого смысла, и после немалого препирательства толпа отхлынула, унося с собою винтовки, а руководивший ею субъект, оказавшийся переодетым рабочим, перед уходом сказал, что хорошо помнит меня еще по забастовкам 1905 года и советует мне запастись охранным свидетельством от коменданта Государственной думы, так как я «состою на примете и мне несдобровать», если не будет запрещения входить ко мне и производить обыски.

Большинство солдат просто ходило с любопытством по комнатам, разглядывая обстановку, а один из них перед уходом сказал только: «Нашего брата тут разместили бы сотню человек, а здесь живет господ всего двое да при них четверо прислуг».

Охранное свидетельство, воспрещающее производить обыски и осмотр квартиры, я получил в тот же день из Думы через посредство состоявшего в свое время при мне, как при председателе Совета министров, и перешедшего потом к князю Голицыну ординарца Офросимова, но оно мало помогло мне при последующем инциденте. В тот же вечер ко мне прибежал мой шофер, бледный, растерянный, и заявил, что только что во двор ворвалась ватага солдат, сбила замки с трех гаражей и увезла все автомобили, находившиеся в доме, и в числе их и мой, причем место их нахождения указывал ватаге наш же швейцар, оказавшийся потом настоящим большевиком.

Не помню в точности, на другой ли день или через день, третьего или четвертого марта, мы пошли с женою пешком, минуя Невский проспект, где было очень тревожно, в Учетный банк, чтобы вынуть из моего депо хранения 20 000 рублей бумагами, которые я хотел передать моей сестре Елизавете Николаевне, чтобы обеспечить ее на некоторое время, опасаясь, что со мною может произойти каждую минуту то же самое, что произошло уже с большинством министров, арестованных в думском павильоне или даже уже отвезенных в Петропавловскую крепость.

Она пользовалась моею постоянною помощью и без нее просто не могла жить. Операция изъятия этого маленького вклада прошла чрезвычайно быстро, мы собирались уже выйти из кабинета председателя, провожаемые всем составом правления, но как только мы переступили порог кабинета и направились через операционную залу к выходу, — на меня набросился какой-то субъект небольшого роста, еврейского или армянского типа, крича во все горло, что «вот бывший царский министр финансов, который во время Японской войны украл пять миллионов рублей, а теперь пришел взять миллион, чтобы тратить его на свержение народной власти и восстановить царский режим».

Его окружало человек 10 вооруженных солдат, которым он отдавал распоряжения; те не знали, что делать. В эту самую минуту появился около меня молодой офицер в чине поручика гвардии, конечно с огромным красным бантом, стал всячески уговаривать армянина, оказавшегося уволенным служащим того же Учетного банка Балиевым, по-видимому родственником театрального московского антрепренера, хозяина «Летучей мыши», и заявил, что он арестует меня, отведет в караульное помещение городской думы, коего он состоит комендантом, и распорядится со мною согласно тому, что ему будет приказано Государственною думою.

Солдаты, из которых добрая половина была пьяна и с трудом держалась на ногах, обыскали меня внизу банка, я успел передать бумаги жене и отправил ее домой за думским охранным свидетельством. Меня посадили в какой-то захваченный у подъезда банка автомобиль, Балиев встал на ступеньку и, крича на весь Невский все то же: «Вот он, царский министр — вор, граф Коковцов, которого я поймал с поличным в ту минуту, когда он вытащил из банка миллион на выручку царя», требовал, чтобы солдат держал меня за руки, чтобы я не выбросил награбленных денег. Невский был буквально запружен народом. Кое-кто из моих знакомых видел всю сцену и разнес повествование о ней по городу. Мы едва могли продвигаться поперек улицы и с трудом пробрались в помещение коменданта, где Балиев настоял, чтобы офицер выдал ему расписку в принятии арестованного им «государственного преступника», и только после получения расписки успокоился и ушел из городской думы.

Через час жена приехала туда, привезла охранную грамоту Государственной думы, но комендант не решился меня освободить и все ждал распоряжения из Думы. Ждать мне пришлось почти два часа. Наконец, по телефону, получили приказание доставить меня в Думу, в помещение по разбору арестованных.

Пешком из Городской думы, через тот же Невский, офицер доставил меня в гостиницу «Европейская», в сопровождении какого-то юнца в солдатской шинели, и там, в главном вестибюле, среди массы всякого народа, мне пришлось обождать опять же не менее получаса, пока мой комендант нашел чей-то автомобиль и повез меня, под охраною того же вооруженного юнца, в Таврический дворец, где мы трое снова блуждали бесконечное количество времени по разным этажам и помещениям, отыскивая то военного министра Гучкова, то его адъютанта, которых не оказалось налицо, то знаменитую комнату по разбору арестованных, которую нам никто не умел указать, пока, наконец, мы не набрели на целую толпу членов Думы, с которыми мне привелось провести почти 8 лет в совместной работе. Все только разводили руками и недоуменно спрашивали меня, что я тут делаю. Кое-кто говорил даже мне: «Да бросьте вы всю эту бессмыслицу и уходите домой, пока на вас не набрел Керенский».

Что творилось это время в помещении Таврического дворца, — этого не может воспроизвести самое пылкое воображение. Солдаты, матросы, студенты, студентки, множество всякого сброда, какие-то депутации, неизвестно кому представляющиеся, какие-то ораторы на столах и стульях, выкрикивающие что-то совершенно непонятное, арестованные, вроде меня, в сопровождении такого же конвоя, снующие «френчи», вестовые и неведомые люди, передающие кому-то какие-то приказания, несмолкаемый гул голосов, грязь и сутолока, в которой бродят какие-то сконфуженные тени недавно еще горделивых членов Государственной думы, собиравшихся разом показать всему миру волшебный переворот, совершившийся «без пролития крови» в судьбах России…

Когда меня вели через комнату, в которой я заседал 8 лет в составе Бюджетной комиссии, меня обступила толпа знакомых членов Думы из партии октябристов и с недоумением спрашивала, каким образом я очутился под конвоем и куда меня ведут. Кое-кто из этой толпы взялся провести меня и моих конвоиров в комнату по разбору арестованных, и когда меня ввели в это чистилище, то картина, представившаяся моим глазам, была еще более поучительна.

Большая комната, в которой я никогда раньше не бывал, была битком набита разным людом, едва умещавшимся на полу. Одни стояли, другие сидели, были и такие, которые спали крепким сном. Стражи в комнате не было никакой, но среди скопившихся людей сновали какие-то субъекты, запрещавшие арестованным говорить друг с другом.

Мне не с кем было разговаривать, так как знакомых я никого не нашел, и только издали мне поклонился отставной кавалергардский офицер, маркиз Паулучи, да быстрою походкою прошел почти следом за мною государственный секретарь Крыжановский, который не заметил меня и стал в отдаленном углу комнаты, спиною ко мне. Общее внимание останавливал на себе босоногий странник, которого я не раз видел на улицах города с непокрытою головою и босого, в стужу и слякоть. Он сидел у стены и громко распевал какие-то непонятные псалмы, не обращая ни на кого ни малейшего внимания.

После получасового ожидания в комнату вошел заведовавший разбором арестованных член Государственной думы из кадетской партии, Параджанов, с которым у меня было раньше в заседаниях Думы несколько вполне корректных встреч, и задал мне ряд вопросов относительно обстоятельств моего ареста, оказавшихся в полном соответствии с донесением моего конвоира-офицера, и тут же заявил мне, что он считает мой арест плодом какого-то самоуправства, извиняется передо мною, просит меня продиктовать служащему комендантского управления Думы краткий протокол об обстоятельствах ареста, а сам распорядится составлением постановления о моем немедленном освобождении и поручит доставившему меня офицеру отвезти меня домой, о чем немедленно протелефонирует моей жене, чтобы успокоить ее.

Я должен засвидетельствовать, что отношение ко мне господина Параджанова было проникнуто величайшею деликатностью, и я храню об этом самое благодарное воспоминание. Я имел случай передать ему лично мою благодарность, когда почти три года спустя мы встретились с ним в Париже, оба в одинаковом беженском положении, хотя он имел еще некоторое официальное положение, как член особого Комитета попечения об армянских беженцах, собиравшихся возвращаться в прежнюю Россию, после разгрома их турками.

Пока составляли протокол и редактировали постановление о моем освобождении, ко мне обратился тот же мой начальник-офицер, доставивший меня в городскую думу, а оттуда и в Государственную думу, с просьбой помочь ему отдохнуть после трех дней, проведенных в невероятно трудных, по его словам, условиях, и испросить разрешения коменданта Думы поставить под его начальством небольшой караул в доме, где я живу, чтобы предупредить новое насилие надо мною, заявляя, что он устроит все без малейших хлопот для меня, что люди у него совсем надежные и будут счастливы, если мне удастся собрать для них не более 25 рублей на всех в день, так как довольствие их обеспечено, а какие-нибудь приспособления для ночевки он устроит и сам при содействии домового управления.

Коменданта Думы я не знал и передал эту просьбу Параджанову, который отнесся к ней вполне сочувственно, переговорил с комендантом и сказал мне, что тот вполне готов оказать мне это небольшое внимание, хорошо понимая, что не только я, но и все жильцы будут благодарны, если их спокойствие будет охранено на те дни, пока удастся водворить в городе полный порядок. Быстро окончили протокол, подписали постановление о моем освобождении, выдали мне на руки копию его, и мы вышли с моим конвоиром во двор Думы, где тот же конвоир забрал неизвестно чей автомобиль, дал шоферу слово, что через час отпустит его обратно, а я заявил, что заплачу 10 рублей за доставку меня на Моховую, тут же выдал солдату, сопровождавшему меня из городской думы, два рубля на извозчика, и через несколько минут я вернулся благополучно домой.

Тотчас же я распорядился по соглашению с управляющим домом отвести хорошую комнату в пустой квартире под нами. Все жильцы были в восторге от появления у нас воинского караула, быстро натащили ковров, подушек и одеял для двенадцати человек нижних чинов. В квартире отсутствовавшего графа Толстого мне удалось найти две комнаты для офицера и для старшего унтер-офицера, и к 7 часам эта команда прибыла и водворилась у нас, проявляя ко мне совершенно приличное, хотя и сдержанное отношение, несмотря на то, что внешний вид солдат не внушал никакого доверия. Оказалось впоследствии, что все солдаты были собраны офицером из числа болтавшихся по городу людей, покинувших казармы. Вооружение ими было забрано самовольно в разных караульных домах, а откуда они добывали себе продовольствие — этого никто не знал. Очевидно, брали его по так называемой реквизиции, то есть попросту забирали силою в лавках.

В течение трех дней офицер и унтер-офицер завтракали и обедали у нас. Все вечера офицер проводил с нами, назвал себя поручиком лейб-гвардии Гусарского полка Корни-де-Бадом, родом из Варшавы, попавшим в полк после больших потерь его в начале войны из армейского гусарского полка, а в Петрограде оказавшимся перед самою революциею, вследствие ран, от которых лечился в Николаевском госпитале.

Вел он себя у нас чрезвычайно вежливо и даже подобострастно, внимательно расспрашивая меня по самым разнообразным вопросам, на которые я давал ему самые осторожные ответы, и так продолжалось ровно три дня. На четвертый день Корни-де-Бад заявил мне, что его требуют вместе с его людьми в городскую думу, где после него начались крупные недоразумения. Он оставил у нас в доме «для связи» двух солдат, а через два дня убрал и их, и мы перешли на мирное положение, получив разрешение при малейшей надобности вызвать его и даже военный караул к себе, в случае какого-либо нападения на нас или прибытия новой команды для обыска. К этой мере я, однако, не прибегал, и ничто внешне не нарушало нашей жизни до самого отъезда нашего на Кавказ 29 октября 1917 года.

Через несколько дней после ухода караула от нас ко мне принесли от того же Корни-де-Бада письмо, в котором он просил меня передать посланному им лицу 300 рублей, в которых он очень нуждается. Посланный ждал ответа внизу. Я спустился к нему и застал молодого человека, хорошо одетого, который, видимо, меня не знал и сначала сказал мне, что он мне никакого письма не передавал, и только когда я громко сказал в присутствии швейцара, внимательно прислушивавшегося к каждому моему слову, что тем лучше, значит, посланный ушел без ответа и, вероятно, зайдет позже, тогда этот молодой человек попросил разрешения переговорить наедине. Мы отошли к окну, но швейцар продолжал прислушиваться. Он сказал мне, что Корни-де-Бад арестован, по очевидному недоразумению, находится в Комендантском управлении на Садовой и не может даже улучшить своего положения и должен довольствоваться из солдатского котла.

Я сказал ему, что дам ответ через Комендантское управление, и мне стоило немало труда, чтобы отделаться от этого посланного. Тотчас после его ухода я позвонил в Комендантское управление, вызвал к аппарату самого коменданта и спросил его, что я могу сделать по обращенному ко мне письму, которое я тут же прочитал ему. В ответ на мой вопрос комендант заявил мне в совершенно любезной форме, что он состоит в моем полном распоряжении, но просит меня только ответить ему, почему я знаю Корни-де-Бада и какие сведения могу я дать о нем. Мне пришлось тогда рассказать ему всю эпопею моего ареста, водворения этого господина в нашем доме, а комендант, в свою очередь, сказал мне, что это авантюрист чистейшей воды, по-видимому беглый полковой писарь из евреев, Корней Батов, никогда не служивший в строю и уличенный уже в целом ряде краж из лавок под предлогом реквизиций. Он советовал мне быть особенно осторожным с ним, так как он открыто похваляется самыми близкими отношениями со мною, и предложил, если я желаю помочь ему, то послать мою помощь через него, коменданта, и лучше всего в форме пожертвования на всех неимущих арестованных. Так я и сделал, и больше никогда его не видел.

Год спустя, во время моего заключения в чрезвычайке, этот субъект явился к жене, сказал, что состоит правозащитником при революционном трибунале и предложил свою помощь к моему освобождению. В действительности его помощь выразилась в том, что, воспользовавшись минутным выходом жены из передней, он украл золотое украшение с моей палки, стоявшей в углу, заставил близкого мне человека — И. А. Турцевича — накормить его обедом в ресторане под предлогом близких его отношений с большевиками и возможности устроить мое освобождение из заключения, но из этих его обещаний, конечно, ничего не вышло, и больше об этом субъекте до меня не доходило никаких сведений.

Весна 1917 года прошла в каком-то чаду, под неумолкаемый гул выстрелов на улицах и под гнетом ежедневных декретов Временного правительства, расшатывавших нашу государственную машину с какою-то злорадною поспешностью и незаметно, но верною рукою подготавливавших захват власти большевиками.

В мае месяце мы, как и всегда, перебрались к себе в деревню, и там первое время было как будто совсем тихо и спокойно, и ничто не напоминало бушевавших страстей в недалеком городе. Тот же милый сад при доме, та же мирная обстановка уединенной деревни, жившей своими мелкими интересами, те же заботы об уборке сена, тот же уход за огородом и ягодником, те же мои любимые занятия около скотного двора и конюшни. Не было только моей верховой лошади, с которою пришлось расстаться в связи с уходом царского конвоя и невозможностью держать лошадь в хороших условиях в городе.

Только всматриваясь глубже в отношения к нам окружающих, можно было заметить какую-то небывалую отчужденность крестьян от нас. Почти никто не приходил, как бывало постоянно прежде, со своими бесконечными просьбами и делами, деревенские дети перестали приносить к нам грибы и ягоды, никто не шел более на работу, несмотря на мои личные просьбы, хотя прямо никто не отказывал; все всегда обещали и — не исполняли данных обещаний. Приходилось обходиться собственными средствами и немало трудиться самому, отказываясь вовсе от уборки плохих сенокосов. Участились также кражи, и заметно в разговорах стало какое-то отчуждение крестьян от меня, чего не было никогда за все 35 лет моего существования среди них, чего не было даже и в пору первой революции 1905 года. Словом, жизнь стала совсем иная, чем была раньше, несмотря на то, что внешние ее формы казались мало переменившимися. Внешне все было тихо, но время от времени стали появляться на дороге, проходившей мимо нас, какие-то совершенно незнакомые типы.

Стало также совсем невыносимо передвижение по железным дорогам. На коротком расстоянии в 5–6 часов между городом и имением приходилось испытывать положительные унижения. Вагоны первого и второго класса еще существовали номинально, но пользоваться ими не было никакой возможности. Все отделения были битком набиты солдатами, не обращавшими никакого внимания на остальную публику. Песни и невероятные прибаутки не смолкали во всю дорогу. Верхние места раскидывались, несмотря на дневную пору, и с них свешивались грязные портянки и босые ноги. Кондукторы не показывались среди пассажиров, и обращаться к ним для наведения порядка было совершенно напрасно, — они не могли ничего поделать с разнузданною толпой, и лучшее, на что им пришлось решиться, — это просто скрываться в их служебном отделении, предоставив пассажиров на волю толпы.

Для меня и жены эти переезды были особенно тягостны, так как нам приходилось ездить сравнительно более часто, нежели мы делали это в прежнее время.

К концу лета, примерно с первых чисел августа, меня стали вызывать на процесс бывшего военного министра Сухомлинова и на допросы в Чрезвычайную следственную комиссию под председательством московского адвоката Муравьева, для рассмотрения дел по обвинению различных представителей прежней правительственной власти в злоупотреблениях по службе.

Говорить много о процессе Сухомлинова не приходится.

Меня вызвало обвинение для разъяснения правильности заявления обвиняемого о том, что он совершенно неповинен в нашей неготовности к войне, так как все его усилия систематически разбивались о мое нежелание отпускать кредиты на усиление нашей обороны.

Мне было нетрудно опровергнуть эту точку зрения представлением точных данных о том, как отпускались на самом деле кредиты на нужды обороны, какую готовность идти широко в этом направлении проявляла Государственная дума и насколько были ограничены полномочия министра финансов перед Советом министров, перед самим государем, естественно ближе принимавшем к сердцу интересы обороны, нежели Государственного казначейства, и в особенности перед законодательными учреждениями, перед которыми я никогда не выдвигал вопросов о розни между мною и военным министром. Я просил обратиться по этому поводу с вопросом к бывшему помощнику военного министра, генералу Поливанову, который перед моим допросом в свидетельской комнате заявил громко, при целом ряде свидетелей, преимущественно из высших военных чинов, что он сочтет своим долгом снять всякий упрек с министра финансов и скажет, что военное ведомство получало денег больше, чем могло израсходовать, потому что само не было подготовлено к широким операциям по перевооружению армии.

Я не был в заседании при допросе генерала Поливанова, но мне рассказывали по горячим следам, что он был далеко не так категоричен в своем показании и даже выразил мысль не слишком для меня благоприятную, сказав, что пока Столыпин был председателем Совета министров, он относился чрезвычайно горячо к нуждам обороны, но что с его смертью положение ухудшилось, так как его преемник, то есть я, отличался большим упорством в разрешении кредитов. Не знаю, насколько это сообщение, дошедшее до меня, было справедливо, но если в нем была хотя бы крупица правды, мне обидно за неискренность Поливанова, который лучше кого-либо знал истинную причину нашей неготовности к войне.

Во всяком случае, не подозревая того, что мог сказать Поливанов, я подробно развил перед судом механизм ассигнования кредитов военному ведомству и состояние средств в его распоряжении к моему уходу. Впоследствии, уже в беженстве, председатель суда Н. Н. Таганцев и прокурор Носович говорили мне в Париже, что мое показание произвело на суд большое впечатление, так как никто не имел ни малейшего представления о том, что в руках военного министра оставалось в последние два года перед войной свыше 250 миллионов рублей, которых он не мог своевременно израсходовать по совершенной неготовности всей нашей организации к исполнению массовых заказов нового вооружения.

Любопытно было в особенности отношение самого Сухомлинова к моему показанию. Следуя усвоенному им порядку — отвечать перед судом по поводу каждого показания допрошенного свидетеля, он заявил, что должен возразить на мое показание. Но вместо всякого возражения, не опровергая ни одного моего заявления, он ограничился тем, что стал подробно рассказывать о том, как рассматривались дела в Совете министров, как я авторитетно всегда возражал на все его требования, причем даже Столыпин боялся меня, так как я отличался большим даром слова, и все министры боялись меня как огня. Сенаторы при этих словах только переглядывались, а когда обвинитель спросил его, что он может сказать по поводу моего показания о том, что крупные суммы оставались неизрасходованными по неподготовленности самого ведомства к быстрому их расходованию и что, следовательно, при этом условии, сколько бы ни отпускать денег, дело все равно не подвинулось бы ни на шаг, Сухомлинов ответил только, что он никогда не слышал о таких остатках.

Тягостное впечатление оставил во мне сам вид суда. Зала, в которой для публики было приготовлено большое количество мест, была почти пуста, и только передние ряды стульев были заняты. Подсудимые были окружены охраной Преображенского полка самого неряшливого вида и притом с таким злобным выражением лиц по отношению к обвиняемым, что порою становилось жутко смотреть на эти озверелые лица, и не мне одному приходила в голову мысль, как бы эта стража не покончила с подсудимыми вне заседания.

Покойный великий князь Сергей Михайлович, вызванный также свидетелем по делу, спускаясь со мною по лестнице после моего допроса, сказал мне, что он сомневается, чтобы Сухомлинов и его жена[48] вышли живыми из залы заседания. Он, конечно, не предчувствовал, что через восемь месяцев его самого зверски убьют в Пермской губернии, а Сухомлинов будет освобожден после произнесенного над ним сурового приговора[49], успеет скрыться за границу и там, в своих мемуарах, наклевещет на бедного государя, виновного лишь в том, что он верил ему и не обращал внимания на то, что ему говорили о непригодности Сухомлинова.

Закончу эту часть моих воспоминаний тем, что скажу, что несмотря на все, что я испытал тяжелого и несправедливого от Сухомлинова, несмотря на то, что я считаю его одним из главных виновников катастрофы, постигшей Россию, я не считаю его виновным в измене перед своею родиною.

Он виновен в том, что был преступно легкомыслен на своем посту, что смотрел на все глазами своей жены, окружал себя, в угоду ей, всякими проходимцами, давая им возможность знать то, о чем они не должны были иметь никакого понятия, и, в особенности, быть может тем, что он имел самое вредное влияние на государя, отвлекая его внимание всякими пустяками от серьезного дела. Справедливость по отношению к государю-мученику заставляет опять и опять сказать, что он настолько любил свою родину, питал такой живой интерес к армии и флоту, что военному министру не было никакой надобности искать для себя опоры в тех приемах, которыми он думал укрепить свое положение, тогда как именно он больше, нежели кто-либо из окружающих, мог направить государя на иное отношение к делу.

Единственное этому объяснение заключалось в том, что по своей природе Сухомлинов не был способен ни на что иное. Он сам был непростительно легкомыслен и сознательно или бессознательно вел государя туда, где сам был силен, то есть на путь мелких бытовых частностей военного дела, затушевывая прибаутками и мелочами все, что было существенного.

Чрезвычайная следственная комиссия допрашивала меня в полном составе только один раз и предполагала продолжать допрос еще впоследствии, но это продолжение так и не состоялось. Мне задано было только два вопроса:

1) При каких обстоятельствах состоялось назначение А. А. Макарова министром внутренних дел и кому принадлежала инициатива в этом выборе.

2) На каком основании и в силу каких законов происходили, за время моего председательствования в Совете министров, роспуски Государственной думы будто бы до окончания сроков полномочия ее членов.

Я ответил по первому вопросу, что инициатива принадлежала лично мне, и на предложение изложить подробности воспроизвел все, что относилось к этому вопросу, начиная от беседы со мной государя в киевском дворце в день смерти Столыпина и отъезда государя в Крым.

Во время моего показания Муравьев все время перелистывал какую-то тетрадь, иногда вставляя мелкие подробности, утраченные моею памятью, и затем, по окончании моего показания, заявил мне: «Ваши объяснения отличаются большою точностью по этому вопросу. Комиссия не имеет более надобности в дальнейших разъяснениях».

По второму вопросу Муравьев только повторил заданный мне вопрос, а самый допрос производил знаменитый автор приказа № 1[50] и вновь испеченный сенатор, недавний присяжный поверенный Соколов. Он только что оправился от побоев, которые были нанесены ему на фронте, и носил на голове шелковую черную шапочку.

На поставленный мне вопрос я ответил коротко, что за все время с сентября 1911 года и по январь 1914 года, пока я был председателем Совета министров, Государственная дума не была ни разу распущена досрочно, и этим исчерпывается мой ответ. Но сенатор Соколов этим не удовольствовался и просил меня разъяснить: каким образом происходили роспуски Думы на рождественские и летние ваканты. Я ответил, что каждый раз время начала и конца ваканта обусловливалось мною по соглашению с председателями Думы и Государственного совета, в зависимости от хода законодательных дел. В соответствии с этим заготовлялись проекты указов, которые и представлялись, смотря по тому, где находится государь, то есть в Крыму или в Царском Селе, накануне роспуска, или за несколько дней, дабы указ успел быть мною получен и своевременно объявлен.

По-видимому, ответ мой всем показался и простым, и естественным, но Соколов и тут нашел нечто неясное и «едва ли законное», как он прибавил, а именно: Дума и Совет были распущены на Рождество 12 декабря, а указ мною помечен подписанным 17-го числа. По его мнению, «тут что-то неладно, очевидно, что палаты распущены за пять дней до срока, который им объявлен». Мы обменивались несколько минут нашими взглядами на незакономерность такого моего действия и, видимо, остались каждый при своем мнении. Присутствовавший в заседании сенатор Иванов, которого я знал по его службе в Государственном контроле, поддержал мою точку зрения, заметив, что Следственная комиссия могла бы скорее обвинить председателя Совета министров в незакономерности, если бы он пометил днем роспуска Думы самый указ о роспуске при нахождении государя в отъезде, и даже возбудить вопрос о подложности пометки.

Председатель положил конец нашему спору торжественным заявлением, что Чрезвычайная следственная комиссия войдет в свое время в оценку рассмотренного ею вопроса и постановит окончательное свое решение.

Затем мне было предложено дать мои объяснения по некоторым частным вопросам одному из следователей при комиссии, товарищу прокурора Московской судебной палаты Голембовскому (быть может, я не точно воспроизвожу его фамилию), который находился тут же и пригласил меня немедленно к себе в кабинет. С ним я имел впоследствии еще два или три свидания, и все они были посвящены вопросам о моих спорах с министром внутренних дел Маклаковым об ассигновании денег на поддержку печати, и когда допрос был окончен и следователь стал записывать мое показание, то он протянул мне синюю обложку и в ней предложил прочитать всеподданнейший доклад Штюрмера, как председателя Совета министров, от июля 1916 года, прибавив: «Вас это заинтересует».

Этот доклад содержал в себе прямую, неприкрашенную ложь.

В нем говорилось, что в Государственной думе образовался так называемый Прогрессивный блок, поставивший себе целью дискредитировать принцип монархии и личность монарха перед общественным мнением, указывать обществу на опасность, которая грозит стране, если не будет спешно положен предел злоупотреблениям власти, и проводить явно республиканские идеи. Из Государственной думы этот блок перешел уже в стены Государственного совета и успел завербовать большое количество членов не только среди выборных членов, но и среди членов по высочайшему назначению. Его душою в Совете и главным проводником превратных идей, сказано было в докладе, являюсь я, причем я руковожусь исключительно личным самолюбием, так как я до сих пор не могу примириться с увольнением меня от должности председателя Совета министров и пользуюсь моим чрезвычайно влиятельным положением среди членов Совета, чтобы сеять смуту. Доклад заканчивается тем, что Штюрмер представляет этот печальный вопрос на личное решение государя и испрашивает его указаний. Никакой резолюции на докладе положено не было, и только сбоку на первой странице поставлен синим карандашом обычный знак: черта с двумя точками, как указание на то, что доклад был прочитан.

Штюрмер в это время находился уже в Петропавловской крепости. Я сказал только следователю, что все это прямая ложь и я уверен, что государь не придал ей никакого значения. Входить в подробные объяснения с посторонним человеком мне не хотелось, но лично мне было просто обидно, что государю рассказывались небылицы и перед ним старались оклеветать человека неизвестно даже для чего.

Не мог же Штюрмер не знать, через ту же группу правых, к которой принадлежал и сам, что я не только не играл никакой роли в образовании Прогрессивного блока, но и держал себя в стороне от всяких группировок и течений, никогда и ни в чем не проявляя моего оппозиционного настроения, которого и вовсе не было во мне. Не мог он также не знать, что лидер правых Дурново не раз открыто говорил, что сожалеет, что я не принадлежу к его группе, но не может не относиться с уважением к моей сдержанности, противополагая ее неукротимому отношению к событиям графа Витте, не скрывавшего своей озлобленности на то, что он не у власти. Таким поступком Штюрмер не ограничивал, однако, своего отношения ко мне.

Из опубликованной советской властью в 1926 году переписки между государем и императрицей Александрой Федоровной за 1916 год с несомненностью видно, что о таком же моем участии и о моей руководящей роли в составе Прогрессивного блока в Государственном совете Штюрмер рассказывал, в тех же выражениях, императрице, прибавляя к своей лжи и сообщения о какой-то моей интриге против отдельных министров, и в частности, против князя Шаховского, которого я тогда почти не знал, не говоря о том, что я не имел никакого доступа, да и не искал его, — ни к правительству, ни в такие круги, от влияния которых зависела судьба министров. Его наветами и прямою клеветою только и можно объяснить ту обидную для меня характеристику, которая отразилась на ее письмах более двух лет спустя после моего увольнения.

Удивительнее всего было, однако, то, что одновременно с клеветою на меня тот же Штюрмер, без всякой нужды, делал мне какие-то авансы, о которых была речь в своем месте, и так же беззастенчиво лгал, но только в другом направлении и притом без всякой надобности.

Глава II

Неудавшаяся попытка выехать за границу. Отъезд на Кавказ. Жизнь в Кисловодске. — Письмо Н. Н. Покровского об избрании меня председателем Союза защиты русских интересов в Германии. — Многочисленные попытки обеспечить себе выезд с Кавказа. — Отъезд из Кисловодска и приключения в пути. — Прибытие в Петроград. Обыск и арест. — Тюрьма на Гороховой, № 2

Пока описанные события шли своим ходом и назревали постепенно грозные явления начала ноября, все, что окружало меня, говорило за то, что оставаться в Петербурге становилось просто опасным. Вопрос продовольствия становился также все более и более грозным. Многие стали поговаривать о необходимости выезда куда-нибудь, где жизнь казалась спокойнее и обеспеченнее, хотя самому мне просто не хотелось выезжать куда-либо, да и куда? Кое-кто бросил мысль, что у меня за границею дочь и мне бы следовало попытаться выехать к ней. Вопрос материальный, сыгравший впоследствии такую решающую роль, не имел тогда еще острого значения, так как у меня были еще сбережения, и я мог рассчитывать на них и на получение разрешения на перевод небольшой суммы денег за границу.

Жене эта мысль улыбалась, и я стал обдумывать ее еще с половины сентября. Подбивал меня на это решение и В. А. Маклаков, получивший перед тем назначение послом в Париж и упомянувший как-то в разговоре с новым министром иностранных дел Терещенко[51], что я мог бы быть ему очень полезен в Париже.

Терещенко позвонил ко мне по телефону и предложил располагать им, если только я хочу. Я побывал даже у него и получил без всякой моей просьбы заграничный, так называемый дипломатический, паспорт и заявление, что министр финансов Бернацкий переведет мне все, что я его попрошу. Словом, все шло так гладко, что оставалось только, что называется, плыть по течению и ввериться судьбе, которая готовила такое простое решение казавшегося сложным вопроса.

Французское посольство сказало, что даст немедленную визу на выезд во Францию, а английский военный агент, распоряжавшийся морскими перевозками с континента на Запад, сейчас же, по просьбе своего французского коллеги, дал разрешение на предоставление мне двух мест на одном из пароходов из Бергена в Ньюкасл. Оставалось только сделать последние шаги и назначить день отъезда, не распространяясь о нашем отъезде, чтобы не вызывать лишних разговоров. Не знаю почему, но, несмотря на то, что я делал все, что было необходимо для отъезда, у меня не было уверенности в том, что мы уедем. Какое-то безотчетное предчувствие говорило мне, что наш отъезд не состоится. Дома никаких приготовлений мы не делали, все оставалось на своем месте, и даже моим сестрам я не говорил ни слова.

Около половины октября как-то утром открываю газету и читаю, что поезд, вышедший накануне вечером из Петрограда в Финляндию с большим количеством пассажиров, в числе коих находились, между прочим, доктор Бадмаев, госпожа Вырубова и другие, снабженные заграничными паспортами, был задержан на одной из станций перед Гельсингфорсом русскими матросами, и указанные мною пассажиры и еще кто-то высажены из поезда, отвезены матросами в Свеаборг и посажены в тюрьму. На меня это известие произвело решающее впечатление. Я обратился к тому же Терещенко, чтобы узнать, что именно произошло, и узнал от него, о чем не было никаких сведений в газетах, — что в Финляндии неблагополучно, что наши солдаты и матросы захватывают местами власть, распоряжаются по-своему, отстраняя местную власть, обыскивают поезда и не подчиняются распоряжениям нашего военного начальства.

Сообщение это сопровождалось, разумеется, заверением, что порядок будет восстановлен на этих же днях, но уверенности в этом я не подметил в разговоре со мною, и на вопрос, не рискую ли и я с женою такою неожиданностью, я получил только возражение, что едва ли я представляю тот же интерес, как мадам Вырубова и Бадмаев, связь которых с Распутиным есть общеизвестный факт.

Мы решили не рисковать и отложить поездку за границу, по крайней мере на некоторое время, пока выяснится и обстановка в Финляндии, и возможность безопасного проезда. Тем временем приехал с Кавказа брат жены и стал нас всячески уговаривать поехать на Кавказ, в Кисловодск, где жизнь течет так мирно и даже приятно, где продовольствия вдоволь и где «крепкое терское и кубанское казачество не допустит никакого брожения и проявляет удивительную преданность порядку и нерасположение даже к бредням Временного правительства».

Этот разговор в связи с решением выехать из Петрограда повлиял на нас. Нам удалось получить отделение в спальном вагоне, и 29 октября старого стиля, то есть всего пять дней спустя после того, как власть перешла в руки большевиков, мы выехали на Кавказ.

Перед отъездом мы поехали проститься с внуками на Конногвардейский бульвар и совершили эту поездку под выстрелами на Невском, и в особенности на углу Морской; оказалось, что в это время брали приступом гостиницу «Астория», как центр скопления «буржуев».

Москву мы проехали также под раскаты артиллерийских выстрелов, — шли бои в разных концах города. Курский вокзал был пуст, из вагонов никто не выходил и публику не пускали на вокзал. Мы ждали, что к нам придет проститься близкая нам старушка М. К., но ее на вокзале не оказалось. Послали мы было телеграмму в Тулу М. Н. Утиной и ее сыну, прося их выехать повидаться с нами на вокзал, но их также не оказалось. Очевидно, телеграф не действовал.

Ночью под Орлом наш вагон чуть было не разбили. Встречный поезд потерпел какое-то небольшое крушение, нас остановили в пути; было совсем темно, и никто не знал, что именно произошло, как и то, что в потерпевшем поезде были раненые. В двери нашего вагона раздавались неистовые стуки, приправленные бранью. Кто-то требовал, чтоб вагон был открыт, иначе его разнесут в щепки. Пришлось подчиниться этому требованию, так как стекла тормозной площадки летели уже вдребезги, — к нам ворвалось несколько человек, требовавших, чтобы мы взяли несколько человек раненых и доставили их в Орел. Это требование было, разумеется, исполнено, трое потерпевших было нами принято, поезд тронулся; раненые оказались легкими, мы сдали их в Орле на станции и продолжали путь вполне благополучно до Ростова. Тут нас ждало первое испытание.

Когда поезд подошел к станции, то прежде всего нашим глазам представилась невероятная толпа, сквозь которую не было никакой возможности пробраться, а выйти было необходимо, так как нам было заявлено, что спальный вагон дальше не пойдет, ибо с 1 ноября (а это было как раз 1-е число) движение спальных вагонов отменено, и служащие железной дороги не допускают пропуска вагона по Владикавказской дороге. Было прибавлено, что «господа буржуи могут проехаться и в простом вагоне».

На меня было возложено попытаться уладить неожиданный конфликт. Будучи и лично заинтересован в его ликвидации, я пошел разыскивать начальника дороги, которого знал по прежним моим поездкам по этой дороге. Он немедленно приехал на станцию, проявил полную готовность помочь нам, но сказал, что не имеет более власти на дороге, так как комитет служащих явно настроен враждебно по отношению к нему. Начались наши общие мытарства по станции. Около вагона стояла толпа и требовала выгрузки наших вещей; рядом на соседнем пути стоял готовый паровоз под парами, чтобы вести поезд.

Сначала объяснения носили явно непримиримый характер. Какие-то делегаты заявили мне, что они не допускают движения по своей дороге спальных вагонов, уменьшающих состав поезда в ущерб интересам народа, который должен ютиться в набитых вагонах, тогда как «господа изволят почивать в роскошных отделениях». Но наши аргументы о том, что публика не виновата, что ей дали спальные места за очень большую плату, и сама ничего не отнимает ни от кого, тем более что ей не было заявлено об этом при отправке, и, во всяком случае, такое распоряжение может иметь значение только с того момента, как в месте отправления будет уже известно о состоявшемся изменении правила, никому еще не известного, видимо, производили некоторое впечатление.

Кто-то из нас спросил даже делегатов, кто же вернет нам деньги, заплаченные за проезд до Кисловодска, и прибавил, что, вероятно, господа делегаты признали бы несправедливым, если бы они наняли извозчика и заплатили ему деньги вперед за конец, а он на половине дороги выбросил бы их из экипажа и предложил сесть на дроги с капустой, которые дотащили бы их до места.

Этот простой аргумент, видимо, подействовал. Делегаты ничего на него не ответили, и старший из них, все время направлявший прения, заметил — «пожалуй, что это и так», но он не знает, согласятся ли товарищи машинисты с таким рассуждением. Мы все подошли к паровозу. Машинист, слышавший нашу беседу, сказал, что «народ, взявший в свои руки управление дорогою, должен быть прежде всего справедлив, и если заключен договор на переезд в спальном вагоне до Кисловодска и деньги заплачены, то нужно выполнить договор и уже потом ведаться с теми, кто потворствует буржуям», но этого спора он один решить не может, и нужно спросить делегатов от депо, которые сейчас на собрании в котельной мастерской; мы попросили его посоветоваться с господами делегатами.

Он согласился, сошел с паровоза и через несколько минут вернулся в сопровождении 8 или даже 10 человек, с которыми, видимо, успел по дороге переговорить, так как один из вновь прибывших от имени делегации заявил, что они находят справедливым требование пассажиров, уплативших деньги за проезд, и готовы вести паровоз со спальным вагоном в поезде, но сейчас отправляют телеграмму с протестом в министерство, так как считают, что оно вообще не имеет права продавать места на такое расстояние и должно спрашивать дороги об их согласии.

Наше дело было выиграно, мы не вступали более в спор насчет удивительной теории, только что нами выслушанной, делегация подала каждому из нас руку, не обратив, однако, никакого внимания на начальника дороги, все время молчаливо присутствовавшего при наших пререканиях; кое-кто из служащих предложил нам даже помочь снова загрузить в вагон вынутые уже из него вещи, и мы благополучно отправились в путь. Все благодарили меня за участие в переговорах, и мы без всякого приключения доехали до Кисловодска, выйдя, однако, из вагона за полверсты до станции, так как на самой станции сошел с рельсов какой-то вагон и загородил нам путь.

После Петербурга и Москвы, с их ружейной и даже пушечной пальбой, Кисловодск произвел на нас просто чарующее впечатление. Полная тишина, масса народа на улицах и почти все петербургские знакомые, нарядные костюмы, речь самая непринужденная и на самые обыденные темы, никакого помина о большевиках и — самоуверенное заявление, что все это «петроградские переживания», которым чуть ли не завтра наступит конец, словом, полная идиллия и непринужденность в условиях жизни. Письма и газеты приходили в то время очень плохо. Меня забросали расспросами о петербургской и московской жизни, наперерыв звали в гости, чтобы предъявить диковинного свидетеля совершенно неизвестных условий столичной жизни, но моим рассказам, а тем более моим мрачным выводам и заключениям о ходе событий никто не верил, и у всех сложилось убеждение в том, что мой пессимизм совершенно неоснователен; за мною упрочилась кличка Фома[52], и сложился даже новый глагол про мои рассказы: «Владимир Николаевич вечно фомит».

Мы скоро перебрались, благодаря Э. Л. Нобелю, из крайне неудобного помещения, отведенного нам в Гранд-отеле, в прекрасные комнаты в гостинице Колосова, и жизнь потекла первое время совершенно спокойно и даже приятно, благодаря, в особенности, гостеприимству наших друзей Кабат и Плеске, среди которых мы проводили все наше время.

Два месяца — до конца декабря — пролетели незаметно, и мы стали было думать уже о возвращении в Петроград, так как, уезжая, я условился с Международным банком, пригласившим меня в свои председатели совета после моего неудачного трехмесячного пребывания в Русском для внешней торговли банке в положении члена совета, вернуться к 1 января, чтобы с начала года вступить в текущую работу.

Я обеспечил себе даже места на поезд 2 января и спокойно проводил время между нашими друзьями, массою знакомых и прогулками почти все дни в одном и том же направлении — к Храму воздуха[53] и на горы за ним.

Омрачало наше пребывание только отсутствие вестей от близких и друзей с севера и прекратившееся уже к тому времени получение столичных газет и писем. Мы жили вполне отрезанные от всего мира и довольствовались одними ростовскими газетами, крайне скудно освещавшими нам события вне нашего замкнутого мирка. Тревожило нас также и вскоре обнаружившееся отсутствие денег по аккредитивам и по текущим счетам. Государственный банк перестал подкреплять местные кассы денежными знаками, на посланные кисловодскими банками и частными лицами телеграммы с оплаченными ответами — не было никаких ответов, и сразу же возник вопрос о необходимости изыскать какой-либо способ завести свои денежные знаки, в пределах сумм открытых столичными банками кредитов.

Меня пригласили на совещание в городскую управу, и городской голова Аванесян заявил о том, что его политические убеждения, как давнего социалиста-революционера, весьма далеки от моих политических взглядов, но он уверен, что я не откажу предоставить мой опыт на пользу города и его населения, застигнутого перерывом в регулярных сношениях с центром совершенно врасплох и лишенного всякой возможности удовлетворять самые насущные свои потребности.

Это и было началом печатания местных денег, которое впервые появилось в Кисловодске, а затем перекинулось впоследствии чуть ли не на всю Россию.

В самом механизме печатания я уже не участвовал, частью потому, что надеялся уехать в начале января обратно в Петроград, главным же образом потому, что, резюмируя прения в организационном заседании, тот же городской голова заявил, что к делу выпуска новых денежных знаков «разумеется, будут привлечены лица, облеченные общественным доверием». Я носил звание почетного гражданина города Кисловодска, но меня городской голова не просил участвовать в исполнительной комиссии, и я никакого другого отношения к этой операции более не имел и знал о ней только по рассказам Э. Л. Нобеля, который фактически и стал во главе этого предприятия, — по крайней мере, до выезда моего из Кисловодска в половине мая.

В конце декабря, перед самыми рождественскими праздниками, группа инженеров путей сообщения, собравшихся в Кисловодске, стала налаживать, при помощи инженера Ландсберга — начальника движения Московско-Казанской дороги, — особый поезд в Москву, вне обычного железнодорожного сообщения, которое к тому времени если и не совсем еще прекратилось, то отличалось уже чрезвычайною нерегулярностью.

Мои попытки войти в состав отъезжавших не имели успеха, так как все места были заранее разобраны, да и мы не очень настаивали, будучи вполне уверены в том, что поезд 2 января пойдет. Все уверяли нас в этом, а агент Общества спальных вагонов показал мне даже телеграмму Петроградского правления, утверждавшую расписание всех поездов со спальными вагонами на январь и февраль.

Инженеры уехали, подошло 2 января, но о поездах не было ничего слышно, и стали доходить до нас все более и более тревожные сведения о перерыве всякого сообщения далее станции Минеральные Воды. Агенты Владикавказской дороги, в особенности из числа лично знавших меня, рассказывали открыто о том, что скоро совсем прекратится всякое сообщение и останутся одни местные поезда. Начальство дороги перестало появляться в Кисловодске, бывший председатель правления дороги В. Н. Печковский, проживавший в вагоне на пустых запасных путях около вокзала, перестал получать из Ростова из правления какие бы то ни было телеграммы, и в один прекрасный день, в половине января, к нему пришел преданный ему человек, кажется, помощник начальника станции, и под величайшим секретом передал ему, что низшие служащие постановили на митинге ночью выселить его из вагона и забрать вагон в свое распоряжение. Он поспешил перебраться в помещение вокзала, в так называемые директорские комнаты, и в тот же вечер его вагон неизвестно куда исчез. День ото дня изолированность города от всего внешнего мира становилась все более и более полною.

Зато местные вести становились все более и более жуткими. В Пятигорске появились какие-то воинские части, не подчинявшиеся местным воинским властям. Во Владикавказе состоялась в каком-то суммарном порядке смена наказного атамана, и появился выборный атаман в лице члена Государственной думы Караулова, который произнес крайне либеральную речь, в духе левой кадетской программы, приехал в Кисловодск под усиленным военным конвоем, но на обратном пути, не доезжая до Владикавказа, был убит какою-то ворвавшеюся в вагон бандою.

В Кисловодске появился некий господин Фигатнер, тот самый, который одно время состоял потом в составе советского посольства в Париже, и прочел ряд лекций в курзале по эсеровской программе с очевидным сочувствием большевистскому движению.

Словом, становилось все тревожнее и тревожнее, но нельзя сказать, чтобы общество особенно волновалось. Жили сравнительно благодушно и спокойно и говорили только, что нужно обождать, пока придут домой терские полки в порядке демобилизации, и тогда они наведут порядок у себя в войске и вытравят все социалистические бредни. Доходили и другие бодрящие сведения.

Время от времени из Ростова и Новочеркасска приезжали разные лица, а потом стали сообщать и газеты, что Дон встрепенулся, собирается с силами, чтобы дать отпор большевистской грозе, идущей с севера. Каледин взял власть в руки. К нему пришел Корнилов, и к ним обоим присоединился генерал Алексеев.

Нарождалась Добровольческая армия, и, по слухам, все шло к тому, чтобы спасти с юга нашу родину от большевистского засилья. На месте стали все более и более открыто говорить о том, что обе казачьи области — Терская и Кубанская — решили идти навстречу этому спасительному движению, но все эти вести были необычайно отрывочны, бессвязны и часто противоречивы. Никто ничего не знал толком, и все строили самые невероятные комбинации, доходившие до того, что немцы двигаются на выручку Кисловодска, и проживавшая здесь великая княгиня Мария Павловна серьезно говорила мне, что она имеет точные сведения о том, что на днях под германской охраной прибудет за нею поезд, который отвезет ее в Петроград, где все готово к реставрации и передаче ей всего, что у нее отобрано.

А рядом с этим жизнь готовила все новые и новые испытания. Как громом поразила всех дошедшая до нас с большим опозданием весть о том, что государь и вся его семья отвезены в Тобольск. Меня стали расспрашивать, как я смотрю на это известие, и, когда я сказал, что вижу в этом самый роковой исход, меня обозвали сумасшедшим.

Не менее поразила весть о кончине самоубийством генерала Каледина, а когда очевидцы передали все драматические подробности этой кончины, для многих стало очевидно, что Дону не спасти России.

В один прекрасный день мы узнали рано утром, что под самым Кисловодском в казачьей станице произошло нечто совершенно непонятное: из Пятигорска на поезде прибыли две роты солдат с пулеметами и обезоружили всю станицу, причем казаки сами указывали, где у них спрятано оружие.

Станица насчитывала до 6000 населения, а вся разоружившая ее воинская часть не превышала 150 человек. Сейчас, спустя столько лет после всех этих событий, их последовательный ход как-то спутался, и отдельные эпизоды, вовремя не записанные, перемешались один с другим, но общий их ход остался ясным на всю жизнь. Тревога, из-за которой мы бежали с севера, охватила нас своими клещами, и на юге становилось даже хуже, чем в Петрограде, потому что неизвестность окружающего и невозможность осветить события каким бы то ни было способом делалась просто невыносимой, и душою владело одно желание — уехать из этого каменного мешка каким бы то ни было путем, вырваться из закоулка, в который загнала нас судьба. Это настроение становилось просто каким-то непреодолимым влечением. Я ни о чем другом не мог думать и говорить с близкими, и все силы и все воображение были направлены только в эту сторону. К тому же присоединилось и одно совершенно неожиданное обстоятельство личного свойства.

В самом начале января проживавший у княгини Дундуковой-Корсаковой член Государственного совета Крашенинников был арестован после ночного обыска, сопровождавшегося величайшим глумлением и оскорблением солдат и каких-то штатских, не предъявивших даже никакого документа о своей личности; его отвезли в Пятигорск. Почти одновременно с тем живший у Колосова вместе со мною бывший наказной атаман Кубанского войска М. П. Бабич был также арестован и отвезен туда же, но через несколько дней освобожден по требованию каких-то горцев, пригрозивших, что они разнесут Пятигорск и Владикавказ, если генерал Бабич не будет освобожден. Вскоре после нашего отъезда на север генерал Бабич был снова арестован, отвезен в Пятигорск и там расстрелян, горцы его не спасли. В это самое время умер после короткой болезни мой друг и товарищ по лицею В. И. Сафонов.

Накануне его похорон мы сидели вечером, как всегда, на даче у его сестры А. И. Кабат и собирались уже идти к себе в гостиницу, как неожиданно, в сравнительно поздний час, пришел туда живший на той же улице H. H. Флиге и, вызвав меня из кабинета, сказал мне, что слышал только что в одном доме (он не сказал мне, в каком именно, но прибавил, что от человека, состоящего в самых близких отношениях с управлением в Пятигорске и Владикавказе), что в эту ночь я буду арестован. Скрыть сделанное сообщение не было никакой возможности, тем более что близкая нам дама А. И. К. слышала конец разговора и прибавила, что и она слышала от своего племянника по мужу о том же еще три дня тому назад, но не передала мне, так как не придавала этому значения, ввиду самых разнородных слухов, циркулирующих по городу.

Все наши дамы, конечно, всполошились, начались разговоры о том, что делать, и все в один голос сказали, что мне нужно уехать с ночным же поездом в Ессентуки, где казачья станица до сих пор не сдала еще никому управления городом и не выдаст гостя. После разоружения Кисловодской станицы этот аргумент не имел в моих глазах никакой цены, а главное, мне казалось, что, убегая из Кисловодска и не зная даже, где могу я преклонить голову в неизвестном месте ночью, я не только не избавлю себя от опасности, но даже увеличиваю ее, так как до Ессентуков всего 20 верст и на таком расстоянии некуда мне скрыться. Я решил не двигаться, вернуться в гостиницу Колосова и там ждать своей участи.

Как прошла ночь, что было опять пережито, — об этом не стоит говорить. Мы с женою не смыкали глаз, все поджидая, когда явятся арестовать меня, и при малейшем шорохе я вставал с кровати, подходил к окну, но улица была пуста и тиха, и никакого скопления у подъезда не было.

Рано утром мы встали, я прошелся до вокзала, встретил на Головинском проспекте близкого городскому голове члена управы, поговорил с ним о совершенно посторонних вещах, зашел домой за женой, и мы пошли в церковь на похороны моего друга, известного музыкального дирижера В. И. Сафонова.

Возвращаясь с погребения вместе с Нобелем, я рассказал ему о том, что мне сообщено, и просил его в осторожной форме узнать у городского головы, что справедливо в этом сообщении.

В этот же день Нобель зашел ко мне и сказал, что Аванесян не слышал о предстоящем моем аресте, хотя по своим отношениям к правителям Северного Кавказа должен был бы знать об этом, но думает, что я поступлю благоразумно, если покину Кисловодск и вообще группу [Минеральных] Вод, так как скопление здесь бывших высокопоставленных лиц обращает на них слишком много внимания и вредно для города. В тот же день я просил Нобеля передать городскому голове, что я только и думаю, что об отъезде, и заявляю ему, что выеду при первой возможности найти какое-либо место на первом отходящем поезде. После этого никто ко мне не обращался, никто мне ничем не угрожал, и мы продолжали жить тою же нервною жизнью, запертые в мешке и без всякой возможности выбраться из него.

Безвыходность нашего положения усугублялась еще тем, что кое-кто из обитателей Кисловодска решался время от времени добираться местными поездами до узловой станции Минеральные Воды с целью попасть на какой-либо проходящий поезд в сторону Ростова. Но многие, прождав тщетно по два или по три дня на морозе на разных станциях, возвращались в тот же Кисловодск, рассказывая о бесчинстве солдат, заполнявших все проходящие товарные поезда, об ограблении их в пути, о стрельбе в беззащитных людей и так далее. Были смельчаки, добравшиеся кто до Армавира, кто до станции Кавказской и опять возвращавшиеся вспять и рассказывавшие о настоящих боях между неизвестно какими именно воинскими частями, и такие рассказы только убеждали нас в том, что пускаться в рискованный путь и бесполезно, и небезопасно. Время тянулось бесконечно, и неизвестность только усугубляла нервное состояние.

В начале марта до меня дошло, после долгих месяцев отсутствия всякого сообщения, письмо от Н. Н. Покровского с извещением, что согласно Брест-Литовскому договору, в Петрограде образовался Союз защиты русских интересов в Германии, в соответствии с таким же Союзом, образованным немцами еще в начале войны для защиты их интересов в России, и что председателем Союза и его комитета единогласно избран я, а он вступил в него в звании товарища председателя и просил меня при первой же возможности приехать, осторожно намекая на то, что это избрание заявлено куда следует и что к моему приезду нет никаких препятствий.

Как раз в это время до Кисловодска дошло распоряжение власти, запрещавшее въезд в Москву и Петроград без разрешения советов тех мест, откуда произошел выезд. Мне предстояло поэтому хлопотать о получении такого разрешения в Кисловодском совдепе, к чему я и приступил. Нужно было начать с так называемого выправления нового вида на жительство, без упоминания в нем моего прежнего звания министра, члена Государственного совета, статс-секретаря и т. д.

Городская управа дала мне удостоверение, что я состою почетным гражданином города Кисловодска, и с этим документом я отправился в комиссариат. Долго вертели там мою бумажку и кончили тем, что заявили, что теперь нет больше никаких почетных граждан, так как все «отличия» отпали, и выдали мне документ на право жительства как «гражданину г. Кисловодска, имеющему при себе жену Анну», и с этим я явился в совдеп, заседавший на несуществующей теперь более Тополевой аллее. Долго объяснял я, что мне нужно ехать в Петроград по «общественной» надобности, что я избран с ведома народных комиссаров председателем Союза защиты прав русских граждан в Германии, но видно было, что все мои объяснения мало понятны товарищу Соколову, товарищу председателя совдепа, и в результате моего разъяснения я услышал: «А нам-то какое дело, и поезжайте, если вам нужно, это нас совершенно не касается». Мне пришлось тогда сослаться на декрет, воспрещающий въезд в столицу без разрешения совдепа места выезда, но я услышал в ответ: «Откуда вы взяли? Такого дурацкого декрета нет и быть не может».

Я вынул из кармана приложенный Покровским декрет и выданный на основании его документ на право выезда, при условии получения разрешения с места выезда, и сердце товарища Соколова смягчилось. Он попросил меня в сравнительно вежливой форме одолжить ему «декрет, который до нас еще не дошел, а может быть, и никогда не дойдет» и обещал дать разрешительный документ завтра. Я предложил ему снять копию с декрета и выданного мне разрешения на выезд, он позвал какую-то барышню с неимоверным количеством колец на руках и приказал ей составить для меня документ, а сам ушел, сказав, что вернется сейчас же. Барышня предложила мне составить документ, тут же его перестукала, и вместе с нею мы стали ждать товарища председателя, который явился только через час, подписал бумажку, не читая ее, приложил к ней почему-то пять печатей, с меня взыскали 10 рублей, а я списал копию декрета и вручил товарищу Соколову. После этого я усугубил мои хлопоты по выезду, но до половины апреля они не привели ни к чему.

Тем временем положение все ухудшалось и ухудшалось. Из Владикавказа участились наезды властей, и каждый приезд сопровождался все более и более мрачными слухами и даже распоряжениями. Вокзал железной дороги стал походить на вооруженный пункт, в котором скоплялись вагоны, а иногда и целые поезда, наполненные солдатами, и участились обыски, наклеивались распоряжения о предъявлении оружия и о регистрации военных служащих и в особенности офицеров, и в один прекрасный день по всему городу расклеено было распоряжение областного совдепа (Владикавказского) о том, что на жителей г. Кисловодска наложена «контрибуция» в пять миллионов рублей, которая подлежит разверстке между «гражданами» распоряжением особого комитета, образованного самими гражданами, которому и принадлежит дискреционная власть в распределении контрибуции по установленным им признакам, причем комитет и его члены ответственны перед областным Совдепом за взыскание всей суммы.

На следующий день прибыли члены совдепа и вызвали «граждан» по особому списку в Гранд-отель, где и заявили, что «рассуждений не примут, дается двухнедельный срок, а при неисполнении распоряжения приглашенные лично ознакомятся с условиями жизни во Владикавказской тюрьме, помещения которой вполне достаточны для помещения всех, не желающих идти навстречу распоряжениям народной власти».

Я не попал в число приглашенных в Гранд-отель. Началась тягостная эпопея разверстки, оценки, степени состоятельности «граждан», споры между собою и самые недвусмысленные попытки уличить друг друга в неправильности показаний. Не хочется вспоминать этих черных дней. Лично я не испытал на себе всей прелести разверстки контрибуции, так как после опроса о том, что я имею в наличности, я предъявил неоплаченный мне отделением Азовского банка аккредитив на 10 000 рублей, из которого не нашли возможным взять что-либо, но объявили мне, что с меня взыскивается в уплату контрибуции 3000 рублей, которые я могу уплатить поручением Государственному банку взять из моего вклада процентных бумаг на хранении.

Я беспрекословно подчинился этому требованию, хотя до нас в то время еще не дошел декрет об аннулировании всех государственных займов и ценностей, выпущенных акционерными предприятиями, да и возможность такого аннулирования никому не приходила в голову. В уплате такой контрибуции мне выдано было удостоверение с прибавкою, что за мной не числится никаких сборов на общественные и народные нужды.

Приблизительно в то время, как весь Кисловодск переживал контрибуционную эпопею, я проходил как-то утром через вокзал, отличавшийся уже давно полным отсутствием поездов и даже отдельных вагонов, и был до крайности поражен, увидев на путях потрепанного вида вагон Международного общества спальных вагонов. Подойдя к нему, я нашел, что он заперт, проводника нет и никто на вокзале ничего не знает о его появлении. В конторе начальника станции, где со мною всегда были, по старой памяти, вежливы, мне сказали, что «приехала шведская миссия за господином Нобелем, чтобы везти его прямо в Швецию, по требованию тамошнего правительства».

Я побежал в Гранд-отель к Э. Л. Нобелю, но получил от него в ответ, что он решительно ничего не знает и ни о каком вагоне ничего не слышал.

На другой день он пришел ко мне на дачу Кабат и сказал, что приехала не шведская, а швейцарская миссия, с каким-то господином Гутом во главе, и она прибыла за семьей его брата Густава, а вовсе не за ним, и что он и не собирается никуда уезжать.

Я узнал, что господин Гут остановился в гостинице «Россия», разыскал его и узнал тут же от него, что никакой шведской или швейцарской миссии нет, а существует он, господин Гут, с женою, пробирающиеся из Владикавказа в Петроград. Они имеют поручение от своих друзей вывезти из Кисловодска не столько самого Э. Л. Нобеля, сколько жену его брата и некую мадам Г., жену компаньона Гута по содержанию маленькой комиссионерской конторы на Невском проспекте.

Из первых наших разговоров выяснилась любопытная сторона современных нравов и нового порядка вещей. Мадам Гут проводила лето в Анапе и после окончания лечебного сезона соблазнилась рассказами какого-то терского генерала о прекрасных условиях жизни во Владикавказе, под охраною терских казаков. Поехала туда на месяц, но не смогла выехать и осталась на всю зиму. Такой же участи подверглась в Кисловодске, но, по-видимому, по другим причинам, жена компаньона Гута мадам Г., и все попытки ее отца склонить ее вернуться в Петроград для переезда, обеспеченного ей с детьми оттуда за границу, не приводили ни к какому результату. Тогда отец мадам Г., вместе с некоторыми близкими, собрали 20 000 рублей, воспользовались ловкостью Гута и с помощью ее получили в их пользование вагон Международного общества спальных вагонов, потрепанный с виду, но вполне исправный для передвижения, и снарядили господина Гута в далекий путь.

Любопытная фигура этот господин Гут. Швейцарский подданный, женатый на француженке, плохо говорящий решительно на всех языках, чрезвычайно ловкий и вкрадчивый в личных отношениях, он имел какую-то особую сноровку втирать очки всевозможным большевистским провинциальным агентам. Благодаря этому свойству, он устроил какое-то невероятное удостоверение о том, что он командируется, с разрешения швейцарской миссии, на Кавказ для собрания сведений о проживающих на Кавказе швейцарских подданных и для вывоза их в Петроград. Как получил он бланк миссии, кем он был подписан, я не знаю, но видел не раз этот любопытный документ и могу только сказать, что он был весь испещрен всевозможными печатями швейцарской миссии разных цветов на всех страницах, наверху, внизу, на полях и так далее, и на вопрос мой, для чего это нужно, я получил ответ, что это очень действует при осмотрах в пути всякими красноармейцами и мелкими агентами власти.

Во время нашего переезда в Петроград мне пришлось дважды воочию убедиться, что это было на самом деле так.

После первого нашего знакомства и в особенности, когда мне удалось ближе познакомиться с господином Гутом и его женой, начались мучительные мои попытки получить возможность переезда в Петроград в этом случайном вагоне. Не стоит передавать всех перипетий, тянувшихся более двух недель. От Гута я получил полное содействие и должен отдать ему всю дань моей благодарности, и могу и теперь сказать, что не помоги он нам выбраться из Кисловодска, мы, несомненно, погибли бы там в водовороте событий, нагрянувших на этот несчастный город тотчас после нашего отъезда. И тут, как и во многом, случай, а я говорю счастливый рок или просто милость Божия — помогли нам.

Одни за другими лица, имевшие преимущество перед нами, стали отказываться от выезда из Кисловодска. Первым отказался Э. Л. Нобель и сказал притом, что просит отдать предпочтение, перед всеми просящими о местах, мне с женою. До последней минуты отказывалась ехать мадам Г., и под предлогом неразрешенности ее вопроса два отделения не были пущены в общий оборот, в котором соревновались в стремлении сорвать наибольшую взятку агент Общества спальных вагонов, настаивавший на его праве распределять места, и какие-то служащие железной дороги, требовавшие себе тоже несколько мест в вагоне, под весьма простым аргументом: «Не пустим прицепить вагон к поезду, если не получим мест для нашей продажи».

Около 10 мая все пререкания были улажены, отделения расписаны, мне выдали билет на мое отделение, и оставалось только ждать выезда. Прошла неделя, и никаких поездов далее станции Минеральные Воды не было. Наконец, утром 15 мая Гут пришел ко мне и сказал, что получил категорическое обещание, что наш вагон будет прицеплен в Минеральных Водах к первому сквозному московскому поезду после почти месячного перерыва в сообщении с севером.

Днем мы уложили все, что только можно было поместить в нашем отделении, для безопасности оплатили весь багаж сбором, как бы он шел отдельно от нашего купе, провели последний вечер вместе с нашими близкими и к двум часам дня 16 мая были на вокзале.

Многие пришли проводить нас. Одни завидовали нам, другие с грустью смотрели на наш отъезд, не зная, чем может ознаменоваться наше путешествие.

Только около самого вагона узнали мы, кто именно едет с нами. Оказалось, что на 18 нормальных местах едут 32 человека, не считая трех проводников, присоединившихся к нам, из числа агентов Общества, застрявших на Северном Кавказе. Тут были: супруги Гут, муж и жена Базилевские (московский губернский предводитель), заплатившие, кроме проездной платы, агенту Международного общества 1000 рублей, дети певца Шаляпина с двумя гувернантками, мадам Г. с детьми (которую удалось уговорить только в последнюю минуту согласиться на отъезд), некая мадам Лившиц с компаньонкой, какие-то еще две семьи, во весь девятидневный путь не проронившие ни слова ни с кем из нас, и, наконец, в последнем отделении 2-го класса на четырех местах — семейство богатого лесопромышленника и хлеботорговца Г. из 10 душ.

Выезд из Кисловодска сопровождался совершенно неожиданными осложнениями. Собирались было уже подавать паровоз, когда появился представитель местного Совдепа и стал проверять документы на право выезда. Молчаливо рассмотрев все документы, он заявил, что могут ехать только гражданин Коковцов с женою и дети Шаляпина, а остальные не имеют права на выезд до нового постановления Совдепа. Локомотив отказали прицепить, и мы все остались около вагона… Гут побежал в Совдеп, и через час явился новый представитель власти, опять пересмотрел документы, взял кое с кого какие-то недоплаченные сборы и объявил, что все могут ехать. Но паровоза не было, и начались новые переговоры с железною дорогою, которая после утомительных объяснений согласилась, наконец, дать паровоз и отправить нас в 8 часов вечера.

Почти без опоздания мы выехали из Кисловодска, проехали без остановки Ессентуки и прибыли в Пятигорск. Едва успел наш маленький поезд остановиться у переполненной, как всегда, станции, как коридор нашего вагона наполнился вооруженными солдатами и раздалась команда: «Приготовить пачпорта, не выходить из отделений». Мое отделение было как раз посредине вагона, но к нам зашли позже, пройдя мимо нас.

Я разложил на столике все три моих документа: разрешение Кисловодского совдепа на выезд из Кисловодска для проезда в Петроград с остановкой, если пожелаю, в Москве, удостоверение в уплате контрибуции с указанием, что за мной не числится никаких сборов или недоимок, и удостоверение личности, выданное, как я упомянул выше, на имя гражданина такого-то с женою Анною. Вошел старший, долго осматривал бумаги, а затем, не сделав мне никаких замечаний, обратился к стоявшим в коридоре солдатам со словами: «Этот ехать не может, посмотрите, чтобы вещи были выгружены, да поскорее, чтоб не задерживать поезда».

На мое заявление, что у меня все документы в полном порядке и что Кисловодский совдеп нашел, что мои бумаги полнее всех остальных, последовал ответ: «Нет разрешения Пятигорского совдепа, нам Кисловодский не указ» — и опять: «Выноси вещи». Я буквально не знал, что мне делать, и не скрываю того, что в эту минуту я испытывал величайшее волнение. Мне было ясно, что не выбравшись теперь, я окончательно застревал на Кавказе.

Гут побежал к старшему и стал ему что-то говорить, чего положительно нельзя было понять. Слышалось только: «Я отвечаю, так как я комендант поезда, и вот поручение швейцарского посольства».

Солдат опять вошел ко мне и потребовал бумаги. Они лежали на том же месте на столике, где он их раньше осматривал. Не взяв в руки ни одной из них, он крикнул — а где бумага о контрибуции? Я показал ее, он долго рассматривал ее, потом совершенно невозмутимо повернулся к стоявшим в коридоре и сказал: «Теперь все в порядке, можно оставить, пущай едут». Все вышли. Стоявшие в недоумении наши знакомые из Пятигорска, пришедшие проститься с нами, поцеловали нас, и поезд сейчас же и двинулся в путь. Отлегло от сердца. Я спросил Гута, чем убедил он этих господ, так как я не понял ни одного слова из его аргументов, он мне ответил: «Да я и сам ничего не понял, только я знаю, что нужно говорить как можно больше непонятных слов, а может быть, и их смутили мои печати, которые меня уж не раз выручали».

До Минеральных Вод мы не решались ложиться спать, не зная, какой сюрприз может ожидать нас на этой узловой станции, тем более что в Кисловодске нас предупредил прежний помощник начальника станции, что там делают что хотят и управы на служащих никакой нет.

Все разбрелись по отделениям, и никто, видимо, не волновался, кроме нас обоих и Гута.

К станции Минеральные Воды мы подошли уже поздно, около часу ночи. Было совсем темно, и сеял мелкий осенний дождь. Как только поезд остановился, мы с Гутом пошли разыскивать дежурного по станции, но его нигде не было. Где-то вдали мы заметили мелькающий огонек фонаря и набрели на составителя поездов, с которым и вошли в переговоры. Оказалось, что он один на всей станции и готов помочь нам включить и наш вагон в поезд, который готовится к отходу на Тихорецкую. Мы не обратили внимания на то, что он сказал, что тут еще два вагона стоят на путях, так «вот и вы попадете с ними вместях». Мы стали сопровождать его во всех его передвижениях по путям, вручили ему для верности 25 рублей, на что и получили ответ: «Будьте без сумления, все будет в аккурат», и действительно, скоро подошел паровоз и начались маневры. Мы пошли к вагону, я успокоил жену, посоветовал ей раздеться и лечь спать, а сам стал ждать прицепки. Она не замедлилась, наш вагон выключили из Кисловодского поезда и поставили в середину длиннейшего поезда, состоявшего сплошь из товарных вагонов. Мне показалось только, что мы попали между какими-то классными вагонами, они были без огней, и никто из них не показывался. Сравнительно скоро тот же составитель подошел к нам и сказал: «Ну, теперь все в порядке», получил от нас еще 25 рублей, мы вошли в вагон, и скоро, без всякого звонка, поезд стал двигаться. Я разделся, лег и без просыпа проспал до самого утра.

Было уже совсем светло, когда я проснулся, жена давно встала, оделась и разговаривала с кем-то в коридоре. Поезд медленно подходил к станции.

Оказалось, что мы благополучно проехали страшный Армавир, про который говорили в Кисловодске, что там идут ежедневные бои, и подходили к станции Кавказской, на которой простояли очень недолго и без всяких приключений, и с малыми остановками пошли дальше. На станции я заметил, что впереди нашего вагона идет сильно побитый вагон 1-го класса, с разбитыми стеклами в окнах, а позади другой вагон, с надписью «вагон-мастерская — телеграф». Из первого выглядывали солдаты, а второй был заперт, и в нем не было никаких признаков жизни. Все остальные вагоны были сплошь товарные, но битком набитые людьми. Из одного из них выглядывало знакомое лицо князя Урусова, члена Государственного совета по выборам, смоленского предводителя дворянства…

Около двух часов дня мы добрались до самого опасного места — станции Тихорецкой. По дороге были разговоры среди проводников нашего вагона, что впереди этой станции, в сторону Ростова, идут будто бы в пяти верстах бои, но с кем и какими силами они ведутся — об этом никто ничего не знал. Мы понимали также, что от этого узла зависело в большой степени наше благополучие — продвинуться на север или застрять в новой неизвестности.

Как только поезд остановился, Гут, проявлявший величайшую заботливость обо всем, побежал узнавать о времени отхода поезда, скоро вернулся, вызвал меня из вагона и сказал, что дежурный по станции требует за прицепку вагона 500 рублей, обещает, в случае уплаты, отправить нас через 20 минут, но оговариваясь при этом, что раньше, как завтра, другого поезда совсем не будет, а будет ли завтра — это тоже неизвестно. Не говоря никому из наших спутников и решившись, в случае благополучного прибытия в Петроград, просто разложить на всех путевые расходы, мы условились уплатить эту сумму. Гут снова побежал на станцию, и через несколько минут подошел паровоз, отцепил три вагона и увел их на другой путь, включать в новый поезд. Я остался на платформе, так как агент дороги на мой вопрос ответил, что поезд подойдет к той же платформе, только с другой стороны. На той же платформе стояла кучка солдат из соседнего вагона первого класса, с каким-то, маленького роста, человеком в морской форме.

Пока я ждал подачи вагона, этот господин подошел ко мне, и между нами произошел следующий, памятный для меня, диалог:

Он. А ведь мы знаем, гражданин, кто вы будете.

Я. Я не скрываюсь и, как видите, еду в обычной одежде и даже в старой моей шляпе.

Он. Да, вам чего же скрываться, ведь мы хорошо знаем, что товарищ Троцкий пригласил вас к себе в помощники, чтоб помочь ему привести в порядок хозяйство армии, только позвольте вам заметить, что ничего вы путного не сделаете.

Не трудно себе представить, какое ошеломляющее впечатление произвели на меня эти слова. Я буквально не знал, как реагировать на них, потому что ясно понимал, что ни опровергать этого нелепого слуха, ни подтверждать его мне не следовало. Из моего минутного затруднения меня вывели дальнейшие слова моего собеседника: «Мы сами люди военные и хорошо понимаем, что армия требует дисциплины и послушания, и без них ничего сделать нельзя, а кто же теперь кого согласен слушать?»

Я. Ну что же, если вы сами говорите, что никто теперь никого не слушает, значит, если ничего нельзя поделать, то никто не может и обвинять в неуспехе того, кто не мог выполнить из-за того, что всякий слушается только самого себя. По крайней мере, нельзя обвинять того, кто хотел что-то сделать, но ему помешал общий развал.

Он. Это вы справедливо говорите, гражданин.

И, обращаясь к стоявшим поодаль своим товарищам и подозвав их, говорит им: «А ведь гражданин Коковцов говорит правильно, что нельзя отказываться служить общему делу оттого, что никто теперь никого не почитает. Значит, виноваты будут те, кто не хотят повиноваться, а не тот, кто старался, да ничего сделать не мог».

В ответ раздались дружные голоса: «правильно, правильно», и вся компания потянулась ко мне, пожимая руку. В эту минуту поезд, в состав которого включили три вагона, стал медленно подходить к платформе, и моя жена с удивлением увидела эту картину дружеской беседы моей с компанией матросов и солдат.

Откуда взяли они, что я еду на север по приглашению Троцкого, дошел ли до них слух о том, что я еду для того, чтобы вступить в Комитет по защите и ограждению русских интересов в Германии, организации, учрежденной не без ведома большевиков, — и каким образом в их мозгу получилось это невероятное представление, никто теперь не может ничего сказать, но последующие события опять показали, что есть какая-то неведомая и неразгаданная судьба, которая покровительствовала нам в пути и отводила от нашей головы не раз надвигающуюся опасность.

Мы скоро двинулись в путь и до самого вечера ехали вполне благополучно. Под вечер мы подошли к станции Великокняжеской и, подходя к вокзалу, медленно двигались между двух шпалер солдат: слева, по движению поезда, плотно, плечом к плечу стояли солдаты с ружьями у ноги, а справа — такой же ряд солдат без ружей, но с ручными гранатами напоказ, которыми они как бы демонстративно помахивали перед медленно подходившим поездом. Как только поезд остановился, в вагон вошли три человека — один с револьвером в правой руке, остальные два — с винтовками. Навстречу им вышел Гут с широко раскрытым удостоверением, испещренным печатями, и стал говорить, по обыкновению, неясно, на каждом слове повторяя «швейцарское посольство, я его уполномоченный, отвечаю за всех едущих перед посольством»…

После глубокомысленного рассмотрения этой бумаги, вошедший громко крикнул: «Никому не выходить из вагона, пока я не дозволю» — и отправился в соседний вагон, в котором ехали матросы. Не успела эта команда, вместе с примкнувшими к ней еще новыми солдатами, войти в вагон, как в нем раздался выстрел, и все вошедшие спешно высыпали из него, а оттуда послышались стоны и площадная брань. Оказалось, что при входе один из солдат задел ружьем за дверь, раздался выстрел, и пуля попала в живот одного из компании матросов. Раненого вынесли, а вошедшие для проверки так перепугались криков и брани матросов, что немедленно сняли всю охрану, куда-то исчезли, и мы оставались на станции еще более часа без всякой попытки производить какую-либо проверку и уже довольно поздно двинулись в путь.

Ночь прошла без всяких приключений, если не считать, что около 4 часов утра мы простояли почти два часа у закрытого семафора и не могли двинуться дальше, пока помощник машиниста не сходил в деревню неподалеку от места остановки и не разыскал стрелочника, который невозмутимо сказал ему, что пошел к себе просто домой, и потребовал 10 рублей «за беспокойство», без чего не соглашался идти открыть семафор.

В Царицыне мы пробыли почти сутки — с пяти часов вечера до двух часов следующего дня, и никто не знал, когда нас двинут в дальнейший путь, и двинут ли вообще. Станция была запружена буквально тысячами всякого народа, который, видимо, давно ждал возможности двинуться дальше. Большинство было мешочников с ничтожным количеством муки и зерна у каждого, купленных там, где каждому удалось найти его.

Перед отходом поезда началась настоящая осада его: народ набивался в товарные вагоны, лез на крыши, висел на буферах и укреплял свои мешки, где только мог. Нас никто не трогал, и на наш вагон никто не покушался, несмотря на то, что на его стенках красовалась мелом сделанная надпись: «Смерть буржуям» или «Опрокинуть под откос», и, несмотря на самые большие старанья наших проводников стирать эту литературу, она почти немедленно появлялась вновь.

За сутки нашей стоянки в Царицыне до нас доходили самые невероятные слухи. То говорили, что поезду не стоит двигаться, так как в 10 верстах стоят казаки и путь перекопан, то, что где-то идут бои и красные разбиты, но нас все равно вернут назад. Произошел тут и небольшой инцидент личного свойства. Я проталкивался на телеграф, чтобы попытаться подать телеграмму сестрам в Петроград и нашим друзьям в Кисловодск и Пятигорск. Нигде никаких надписей не было, и никто не мог мне указать, где находится железнодорожный телеграф.

Я уже отчаялся добраться до цели, как ко мне подошел какой-то штатский и, титулуя меня «ваше сиятельство», спросил тихо на ухо: «Чем могу я служить вам, я — помощник начальника станции, но скрываю это, потому что меня изобьют, так как есть люди, которые ждут своей отправки более 10 дней».

Я объяснил ему мое желание, он повел меня куда-то во второй этаж и по дороге не советовал тратить деньги на телеграммы, «потому, что деньги возьмут и ни за что не отправят, — не такое теперь время, чтобы отправлять частные депеши, а от денег кто же откажется». Я не послушался его, послал четыре телеграммы, но ни одна из них, конечно, не дошла. На мой вопрос, почему он меня знает, этот господин ответил мне, что он был однажды в Государственной думе и слышал мои возражения Шингареву.

Двинулись мы в путь с величайшими предосторожностями. Гут, каждый раз пытавшийся войти в личные разговоры с машинистом, перед самым отходом поезда сказал мне, что машинист заявил ему, что как только увидит казачий разъезд, сейчас же вернется в Царицын. На самом деле ни на 10-й версте, ни где-либо дальше мы не встретили ни одной души и совершенно спокойно продолжали путь, а к вечеру у всех было такое уверенное настроение, что все легли спать раньше обыкновенного.

Посреди ночи, когда было еще совсем темно, поезд остановился и послышался какой-то гул голосов, потом определенные крики, плач, чьи-то причитанья, беготня кругом нашего вагона, опять крики, угрозы, но все это не столько около нашего вагона, сколько впереди и позади него. Потом поезд было пошел, опять остановился, снова раздался какой-то неясный шум, чей-то плач и чьи-то угрозы. Никто из нас не выходил из своих отделений, и большинство спало мирным сном.

Наконец, поезд пошел, постепенно ускоряя движение, как будто уходя от чего-то; все смолкло и погрузилось в сон. Уснул и я. Наутро, уже довольно поздно, когда все встали и вышли в коридор, проводник рассказал мне, что на станции Богоявленской весь поезд ограбили дочиста железнодорожные рабочие, которые отняли у мешочников буквально все, перевязали несколько человек, сопротивлявшихся их расправе, и бросили в вагон, но никого, слава богу, не убили.

На мой вопрос:

«Как же не тронули нас?» — я получил неожиданный ответ:

«Нас защитили матросы, поставив караул с обоих концов, и не позволили трогать». Вот и тут невольно спрашиваешь себя, — и тут случай, непонятный, необъяснимый и уберегший нас от новой беды!

В Рязани те же матросы, видя, что у нас нет хлеба, предложили часть от их запаса и с благодарностью приняли от меня в обмен две пачки папирос, за которые я заплатил 48 рублей. Старший из них заметил, что никогда не курил таких дорогих папирос, но, попробовав их, прибавил: «Следовало бы просто прикрутить этого негодяя за такую дрянь».

Перед тем как сесть в вагон, старший из матросов пожал мне руку на прощанье и, вытащив из бокового кармана пачку тысячерублевок, сказал, что едет в Кронштадт за получкой расчета в 400 000 рублей и, как получит, — сейчас же уедет к себе в Грецию (?) и заведет новое дело по постройке судов, добавив глубокомысленно: «Здесь все равно толку не будет».

В Москву мы приехали настолько поздно, что нечего было и думать в тот же день попасть в Петроград. С раннего утра я начал уже один, без всякого участия Гута, хлопотать о получении разрешения на прицепку нашего вагона хотя бы к пассажирскому поезду на Петроград. В этом мне помог начальник движения Казанской дороги инженер Ландсберг, тот самый, который не устроил нас на декабрьский поезд из Кисловодска. Николаевская дорога согласилась, и все наши спутники разбрелись с утра по Москве, условившись сойтись на Николаевском вокзале к 7 часам, так как нам было твердо обещано, что вагон к этому сроку будет уже на месте.

Позавтракав остатками нашего продовольствия у себя в отделении, мы решили с женою поехать к Бутырской заставе навестить милую старушку М. К. В., которую нам не удалось повидать в нашу поездку на Кавказ.

Мы вышли с вокзала и сели в первый трамвай, но ошиблись направлением и попали в состав, шедший из Бутырок в Сокольники. На первой же остановке мы вышли из вагона и стали искать извозчика. Нам пришлось довольно долго идти пешком по Садовой, и в одном месте нам повстречался очень красивой наружности солдат, который при виде меня точно обомлел, остановился и долго всматривался в мое лицо. Я тоже остановился и, отойдя от него, стал инстинктивно поворачиваться, поворачивался и он, и, наконец, мы разошлись; попался извозчик. Мы сторговались с ним — отвезти нас туда и обратно за 35 рублей, не застали М. К. и рано приехали на вокзал. Вовремя собралась наша публика, нас прицепили к поезду, отходившему в 9 часов вечера, и мы пустились в последний наш путь. В Клину поезд стоял очень долго, мы уже лежали в постели, как послышалось движение нескольких человек, вошедших в вагон, останавливавшихся у разных отделений и долго стоявших у нашего купе и тихо разговаривавших между собою. Слов нельзя было разобрать.

Жена перепугалась и ни за что не позволяла мне встать с постели, чтобы узнать, в чем дело. Затем шум замолк, дали звонок к отходу поезда, и мы пустились в путь и доехали к вечеру следующего дня — это было 26 мая — до Петрограда.

На вокзале нас никто из родных не встретил, так как ни одна моя телеграмма до них не дошла. Гут предложил довезти наши вещи на Моховую, мы взяли за 15 рублей извозчика и налегке подъехали к дому. Нас никто не ждал.

Впоследствии, уже после моего освобождения из тюрьмы, один из проводников вагона, заходивший ко мне за рекомендацией на какое-то место, рассказал мне, что вошедшие в Клину в наш вагон солдаты узнавали — еду ли я в этом вагоне и, получив утвердительный ответ, потребовали, чтобы меня нигде по дороге не выпускали, и заявили, что все проводники «ответят головою, если не довезут меня до Петрограда».

Связь этого инцидента со встречей на Садовой и с последующим моим арестом — для меня несомненна.

Когда извозчик провез нас мимо нашего дома, я увидел через двор окна моей квартиры, у меня стало так легко на сердце, и я с глубокой верой перекрестился от сознания того, что я снова возвращаюсь к себе, в мою квартиру, не разграбленную и не уничтоженную, в мою привычную обстановку, которую я так любил.

Во время моего вынужденного сидения в Кисловодске я не раз томился от мысли, что я вовсе не вернусь в Петроград и не увижу всех тех, кто мне так дорог; тем понятнее, почему я облегченно вздохнул, войдя в свои комнаты и найдя все в полной целости так, как я оставил семь месяцев тому назад. Обрадовал меня и мой любимец Джипик, которого так недоставало нам в Кисловодске.

Следующий день, в субботу 27 мая, я не выходил из дома, чувствуя себя плохо от простуды, схваченной в вагоне. Между обедом и завтраком у меня перебывало немало народа и, между прочим, Н. Н. Покровский, с которым мне помешали переговорить толком, так что мы условились встретиться с ним у меня же на следующий день, в воскресенье, в 3 часа. Эта встреча, однако, не состоялась. В воскресенье, 28 мая, во время моего завтрака, ко мне пришел неожиданно его сын и передал, что отец его не придет ко мне, так как утром получил сообщение от госпожи Пуришкевич, что будто бы в этот день у него, у меня, у А. Ф. Трепова и у Тхоржевского должны быть произведены обыски.

Вечером, в тот же день, когда у меня сидели все мои сестры, я получил письмо от госпожи фон Мекк. Его принес незнакомый мне молодой офицер и сказал, что содержание письма ему известно и он подтверждает правильность сообщения.

Письмо предупреждало меня, что госпоже Мекк стало известно из большевистских кругов, что меня решено арестовать, и она советует мне не ночевать некоторое время дома. Сообщение это произвело на меня самое тягостное впечатление, я почувствовал острую боль в голове и, под влиянием первого впечатления, решил даже последовать данному совету и идти ночевать к одной из моих сестер. Мы вышли даже с женой на Моховую, но немедленно вернулись домой, так как все доводы склоняли меня к убеждению в полной неразумности такого шага. Если действительно решили меня арестовать, то ночевкою вне дома я мог только ухудшить мое положение.

В моей квартире или около моего дома устроили бы наблюдение и меня захватили бы, как только я вернулся бы домой. Самый факт ночевки вне дома был бы поставлен мне в обвинение и дал бы только повод упрекать меня в конспиративности, тогда как главным моим оружием защиты являлся всегда мой открытый образ жизни, чуждый всяких политических комбинаций и свободный от малейшего участия в соглашениях с кем бы то ни было на почве политических отношений.

Мы вернулись домой. Прошло ровно три недели, из которых более половины я проболел, и ничто не указывало на то, что мне угрожает обещанный арест. Я перестал даже думать о нем, совершенно успокоился, начал выходить из дому, занимался кое-какими делами и стал уже уверенно относить сделанное мне предупреждение об аресте к числу очередных выдумок, на которые так все стали тороваты[54] во всей России.

В воскресенье, 17/30 июня я съездил к Гуту, отвез ему в знак благодарности за оказанную мне помощь две дорогие китайские вазы, принадлежавшие мне почти 30 лет, услышал от него самое решительное опровержение слухов о моем аресте и провел весь вечер совершенно спокойно дома.

Я лег спать в обычное время, скоро и крепко заснул, как вдруг, после 2 часов, жена пришла ко мне в спальню со словами: «Вставай, у нас обыск». Я ответил ей: «Ну, значит, меня пришли арестовать».

Я прошел в переднюю, где застал целое общество: какого-то комиссара, предъявившего мне ордер председателя Чрезвычайной следственной комиссии Урицкого, уполномоченного по дому Скордели, старшего дворника и трех субъектов в солдатской форме, без оружия.

В ордере содержался приказ: произвести обыск и арестовать всех взрослых мужчин.

Я не сказал жене, что буду арестован, и почти три часа происходила отвратительная операция обыска, с отпиранием всех ящиков, забиранием всего, что было в письменном столе, и того, что было в ящиках, причем бумаги забирались без всякого прочтения и без малейшего разбора. Одни откладывались для увоза, другие оставлялись на месте без всякого рассмотрения, но зато все ящики были открыты, повсюду искали тайных хранилищ, — разумеется, никаких не нашли.

Вся эта процедура носила глубоко оскорбительный и совершенно бессмысленный характер. В одном из ящиков письменного стола, которые, кстати, освещались потайным электрическим фонарем, комиссар обнаружил закрытый портфель, заставил меня его открыть и нашел в нем пакет, заключающий в себе самые нужные мои семейные документы: завещание, метрики, всякие денежные расписки; но он даже не потрудился посмотреть содержимое пакета, вынул его просто из портфеля, бросил его в один ящик, а портфель в другой.

После обысков в кабинете и отобрания бумаг без всякого разбора начался осмотр всей квартиры, такой же унизительный и такой же бессмысленный: заглядывали под диваны и кресла, открывали ящики столов, в спальной жены смотрели под матрасом и подушками, перерывали бельевые шкафы, осматривали всякие закоулки до кухни и кладовой включительно.

В кладовой обнаружен был ящик серого мыла для прачечной и куски прошлогоднего сухого мыла, которые забрали солдаты, несмотря на уговоры комиссара. Забрана была также стоявшая открыто в библиотеке однозарядная австрийская винтовка, без патронов, присланная мне пограничной стражей.

Справедливость заставляет, однако, сказать, что при обыске ничего украдено не было и даже, когда комиссар обнаружил в письменном столе небольшую металлическую шкатулку для денег и потребовал открыть ее, то, убедившись в том, что денег в ней было лишь несколько сот рублей, он не проявил никакого желания отобрать эти деньги. Правда, в эту пору около него не было солдат.

Вся эта отвратительная процедура продолжалась почти 3 часа. Ровно в 5 часов мне было предложено одеться, и в 5 с четвертью меня посадили в открытый автомобиль, рядом со мной поместился комиссар, а рядом с шофером солдат с ящиками мыла. Утро было ясное, безоблачное. Город еще не проснулся, было совсем пусто на Невском, и только в открытые двери Казанского собора входили люди поодиночке.

Меня отвезли на Гороховую, № 2, где помещалась Чека, в помещении бывшего градоначальства.

Быстро провели через регистратуру и канцелярию коменданта, заведовавшего арестованными, и без четверти 6 я был уже отведен в помещение под № 96 и водворен в огромную комнату, в которой содержалось не менее 60 человек, занимавших не только все плотно поставленные по стенам друг к другу кровати с рваными мочальными и соломенными матрасами, но и все пространство грязного пола комнаты. Вся эта людская масса спала безмятежным сном, раздетая почти донага; от храпа стоял какой-то гул, и дышать было нечем. Вонь от ножного пота, прогорклого табачного дыма и испарений разгоряченных тел напоминала какую-то помойную яму. Сесть было не на что; я оставался некоторое время в каком-то оцепенении посреди узкого, свободного от кроватей прохода в пальто и шляпе. Мною владело какое-то тупое, полубессознательное состояние, свободное даже и от страха, и от злобы.

Из неизвестности и оцепенения меня вывел какой-то незнакомый голос субъекта, дремавшего сидя у небольшого столика у единственного окна. Этот субъект обратился ко мне фамильярно со словами: «Здравствуйте, Владимир Николаевич! Мы вас ждали еще ночью, так как нам сказали еще в 10 часов вечера вчера, что подписана бумага о вашем аресте и что вас привезут к нам».

Удивленный таким обращением, я полюбопытствовал узнать, с кем имею удовольствие говорить, так как личность этого субъекта, с коротко остриженной головой, давно не бритой бородой и усами, в рваных штанах, в грязной рубашке и опорках на босую ногу, была мне совершенно неизвестна и напоминала типичного представителя ночлежных домов. Он назвал себя бывшим рабочим Экспедиции заготовления государственных бумаг Ушаковым, которого я знал хорошо по рабочему движению 1905 года и с которым сталкивался не раз, как с депутатом от рабочих в 1906–1907 годах, и на выраженное мною удивление — каким образом я вижу его в числе арестантов и с совершенно изменившейся наружностью, я получил весьма неожиданный ответ, данный мне громким голосом, без малейшего стеснения тем, что ответ этот не могли не слышать сидевшие у самых дверей стражники: «Ведь вы знаете, что я всегда был социал-демократом и защищал рабочих, хотя они, подлецы, того и не заслуживали, но для этих негодяев — большевиков — я оказался черносотенцем, и они стали меня всячески преследовать, не раз арестовывали, опять выпускали, разорили вконец.

Мне пришлось скрываться, менять наружность и паспорт, а меня опять затравили, — обвиняют в какой-то агитации, пригнали сюда. Только тут долго не продержат — отправят в Кресты или пересыльную. Мне-то это наплевать, а вот вам здесь очень худо, и в этой комнате вам никак оставаться нельзя, и как-нибудь надо попасть в политическую комнату, а то здесь недолго и до беды».

На мой вопрос, что разумеет он под этой бедой для меня, Ушаков, совсем не стесняясь тем, что кое-кто из арестованных стал просыпаться, изложил мне такую характеристику населения этой камеры: «Тут хуже всякого ночлежного дома, это настоящая яма — кого только здесь нет. Вон в углу лежат четыре ломовых извозчика, приведенные сюда за то, что участвовали в забастовке, а там вон в углу — восемь человек матросов, про которых говорят, что убили боцмана. А еще компания красноармейцев, но они просто пьянствовали и побили комиссара. А вон там в углу — теплая компания, которой сторонятся все, потому что у них недалеко и до ножевой расправы, а еще есть несколько мужиков, взятых за спекуляцию. А вся их спекуляция заключалась только в том, что приехали сюда искать косы, а им объяснили, что за деньги они ничего не купят, а вот если есть сахар, так за каждый фунт сахара можно купить две косы. Вот они и собирали всю зиму по кусочкам, собрали со всей деревни 20 фунтов, а их на вокзале накрыли и предоставили сюда. Вот они и маются здесь целую неделю. Расспросите-ка их сами, так они вам лучше моего расскажут, что им теперь в деревню показаться нельзя, так как они взялись привезти 20 кос, и никто им не поверит, что у них сахар отобрали и самих проморочили здесь. А есть тут еще три спекулянта: привезли 2 пуда сметаны продавать в Петроград, соблазнившись высокой ценой. Их также забрали и вместе со сметаной предоставили сюда; от них нам всем большая польза — часть сметаны разошлась по дому здесь, а часть кладут и нам в щи, которые вы будете кушать сегодня и завтра».

За этими разговорами прошло время до 9 часов утра. В эту пору из соседней комнаты, дверь из которой приходилась как раз у стола, за которым я сидел против Ушакова, появилась всклокоченная, неумытая, полураздетая фигура совершенно мне незнакомого субъекта, оказавшаяся впоследствии неким господином Гуго, арестованным за спекуляцию, и человеком бесспорно весьма темным, который, называя меня также по имени-отечеству и титулуя меня графом, пригласил перейти в комнату для «политических», сказав, как и Ушаков, что меня ждали еще с вечера и даже решили потесниться, чтобы уступить мне кровать.

При этом господин Гуго весьма развязно и громко, несмотря на то, что камера уже проснулась и многие встали, заявил: «Не можете же вы оставаться с этой сволочью», что не помешало тому же господину Гуго, с частью той же «сволочи» в конце недели добыть откуда-то вина и изрядно напиться. По-видимому, они приобрели вино в помещении канцелярии.

Следом за ним из той же комнаты вышел благообразный человек, отрекомендовавшийся Гарязиным, и сказал, что сохранил обо мне самую добрую память, когда посетил меня вместе с Пуришкевичем по делам Национального союза студентов. Через две недели его расстреляли.

В маленькой комнате, куда меня ввели, я нашел, кроме Гуго, пять человек: генерала Рауха, генерала Гольдгаура, виленского предводителя дворянства Крассовского, богатого рижского хлеботорговца Мухина и уже упомянутого бывшего председателя Национального союза студентов Гарязина. Все они отнеслись ко мне с величайшим вниманием, занесли в свою группу для получения обеда и наперерыв друг перед другом предложили занять одну из кроватей, сказав, что каждый из них охотно перейдет в общую камеру. И в этой комнате, невзирая на ранний час и настежь открытое окно, стояла невероятная духота. Рой мух облепил стены и кровати, и двигаться в ней не было никакой возможности. Между столом и кроватями едва оставался проход, достаточный для того, чтобы продвинуться к постели, на которой приходилось лежать или сидеть целый день.

Не желая стеснять этих великодушных товарищей моих по заключению, я пошел в соседнюю, вторую политическую комнату разыскивать себе пристанище. В эту комнату было нелегко пройти, так как она соединялась с большой камерой узким, темным коридорчиком, проходившим позади первой комнаты. Коридор был сплошь занят двумя столами, на которых еще спало трое арестованных, валявшихся на грязнейших сенниках.

Из коридорчика нужно было попасть в темную прежнюю кухню, в которой на плите, на сломанной кровати и на столе на таких же сенниках спало еще трое арестованных, и уже из этой кухни был вход во вторую политическую камеру, в которой мне было суждено провести все 10 дней.

Комната эта меньше первой, также в одно окно, такая же душная, заполненная мухами, с отвратительно-грязным полом, заставленная сплошь четырьмя кроватями и двумя столами, на которых лежали частью мочальные матрасы и такие же подушки, частью соломенники в рваных, грязных покрышках, свалявшиеся до такой степени, что приходилось употреблять особые ухищрения, чтобы найти мало-мальски возможную позу для лежания.

Сидеть, а тем более двигаться в этой комнате не было никакой возможности. В ней я нашел генерала князя Ю. И. Трубецкого[55], бывшего министра торговли Временного правительства и петроградского генерал-губернатора Пальчинского, впоследствии расстрелянного вместе с Н. К. Мекком, бывшего военного министра Временного правительства Верховского, состоящего теперь на службе у большевиков, студента Васильева, некоего господина Умнова, железнодорожного деятеля Чумакова и офицера сербской службы Матвеева-Обреновича.

Седьмое место было занято каким-то молодым человеком в морской форме (фамилия его так и осталась мне неизвестной, так как он все время был известен под кличкой Черный капитан). Его, впрочем, не оказалось налицо, он все время где-то витал в пространстве, находясь, по-видимому, в близких отношениях с тюремным надзором. Первые дни, впрочем, он изредка появлялся в комнате, ложился на свою постель, и его все сторонились, и никто с ним и при нем не разговаривал. Во вторую половину недели он вовсе исчез из комнаты и уступил место семнадцатилетнему мальчику, одетому в морскую форму, посаженному под стражу по обвинению в подделке ассигновки на 149 000 рублей.

Из последующих рассказов выяснилось, что этот Черный капитан был попросту главою налетчиков-матросов, с которыми он ограбил несколько квартир, похваляясь тем, что извлек из этой операции и поделил с кем нужно около 8 миллионов рублей (вероятно, врал), был захвачен с двумя матросами на месте преступления, выдал всех своих товарищей, из коих два, задержанные при краже, были расстреляны тут же на Гороховой, незадолго до моего ареста. Захваченные впоследствии остальные его сподвижники подверглись той же участи, а сам он, по-видимому, вошел в близкие сношения с господами правителями, по крайней мере, в минуту моего освобождения я застал его в канцелярии, ведущим какие-то записи в книгах…

Все население комнаты встретило меня с поразительной предупредительностью. Пальчинский, игравший роль распорядителя, предложил занять кровать Верховского, уходившего в Кресты, и я водворился окончательно на жительство в это помещение.

Вскоре Верховский, Чумаков и Умнов были также переведены в Кресты; на их место появился мало симпатичный саперный генерал Коленковский, не разговаривавший вовсе ни с кем, и молодой офицер-летчик Троицкий, с которыми и прошла вся остальная часть моего ареста.

Я должен помянуть особенным словом благодарности моих товарищей по жизни в этой комнате; не было того внимания и той услуги, которую они бы не старались мне оказывать наперерыв, а когда на третий день я заболел сердечными припадками, то это внимание приняло даже трогательную форму.

Они поочередно следили за мной и даже ночью вставали, чтобы смочить водою холодные компрессы, которые по недомыслию врача прикладывались мне на сердце и голову, вместо того чтобы облегчить мои страдания теплым компрессом.

Первый день прошел без всяких инцидентов. Тоскливо тянулось время, жара в комнате становилась невыносимой, и сравнительно бодрое настроение духа поддерживалось убеждением всех, в особенности Пальчинского, в том, что меня допросят немедленно и не смогут держать продолжительное время, так как всем было известно мое прошлое. В ту пору еще верили, что существует все-таки элементарная справедливость… Ночью я не смыкал глаз ни на одну минуту как от невыносимой жары, так и от невероятного шума во дворе, от автомобильных гудков, песен и музыки в жилых квартирах.

Утром во вторник появились первые признаки отвратительного ощущения в сердце; порою я просто задыхался, но приписывал это все отчасти нервному состоянию, а главным образом невероятной духоте и жаре в комнате.

На следующий день, в среду, около часа дня, меня позвали будто бы для допроса, и все приветствовали мое скорое избавление. Оказалось, однако, что меня привели в кабинет заместителя председателя комендатуры господина Бокия, где я застал моего знакомого Гута, добившегося от имени швейцарского посланника узнать причины моего ареста и оказать мне какую-нибудь помощь. Он встретил меня словами, что мой арест не имеет никакого личного ко мне отношения, что ко мне не предъявляется решительно никаких обвинений и что в этом он видит полное основание для меня быть совершенно спокойным. В разговор вмешался господин Бокий, который подтвердил заявление Гута и прибавил от себя лично нечто, внесшее в мою душу величайшее смущение.

Он сказал буквально следующее: «Вы арестованы по прямому приказу из Москвы и совсем не потому, что вас обвиняют в чем бы то ни было, так как мы отлично знаем, как и вы сами, что вас ни в чем обвинять нельзя. Но вы арестованы как бывший царский министр, потому что советская власть, решившая судьбу членов бывшего императорского дома Романовых, считает также нужным решить и вопрос обо всех царских министрах».

На мое замечание, что арестован я один и никто из других министров аресту не подвергался, Бокий добавил: «Да это пока, мы получили приказ из Москвы, и вы на будущей неделе будете переведены в Москву, в распоряжение Совета народных комиссаров. Здесь же вас никто допрашивать не будет, так как нам не о чем вас допрашивать». Заявление это меня положительно ошеломило, и мне разом представился ужас переезда в качестве арестанта в Москву, бессрочное там содержание в тюрьме, перспектива, быть может, разделить участь Щегловитова и Белецкого…

Мысль о положении жены и ее вынужденном переселении туда же и рой других безнадежных мыслей о тех, кого я любил и кому я был дорог, — пронесся молнией в моей голове…

Я вернулся в свою камеру, поделился впечатлением с Трубецким и Пальчинским, причем последний отнесся к заявлению Бокия с полным недоверием, говоря, что эти негодяи сами не знают, что делают и говорят, но меня эти слова мало успокоили. Тяжелое раздумье делало свое дело, и к вечеру со мною приключился жестокий сердечный припадок.

Ночь прошла опять без сна, несмотря на то, что из дому мне прислали подушку, белье и одеяло, припадки стали учащаться, и когда я в четверг днем был вызван на свиданье с женой, то я даже не обрадовался этому, зная вперед, что мой измученный вид произведет на нее удручающее впечатление. Так оно на самом деле и вышло. Сколько ни старалась она поддерживать меня обещанием поездки в Москву Гута, хлопотать о моем освобождении, но я видел, что она едва держится на ногах, и я вернулся в камеру окончательно разбитым.

Последующие шесть дней были сплошным невыносимым кошмаром — я почти не вставал с постели, мучаясь невыносимым ощущением в сердце; жара в камере, доходившая до 38 градусов Реомюра, лишала просто возможности дышать, и даже ночью не становилось легче, так как раскаленная крыша не охлаждалась даже после захода солнца.

Мои товарищи по заключению два раза думали, что я перешел уже в лучший мир, и ежедневно вызывали ко мне доктора для оказания мне помощи. Доктор в свою очередь настаивал на переводе меня в тюремную больницу, от чего я решительно отказывался, ясно понимая, что с переходом в больницу мой арест только продолжится. Оставаясь же на Гороховой, я все надеялся на то, что, находясь под непосредственным начальством Чека, я невольно заставляю скорее допросить меня, а в связи с допросом во мне жила надежда на скорейшее освобождение.

Мною постепенно овладела характерная для арестованного апатия, — я перестал считать дни, примирившись с мыслью, что этих дней придется просидеть неопределенное количество. Меня угнетала только мысль о моих близких, об их мучениях и о сознании бессилия сделать что бы то ни было. И эти мысли были мне гораздо тягостнее, чем мое личное унизительное и тягостное положение.

За все последние пять дней никто из начальства к нам не заглядывал; только за последние 3–4 дня, поздно по вечерам, к нам стал появляться, чаще всего в пьяном виде, помощник коменданта Кузьмин, наиболее, впрочем, порядочный из всего состава надзора, и изрядно надоедал нам своей бессвязной болтовней человека, не отдающего себе отчета в том, что и кому он говорит…

В субботу, в шестом часу, наше невольное население камеры № 96 было взволновано как-то неожиданно быстро дошедшим до нас известием об убийстве германского посла графа Мирбаха в Москве. На этой почве стали возникать всевозможные предположения о занятии Петрограда немцами и о возможном близком нашем освобождении. Ничто, однако, не оправдывалось. В воскресенье мне опять стало худо, пришел доктор, Пальчинский опять насел на него, он вторично меня выслушал и подтвердил, что я страдаю миокардитом, чего, я думаю, у меня, однако, не было, и сказал, что он решил, рискуя даже навлечь на себя гнев большевиков, подать письменное заявление о том, что мое дальнейшее содержание под арестом грозит опасностью жизни. Вечером в воскресенье тюрьма снова пережила тревожные часы. В связи с расстрелом Пажеского корпуса, откуда красные вышибали социалистов-революционеров, возникла паника среди арестантов по поводу того, что в городе начались беспорядки и что можно ожидать нападений и на наше помещение.

Поводом к такой панике послужило заявление стражи, что при первых признаках нападения она побросает оружие и скроется из помещения и советует то же сделать и арестантам. Наша камера сохранила обычное спокойствие, и когда серб Обренович пришел сказать нам, что в соседнем помещении Манус страшно волнуется и спрашивает, как ведем мы себя, то мы посоветовали ему побольше хладнокровия, так как все равно мы ничего сделать не можем.

Упоминая имя Мануса, я должен отметить, что встреча с этим субъектом была мне глубоко неприятна. Я давно не подавал ему руки, не отвечал на поклоны, зная все его предосудительное прошлое и его гнусную роль, сыгранную в моем увольнении. Естественно поэтому, что когда, в день своего прибытия на Гороховую, кажется на третий или четвертый день моего заключения, он проявил стремление попасть именно в нашу комнату и хотел даже подойти ко мне с приветствием, я не ответил на это приветствие и остался лежать на кровати. Из неловкого положения выручил Пальчинский, также хорошо знавший его, и заявил ему своим зычным голосом, что в нашей комнате нет свободного места и даже имеется много кандидатов, если произойдут перемены среди арестованных.

Упомяну еще одну характерную особенность моего содержания.

Помещение, в котором я прожил более недели, было до такой степени грязно, что в течение трех дней я не мог войти в примитивную уборную: при первых случаях холеры арестованным в политических камерах пришлось принять экстренные меры к очистке, и мы собирались даже сами вымыть эту ужасную клоаку, но нашлось двое из сидевших в большой камере, которые и занимались главным образом загрязнением помещения, предложивших «политическим» собрать 15 рублей и заплатить им за труд. Мы охотно пошли на эту денежную повинность.

Забыл еще упомянуть, что во вторник меня, как и всех, водили сниматься, и, таким образом, в коллекции арестованных мое изображение красуется среди изображений карманных воров, взломщиков, ночных грабителей и тому подобных объектов антропометрии.

Днем в воскресенье, когда все обитатели пошли «на прогулку» в большую свободную комнату во втором этаже, а я остался лежать один, в комнату вошел отвратительного вида латыш, второй помощник коменданта, и обратился ко мне со словами: «Чего вы лежите, лучше и вам погулять — ведь вас скоро выпустят». Я не отдавал себе отчета в его словах, потому что тюремная молва приписывала ему все зло в условиях нашего содержания.

Глава III

Допрос меня Урицким. — Усиление террора в Петрограде и массовые аресты. — Три предложения вывезти меня из России. — Предупреждение о предстоящем новом моем аресте. — Подготовка к бегству. — Переход через Финляндскую границу. — Путь в изгнание. — Равийоки. Выборг. Гельсингфорс. Христиания. Берлин. Лондон и Париж. — Глубокое разочарование политикой союзников по отношению к большевикам

Во вторник, 9 июля, в 11 часов утра, неожиданно для меня и для всей камеры меня позвали на допрос к Урицкому.

Неожиданность заключалась в том, что только накануне вечером Урицкий приехал из Москвы, а также и в том, что допрос был назначен в 11 часов утра. Этот советский сановник обыкновенно вершил свое государственное дело по ночам и не появлялся в помещении комиссии ранее двух часов пополуночи. Когда я пришел в его кабинет в сопровождении вооруженного мальчишки, улегшегося тут же на диван, мне предложено было сесть на стул сбоку письменного стола и самому записывать свои показания. Я отказался от этого, потому что был настолько слаб и нервно расстроен, что перо буквально не повиновалось моей руке. Урицкому самому пришлось исполнить этот труд. После обычных вопросов об имени, отчестве и фамилии, летах и месте жительства допрос продолжался в следующем виде. Записываю его со стенографическою точностью.

Вопрос: Вы, кажется, недавно приехали из Кисловодска? Когда вы приехали?

Ответ: В пятницу, 26 мая старого стиля.

В. Почему вы подчеркиваете «старого стиля»?

О. Потому что я не привык еще к новому стилю и могу ошибиться при переложении старого на новый, а всякая ошибка или малейшая неточность могут мне быть поставлены в вину.

В. Когда вы выехали из Кисловодска?

О. В среду, 16 мая в 8 часов вечера.

В. Вы уехали в Кисловодск из Петрограда по причине здоровья или по каким-либо другим причинам?

О. Я просто желал провести в Кисловодске два осенних месяца и поправить мое сердце, давно нуждающееся в лечении.

В. Когда вы уезжали из Петрограда, вы именно предполагали остаться там до весны?

О. Нет, я уезжал всего на два месяца и наметил вернуться тотчас после Нового года. У меня были даже обеспечены места для обратного проезда в начале января. Но железнодорожное сообщение прекратилось, и я вынужден был остаться лишних пять месяцев и выехал из Кисловодска лишь 16 мая с первым поездом, в котором я надеялся добраться до места.

В. Нам известны, однако, случаи приезда с Кавказа и раньше мая месяца.

О. Мне такие случаи также известны, но все поездки ранее совершались в условиях для меня недоступных. Я не мог в мои годы и притом с женой поехать в товарных вагонах, сидеть на промежуточных станциях по несколько дней, подвергаться всяким насилиям и даже опасностям, и в особенности подвергать им мою жену.

В. Так что у вас не было каких-то особых оснований, чтобы приехать сюда именно в конце мая?

О. Разрешите мне для более точного ответа видоизменить ваш вопрос. Я понимаю его в том смысле, что вы хотите узнать от меня, не было ли у меня в виду каких-либо особых событий, долженствующих совершиться в Петрограде, которые побуждали меня быть в это время здесь?

В. Да, это точно выражает мою мысль.

О. В таком случае я могу категорически заявить, что ни в конце мая, ни в начале, ни в середине какого-либо другого месяца не могло совершиться в Петрограде или ином пункте России каких бы то ни было событий, которые заставляли бы меня находиться в центре этих событий.

В. Ваш категорический ответ дает мне право понять, что вы вообще отказались от какой бы то ни было политической деятельности?

О. Совершенно верно.

В. Чем же объясняется такое ваше решение, после того, как вы играли всем известную политическую роль?

О. Только тем, что четыре года тому назад я вынужден был покинуть политическую деятельность без моего на то согласия, и притом в таких условиях, при которых я дал тогда же себе слово никогда более не возвращаться к активной политической деятельности.

В. В чем же заключались главные причины, побудившие вас принять такое категорическое решение?

О. Их было три: 1) Мой уход с активной деятельности оставил во мне чувство глубокого разочарования и убеждение в том, что люди моего склада, или, вернее, с моими недостатками, не должны возвращаться на политическую сцену; 2) Мое здоровье было тогда расшатано, а теперь тем более подорвано, и я могу добросовестно сказать, что отдал все мои силы родине; 3) Старые люди, как я, не должны повторять грубой ошибки тех, которые думают, что они должны до самой могилы делать прежнее дело. Я полагаю, что новые условия требуют новых песен, а их могут петь только новые птицы.

В. В чем заключались главные причины вашего увольнения?

О. Их было много, и, излагая их, я должен отнять у вас много времени и, кроме того, войти в чисто субъективную оценку, так как видимые и официальные причины — одно, а действительные поводы и основания — совсем другое.

В. Укажите бегло на главные.

О. Либералы считали меня чрезмерно консервативным, а консерваторы слишком либеральным и недостаточно национально настроенным к известным вопросам. Придворные круги вообще не оказывали мне особой поддержки, а в числе представителей высшей бюрократии также не было недостатка в людях, неблагоприятно настроенных ко мне, как и к каждому, занявшему высший пост.

В. Вы упомянули о правых партиях. Чем они были недовольны вами?

О. Одни осуждали меня за то, что я не поддерживаю некоторые крайние партии, а другие за то, что я будто бы слишком сочувствую инородцам. В Киеве, после убийства Столыпина, как вы, вероятно, помните, меня открыто обвиняли в том, что я предотвратил еврейский погром и принял по телеграфу меры к предотвращению таких же погромов во всей черте еврейской оседлости. «Новое время» и «Гражданин» подхватили это неудовольствие на меня, и мое вступление на должность председателя Совета министров сопровождалось даже резкими нападками и обвинениями меня в антинациональной политике.

В. Ваш допрос мог бы быть на этом закончен, и я, вероятно, сделаю распоряжение об освобождении вас, но я имею еще обратиться к вам с двумя вопросами, не касающимися поводов к вашему аресту. Я рассчитываю на то, что вы дадите мне откровенный ответ; вы можете, во всяком случае, верить мне, что ваши ответы не повлияют на ваше освобождение — оно будет сделано.

О. Не могу ли я осведомиться ранее о поводах моего ареста и узнать, чем вызван был ночной обыск у меня, как у преступника, содержанию меня более недели в унизительных условиях, в такой обстановке, которая едва не стоила мне жизни?

Урицкий. Нам попали в руки некоторые письма, в которых упоминалось ваше имя в связи с разными планами борьбы против советской власти, и в них указывалось, что было бы желательно поставить вас, как опытного государственного деятеля, во главе будущего правительства, так как при ваших умеренных взглядах можно рассчитывать на сочувствие широких слоев общества. В одном письме говорилось даже, что нужно поехать в Кисловодск и добиться вашего согласия. Говорилось даже, что вы, конечно, будете отказываться, но этим не следует смущаться и нужно настаивать.

В. В этих письмах имеется ли указание на мое участие в подобных планах и мне ли эти письма адресованы?

О. Нет, не вам, и таких указаний, изобличающих вашу роль, у нас нет.

В. В таком случае почему же арестован я, а не те лица, которые писали эти письма? Ведь, с точки зрения советской власти, эти люди умышляли против нее, арестовали же меня, находившегося в это время далеко от Петрограда.

О. В революционное время трудно так рассуждать. Лица, писавшие письма, особого интереса для нас не представляют, вы же были всегда человеком заметным.

В. Но ведь вследствие ареста я не перестал быть заметным, и, если завтра вы прочтете такое же письмо с упоминанием моего имени, а я не буду иметь о нем ни малейшего понятия, вы снова прикажете меня арестовать?

О. Что касается моей комиссии, то вы можете считать себя совершенно обеспеченным, а за других я вам ничего сказать не могу, и даже скажу прямо, что если получу из Москвы приказание снова арестовать вас, то конечно немедленно исполню.

Мои вопросы к вам касаются двух разнородных предметов. Вы хорошо знали бывшего императора?

Я. В течение десяти лет я был у него постоянным докладчиком и думаю, что я успел хорошо его узнать.

Урицкий. Как вы считаете, он сознавал все то зло, которое он делал стране, или нет?

Я. Мне трудно ответить на ваш вопрос, не зная, что подразумеваете вы под наименованием зла, причиненного императором России.

Урицкий. Всякий отлично знает это — гонение всего светлого, всякого стремления к свободе, поощрение одного ничтожества, сотни загубленных поборников правды, вечные ссылки, преследования за всякое неугодное слово, наконец — эта ужасная война. Да что об этом говорить! Вы и сами только делаете вид, что не знаете этого, о чем я вас спрашиваю.

Я. Совсем нет, я просто хочу знать точно, о чем вы меня спрашиваете. Десять лет я был докладчиком у государя, я хорошо знаю его характер и могу сказать по совести, что сознательно он никому не причинил зла, а своему народу, своей стране он желал одного — величия, счастья, спокойствия и преуспевания. Как всякий, он мог ошибаться в средствах, по мнению тех, кто его теперь так жестоко судит.

Он мог ошибаться в выборе людей, окружавших его, но за все 10 лет моей службы при нем, в самых разнообразных условиях и в самую трудную пору последнего десятилетия, я не знал ни одного случая, когда бы он не откликнулся самым искренним порывом на все доброе и светлое, что бы ни встречалось на его пути. Он верил в Россию, верил, в особенности, в русского человека, в его преданность себе, и не было тех слов этой веры, которых бы он не произносил с самым горячим убеждением. Я уверен, что нет той жертвы, которую бы он не принес в пользу своей страны, если бы только он знал, что она ей нужна.

Быть может — повторяю — он не всегда был хорошо окружен. Его выбор людей мог быть не всегда удачен, но в большинстве ошибок, если они и были, виноват был не он, а его окружающие. Я знаю это по себе. Немало было случаев, когда мне приходилось говорить открыто не то, что государь хотел слышать от меня, но я не помню ни одного случая, когда я не имел возможности направить дело так, как мне казалось лучше для блага страны и его самого, и каждый раз государь не только принимал мои возражения без всякого неудовольствия, но и благодарил меня за то, что я ему говорил правду и делал это открыто. Другим это тоже не запрещалось, но делали ли они это или не делали — это другой вопрос…

Урицкий. А вы не думаете, что бывший император был просто умалишенным?

Я. До самого моего ухода, в начале 1914 года, я видел государя постоянно. Он был совершенно здоров. Быстро схватывал всякое дело, обладал прекрасной памятью, хотя несколько внешнего свойства, он обладал очень бодрым и быстрым умом, и никогда я не замечал в нем ни малейших отклонений от этого состояния. Потом я его видел всего два раза после моего увольнения в начале 1914 года. В последний раз я видел императора 19 января 1917 года. Я пробыл у него в кабинете всего несколько минут и притом по личному его вызову, и, не видав его перед тем целый год, я был поражен произошедшей с ним переменой. Он похудел до неузнаваемости, лицо его осунулось и было изборождено морщинами. Глаза совершенно выцвели, а белки имели мутно-желтый оттенок, и все выражение лица с болезненно-принужденной улыбкой и его прерывистая речь оставили во мне впечатление глубокого душевного страдания и тревоги. Все это было, несомненно, последствием выпавших на его долю переживаний того времени.

Приехав домой, я долго не мог освободиться от этого тягостного впечатления, и я сказал моим близким, что считаю государя тяжко больным.

Урицкий. Я не буду дальше останавливаться на этом вопросе. Советская власть решила вынести действия бывшего императора на рассмотрение народного суда, и вы, конечно, будете допрошены в качестве свидетеля по этому делу.

Другой вопрос мой касается некоего финансиста Мануса. Знаете ли вы его и что можете сказать об этой личности?

Я. Манус у меня никогда не бывал, так же как и я у него, но он дважды посещал меня в министерстве, в бытность мою министром финансов, и я имею ясное представление о нем, как о биржевом спекулянте и финансовом дельце. Я должен предупредить вас, что я был всегда самого дурного о нем мнения, и должен быть особенно сдержан теперь, когда он содержится в том же арестном положении, как и я. По-своему он имел право быть недоволен мною, так как я дважды воспользовался властью министра финансов против него, не допустив избрание его в члены правления Владикавказской железной дороги и не утвердив его в звании биржевого маклера. В том и другом случае я сознательно взвесил все обстоятельства дела и руководился, конечно, той репутацией, которой пользовался Манус в то время.

Урицкий. Когда это было?

Я. Это было в 1909 или 1910 году. Манус отплатил мне за это, приняв деятельное участие в интриге против меня, и открыто похвалялся тем, что мое увольнение произошло будто бы при самом деятельном его сотрудничестве. Справедливо ли это — я не знаю.

Урицкий. Если бы вы узнали теперь, что Манус занимается разными спекулятивными операциями, то как, по вашему мнению, следует на это смотреть: как на действие чисто спекулятивное, то есть имеющее целью просто нажить деньги каким-либо способом, или же под ним может быть какая-нибудь политическая подкладка, то есть поддержка какой-либо партии или преследование какой-нибудь политической комбинации?

Я. Не зная, в чем именно заключались спекулятивные действия Мануса, я затрудняюсь высказать свое мнение, но полагаю, однако, что Манусу едва ли есть теперь дело до политики и что, всего вероятнее, он, как и всегда, стремился главным образом наживать деньги.

На этом кончился мой допрос.

Урицкий дал мне прочитать и подписать сокращенно, с большими пропусками многих моих показаний, но верно записанные по существу мои заявления и выдал мне пропуск на освобождение меня, забыв, однако, подписать его. Мне пришлось возвращать его к подписи.

На обращенную мною к нему просьбу возвратить мне отобранные бумаги и, в частности, четыре доверенности, выданные мне разными лицами в Кисловодске, по которым я должен был немедленно начать хлопоты, Урицкий вызвал своего секретаря, девятнадцатилетнего Иоселовича[56], отдал ему об этом распоряжение, и я отправился к себе в камеру, наверх, собирать свои пожитки, чтобы поспешить домой.

Мои товарищи по заключению встретили меня с неподдельной радостью; наперерыв они старались помочь мне в укладке моих немногих вещей. В канцелярии мне разрешили оставить их до присылки за ними человека, и я налегке, с одним пальто в руках поспешил оставить это ужасное помещение.

Внизу, в последних дверях, ведущих в швейцарскую, где отбираются пропуска, я встретил госпожу Раух, которая успела сказать мне только, что моя жена тут же в швейцарской, как и ежедневно, и тщетно добивается свидания со мною.

Нашему с женою обоюдному удивлению при такой неожиданной встрече не было предела. Я не чаял встретить тут ее, а она подумала в первую минуту, что меня переводят в другое место, и не могла сдержать своей радости, когда узнала, что я свободен и могу с ней вместе вернуться домой. Она взяла меня под руку, так как от слабости мне трудно было идти, и мы тихонько добрели пешком до Моховой, зайдя по дороге в Казанский собор.

Так кончился этот кошмар. Потом, находясь уже в безопасности, я нередко переживал воспоминания о том унижении, которое пришлось пережить, и все спрашивал себя, почему же меня освободили, когда столько людей загублено, и каждый раз я твердил себе одно: Господь защитил меня и не дал свершиться злому делу. А с другой стороны, приходила в голову мысль, что, может быть, этим арестом я избавился от худшего.

Ведь всего две недели спустя после моего освобождения в Петрограде произведены были массовые аресты, захвачены многие из моих знакомых: Суковкин, Зиновьев, Бутурлин, Лазарев, генерал Вернандер, генерал Поливанов… Одних продержали в заключении многие месяцы без допроса и в условиях даже худших, чем меня, других расстреляли без суда.

После освобождения я первое время почти не выходил из дому, но сравнительно скоро успокоился, пришел, что называется, в норму и стал вести обычный образ жизни, полный, конечно, всяких тревог и опасений.

До 21 июля все шло сравнительно сносно, но с этого дня начались повальные аресты кругом, среди людей одного со мною круга и даже близких нам знакомых. Арестовали, кроме выше перечисленных лиц, князя Васильчикова, В. Ф. Трепова, Охотникова, графа Толя, А. Ф. Трепова, близкую нам девушку — Маргариту Саломон.

Каждый день только и приходилось слышать о захвате либо того, либо другого из знакомых. По дому все больше и больше распространялась паника: живущий по одной со мной лестнице Ермолов, женатый на графине Мордвиновой, перестал ночевать дома и стал скрываться, появляясь дома только в неурочное время. Всякий, кто приходил ко мне, задавал мне постоянно один и тот же вопрос: «Зачем вы сидите здесь, почему не уезжаете куда бы то ни было, ведь вас, несомненно, опять арестуют, и вам несдобровать».

Между тем меня никто не трогал, и я продолжал жить совершенно открыто, находясь, однако, все время под влиянием глубокого душевного разлада. Мне не хотелось думать об отъезде, предпринимать к тому какие-либо шаги, не хотелось главным образом покидать дорогих, близких людей, с которыми я только что соединился после семимесячной разлуки, не хватало решимости пускаться опять в неизвестность какого-то скитания и бросить на произвол судьбы насиженное место и привычную обстановку, напоминавшую на каждом шагу прежнюю мою жизнь.

А с другой стороны, внутренний голос говорил мне, что надо уехать, пора уйти из опасных условий ежеминутного страха и пренебречь всем во имя спасения главного — жизни. И этот голос говорил все громче и громче, по мере того, как творившийся кругом ужас становился все более и более грозным.

Расстреляли восьмидесятитрехлетнего старика — протоиерея Ставровского, потопили на взморье, между Петербургом и Кронштадтом, массу офицеров, расстреляли В. Ф. Трепова, появился список заложников, испещренный знакомыми именами, разгромили английское посольство, убили в нем лейтенанта Кроми и выбросили его труп на набережную.

Намеки знакомых становились все настойчивее и упорнее, и мы стали наводить стороной справки, как и куда можно уехать. Но ответы получались один другого менее и менее утешительные. Становилось ясно, что получить открыто заграничный паспорт, как это удалось графине Клейнмихель, и выехать открыто хотя бы в Финляндию нам не удастся, ибо мне не только не дадут паспорта, но самое обращение за ним вызовет, бесспорно, немедленный арест, занесение в список заложников и неминуемую гибель. Пример князя П. П. Волконского[57] служил тому явным подтверждением. Столь же грустные умозаключения получились и в отношении возможности побега. Из всех сведений было ясно, что попытка побега, особенно с женой, почти неосуществима и сопряжена, во всяком случае, с величайшим риском.

Большинство моих деловых знакомых — Покровский, Лопухин, Ельяшевич, да и многие другие, находили даже, что переодевание, сбривание бороды, хулиганская наружность — просто недостойны меня, помимо величайшего риска быть опознанным и, следовательно, немедленно застреленным.

К этой поре относится один эпизод, который казался мне тогда просто непонятным и разъяснился уже впоследствии, когда я был за рубежом.

Я не раз говорю в моих воспоминаниях о моих добрых, хотя и чисто деловых отношениях с генералом Поливановым, не только в ту пору, когда я был министром финансов и затем председателем Совета министров, но и потом, во время войны.

Когда я был освобожден из заключения, генерал Поливанов пришел навестить меня, и мы виделись с ним несколько раз у него до его ареста, обсуждая начатые им приготовления к записи его воспоминаний недавней поры. После его ареста я не раз заходил к его жене, стараясь поддерживать ее морально в постигшем ее горе и настойчиво прося заходить к нам, чтобы вместе коротать тяжелые дни. Она ни разу не пришла к нам.

В конце августа или начале сентября генерал Поливанов был освобожден из Дерябинских казарм на Васильевском острове и тоже ко мне не зашел. Мы встретились с ним в церкви Св. Пантелеймона на улице того же наименования, и он подошел ко мне, чтобы поблагодарить за внимание, оказанное его жене, но на вопрос, что предполагает он теперь делать, ответил уклончиво, сказав: «Буду ждать очевидного нового ареста».

На повторное приглашение мое видеться со мною, пользуясь близким соседством, он ответил также уклончиво и ни разу не зашел ко мне до самого побега моего за границу, и только однажды, встретившись на улице, молча прошел мимо меня, поклонился и не остановился. Разгадку этого странного отношения я нашел только впоследствии, уже в эмиграции, когда нам стало известно участие, принятое им в советской службе и выразившееся, как сообщалось в газетах, в разработке рижского договора с соседними, отделившимися от России, государствами[58].

Насколько это справедливо, я не берусь утверждать. Но ставшие потом известными обстоятельства его кончины были также какие-то загадочные.

Недели тянулись за неделями, июль сменился августом. 17 августа убили Урицкого, и в отместку пошли массовые расстрелы и новые аресты, а меня все оставляли в покое. У жены моей явилась даже успокоительная мысль, что меня, вероятно, и совсем не тронут, так как освободил меня Урицкий, а его место, после его убийства, занял временно его же помощник Бокий, открыто заявивший, что против меня нет никаких обвинений.

Мы продолжали жить по-прежнему, постепенно продавая все, что можно было продать, для того, чтобы жить, а отнюдь не с целью готовить деньги к побегу. Жизнь дорожала не по дням, а по часам, и мы видели ясно, что, проживая до 7000 рублей в месяц, нужно просто иметь большую сумму на руках, чтобы не умереть с голоду. Мы с женой продали всего вещей в течение летних месяцев и до половины октября почти на 60 тысяч рублей (за одни ковры я выручил около 40 тысяч рублей, за экипажи 5 тысяч), да с текущего счета я снял за все время около 15 тысяч рублей и получил в долг от 3-го Общества взаимного кредита — 10 тысяч рублей. Таким образом, вместе с остатком в 8 тысяч, привезенным с Кавказа, у меня было за лето на руках почти 90 тысяч. Больше 35 тысяч мы прожили до конца октября, и к этому сроку у меня было на руках около 55 тыс. рублей, да у жены образовался остаток от хозяйства около 5 тысяч, так что всего у нас было круглым счетом — 60 тысяч рублей.

За все это время постоянных колебаний, мучений и нерешительности «ехать или оставаться» мне было сделано три предложения относительно отъезда. Первое — германским консулом фон Брейтером, в конце августа. Второе — приблизительно в то же время одним офицером австрийской миссии, жившим в одном с нами доме, и третье — уже в начале октября — совершенно неведомым мне евреем, привезшим из Киева от Залшупина и Криличевского письмо с просьбою довериться этому человеку, через которого будет устроен выезд мой с женой на Украину.

Два последних предложения были настолько фантастичны и так ребячески обставлены, что я просто не мог отнестись к ним серьезно. О них не стоит даже и говорить. Предложение же германского консула было совершенно деловито и очень ясно. Германское правительство, сказал мне консул фон Брейтер, следуя указаниям его величества императора, желает сделать все возможное, чтобы спасти меня. Оно предложило ему сделать мне в этом смысле определенное заявление, и консул предлагает мне исполнить то же самое, что было им сделано для А. Ф. Трепова. Я должен перебраться с женой на 4–6 дней в генеральное консульство, сбрить бороду, одеться в невзрачный, полурабочий костюм, и мы будем перевезены или в Финляндию, или в Псков, смотря по тому, что представится безопаснее в данную минуту.

Во время моей беседы с консулом я продолжал упорствовать в моем желании не покидать Петрограда. На настойчивые вопросы его, почему я не хочу воспользоваться сделанным мне предложением, я ответил ему, что не вижу, чем и как я буду жить, добравшись до Германии.

За границей у меня нет никаких средств, найти работу в Берлине я не могу — война тогда была еще в полном разгаре. Добравшись до моей дочери в Швейцарии, я должен буду тотчас же очутиться в самом бедственном положении, так как она до сих пор жила на мои же средства, сама их не имеет, и проникнуть во Францию, где у меня остались от прошлого некоторые отношения, мне, вероятно, вовсе не удастся, так как, несомненно, там будут знать об оказанном мне содействии германским правительством к выезду из России. Наконец, я надеюсь, что меня здесь не тронут и мне удастся как-нибудь просуществовать.

Фон Брейтер слушал меня молча, не возразил ни против одного из моих аргументов и, только прощаясь со мною, сказал: «Мне сдается, что вы не хотите выразить вашей главной мысли о том, что вы просто не желаете получить услугу от германского правительства, которое, быть может, вы считаете, как и многие, не только виновником войны, но и всего, что происходит теперь в России».

Я попросил его разрешить мне не отвечать на его последние слова, так как дать ему исчерпывающий ответ я, во всяком случае, не имею возможности и хочу только еще раз поблагодарить его. На этом мы расстались.

Главную роль в моем отказе германскому консулу играла все-таки надежда на то, что меня не тронут, как не трогали до сих пор. У меня просто не было решимости думать об отъезде.

Так шло время примерно до 20 октября. За этот тяжелый промежуток, кроме вечного страха перед обыском, арестом и расстрелом, страха настолько осязательного, что по вечерам и ночам мы прислушивались к каждому шороху, ожидая каждую минуту, что появятся непрошеные гости и надвинется новая беда, новое унижение, следует отметить только два обстоятельства… Одно глубоко врезавшееся в память и имевшее прямое значение для всех последующих событий.

20 июля, или около этого числа, в официальных большевистских газетах появилось известие: об убийстве государя в ночь с 16 на 17 июля в Екатеринбурге по постановлению местного Совета солдатских и рабочих депутатов. Приводилось и имя председателя этого подлого трибунала — Белобородов.

Говорилось тогда об убийстве одного государя и упоминалось, что остальные члены его семьи в безопасности.

Сказать, что известие это поразило меня своей неожиданностью, я не могу. Еще в бытность мою на Кавказе, когда мне приходилось слушать кругом меня самые определенные надежды на близкий конец большевизма, я всегда говорил по поводу перемещения царской семьи в Тобольск, что это — начало страшного конца и что гнусная расправа с нею — только вопрос времени. Я не скрывал своего взгляда и говорил многим о том, что думал, и когда мы узнали, что их увезли в Тобольск и потом появилось известие, что на Екатеринбург двигаются чехословаки, нечего было и сомневаться в том, какая участь ожидает их.

На всех, кого мне приходилось видеть в Петрограде, это известие произвело ошеломляющее впечатление: одни просто не поверили, другие молча плакали, большинство просто тупо молчало. Но на толпу, на то, что принято называть «народом», — эта весть произвела впечатление, которого я не ожидал.

В день напечатания известия я был два раза на улице, ездил в трамвае и нигде не видел ни малейшего проблеска жалости или сострадания. Известие читалось громко, с усмешками, издевательствами и самыми безжалостными комментариями…

Какое-то бессмысленное очерствение, какая-то похвальба кровожадностью. Самые отвратительные выражения: «давно бы так», «ну-ка — поцарствуй еще», «крышка Николашке», «эх, брат Романов, доплясался» — слышались кругом от самой юной молодежи, а старшие либо отворачивались, либо безучастно молчали. Видно было, что каждый боится не то кулачной расправы, не то застенка.

Другое обстоятельство было вызвано постоянными обращениями ко мне близких и знакомых об опасности для меня жить на своей квартире и о предпочтительности, если уж оставаться в Петрограде, то перебраться куда-либо в менее заметное помещение. В одну из моих встреч с австрийцем Гааром, представителем делегации Красного Креста, он усиленно уговаривал меня найти какое-либо убежище, куда бы мы могли скрыться, хотя бы на время, на несколько дней, в связи с постоянными толками о близком занятии Петрограда немцами. Перед их приходом все предрекали уличные беспорядки, разгром богатых квартир и неминуемую опасность жить так на виду, как жили мы.

Эти настояния не могли не производить на меня впечатления. Один из говоривших мне об этом, мой бывший подчиненный по канцелярии Совета министров, расстрелянный потом вместе со многими лицеистами в июле 1925 года, сказал даже, что такое помещение у него имеется для нас в виду и что мы можем в любой момент воспользоваться им. Оно было указано нам в одном из новых громадных домов в конце Кирочной улицы.

В течение летних месяцев мне приходилось время от времени навещать одного из близких мне представителей дипломатического корпуса, с которым я был связан давними отношениями. Он согласился хранить мои деньги и конверты с документами и вообще относился ко мне с крайней предупредительностью. В одно из моих посещений мы разговорились с ним об опасности моего положения, о чрезвычайной рискованности побега, вместе с женой, и вообще о безвыходности моего положения. Он решительно не советовал мне предпринимать какие-либо шаги к получению открытого разрешения на выезд за границу, выражая также уверенность в том, что малейшая попытка в этом отношении будет иметь только один результат — неминуемый арест мой со всеми роковыми его последствиями, и так же, как и другие, разделял взгляд о рискованности для меня оставаться в моей квартире, в особенности при возможности занятия Петрограда немцами.

На мое замечание, что нам некуда деваться и что всякое приискивание помещения, при распространившихся доносах и всеобщей подозрительности, также чрезвычайно опасно, он прямо предложил мне и жене располагать свободным помещением одного близкого его знакомого, предоставлявшего ему распорядиться им, и перейти в него, когда только нам вздумается, даже не предупреждая его, так как это лицо дало ему право пользоваться им, и он может нам дать две свободные комнаты, достаточно изолированные.

За все это время нами была сделана только одна попытка к отъезду, однако совершенно неудавшаяся. Жене посоветовали обратиться к гражданской жене Максима Горького, бывшей актрисе Андреевой, занимавшей должность какого-то комиссара, с просьбой помочь нам выехать в Финляндию. Жена вынесла и это унижение, была милостиво принята, но получила в ответ: «Обождите, сейчас ничего не могу, у меня на руках Гавриил Константинович, которого нужно переправить туда же. Может быть, после него что-нибудь придумаю».

Около 20 октября я как-то сидел дома, ко мне позвонили, и вошел никогда не бывавший у нас Н. Н. Столыпин, женатый на Араповой, и пришел только для того, чтобы сказать мне, что он был накануне на Мойке, в доме Юсупова, где помещается немецкое бюро [сведений] о военнопленных, и там услышал, что в течение ближайших дней предстоит мой арест.

Не медля ни одной минуты, я отправился к германскому консулу, в помещение которого я ходил изредка, чтобы получать берлинские газеты, застал его дома и передал ему рассказ Столыпина. Он тотчас же спросил кого-то из своих сотрудников, позвонил по телефону на Мойку и из обоих мест получил ответ, что никто ничего не знает на мой счет, и я ушел совершенно успокоенный предположением, что, по всем вероятиям, кто-нибудь просто выразил Столыпину недоумение, каким образом я не арестован, при массовых арестах, а тот принял это за предупреждение об аресте и счел своей обязанностью сказать мне об этом.

Ближайшие дни только подтвердили мою догадку: никто не появлялся в нашем доме, и до 29 октября ничто не тревожило нас больше, чем во все предыдущее время.

29-го, во вторник, ровно в 7 с половиной часов вечера, когда я только что сел обедать, вернувшись незадолго перед тем из заседания Союза защиты русских интересов в Германии, раздался телефонный звонок, и В. К. Кистер обратился ко мне со следующими словами: «Не можете ли вы сейчас приехать ко мне — очень нужно». На мой ответ, что я недавно вернулся домой, чувствую себя неважно и по вечерам не выхожу из дома, он стал настаивать на непременном моем приезде: «Очень нужно, дело касается вас, Владимир Николаевич, — ждать нельзя…» Догадавшись, в чем дело, я сказал ему: «Если так, то почему же вы сами не придете, ведь вы моложе меня и здоровьем крепче?»

«Ну хорошо, пожалуй, я приду», — сказал он… Я передал об этом жене, мы наскоро пообедали и стали ждать приезда Кистера. Через полчаса, если даже не больше, раздался звонок, я отворил сам дверь, и вместо Кистера с письмом от него появилась молодая дама (фамилии своей она не назвала), которая и рассказала следующее: час тому назад их общая с Кистером знакомая, госпожа Г., приехала к Кистеру, у которого обедала и приехавшая ко мне дама, прямо с Гороховой, куда она ездила чуть ли не каждый день, помогая своими связями с большевиками разным арестованным и выручая многих из них.

Мадам Г. передала, что в исходе шестого часа в канцелярии следственной комиссии, куда она имеет свободный доступ, она была случайным свидетелем такой сцены между двумя красноармейцами и чиновником канцелярии, с которым она только что имела деловое объяснение. Перебивая ее объяснение, один из солдат самым резким тоном обратился к служащему со следующими словами: «Что же, долго нам тут ждать, покуда вы будете разговаривать?»

На вопрос служащего: «Что вам нужно и почему вы кричите на меня, ведь не я вас задерживаю?» — солдат, постепенно возвышая голос, почти выкрикнул: «Нам велели взять ордер на арест бывшего министра Коковцова, и нам сказано, что его нам выдадут в пять часов, а теперь уже без малого шесть, и никто нам ничего не дает. Мы больше ждать не станем, пусть посылают других».

Служащий канцелярии ответил на это: «У меня никакого ордера нет, а вот когда его пришлют, я выдам без задержки».

Солдаты отошли в сторону и стали переговариваться между собой, госпожа Г. спросила чиновника, что ему известно. Не делая никакого секрета, он ответил ей совершенно спокойно: «Состоялось постановление комиссии арестовать графа Коковцова как заложника, ордер подписан, но число еще не проставлено и мне его не передали. Может быть, вышлют в любую минуту, а может быть, задержат на день-другой, у нас ведь порядки разные».

На замечание госпожи Г., что по газетам граф Коковцов был уже арестован и освобожден самим Урицким, ей было отвечено: «Мало ли что, теперь уж его не освободят, пора с ним покончить». Солдаты оставались в это время все еще в комнате и медлили уходить. Г-жа Г. подошла к ним и, так как они не участвовали в ее разговоре со служащим и даже не слышали его, переспросила их, кого им предстоит арестовать. В ответ она услышала: «Почем мы знаем, нам сказали, что многих будут арестовывать, а только назвали бывшего царского министра Коковцова».

Зная, что Кистер близко знаком со мною, госпожа Г. тотчас побежала предупредить его, и таким образом мне стало известно это намерение.

Терять времени было нельзя, а тем более проверять правильность слуха точными справками не было возможности, так как каждую минуту, в особенности с приближением ночи (было почти 9 часов) можно было ожидать ареста. Мы решились немедленно покинуть дом и скрыться в предложенном месте, чтобы там обдумать, на что решиться.

Я все-таки успел попросить жившего в одном доме со мною В. И. Тимирязева спросить осторожно по телефону германского консула, с которым он находился в постоянных сношениях, нет ли у него сведений, и узнал тут же из телефонного его ответа, что те же сведения имеются и у него и что мне следует быстро принять решение.

Жена стала собирать кое-какие вещи для 1–2 ночлегов, а я немедленно решился ехать на трамвае к Николаевскому мосту, чтобы оттуда зайти к упомянутому выше нашему близкому знакомому с целью спросить его, можем ли мы теперь найти тот временный приют, о котором была уже речь, с тем чтобы жена, захватив чемоданчик с вещами и взяв нашу прачку проводить ее также до трамвая в том же направлении, — последовала за мной. Я обещал встретить ее у выхода из вагона, взять вещи, отпустить прачку, чтобы ей не было известно, куда мы направились. Так я и сделал. Когда я пришел в указанное место, хозяина не было дома — меня приняла его экономка, которая была заранее предупреждена, сказала, что помещение для нас всегда готово, и я вернулся к месту остановки трамвая, ожидая жену. Бесконечно тянулось время моего ожидания, прошло несколько трамваев, а жены все еще не было.

Затем более получаса совсем не было трамвая № 25, с которым должна была приехать жена; затем издали появился этот трамвай, остановился, стала выходить публика, а жены все еще не было. Наконец в полутемноте меня дернула за рукав наша прачка: оказалось, что жена вышла с передней площадки, я просмотрел было ее, — взял чемоданчик, и мы пошли в наше убежище. Хозяина помещения (адрес его был мне указан раньше) также не было дома, мы заняли, однако, отведенное нам помещение и до утра не видели никого. Ночь прошла, конечно, без сна: мы все обдумывали, что нам предпринять, так как было ясно, что необходимо бежать из Петрограда. Только куда и как?

В качестве первого предположения, на котором я решил остановиться, было просить моего домохозяина вызвать к нему для свидания со мною одного финляндского уроженца, с которым я встретился дважды за последнее время, а также и германского консула, отчасти с целью точнее проверить сообщенные мне слухи, но главным образом для того, чтобы узнать, нет ли у него теперь в виду кого-либо для помощи нам…

Утром, в среду 30 октября, наш хозяин встретил нас самым приветливым образом, просил располагать его помещением, сколько нам бы ни потребовалось, одобрил вызов предложенных мною лиц, пригласил их к себе к двум часам и советовал только мне не выходить из дома и не приглашать многих из наших знакомых. Я попросил его разрешения повидаться только с одной из моих сестер, в лице которой я хотел проститься со всею моей семьею.

Ровно в два часа съехались все. С консулом фон Брейтером приехал его помощник, который и вел весь разговор. Жена при этом не присутствовала. Асессор подтвердил, что слух о моем близком аресте дошел и до них, и все втроем в один голос они сказали, что не должно быть и речи о каком-либо колебании — уезжать или оставаться, что я и без того слишком долго рисковал своею жизнью, что он даже недоумевает, каким образом я все еще на свободе, и что все сводится только к вопросу, куда и как бежать. Оба этих лица решительно отвергли всякую мысль бежать на Украину каким бы то ни было путем, на Оршу или Псков оба пути представлялись просто закрытыми.

Я тоже отверг эту комбинацию, сославшись на то, что от Украины я давно отказался по соображениям чисто политическим, не желая участвовать в ее сепаратизме. Об этом последнем соображении я, конечно, умолчал в присутствии указанных лиц, и мы стали обсуждать возможность побега через финляндскую границу. Два плана были предложены на мое решение.

Мой знакомый финляндец, удостоверив меня в том, что я могу быть заранее уверен в прекрасном приеме и во всяком содействии со стороны финляндских властей, предложил переговорить с одним рыбаком, недавно перевезшим на парусной лодке Сухомлинова и его жену с Лахты в Териоки.

Этот план показался мне совсем неприемлемым. Пускаться в море на четырехчасовой переезд с женой под носом у большевистских сторожевых судов было просто безумием. Так отнеслись и все присутствующие. Мне предложили тогда другой, более простой, хотя все же рискованный план: попытаться переговорить с тем человеком, который два месяца назад переправил через Белоостров А. Ф. Трепова. Один из участников нашего совещания взялся, правда, только прислать этого человека ко мне, если он согласится в принципе участвовать в таком предприятии, предоставляя все дело моему непосредственному с ним соглашению, но изъявив готовность даже поехать вместе с нами в Белоостров, чтобы в случае какого-либо несчастья защитить нас, снабдив предварительно какими-либо документами. Все мы, конечно, отлично понимали всю бесцельность такой защиты, если бы ее пришлось применить, но выбора у меня не было, потому что всем было ясно, что мне нужно бежать, а сделать все без большого риска не было никакой возможности.

Мы стали ожидать следующего дня. Пришла моя сестра, чтобы разделить мое томительное одиночество, так как жена решилась сходить домой, начать готовить вещи к укладке и прибрать кое-что в доме. Наш хозяин обещал после нашего отъезда постараться помочь нам переслать кое-что наиболее нужное из наших вещей, конечно, если их будет немного и если нам удастся не только наладить, но и выполнить наш рискованный план.

Мучительно и медленно тянулся день, и еще мучительнее было в бессонную вторую ночь. Рассудок явно рисовал всю опасность задуманного шага, всю невыносимую тягость разлуки со всеми, кого я люблю, и всю беспросветную перспективу скитания на чужбине в обстановке, проникнутой всевозможными неожиданностями и полнейшей неизвестностью того, что нас ждет впереди. Решиться на эту прямо-таки смертельную опасность было все же необходимо, потому что тут была еще надежда на спасение, а оставаясь в Петрограде, приходилось только ждать ареста и неизбежного конца.

В четверг, 31-го утром, жена опять ушла домой, потому что обыска там ночью не было, о чем мы справились по телефону (не в нашей квартире), и никто, видимо, еще не установил наблюдения за нашей квартирой.

Ровно в два часа наш хозяин пришел ко мне и сказал, что меня спрашивает некто, назвавшийся Антоновым, которого он и ввел в комнату. Жена, к тому времени вернувшаяся домой, вышла, и мы остались с ним вдвоем. Первое впечатление было самое неприятное — невольно промелькнула мысль: вот у кого в руках теперь моя жизнь и жизнь жены; мы погибли, если только он выдаст нас большевикам.

А они, разумеется, заплатят ему больше за то, чтобы уличить меня в желании бежать, нежели я смогу заплатить ему за наш отъезд. Его внешний вид не внушал мне тоже никакого доверия, и откуда пришел он, мне было совершенно неизвестно.

— Что вам угодно? — невозмутимо спросил он меня.

Я ответил, что, вероятно, ему сообщено уже о причине моего желания видеть его, но он категорически на это ответил, что лично никого не видел и ему только передано одним знакомым, что его просто желал видеть кто-то, находящийся в указанном ему доме.

Мне пришлось объяснить ему наше положение, и в конце моего короткого изложения я сказал ему прямо: «Скажите мне просто и откровенно, можете ли вы помочь моему выезду из Петрограда, а если не можете или считаете время слишком опасным и неподходящим, то прямо откажитесь, не подвергая себя никакому риску, а я, в таком случае, освобожу моего хозяина от опасного для него моего пребывания в его доме и вернусь к себе в ожидании своей неизбежной участи».

Выслушав меня, Антонов сказал: «Вы одни собираетесь уехать или с супругой? Вас одного я берусь вывезти, но с дамой сейчас решительно нельзя выбраться».

Я сказал ему, что в таком случае мне приходится отказаться от моего намерения, потому что жену я не оставлю и предпочитаю погибнуть быстро, нежели прийти медленно к тому же концу. Антонов стал уговаривать меня сначала уехать одному, так же, как сделал Трепов, и обещал через несколько дней доставить в Финляндию и жену. Я категорически отказался, объяснив ему, что с моим отъездом более чем вероятен арест моей жены. Я истомлюсь от неизвестности и, не дождавшись ее приезда, вернусь обратно, чтобы освободить жену и отдаться моей судьбе.

Тогда Антонов, просидев молча несколько томительных минут, уставился на меня глазами в упор и, титулуя «ваше сиятельство», задал мне поразивший меня вопрос: «Ведь вы были близки с таким-то (он назвал мне одного давно умершего близкого мне человека) и даже помогали ему всю его жизнь? В его доме, в окрестностях Петрограда, я часто мельком видел вас, будучи сам еще совсем молодым человеком, а теперь скажу вам, что он был моим истинным благодетелем, поднял меня из грязи, поставил на ноги, научил честно работать, женил меня и был крестным отцом моего ребенка. По памяти к нему я должен спасти вас и вашу супругу, и, может быть, сам погибну, но вас в Финляндию перевезу. Нужно только это сделать скоро, и чтобы никто об этом ничего не знал».

Эти слова произвели на меня ошеломляющее впечатление, и я, уже привыкнув за последнее время видеть целый ряд чудесных явлений надо мною, сказал себе, что, видимо, Господь не хочет еще моей гибели и ведет меня каким-то неведомым мне путем. Куда? Зачем? К чему? На это у меня не было, да и не могло быть ответа…

Да и на самом деле: каким логическим, рассудочным путем можно додуматься до того, что в самую страшную минуту жизни, когда мне казалось, что я предаю мою жизнь в руки какого-то неведомого человека, судьба ставит меня лицом к лицу с человеком, обязанным всей своей жизнью моему давно умершему другу и желающим, в моем лице, отплатить ему за то добро, которое он ему сделал.

Случай! — скажут мне. Да, конечно, случай, но таким же случаем было и мое возвращение с Кавказа, и встреча с матросами на Тихорецкой, и их изобретение, будто я хочу занять место помощника Троцкого, и охрана ими нашего вагона во время разгрома поезда на станции Богоявленской, и допрос мой Урицким, и освобождение из тюрьмы. Всё «случаи», но все они спасали до сих пор мою жизнь, как была она спасена в 1909 году в Харбине, когда рядом со мной был убит князь Ито и через мою голову пролетели пули, ранившие японцев.

Мы быстро условились с Антоновым и установили все подробности отъезда. День он назначил сам — субботу 2 ноября, и тут же предложил целый план. Ни я, ни жена не должны менять нашего костюма, мне он посоветовал только подрезать бороду, заменить шляпу фуражкой, вещи должны быть уложены в небольшой ручной чемоданчик, обернутый в старый мешок, за ним придет посланец Антонова не позже 10 часов утра; сам Антонов придет за мной в 12 часов, и мы направимся кружным путем по трамваям и приморской дороге и сядем в финляндский поезд в Озерках или на Удельной, а за женой приедет жена Антонова около двух часов и поедет с нею прямо на Финляндский вокзал и выедет с поездом в 3 часа 40 минут. В тот же поезд сядем и мы. Во всем остальном Антонов просил положиться на него. Плата за все предприятие была определена им в 4000 рублей, причем Антонов сказал, что проводит меня на финляндскую сторону и там уже получит от меня письма для доставки моим близким. Деньги я отдам ему тоже в Финляндии.

Вечер этого дня и весь следующий день мы провели несколько менее тревожно. Отношение Антонова к близким мне людям внесло значительную долю облегчения в наши опасения. Явилась, во всяком случае, надежда на то, что он не выдаст нас большевикам. Спокойнее смотрела и сестра моя, совсем бодр был и наш хозяин, которого я мало знал, но он проявил удивительное участие к нам. Утром в пятницу пришла проститься со мною К. Ю. Икскуль, но показалась мне значительно менее бодрой и уверенной, чем в первое посещение в среду. Она стала жаловаться на свою усталость, на полное одиночество после моего отъезда, и я всячески ее уговаривал уехать в Балтийский край, где у нее масса родных и знакомых, а оттуда легче пробраться через Германию в Швейцарию или в Грецию к брату. Этот план ей, по-видимому, понравился, и после обсуждения разных мелочей и подробностей она ушла от меня, видимо, успокоенная, успокоив и меня категорическим обещанием уехать из Петрограда в конце декабря или начале января.

Никто из нас не подозревал, что через 11 дней развалится Германия, Балтийский край будет очищен ею, временно захвачен большевиками и возможность выехать туда, а затем далее за границу — отпадет.

Днем в пятницу жена опять пробралась в дом — укладывала вещи и готовила перевезти небольшой чемодан, куда было условленно с нашим хозяином сложить добавочные вещи. Я провел опять часть времени с сестрой, а вечер и ночь (третья без сна) прошли в нервном ожидании утра и связанных с ним событий. Жена подрезала мне бороду и так нервничала, что у нее тряслись руки, и когда эта операция была кончена, то мы оба сказали, что никакой перемены она не дала.

В субботу с 8 часов утра мы были уже на ногах, и я ждал, придут ли за нашим ручным мешком. В 10 часов никто за ним не пришел; пришла сестра проститься, и мы стали ждать прихода Антонова. Наступил условленный час — 12, он не пришел, наступило и 2 часа, никто не пришел и за женой, пробил час отхода финляндского поезда 3 часа 40 минут, а мы всё сидели втроем, измученные неизвестностью и расстроенные вконец невозможностью что-либо предпринять.

Вспоминать эти томительные часы — их было более шести, просто жутко. Только в пятом часу, минуя всякие предосторожности, Антонов позвонил по телефону, вызвал прямо меня, обнаруживая тем место моего пребывания, и, выражаясь иносказательно, дал мне понять, что произошла неожиданность, что все отложено до понедельника и что между 6 и 7 часами он придет объяснить причину.

Ровно в 7 часов Антонов приехал, и дело разъяснилось совсем просто. Его надежный агент на границе Финляндии, без которого он не мог ничего сделать, оказался отлучившимся на другую часть границы и просил отложить наш отъезд до понедельника. Нам не оставалось ничего другого, как принять эту томительную отсрочку, хотя нам становилось просто не под силу жить в этой атмосфере неизвестности, да и наш хозяин начинал, видимо, тревожиться нашим продолжительным пребыванием и возможностью его обнаружения.

Антонов внес еще изменение в установленную им же программу нашего отъезда. Сославшись на своих сотрудников на границе, он решительно не допустил, чтобы мы взяли с собой даже наш ручной чемоданчик. Пришлось согласиться и на это и ограничиться тем, чтобы завернуть в газетную бумагу мою ночную рубашку, женин тоненький шелковый капот, две зубные щетки, кусок мыла и одну гребенку.

Бесконечно тянулись полтора дня до назначенного часа выхода в понедельник из дома. Мы провели все время вдвоем. Только днем в воскресенье пришла повидать меня наша верная Дуня, прослужившая всю свою жизнь около нас. Она долго стояла около дивана, на котором я сидел, спокойно уговаривала меня непременно уехать и все не уходила, а смотрела пристально на меня, как будто бы молча прощалась со мной и, наконец, ушла по прямому совету жены, сказав, что в нашем доме начинают поговаривать о том, почему меня не видно уже несколько дней.

Мы больше с нею не виделись — она умерла в марте следующего года.

Ночь прошла, конечно, опять без сна и все в тех же бесцельных разговорах о том, что ждет и какая опасность предстоит нам до перехода финляндской границы. Тоскливо и мучительно было на душе. Все те же думы, тот же заколдованный круг размышлений путанных, неразрешимых о том, что будет: разлука с близкими и любимыми людьми, перспектива скитальчества, которая ожидает нас. Я сознаюсь безо всякого стыда — страх перед ожидающей нас опасностью становился просто невыносимым…

Порою хотелось бросить все, вернуться к себе домой, повидать покинутых людей, сходить ко всем близким проститься с ними, вернуться к себе и ждать минуты ареста и неизбежного конца. Я не говорил об этом жене, чтобы не увеличить ее опасений; она с поразительным мужеством переживала все, но мне было ясно, что вот-вот силы оставят ее, и мне не на кого будет опереться в последнюю минуту. Никогда не забуду я, какую силу воли проявила она и чего стоило ей разделить мою участь.

Подошел, наконец, понедельник 4 ноября, наше старое 22 октября, день Казанской Божией Матери. Жена сходила рано утром помолиться в ближайшую церковь. Антонов опять заставил нас волноваться, более чем на час опоздав к нам, и вместо него пришел за нами, как было, впрочем, условлено (но часом позже) брат его жены. Мы простились с хозяином нашего временного пристанища, перекрестились и вышли во двор дома, имевший выход на другую улицу. Я зашел в подъезд во двор, переменил шляпу на фуражку, и мы расстались с женой… Она пошла с женою Антонова прямо к трамваю, а я с ее братом пошел пешком, чтобы сесть в проходящий трамвай у угла набережной, у здания Академии художеств.

Выяснилось потом, что в первом вагоне того же трамвая сидела жена, чего я и не подозревал. На Васильевском острове пришлось неожиданно спешно выйти из вагона — оказалось большое скопление остановившихся трамваев, вызванное скандалом, учиненным пьяными солдатами. Мое воображение рисовало, что, может быть, ищут меня, мы перебежали на другую сторону, прошли вперед и стали ждать подходивших трамваев. Пропустив несколько из них, в которые нельзя было втиснуться, мы нашли место в одном из последних вагонов (потом оказалось, что в том же самом, в котором уже мы ехали) и поехали дальше до угла Большого и Каменоостровского проспектов. Там пришлось долго ждать трамвая № 2, идущего с Михайловской в Новую Деревню, и, наконец, мы добрались до вокзала Приморской железной дороги.

Недалеко от подъезда нас встретил Антонов и жестами показал, что нужно вернуться к мосту, и, уже подойдя к нему, он посоветовал идти пешком на станцию Ланскую, сказав, что ему не нравятся два господина, следившие за кем-то у самого вокзала.

Идти нам пришлось верст пять, все по знакомым местам, по которым я так часто, сначала на извозчике, потом в коляске или на автомобиле ездил к близким и друзьям, а теперь… мерил расстояние собственными ногами, да еще в такой обстановке.

Мы пришли рано на станцию Ланскую, долго бродили кругом и, когда подошел поезд, спокойно сели в него.

В условленном вагоне — втором от паровоза — жены не оказалось, не нашли мы ее и в первом, и я начал уже тревожиться, не случилось ли с ней чего-либо в городе, но она оказалась в следующем, третьем вагоне. После Парголово она перешла в наш вагон со своей спутницей, и мы спокойно продолжали наш путь, сидя в разных углах вагона. В Дибунах, последней станции перед Белоостровом, наш вагон, как и все прочие, заперли на ключ, чтобы выпускать пассажиров в Белоострове поодиночке только после проверки документов. Невольно напрашивался вопрос, кто и как произведет проверку, узнают ли меня или нет? У меня на руках, для представления при проверке, был паспорт моего спутника, и как-то странно, но в эту минуту у меня не было более никакого страха.

Когда поезд подошел к Белоострову, Антонов взглянул в окно, чтобы посмотреть, кто вскочит на подножку для проверки паспортов, и шепнул мне на ухо: «Славу богу — наш».

Мы все спокойно вышли из вагона, держа в руках паспорта, никто не взглянул в них, и так как наш вагон прошел дальше вокзала, то мы все совершенно беспрепятственно вышли через калитку на шоссе и отправились вдоль дороги, постепенно удаляясь от вокзала. Влево от нас, в расстоянии полверсты, ясно была видна река Сестра — граница Финляндии. Между нею и дорогой не было ни души, и мне казалось, что следовало только еще отойти от станции и прямо идти по лугу к реке. Я сказал об этом Антонову, но он только улыбнулся и ответил: «Не так это просто, — пограничная стража стоит на своих местах и перестреляет нас как куропаток».

Нужно было еще ждать почти два с половиной — три часа, когда совсем стемнеет, и уходить с дороги, чтобы не дать повода обратить на нас внимание. Мы отошли версты полторы от станции.

Жена Антонова простилась с нами, взяла проезжавшего пустого извозчика и отправилась к себе на дачу — на случай нашего обнаружения в вагоне мы условились, что едем смотреть дачу на зиму, — и мы вчетвером, Антонов, его зять и мы двое, направились обратно, по направлению к станции, но скоро свернули с мощеной дороги к одинокому домику в конце боковой дороги. Дом был хорошо освещен электричеством, но внутри было очень грязно. Нас встретила отвратительная чухонка и сказала на вопрос Антонова, что муж ее на вокзале и сейчас придет. Когда мы вошли, с грязного дивана поднялась заспанная фигура мужчины, почему-то сразу показавшаяся мне знакомой. Потом оказалось, что это управляющий английским магазином Друза, англичанин, тоже убегающий из столицы.

Через минуту явился хозяин домика, в котором проживал участник нашего побега. Из-за отъезда именно его нам пришлось ждать два дня. У меня было совершенно спокойно на душе; казалось, что все опасное осталось позади. Мы стали закусывать взятым с собою хлебом с маслом, и я спросил хозяина дома, все ли в порядке и можем ли мы считать себя в безопасности? Его ответ не очень, однако, успокоил меня.

«Как вам ответить, — начал он, — три четверти опасности вы прошли, а четверть еще впереди».

На мой вопрос, что именно опасного впереди, он дал такой недвусмысленный ответ:

«А вот что: если ваш отъезд из города обнаружен и захотят задержать вас, то, несомненно, дадут знать по телефону нашему коменданту, тот позовет кого следует и даже может послать за мною, либо за моим жильцом, и если ваши приметы будут точно указаны, то нам ничего не останется, как отвезти вас к коменданту, а тот, конечно, сразу отправит на Гороховую. А может случиться и так: солдаты теперь занимают посты на ночную смену, и мало ли кто может зайти и сюда, направляясь к своим постам, просто на огонек, и если войдут и спросят, кто вы такие, — мы ответим, что вы зашли и просили обогреться, а если им вздумается отвести вас к коменданту, то что же мы можем сделать?»

Не могу сказать, чтобы это рассуждение не встревожило меня. Раздумывать было, однако, нечего, да и времени не оставалось; хозяин квартиры посоветовал нам тут же уйти из освещенного помещения, опасаясь, что огонь скорее привлечет непрошеных гостей, и повел нас троих — меня, жену и англичанина — в темное помещение где-то неподалеку во двор соседнего дома, занятое, по-видимому, столярной мастерской. С трудом нащупали мы скамейку, на которой могли сесть. Двери оставили полураскрытыми и попросили нас не разговаривать и не курить.

Томительно тянулось время до 8 часов; положение было неприглядное, но чувства страха как-то просто не было. Какое-то отупелое безразличие владело всем существом. Время я считал по моим часам с боем. Стало совсем темно.

Ровно в 8 часов вошел Антонов и сказал: «Теперь все готово — можно идти». Мы вернулись в прежний дом, в котором нашли еще двух мужчин — английских офицеров, бегущих из России, и нескольких солдат, собравшихся вести нас на границу. Антонов вызвал меня в соседнюю комнату и заявил, что его помощники требуют выдать им деньги вперед, а без того не согласны вести. Пришлось не рассуждая подчиниться, потому что выбора у нас все равно не было, а так как сам он еще раньше сказал, в изменение того, что он прежде предполагал, что доведет нас только до речки, а на финляндскую сторону уже не пойдет из опасения, что не сможет вернуться оттуда, то я сказал ему при его сотрудниках:

«Берите и вашу долю. Будет благополучно — тем лучше, случится беда — мне деньги не будут больше нужны».

Я передал ему еще 1000 рублей сверх того, что было условлено. После этого нас троих, раньше других, повели из дома, оставив в нем пока двух английских офицеров на вторую партию.

Первым встал высокий солдат с большой черной бородой, вторым я, уцепившись за перемычку его шинели, за мной жена, поддерживаемая Антоновым, а в хвосте — англичанин. Темнота была кромешная. С величайшими предосторожностями, молча выбрались мы по мосткам на шоссе, пересекли его и стали перебираться на луг через канаву. Я оборвался с дощечки, перекинутой через канаву, и с трудом выбрался из скользкой грязи, каким-то чудом не потеряв даже калош. По лугу идти было лучше, глаз начал привыкать к темноте, стали мы различать проблеск воды в речке и подошли к тому месту, где должна была находиться лодка с финляндского берега…

Лодки не оказалось. Наши провожатые порядочно струхнули, особенно тот, кто вел нас, не скрыв своего смущения словами: «Речки вам не переплыть, а возвращаться тоже ни к чему». Он тихонько свистнул — ответа не было. Мы стояли в раздумье, конечно, очень короткое время, но оно нам казалось бесконечно длинным, как вдруг мне послышался недалеко с правой стороны плеск воды, и скоро с крутого берега я различил, что подошла небольшая лодка с гребцом, стоявшим на корме. Он причалил к берегу плохо, не боком, а носом. Пришлось спускаться по крутому берегу, не видно было, куда поставить ногу. Первой спустили жену, — она встала на дно лодки и, конечно, раскачивала ее. Я чуть не оборвался с берега прямо в воду и, садясь в лодку, едва не опрокинул ее. Жена подвинулась к гребцу, я подполз к ней, а на носу примостился англичанин. Мы простились с Антоновым, и лодка стала тихонько пересекать речонку. Пристали мы к противоположному берегу опять неудачно — прямо уткнулись кормою, и выбраться из шатающейся лодки не было никакой возможности. Гребец, оказавшийся потом финляндским офицером С., кое-как приблизил лодку бортом, жена выбралась гораздо ловчее, чем я, сверху к ней протянулась невидимая рука, и она взобралась наверх крутого откоса. Я же обрывался несколько раз, едва не скатился обратно в воду. Выбиваясь из сил, я с трудом добрался до края обрыва, попал головою в сучья дерева и кое-как, почти на четвереньках вполз наверх. Тут мне тоже кто-то помог; это оказался финляндский солдат по фамилии Пананен, сказавший мне на очень чистом русском языке:

«Мы вас караулим третий день и уже думали, что вы пропали».

Незаметно из темноты выполз наверх англичанин, и мы стали было громко разговаривать, не скрывая своей радости спасения, но нас разом, однако, усмирили наши новые спутники словами:

«Что вы? Ведь на том берегу ваши солдаты, они станут стрелять на голос, и тогда что?»

Мы замолкли, постояли несколько минут, зашли за стенку какого-то длинного сарая, отдышались и пошли прямою просекою на ясно видимый вдали электрический фонарь станции Равийоки.

Незаметно, без всякой усталости, шлепая по лужам и по грязи, прошли мы почти две с половиной — три версты до вокзала, вошли в него, и наши провожатые сдали нас дежурному агенту, заменявшему коменданта М., который должен был быть предупрежден моим знакомым финляндцем о нашем появлении. Агент позвонил куда-то по телефону, ему ответили, что нас ждут на ст. Териоки, где и приготовлен ночлег, по-видимому, в карантине, и он стал писать нам документ о личности, сказав мне, что отлично меня знает, потому что часто видел в Петрограде у покойного Плеве, когда он был статс-секретарем по делам Финляндии.

Мы решили ждать поезда, немного разочарованные тем, что нам нельзя поехать прямо до Выборга, где нам хотелось отдохнуть 2–3 дня от всего пережитого и приготовиться, в особенности в денежном отношении, к дальнейшему пути.

Скоро появился комендант М. в сопровождении своего помощника. На нашу просьбу помочь нам отправиться прямо в Выборг, он позвонил по телефону, о чем-то наставительно и решительно говорил по-фински и затем сказал, что мы с женой можем ехать прямо в Выборг и что поезд будет готов через 20 минут. Подошли наши отставшие спутники, английские офицеры, пришел «отрекомендоваться» наш «лодочник», бывший гвардейский офицер, и нас отвели прямо-таки с почетом к поезду, поручили особому вниманию обер-кондуктора, и комендант М. на прощание сказал нам, что в Выборг уже дано знать и что на вокзале нас встретит комендант города.

Вошли мы в отведенное нам отделение совершенно пустого вагона 1-го класса и не поверили своим глазам: образцовая чистота, тепло, бархатные диваны, графин с водой, электрическое освещение, ни соринки на полу. Жена, как только села на свое место, перекрестилась и сказала: «Господи, да ведь это рай, где это мы?» — и моментально уснула как убитая, после пяти бессонных ночей. Я не смыкал глаз. Сознание спасенной жизни чередовалось с мыслью о разлуке с родиной и со всеми, кого я оставил на произвол судьбы, было и радостно и горестно, и порою какое-то безразличие притупляло остроту того и другого.

Через два с половиной часа мы подъехали к Выборгу. Я с трудом разбудил жену, мы вышли на платформу, где какой-то господин в цилиндре искал уже нас.

Это и был комендант города, директор Карельского народного банка Рантакари, знавший меня тоже понаслышке, а может быть, даже когда-либо обращавшийся ко мне. Он повел нас к выходу, посадил на приготовленного извозчика, сам сел на другого, попросил извинения за то, что, получив поздно извещение о нашем прибытии, не мог приготовить нам лучшего экипажа, и привез нас в гостиницу Андреа. Было ровно 12 часов ночи. В ту минуту, когда мы вошли в ярко освещенный вестибюль, из соседней, еще более ярко освещенной столовой раздались, точно по какому-то волшебному заказу, звуки моего любимого глинкинского романса «Не искушай меня без нужды». Каюсь, я просто остолбенел, и немного не хватало, чтобы я расплакался.

Мы наскоро поужинали и легли спать в чистую постель, ясно понимая, что никто не придет и не арестует нас больше. Начиналась новая, скитальческая жизнь.

Она дала нам вначале несколько отрадных минут, скрасивших тяжесть разлуки с родиной, но затем привела нас к таким глубоким и беспросветным разочарованиям, что часто приходилось спрашивать себя — стоило ли спасать жизнь, если она обратилась в бесконечное проживание на чужбине.

Во вторник, 5 ноября, я спустился вниз раньше жены, чтобы заказать кофе.

В столовой навстречу мне поднялся высокий, немолодой человек еврейского типа, назвал себя Гуревичем и проявил такую неподдельную и бурно выражаемую радость видеть меня живым и спасшимся из рук большевиков, что он просто меня растрогал и привел в величайшее смущение.

Его первые слова были: «Вы не знаете меня, но я давно знаю вас и горжусь тем, что первым вижу вас здесь, и прошу вас, окажите мне величайшее одолжение, разрешите мне помочь вам, чем только я могу. Я располагаю сейчас свободными средствами и прошу вас об одном — возьмите столько, сколько вам нужно, чтобы не нуждаться ни здесь, ни за границей, куда вы, конечно, должны ехать».

Горячо поблагодарив его и отклонив прямую материальную помощь, я воспользовался им в целом ряде мелочей. Он отвез меня к его знакомому местному губернатору, чтобы дать мне законный финляндский паспорт на время нашего пребывания в Финляндии, проводил в фотографию меня и жену, ездил со мной в полицию, разослал во все концы Финляндии телеграммы о моем благополучном приезде всем моим знакомым, которых я мог назвать на его вопросы, — Шайкевичу, Блоху, Грубе, Савичу, вызвал их всех на свидание со мною, ездил в банк менять небольшое количество русских денег, которое мне удалось вывезти из дома, и вообще, за весь день буквально не знал, как и чем помочь мне.

Этот первый встречный в Выборге еврей, никогда не обращавшийся ко мне ни с какими просьбами и не получавший от меня никаких одолжений, проявил по отношению к нам такую теплоту и даже нежность, что мне хочется и теперь, издалека, сказать ему слово глубокой и самой искренней благодарности.

Во время моих передвижений по Выборгу с Гуревичем мне пришлось испытать еще одну отрадную минуту. На улице мы встретили члена правления Международного банка Я. И. Савича. Он не знал о моем приезде и думал, как и многие, что я уже погиб. Нужно было видеть, с каким криком радости он встретил меня, бросился ко мне на шею и несколько раз поцеловал меня. Проходившие мимо нас невольно останавливались и, видимо, недоумевали такому проявлению радости.

На другой день, 6 ноября, рано утром, мы съездили на станцию Вуоксенниска к принцу Ольденбургскому, повидать его и графиню Сольскую, и вернулись уже довольно поздно.

Через день, в четверг 7 ноября, вечером, в хорошем спальном вагоне мы уехали в Гельсингфорс, где наутро в пятницу встретили такой же радушный прием, и проведенные там пять дней прошли совершенно незаметно. Там мы получили пересланные нам кое-какие наши вещи, как было условленно еще до нашего выезда. Мы переоделись, приняли приличный вид, повидали довольно многих, три раза даже были приглашены на завтрак и обед, ответили тем же, и 14-го днем уехали в Стокгольм, предварительно оказав внимание шведскому посланнику генералу Брендстрему, который за день до нас проехал в том же направлении из Петрограда, чтобы более не возвращаться туда…

Во время нашего пребывания в Гельсингфорсе там же в лучшей гостинице жил и генерал Сухомлинов с женою. Мы с ним не виделись.

В Або мы сели поздно вечером на прекрасный пароход «Ойхонна». Мы долго спали, потому что погода была удивительно тихая, и с раннего утра не сходили с палубы, — было красиво, солнечно, хотя и холодно.

В Стокгольм мы прибыли довольно поздно, около пяти часов, но на берег сошли только в семь, после бесконечной волокиты с медицинскими и полицейскими расспросами. Нас встретил тут только что приехавший перед нами шведский посланник в России генерал Брендстрам (он приехал двумя днями раньше нас) и оказал нам всевозможное внимание: приехал встретить, прождал целых два часа нашего спуска на берег, выручил нас из невозможных таможенных придирок, отвез на автомобиле — величайшая редкость в ту пору в Стокгольме, впрочем, так же, как и конские экипажи, — в гостиницу, уступил нам свою комнату, а сам перебрался в соседнюю, маленькую, лишь бы дать нам сносные условия жизни.

Здесь мы пробыли целых 3 недели и только 6 декабря двинулись в дальнюю и сложную дорогу.

Не стоит заносить впечатлений об этих двадцати днях. Не будь гложущей тоски по близким и по родине, мы просто жили бы хорошо и спокойно. Чистый, благоустроенный город, прекрасная гостиница, радушие всех, окружавших нас, — все это давало полную возможность отдохнуть от пережитых волнений, а надежда на то, что с заключением перемирия и окончанием войны на Западном фронте дойдет очередь и до России и другие государства поймут хотя бы собственный свой интерес и встанут, наконец, против кровавого насилия, давала основание смотреть с верою в будущее и даже нетерпеливо ждать бесконечных формальностей с получением разрешения на въезд во Францию; обмен телеграммами потребовал 14 дней.

Даже внезапно возникшая в Германии революция со всеми ее проявлениями, так верно воспроизводившими наши русские переживания в начале 1917 года, воспринималась всеми, и в том числе мною, сравнительно спокойно, скорее с любопытством, чем с тревогой, и как-то верилось, что там не будет того, что происходит у нас, что союзники, сломившие военную силу Германии, найдут путь заключить мир скоро, почетно, прочно и обратятся на истребление очага заразы там, где он был зажжен при помощи той же Германии, — то есть у нас.

С этой надеждой, сравнительно спокойно, выехали мы 5 декабря вечером из Стокгольма. Проводил нас на вокзал молодой Эдгар Икскуль, привезший мне на вокзал успокоившую меня телеграмму от господина Бенака, что бумаги моей дочери, которые дали мне немало хлопот и беспокойств, прибыли в Париж из Дании, и мы в отличном настроении легли спать. Мысли о том, что все эти бумаги более ничего не стоят, в ту пору у меня не было, и я радовался тому, что найду их в Париже и сумею реализовать их.

Наутро 6 декабря в 6 с половиной часов пришлось пересаживаться на норвежской границе в простой вагон второго класса, так как первого класса в поезде не было, и тут опять произошел оригинальный эпизод, оказавший нам немалую помощь в дальнейших, далеко не таких простых передвижениях.

Выбирая себе место, мы вошли в отделение, в котором сидел только один человек. Раннее утро клонило нас ко сну, и мы почти не разговаривали друг с другом, а господин этот жадно проглатывал одну газету за другой. После какого-то короткого вопроса и ответа между женой и мною он спросил меня на очень плохом русском языке, русские ли мы, и стал сначала пытаться говорить по-русски, но так как это ему не давалось, то скоро он перешел на английский язык, сказал, что знает больше Москву, чем Петроград, что имеет много русских друзей, из числа живших на Дальнем Востоке, едет в Англию, в Ливерпуль, где состоит пастором, и затем спросил нас, не читали ли мы, случайно, очень интересное интервью, которое напечатано в шведских и финляндских газетах, с бывшим русским премьер-министром графом Коковцовым, которое очень понравилось ему своею ясностью и определенностью изложения и встретило отличный прием во всей шведской прессе, конечно, кроме крайних социалистических листков, отозвавшихся о нем очень враждебно.

Я сказал ему, что читал это интервью, не обнаруживая моего инкогнито, и мы беседовали очень мирно почти до самой Христиании. За час до нашего приезда туда, он стал выражать сожаление, что не запасся билетом на пароход из Бергена, а то был бы рад продолжать путь с нами, и передал мне свою карточку с надписью «Пастор Сиоблом. Ливерпуль, Англия» и такой-то адрес.

Мне пришлось дать ему свою карточку в обмен, и велико было его удивление, когда он узнал, что я и есть автор интервью. Старался он, что называется, вовсю быть внимательным, услуживал, чем только мог, куда-то быстро сбегал на промежуточной станции, чуть было не отстал от поезда; оказалось, что он давал знать своему приятелю, русскому консулу в Христиании Кристи, о нашем приезде, и, когда мы через 2 часа подъехали к вокзалу, Кристи, который успел уже получить телеграмму, выехал встретить нас и показал нам город.

Мы пригласили нашего пастора обедать с нами около пяти часов в прекрасной гостинице, где к нам подошел бывший лицеист Грэвс, а вечером мы заехали к Кристи, где нашли М. И. Терещенко, и когда пришли около 10 часов на вокзал, то оказалось, что наш милый пастор раздобыл себе все-таки место в нашем спальном вагоне и решил продолжать путь до Берлина. Тут он опять был нам просто незаменим. Благодаря ему и Кристи, нас встретил в этом городе русский консул Емельянов, посадил в автомобиль и повез отбывать нескончаемые формальности во французском и английском консульствах, в пароходной компании, вызвал директора этой компании, который дал нам дневной приют в пароходной же гостинице, только что открытой, правда весьма примитивной, а пастор сдал наши вещи на хранение на вокзале и вечером перенес их на пароход. Словом, благодаря этим людям мы не пропали в Бергене, но все же были рады выбраться поздно вечером из него, хотя морское путешествие не предвещало нам большого удобства.

Мы попали на маленький, неважный пароход «Ирма», всего в 760 тонн действительных. Каюту нам отвели очень тесную, с плохими, узкими и короткими кроватями; ни сидеть, ни стоять в ней не было никакой возможности, и пришлось, в сущности, пролежать все 36 часов пути.

Наутро я попробовал было выйти, но оставаться на палубе не было возможности из-за дождя, да и стало порядочно покачивать наше утлое суденышко, двигавшееся очень медленно, вследствие малого количества угля. Жена вовсе не решилась вставать, так как ей становилось плохо при первой же попытке подняться с койки, и мы просто пролежали более суток, считая даже с утра, последовавшего за первой ночью.

Днем я попытался было снова пройти в столовую, выпил даже чашку кофе, но мне стало не по себе, и я предпочел также остаться лежать в постели.

Ночь прошла сносно, качка стала меньше, да и вообще жаловаться на нее не было основания — море было сравнительно недурное, — и будь наш пароход побольше, да имей он получше ход, мы должны были бы считать наш переход самым удачным.

На второе утро, в понедельник, с 9 часов, показался вдали берег, море совершенно успокоилось, все вышли наверх, стали завтракать, а к 12 показался Ньюкасл, но подход к нему тянулся бесконечно. То мы стояли часами на месте, то тащились черепашьим ходом между рядами судов и только к 4 часам пристали к берегу. Начались бесконечные формальности, в которых и тут нам помог наш милый пастор, шепнув кому-то на ухо, кто мы такие. Нас выпустили первыми после британского консула в Москве Вудрона на берег, или, вернее, в таможенный пакгауз, у входа в который нас встретил опять-таки русский консул де Колонг, в сопровождении молодого бывшего лицеиста Мартенса. Они помогли нам пройти через игольное ушко невыносимых формальностей, бессмысленного допроса, доведенного до таких мелочей, что смысл их просто не поддается уразумению. Например, меня спросили, сколько у меня с собою денег, пересчитали мои 58 фунтов, записали их номера и адрес Стокгольмского банка, в котором я их приобрел.

Консул достал нам с большим трудом комнату в гостинице, грязной, закопченной угольною копотью, с нетоплеными комнатами и дымящим камином в столовой. Мы побродили после обеда по городу, полюбовались на вокзале и на улице внешним видом невероятно распущенных и неряшливых солдат, до мельчайших подробностей напоминавших нашу «красу и гордость революции», и с 9 часов были уже в кровати, предварительно обогрев ее горячим кувшином. Как не схватили мы простуды или чего-либо еще горшего в этой обстановке — неизвестно.

Наутро мы встали рано и выехали в Лондон скорым поездом в прекрасном вагоне и были на месте около 5 часов. Это было 10 декабря.

Две недели, проведенные в Лондоне, до 22 декабря, были началом того политического разочарования, которое усиливалось с каждым днем, принимая все более и более ясное очертание, и привело меня, наконец, к состоянию беспросветной, тупой безнадежности и к сознанию, что жизнь должна неизбежно обратиться в какое-то бесцельное прозябание и молчаливое ожидание просто роковых событий. В такое состояние, при котором видишь с очевидной ясностью, что предпринимать что-либо, говорить о чем бы то ни было, убеждать людей в том, что они должны делать в их собственных интересах, — совершенно бесполезно.

Вас никто не слушает, вы всем неприятны, и на все ваши аргументы или просто молчат, или кивают один на другого, а все, в сущности, солидарны между собой в одном — ничего не делают и только говорят, говорят в угоду толпе, закрывая глаза на печальную действительность. Впоследствии пришлось убедиться даже в худшем, — в сознательной или бессознательной поддержке советской власти культурным миром, на собственную погибель.

Мое лондонское пребывание началось с утра вторника, 11 декабря, визитом к исполняющему обязанности русского посла К. Д. Набокову.

После выражения радости о том, что я жив и спасся из рук большевиков, Набоков прочитал мне только что полученную от В. А. Маклакова телеграмму, в которой упоминалось мое имя. Маклаков сообщал ему, что через 3 недели собирается в Париже мирная конференция и что его главной задачей является теперь — добиться участия России в этой конференции, и с этой целью он находится в постоянных сношениях с тремя правительствами: Архангельским, генерала Деникина и адмирала Колчака, и что от последнего получена депеша, в которой он подтверждает его желание (по-видимому, в ответ на предложение, сообщенное ему тем же Маклаковым) и выражает свое, чтобы представителями его на конференции были: граф Коковцов, Сазонов, Маклаков, Набоков, Гирс, князь Львов, Авксентьев, Извольский и, кажется, еще кто-то из эсеров. Выразив Набокову мое удивление относительно оригинального состава представительства, я высказал ему тут же, что дело должно идти не о нашем участии в конференции — ибо кто бы ни представлял Россию, он юридической почвы под собой иметь не может, и его согласие или протест ничего не стоят, и потому нас просто не допустят к участию в мирной конференции.

Следует думать только об одном и добиваться только одного — интервенции, руками той же Германии, под контролем союзников-победителей, уничтожения большевизма и восстановления порядка в России силой оружия, направляемого союзниками, так как без этого анархия и хаос останутся в их полной неприкосновенности, и Россия погибнет окончательно и превратится в простой объект хищнической эксплуатации всех, кому только захочется, и очагом, из которого яд коммунизма проникнет во весь мир. Об этой последней опасности не думают сейчас, но не далек час, когда она станет решительным явлением, и всему миру придется считаться с величайшим по своей опасности злом, угрожающим всему, что создано человеческою культурою.

Мое рассуждение, видимо, не понравилось Набокову, хотя он поспешил согласиться со мной, что если союзники не пустят нас открыто на конференцию, то всякая форма участия, совещательная, подготовительная или, как я выразился, сидения в передней, — совершенно недопустима, и он на такую форму не пойдет.

Второй мой визит в Лондоне был к французскому послу Полю Камбону, который и послужил для меня полным откровением того, что ждет нас как здесь, так затем и в Париже.

Камбон мне сказал прямо — никакой интервенции вы не добьетесь, и ее не будет. «У нас во Франции нет никакой политики по отношению к России, мы страшно устали и обескровлены, мы не способны на новое усилие после того, как победа досталась нам после четырех лет напряжения, — даже если от нас потребуется не пролитие крови, а одно напряжение воли.

Мы считаем, что теперь все кончено, и хотим как можно скорее залечить наши страшные раны. Подумайте только о них, и вам станет ясно, что мы хотим одного: скорее начать нормальную и спокойную жизнь. Всякий, кто станет говорить о новом усилии в России, хотя бы и без затраты наших средств и нашей крови, — встретит самое решительное противодействие, и агитация против этого объединит вокруг себя столько разнообразных элементов, что никакое правительство не устоит против этого. Его просто не послушаются. К тому же одни мы и не можем действовать, а здесь, в Англии, а того еще больше в Америке, положительно никто не желает вмешиваться в русские дела и их не понимают в данную минуту. Англичане в руках „рабочей партии“, и самый успех Ллойд Джорджа на выборах был просто результатом сделки: он обещал рабочим, что Англия в Россию не пойдет, а рабочим здесь все-таки представляется, что большевики — это социалисты, друзья и защитники бедного пролетариата, а вы все, говорящие за вмешательство, защищаете ваше привилегированное положение и в глубине вашей души думаете вырвать победу из рук революции и восстановить, безразлично монархию ли или что-либо иное, но во всяком случае, в существе, старый порядок.

В Америке еще хуже: американцы в настоящую минуту не способны ни на какое продуманное политическое понимание. Они поняли идею германского милитаризма потому, что их жены и дети погибли на Луизитании. Император Вильгельм морской политикой фон Тирпица заставил их нарушить их замкнутую жизнь. Они понимают мечтания Вильсона потому, что он говорит с их чувством и обещает им внести мир во всю Вселенную одними добрыми намерениями, если только кошмар воинствующей и жадной Германии будет раздавлен. Этому они верят, а тому, что вы говорите про Россию и большевиков, они не верят, потому что не хотят верить в опасность их влияния; им это неудобно, и гораздо выгоднее твердить, что большевики просто демократы, социалисты, с которыми нужно бороться на митингах, голосованием, прессою, а не оружием, да еще чужим.

Прибавьте к этому влияние еврейской прессы, которая уничтожает всякую веру в русские ужасы, и вы поймете, почему американцу гораздо интереснее читать успокоительные известия о том, что большевики борются за народ, чем слушать вас. Да они просто не верят и не желают верить тому, что большевики избивают и развращают этот народ и живут грабежом и насилием.

Представьте, наконец, себе, какая предстоит теперь ближайшая задача в деле выработки окончательных условий мирного договора. Выработать условия перемирия было нетрудно. У нас была победа, противник был приведен Фошем к повиновению. А за столом мирной конференции начнется такая борьба страстей, политических разногласий, закулисных интриг и прочего, что я могу только пожалеть тех из представителей Франции, которые понимают нужды своей страны, сознают понесенные жертвы и ясно видят, что нужно сделать для того, чтобы устранить в будущем то, что сделано в 1914 году, и все они — встретятся с толпою других представителей, которым справедливые требования Франции стоят далеко не [так дорого], сколько стоят их собственные желания и даже, увы, — их политические мечтания»…

Такова сущность этой безнадежной беседы. Я передаю только ничтожную долю того, что было сказано в течение двух часов беседы этим умным, опытным, уравновешенным и прекрасно осведомленным стариком, но сущность я передаю точно. В ту пору я, да и не только я, вырвавшийся из советского застенка, но и никто не знал того, каково было личное участие главы английского правительства Ллойд Джорджа в деле попытки спасения русской императорской семьи еще в начале 1917 года. Эту тайну только гораздо позже поведали воспоминания дочери английского посла в России сэра Джорджа Бьюкенена.

Две недели моего пребывания в Лондоне, все эти дни сплошных, с утра и до ночи, бесконечных разговоров, встреч, интервью и даже длительных бесед подтвердили правильность поставленного диагноза и внесли беспросветное разочарование в душу.

Меня принимали везде и все: мне оказывали даже большое внимание приглашением на завтраки и обеды, со мною были ласковы и предупредительны, газетчики добивались встреч со мною и совершенно точно передавали мои мысли, ни один из них не позволил себе ни малейшего нелюбезного намека по отношению лично ко мне, и все-таки в конечном итоге осталось одно: бесплодная попытка заставить людей мыслить так, как мне казалось правильно, а не так, как их заставляет это делать их эгоизм и даже предвзятость.

Среди этих утомительных попыток открыть людям глаза на их заблуждения одно обстоятельство достойно упоминания. Оно рисует с прекрасной стороны одного из моих прежних деловых английских знакомых и даже друзей.

В бытность мою министром финансов я близко сошелся и довольно часто встречался с главою банкирского дома братьев Бэринг, лордом Ревельстоком.

Истинный джентльмен, порядочный до утонченности, сдержанный на словах, но чрезвычайно верный в отношениях, лорд Ревельсток всегда привлекал меня к себе, несмотря на то, что по своему характеру он не имел большого финансового значения при ведении переговоров по русским делам, тем, более что в них он всегда шел только в согласии со своими парижскими друзьями. Мне не хотелось проезжать Лондон, не повидав его, хотя мне было не совсем понятно, каким образом в течение первых же дней моего там пребывания он не подал никаких признаков жизни.

Причина этого мне неизвестна и по сей день, так как трудно поверить, чтобы по газетам он не знал о моем приезде. Я поехал к нему в банк уже в конце первой недели моего пребывания в Лондоне и за неделю до выезда моего из Англии.

Выражение радости видеть меня настолько вышло за пределы обычной английской сдержанности, что я был глубоко поражен и тут только ясно увидел, что мое появление было для него прямой неожиданностью; он действительно не знал о моем приезде в Лондон и жил под впечатлением газетных же сообщений о моем расстреле.

Он повел меня к себе в кабинет, наверх, стал расспрашивать о разных подробностях и вдруг, совершенно неожиданно извинившись перед моей женой и сопровождавшим нас Г. А. Виленкиным, попросил меня выйти с ним в соседнюю комнату и стал упрашивать меня не отказать ему в одном величайшем одолжении и дать ему слово, что я исполню его просьбу. Не давая себе прямого отчета в том, что именно он имеет в виду, я сказал, что всегда рад исполнить его желание, а теперь в особенности, когда я видел, какое наглядное доказательство своего расположения проявил он ко мне.

По его звонку пришел его секретарь, которого я однажды видел в Петрограде. Ревельсток что-то сказал ему на ухо, тот вышел и вернулся через минуту, держа в руках чековую книжку. Ревельсток стал уговаривать меня принять ее от него, так как он уверен в том, что я нахожусь в трудном материальном положении, и заявил, что отказ мой глубоко его обидит и покажет только, что я не хочу верить в искренность его отношения ко мне.

«Время переменчиво, — сказал он, — я верю в то, что все вернется в прежнее положение, и вы будет иметь возможность покрыть ваш долг Ревельстоку, если только не захотите смотреть на него, как на вашего искреннего друга».

Мне не оставалось ничего другого, как только взять эту чековую книжку, конечно, с твердым намерением никогда не воспользоваться ею, и она мирно покоилась в моем письменном столе, сохраняя свою полную неприкосновенность до 1925 года, когда мне удалось, наконец, после целого ряда безуспешных попыток, вернуть ее лорду Ревельстоку, незадолго до его кончины. Мне доставляет истинное удовольствие рассказать об этом благородном поступке для сведения всех наших общих знакомых в Лондоне и Париже.

С тяжелыми впечатлениями приехали мы 22 декабря вечером в Париж. Самый приезд наш не обошелся без некоторой странности. Еще в бытность мою в Лондоне я узнал, что Париж переполнен до последней степени и найти сносное и недорогое помещение совершенно невозможно, вследствие большого повышения цен, против прежней, известной мне нормы.

Я просил поэтому управляющего делами Русско-Французской торговой палаты Ламинга поискать мне помещение из двух комнат где-либо, не слишком далеко от центра. С большим трудом он нашел приличное помещение, в отеле «Терминюс», около вокзала Сен-Лазар, хотя и в очень шумном центре, написав мне в Лондон, что ничего лучшего найти не было никакой возможности.

Мы приехали раньше назначенного срока, то есть в воскресенье вечером вместо понедельника утра, так как в последнюю минуту нас пустили на «казенное» направление Фолкстон — Булонь вместо Саутгемптон — Гавр, и, кроме того, оказался уже восстановленным незадолго перед тем скорый поезд Булонь — Париж. Телеграмму мою, посланную за два с половиной дня, с извещением о нашем приезде 22 декабря вечером, Ламинг не получил, и, когда мы добрались до Парижа, то, к крайнему моему удивлению, нас встретили от имени русского посольства бывший финансовый агент Рафалович, секретарь Горлов и какой-то французский офицер, состоящий при посольстве. Оказалось потом, что это бывший служащий гостиницы «Лютеция».

Они объявили нам, что по распоряжению посольства нам отведено помещение на левом берегу Сены, в гостинице «Лютеция», дабы мне было ближе к посольству, как сказал Горлов.

Помещение оказалось хорошее, с удобной уборной, хотя и из одной комнаты, и мы решили остаться в нем. От помещения в отеле «Терминюс» пришлось отказаться.

С этой минуты и до последних дней 1918 года началась моя жизнь в качестве эмигранта, и она продолжается уже длинный ряд лет, и кончится она, очевидно, в тех же условиях, когда наступит предел моей жизни. Говорить об этой поре не представляет уже никакого интереса.

Она протекала на виду у всех, и, может быть, когда-нибудь кто-либо из свидетелей этой моей жизни из состава русской эмиграции отметит добрым словом то немногое, что было сделано мною на пользу тех, кто вместе со мною делит долгие годы изгнания.

На мне лежит только один долг — сказать в заключение моих воспоминаний слово благодарности тем, кому привелось облегчить нашу жизнь в изгнании, позволив лично мне убедиться в редком теперь явлении — встретить добрую оценку моего прошлого, и оказать мне внимание, быть может, в самые тяжелые минуты непривычных для меня условий жизни, на склоне моих дней.

Мое первое слово благодарности и не только за себя, но и за всю русскую эмиграцию, идет к бывшему президенту республики господину Раймону Пуанкаре. Он первый оказал жене моей и мне дружеский прием, как только мы прибыли во Францию в конце 1918 года.

А затем не было ни одного случая, когда я считал себя вправе обратиться к его помощи, как к главе правительства, в защиту русской эмиграции и просить его облегчить ее тяжелое положение, — чтобы я не встретил от него самого широкого содействия.

Я уверен, что многие из русских людей во Франции не знают, кому и в какой мере обязаны они разрешением многих тех болезненных вопросов, затрагивавших самую глубину их бесправного положения.

Лично же мне он оказал большую честь.

Когда в 1930 году я издал сборник статей, написанных мною за семь лет, с целью пролить истинный свет на все дело разрушения, выполненное советской властью, он согласился написать предисловие для этой книги и в нем открыто сказал, каковы были наши отношения в прошлом и как расценивает он их.

Такое же отношение проявил ко мне покойный президент республики Поль Думер. Он также не забыл наших прежних частых встреч с начала 1906 года, как здесь, во Франции, так и у нас, в России, в частые его приезды в дореволюционную пору, и в его сердце мы, русские изгнанники, нашли открыто сочувствовавшего нам друга. Его помощь нам не ослабевала до самой последней минуты его жизни, завершившейся тем трагическим концом, который в особенности поразил нас своею возмутительною бессмысленностью. (6 мая 1932 года Думер был смертельно ранен русским белоэмигрантом, анархистом Павлом Горгуловым. Скончался Поль Думер в Париже 7 мая в 4:37 утра.)

Я не исполнил бы, наконец, моего нравственного долга, если бы не сказал, что за протекшее с 1919 года время мне часто приходилось стучаться во многие двери самых разнообразных представителей республики, излагая перед ними наши беженские нужды и ища у них смягчения подчас суровых требований повседневной жизни. Мое обращение к ним, за редкими исключениями, всегда встречало в них самое справедливое отношение и готовность делать то, что было им доступно в пределах их служебного долга.

Мне хочется верить в то, что обращаемое мною здесь к ним слово благодарности найдет себе широкий отклик среди тех русских эмигрантов, которые дают себе ясный отчет в том, насколько наше, подчас тяжелое положение смягчается и облегчается таким отношением к нам правительства Франции.

Примечания

1

Царскосельский лицей, выпускником которого был А. С. Пушкин, получил название Императорский Александровский лицей после перевода его из Царского Села в Санкт-Петербург в 1843 г.

2

Государственная канцелярия Российской империи (1870–1917 гг.) — учреждение, занимавшееся организацией работы Государственного совета и образованных при нем особых совещаний, комитетов и комиссий.

3

Заместитель.

4

Первая мировая война.

5

Речь идет о так называемом зубатовском социализме, или «зубатовщине», — создании рабочих организаций, подконтрольных правительству, для отвлечения простого народа от революционных движений. Название дано по имени автора этой идеи, чиновника Департамента полиции Сергея Васильевича Зубатова.

6

Выборгская сторона — рабочий район на севере Санкт-Петербурга.

7

Гулльский инцидент — атака в Северном море в районе Доггер-банки недалеко от порта Гулль (Халл) на британские рыболовецкие суда Второй русской Тихоокеанской эскадры под командованием адмирала З. П. Рожественского 22 октября 1904 г. Командование эскадры получило данные о возможной атаке со стороны японских диверсионных сил. Британия, формально не вступившая в войну, поддерживала в ней Японию, что усугубило подозрения адмирала. Заметив в густом тумане подозрительные суда, русские моряки открыли стрельбу. В результате 2 английских рыбака погибли, одна рыболовецкая шхуна была затоплена, а отношения между Британией и Россией серьезно пострадали.

8

Odium (лат.) — ненависть, неприязнь, вражда.

9

Когда идеи стали совсем другими (фр.).

10

Закрытая резолюция (фр.).

11

Второе название Конституционно-демократической партии, ставшее после Февральской революции 1917 года официальным.

12

Привилегированный аристократический клуб в Санкт-Петербурге, в который входили члены Дома Романовых и высшие сановники Российской империи, решавшие в кулуарах политические вопросы.

13

Свершилось! (лат.)

14

Выборгское воззвание — документ, принятый на собрании оппозиционных депутатов Первой Государственной думы после ее роспуска, с политическими призывами к населению страны встать на защиту Думы и оказывать правительству в знак протеста «пассивное сопротивление», например, перестать платить налоги.

15

Попытка покушения на П. А. Столыпина, произведенная группой эсеров-максималистов, устроивших взрыв на даче премьер-министра в день, когда он вел прием просителей. Сам Столыпин не пострадал, но двое его детей были ранены, 27 человек из числа просителей, сотрудников и окружения Столыпина погибли на месте, еще 33 человека получили тяжелые ранения, некоторые позже скончались в больницах. Всего при взрыве пострадало более 100 человек.

16

Статья 87 Основных законов предоставляла императору право в период прекращения заседаний Государственной думы издавать указы, имевшие силу законов.

17

Период штурма и натиска (нем.).

18

«Булыгинская» дума — первый законопроект о созыве Государственной думы, как законосовещательного органа, подготовленный министром внутренних дел А. Г. Булыгиным, занимавшим этот пост до октября 1905 года.

19

Пасхальные каникулы (от нем. Vakant — свободный).

20

Однофамильцев или родственников с одинаковыми фамилиями, служащих по одному ведомству или избранных в одну общественную организацию, принято было называть по порядковым номерам: Марков 1-й, Марков 2-й и т. д.

21

Нейдгардтцы — сторонники Дмитрия Борисовича Нейдгардта, человека правых взглядов, брата жены П. А. Столыпина Ольги Борисовны. С осени 1903 до конца 1905 г. Д. Б. Нейдгардт служил на должности одесского градоначальника и за попытки навести в городе порядок был объявлен эсерами «душителем свобод» и махровым реакционером. В 1904 году эсеры-боевики подготовили покушение на Нейдгардта, но ему удалось обезоружить и скрутить подосланного убийцу. Нейдгардтцами стали называть политиков с бескомпромиссно консервативными убеждениями.

22

Плеске Мария Ильинична (урожденная Сафонова) была сестрой Василия Ильича Сафонова, известного музыканта, композитора, до 1905 г. ректора Московской консерватории. В Кисловодске у Сафоновых было родовое гнездо — дом, унаследованный от отца.

23

В. Н. Коковцов не был князем. Император Николай II пожаловал ему титул графа, но позже, в 1914 году. Так что речь шла не о встрече министра финансов, а о визите японского князя Ито в Харбин для переговоров с Коковцовым, что и стало сюрпризом для него.

24

Дорога, проходящая по горному склону.

25

Кузнецкий Алатау.

26

Название небольшого французского города и крепости, при которых произошло решающее сражение Франко-прусской войны в 1870 году, завершившееся разгромом французской армии и пленением Наполеона III. С тех пор Седан в переносном смысле означает «окончательное поражение».

27

Польское коло («польский кружок») — группа польских депутатов в Государственной думе и Государственном совете, одно из наиболее влиятельных и хорошо организованных депутатских объединений, составленное по национально-территориальному принципу.

28

Мамантов Валерий Николаевич (в наши дни фамилия чаще звучит как Мамонтов) — сенатор, тайный советник, член совета Министерства народного просвещения.

29

Самый желанный человек (лат.).

30

Я очень устала (англ.).

31

Карт-бланш, неограниченные полномочия (фр.).

32

Балтийский Порт, ныне Палдиски — город в Эстонии.

33

Семилетний срок президентства во Франции, действовавший до 2002 года, когда был уменьшен до пяти лет.

34

Мероприятия, проводимые Славянским благотворительным обществом с целью обсуждения положения на Балканах и сбора помощи славянским народам и грекам, пострадавшим в вооруженных конфликтах.

35

Скутари (Шкодер, Искодр) — славянский город, занятый Османской империей. В 1912–1913 годах черногорская армия брала в осаду Скутари, вела за него бои и разбила турецкое войско.

36

Свояченица (фр.).

37

Il a du toupet (фр.) — а он нахален.

38

Mare clausum (лат.) — «закрытое море», термин, используемый в международном праве для обозначения моря, океана или другого судоходного водоема, находящегося под юрисдикцией государства и закрытого или имеющего ряд ограничений для судоходства других государств. Mare liberum (лат.) — «свободное море», открытое для судоходства всех стран.

39

Леди Бьюкенен Джорджина Мэриэль — супруга посла Великобритании в Российской империи сэра Джорджа Уильяма Бьюкенена.

40

Bona fide (лат.) — добросовестно.

41

Assa-foetida (лат.) — ферула вонючая.

42

Младотурки — политическое движение в Османской империи в конце XIX и начале XX века, боровшееся за либеральные реформы и конституционное устройство. Венцом их деятельности было свержение султана Абдул-Хамида и частичное проведение реформ. В России противники либеральных политиков нередко проводили иронические параллели между младотурками и отечественными либералами и конституционалистами.

43

Один из лучших ресторанов Санкт-Петербурга.

44

Серый кардинал (англ.).

45

Банк «Лионский кредит» (фр.).

46

Битва при Танненберге, или «Самсоновская катастрофа», — крупное сражение между российскими и германскими войсками в августе 1914 года в ходе Восточно-Прусской операции. Русским соединениям удалось нанести ряд поражений германским частям, но 2-я русская армия под командованием генерала А. В. Самсонова из-за ошибок командования Северо-Западного фронта попала в окружение и была разгромлена. Потери составили около 6 тысяч убитыми, около 20 тысяч ранеными (почти все они попали в плен и многие скончались в плену без ухода) и еще около 30 тысяч пленными (вместе с ранеными в плену оказалось более 50 тысяч человек). Были убиты 10 генералов, еще 9 генералов оказались в плену. Потери Германии в этой битве составили убитыми, ранеными и пропавшими без вести от 30 до 40 тысяч человек.

47

Когда Николай Александрович, еще будучи наследником-цесаревичем, в 1891 г. совершал морское путешествие и посетил Японию, в городе Оцу он подвергся атаке террориста. На него напал местный полицейский и нанес два удара саблей по голове. Раны были неглубокие и быстро зажили, но слухи о том, что они оставили отдаленные последствия, сопровождали императора всю жизнь.

48

Супруга военного министра В. А. Сухомлинова, Е. В. Сухомлинова, бывшая намного моложе мужа и известная в обществе тем, что брала взятки от его лица («царица взяток»), была привлечена к суду в качестве соответчицы, но получила оправдательный приговор, хотя факт дачи ей взяток был доказан документально.

49

При Временном правительстве суд признал Сухомлинова виновным по 9 обвинениям из 10, которые ему инкриминировали, включая государственную измену. Но пришедшие к власти большевики освободили его из тюрьмы 1 мая 1918 года по амнистии, как достигшего семидесятилетнего возраста.

50

Приказ Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов по Петроградскому гарнизону, выпущенный во время Февральской революции 1 марта 1917 года и обозначивший вторую силу, претендующую на власть, кроме Временного правительства.

51

В первом составе Временного правительства М. И. Терещенко занимал должность министра финансов, но обстоятельства быстро менялись, и во втором — четвертом составах он был уже на должности министра иностранных дел.

52

Фразеологизмом «Фома неверующий» (по имени одного из двенадцати апостолов) обозначают человека, которого трудно в чем-либо убедить.

53

Курортный павильон на прогулочной пешеходной тропе в горах Кисловодска.

54

Щедры (устар.).

55

Генерал-лейтенант Юрий (Георгий) Иванович Трубецкой был командиром Собственного Его Императорского Величества конвоя.

56

Правильно — Иосилевич, Виктор Соломонович. В 1918 г. не девятнадцатилетним, а семнадцатилетним юношей стал помощником секретаря Петроградской ЧК, в 1919 г. был призван в РККА, в 1920-е гг. после учебы в Коммунистическом университете им. Свердлова увлекся киноделом, занимал ряд высоких постов в организациях, занимавшихся кинохроникой, в том числе был директором Всесоюзной фабрики «Союзкинохроника» (позже ЦСДФ), стал основателем школы советской кинодокументалистики. В 1937 г. был репрессирован, но в 1939 г. досрочно освобожден. Руководил съемкой знаменитого документального фильма «Парад Победы» (1945).

57

Князь Петр Петрович Волконский, сотрудник Министерства иностранных дел, в 1918 г. стал хлопотать о получении паспорта для выезда за границу, но был арестован. После десятидневного заключения выпущен на свободу, как и В. Н. Коковцов, но в 1919 г. вновь арестован, уже в качестве заложника, и до 1920 г. находился в Москве, в Ивановском монастыре, превращенном в концлагерь, под ежедневной угрозой гибели — группы заложников время от времени расстреливали, публикуя сведения об этом в газетах. Только отчаянные хлопоты жены и помощь М. Горького и других влиятельных друзей помогли добиться его освобождения после долгого заключения.

58

Генерал от инфантерии Алексей Андреевич Поливанов в 1915 г., после снятия с поста военного министра В. А. Сухомлинова, был назначен сперва и. о. военного министра, а потом и военным министром и значительно улучшил снабжение армии. Несмотря на то, что в 1918 г. при советской власти его дважды подвергали аресту, он постепенно принял сторону большевиков, стал помогать им и в начале 1920 г. официально вступил в РККА. Будучи членом Военно-законодательного совещания при Реввоенсовете и Особого совещания при главкоме, он участвовал в советско-польских мирных переговорах 1920 г. в Риге, где заболел тифом и вскоре скончался. Но обстоятельства его смерти многим казались странными, и в версию смерти от тифа верили не все.

Content

Граф Владимир Николаевич Коковцов
ИЗ МОЕГО ПРОШЛОГО
Воспоминания выдающегося государственного деятеля Российской империи о трагических страницах русской истории
1903–1919

Вступление

Вместо предисловия

Часть первая На посту министра финансов до моего первого увольнения 1903–1905 годы

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть вторая От моей отставки до нового назначения меня министром финансов 1905–1906 годы

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Часть третья Государственная дума первого и второго созыва 1906–1907 годы

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть четвертая От открытия Государственной думы третьего созыва до убийства Столыпина

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть пятая На посту председателя Совета министров Октябрь 1911 года

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Часть шестая Моя отставка 29 января 1914 года

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Часть седьмая Время после моего увольнения. Революция и бегство из России

Глава I

Глава II

Глава III

Примечания