Сергей Григорьевич Сватиков

Россия и Дон. История донского казачества 1549–1917. Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону

© «Центрполиграф», 2020

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2020

Предисловие

Первоначальный очерк этой работы, носивший название «Государственно-правовое положение Дона в XVI–XX вв. (1549–1919)», был написан автором в эпоху Гражданской войны на юге России, в 1918–1919 гг., на основании материалов, имевшихся в следующих учреждениях: в Донском музее; в делопроизводстве Донского войскового круга в Новочеркасске; в библиотеках – Донского (государственного) университета, Ростовского-на-Дону общества истории и древностей, Ростовской городской публичной и в библиотеке покойного Г.С. Сватикова – в г. Ростове-на-Дону. Очерк этот касался периода государственного бытия Дона (15491721), истории донской автономии и донского областничества в эпоху империи (1721–1917) и судеб Дона в эпоху революции (1917–1919).

Осенью 1919 г. книга эта печаталась в Новочеркасске, в областной типографии. К декабрю готова была к выпуску из типографии первая часть книги (с подзаголовком: «Ч. I. Эпоха 1549–1721 гг.». Новочеркасск, 1919. 110 с.). Приближение фронта Гражданской войны к столице Дона повлекло за собою спешную эвакуацию материалов областной типографии, в том числе и названной книги. В марте 1920 г. на станции Крымская (Кубано-Черноморской железной дороги) вагоны с имуществом Донской экспедиции заготовления государственных бумаг и областной типографии были брошены на произвол судьбы и подверглись разграблению. При этом погибла и книга. Лишь несколько экземпляров ее сохранилось у разных лиц на юге России.

Автор продолжал свою работу в Париже, в библиотеках: Русской общественной имени И.С. Тургенева, Польской, Национальной, Музея войны, Сорбонны и Школы восточных языков. Фонд русских книг, имеющийся в означенных библиотеках, позволил автору закончить работу, посвященную истории Дона, Яика, Терека, Кубани, а также Запорожья и Украины (в их отношениях к России). В 1922/23 учебном году работа эта предложена была им студентам Парижского университета в форме курса (на французском языке), посвященного народам Юга России. В том же году автор прочитал этот курс, в сокращенном виде, в Institut des Hautes Études в Брюсселе.

Часть работы, касающаяся Дона и подробно разработанная, выделена автором и ныне издается Донской исторической комиссией.

Помимо ряда монографий, общих трудов и отдельных статей, упомянутых в тексте, автор использовал следующие сборники материалов, по большей части никем еще в отношении Дона не проработанных: Полное собрание законов (первое, второе и третье); Собрание государственных грамот и договоров (т. I–V); Акты археографической экспедиции (особенно т. III); Акты исторические (т. I–V); Дополнения к Актам историческим (т. I–XII); Русская историческая библиотека, Донские дела (т. I–V); Акты, относящиеся к истории Войска Донского, собранные генерал-майором Лишиным (т. I, II, III, ч. 1 и 2, и дополнение); Грамоты, материалы для истории Войска Донского. Новочеркасск, 1864; Акты Московского государства. Разрядный приказ (т. I–III); Труды Донского Войска Статистического комитета (т. I, 1867; т. II, 1872); сборники областного Войска Донского Статистического комитета (т. I–XIV); «Донского Войска ведомости» (1849–1870) и «Донские областные ведомости» (1870–1917); Записки Ростовского-на-Дону общества истории и древностей; Историческое описание земли Войска Донского. Новочеркасск, 1903; Статистическое описание земли Войска Донского. Новочеркасск, 1891; сборники Императорского Русского исторического общества (тома, касающиеся законодательной комиссии 1767 г.; кн. А.И. Чернышева; дипломатических сношений с Крымом); Столетие Военного министерства. Т. XI. Ч. 1 и 2; Архив Государственного совета; Воронежские акты, Воронежский юбилейный сборник; Записки Одесского общества истории и древностей; Свод законов; сборники узаконений и распоряжений по казачьим войскам; Стенографические отчеты Государственной думы и ее комиссии (I–IV созывов); журналы: «Право», «Русская старина», «Русский архив», «Исторический вестник», «Былое», «Минувшие годы», «Голос минувшего», «Древняя и Новая Россия», наконец, вся русская заграничная печать.

Старые воззрения в области государственного и национального единства России были построены на основе механического объединения земель, областей, национальностей, на основе централизации и чисто внешнего единообразия форм, на основе подавления всех местных особенностей, национальных и бытовых. Этим воззрениям соответствовали и построения в области русской истории, а также истории и теории русского государственного права.

Между тем, фактически, старая Российская империя была конгломератом областей, в которых, наряду с имперским правом, действовали остатки местного, сепаратного права. Оставляя в стороне царство Польское и Финляндию, такими областями были: Прибалтика, Бессарабия, Украина, обладавшие во время своего пребывания в составе империи различной степенью и полнотой автономных прав. Профессор Б.Э. Нольде, в статье своей о «Единстве России», еще в 1910 г. сгруппировал воедино и сделал впервые блестящий анализ исторического, автономного права Эстляндии, Лифляндии, Курляндии, старой Финляндии (1710–1809), Бессарабии, губерний, отошедших от Польши, и Украины[1].

Но ни один еще русский историк не дал цельной истории русских колоний и взаимоотношений их с метрополией, истории русского областничества (сибирского, волжского, донского). Ни один еще историк русского права не отметил государственного бытия республиканских колоний Юга и Юго-Востока России, не изложил историю автономии этих колоний в эпоху империи.

Между тем Дон, Яик, Терек, Запорожье были вольными республиканскими колониями. Правда, еще Карамзин называл Войско Донское «республикой». Но вопрос о государственном бытие Дона никем не ставился. В 1907 г. Бородин в статье о казаках (в «Политической энциклопедии») сказал несколько слов о том, что казачьи войска (Донское, Яицкое, Терское и Волжское) были «демократическими республиками». Но впервые эта мысль была развита и обоснована автором этих строк в помянутой выше книге: «Государственно-правовое положение Дона в XVI–XX вв.» (Новочеркасск, 1919).

В 1923 г., в историческом сборнике «Русское прошлое» (вып. III, Петроград), С. Тхоржевский пришел к тем же выводам в статье своей: «Донское Войско в первой половине XVII века». Вслед за автором этого исследования Тхоржевский полагает, что Войско Донское имело «все признаки, которые… почитаются необходимыми для государства: свою непроизводную власть, территории, население, право международных сношений». Подобно автору настоящей книги, Тхоржевский полагает, что «Донское Войско следует считать вассальным государством, находящимся под сюзеренитетом Москвы». Автор считает долгом отметить, что русская научная мысль, разделенная расстоянием и разного рода преградами, работает в одном направлении и самостоятельно приходит к одинаковым выводам.

После статей автора, посвященных в «Донской летописи» истории Донского войскового круга, истории терского и уральского казачества, после настоящего труда, посвященного исключительно гражданской и социально-политической истории Дона, вряд ли возможно будет оспаривать государственное бытие русских вольных колоний. Не менее несомненно и существование автономного права этих колоний после присоединения этих колоний к России (1721–1917).

Заглавие книги дано Донской Исторической комиссией. Но, противопоставляя Россию, как метрополию, Войску Донскому, земле донских казаков, как колонии, ни комиссия, ни автор не задавались целью обосновать необходимость какого-либо выделения Дона из общенационального единства. Для автора в особенности социально-политическая история Дона имела интерес чисто научный. Развитие донского исторического права, коллизии его с имперским правом, судьбы донской автономии, история управления на Дону, эволюция прав донского казачества – все это темы, достаточно оправдывающие научную необходимость настоящего труда. Однако для лиц, чуждых Дону, не бесполезно будет ознакомиться со своеобразной историей этого края. Это ознакомление с прошлым донского казачества «устранит многие недоразумения и предубеждения и установит на казачество взгляд, соответствующий назначению и роли его в истории русского государства». Такова надежда Донской Исторической комиссии и автора.

В настоящем томе изложение доведено до 1 марта 1917 г. Книга, посвященная истории Дона в эпоху революции (1917–1924), выйдет отдельно.

С.Г. Сватиков

От Донской исторической комиссии

Историческая литература о казачестве не богата. В ней излагается преимущественно его военная история, описываются воинские подвиги и доблести казачества.

Поэтому в широких кругах русского общества более или менее известна историческая служба казачества по охране и расширению границ государства, его участие в многочисленных войнах России сначала как иррегулярных, а позже казачьих воинских частей.

Известны имена прославленных военными подвигами вождей казачества – графа Платова, Бакланова, Слепцова.

Серьезных исследований, посвященных вопросам происхождения казачества, как самобытного явления русской жизни, политических и социальных процессов его жизни, в русской литературе не было.

Такие крупные явления в жизни казачества и России, как движение Степана Разина, Кондрата Булавина, Игната Некрасова, Емельяна Пугачева, по условиям времени и цензуры не могли быть подвергнуты всестороннему изучению; материалы и работы о них не могли быть полностью опубликованы.

Между тем история казачества представляет громадный интерес как ценный опыт разрешения самим народом вековых задач построения жизни на началах свободы и равенства.

Казачество – это не книжный, а практический, жизненный путь исканий и достижений форм человеческого общежития на началах народоправства.

Казачество возникло и развивалось в жестокое время рабства русского народа, являясь могучим протестом, идущим из глубины народных масс против духовного и телесного рабства человека, против лишения массы русского народа его человеческих и гражданских прав.

Получить «казачьи права» было идеалом русского крестьянина в социальных движениях XVII и XVIII вв. Эти движения зарождались и развивались в областях, живших на «казачьем праве», первым опытом изучения которого является настоящая книга.

Идеалы казачества живы и до настоящего времени. В начале русской революции 1917 г. одному видному русскому политическому деятелю принадлежит крылатое слово: «Будущая новая Россия будет строиться по казачьему образцу. Россия должна оказачиться…»

Быть может, слова эти оправдаются, когда русский народ, добившись свободы, начнет сам строить свою новую жизнь.

Быть может, он использует почти четырехвековой опыт своего детища – казачества, которое строило свою жизнь на началах свободы, равенства и братства, о которых сотни лет мечтает русский народ.

Комиссия будет считать себя удовлетворенной, если изданная ею книга С.Г. Сватикова «Россия и Дон» даст возможность русскому обществу подробнее ознакомиться с казачеством, а казакам всех казачьих войск России вспомнить по истории своего старшего брата – Тихого Дона – славные заветы седой казачьей старины для возрождения их в новой, Великой России.

Комиссия считает долгом выразить искреннюю благодарность автору книги Сергею Григорьевичу Сватикову за его многолетние труды по изучению общественно-политической жизни донского казачества.

Глава 1

Политические судьбы Дона в течение 375 лет. 1549–1924 гг

Войско Донское возникло 375 лет назад (около 1549 г.). Это была, одновременно, и община донских казаков, и военная организация («Войско»), и вольная республиканская колония русского народа. Вдали от тогдашних пределов Московского царства, отделенные от него обширными равнинами пустынного Дикого поля, вольные казаки попытались создать свою жизнь по своей воле. Это были люди с твердым и независимым характером, которые не могли и не желали мириться с государственными и социально-экономическими порядками Московского царства. Великий исход из Московской Руси людей, не желавших стать рабами, искавших свободы в раздолье степей, дал впоследствии великой России бассейны рек Дона, Яика (Урала), Нижней Волги, Терека, великих сибирских рек, дал всю Сибирь, вплоть до Тихого океана, до Берингова пролива…

История русских колоний как таковых еще никем не написана. Когда она появится, в ней видное место отведено будет вольной Донской колонии. Ее судьбы замечательны не только тем, что ее граждане в течение веков проливали свою кровь во имя русского общенационального дела, прикрывая Россию с юга от татар и турок, а также, со времени покорения Казани, участвуя во всех войнах, которые вела Россия со своими врагами. Да, блестяща военная история донского казачества! Интересны боевые его летописи!.. Но не менее их интересна история донской гражданственности, социально-политическая история Дона.

В эпоху, когда на развалинах федерации древнерусских княжеств и северорусских республик укреплялось самодержавие царей московских, исконное русское начало народоправства возродилось к новой жизни в первобытных по устройству казачьих демократиях на Дону, на Яике, на Тереке и, временно, на Волге. Все они в конечном счете были поглощены великой метрополией, «освоены» ею, утратили свой государственный характер и сохранились лишь как социальные общины и военно-служебные организации. Но из этих вольных великорусских колоний на долю Дона выпал жребий – создать государственный организм, наиболее совершенный из всех казачьих демократий Юго-Востока. Кто знает политическое прошлое Дона, тот легко поймет, почему, в эпоху развала Российской государственности, в 1917–1920 гг., Дон проявил высокую степень национального самосознания и государственного понимания, почему так легко и быстро сорганизовалась Донская республика, заменившая собою, на месте, общероссийскую государственную власть.

Главные периоды, на которые можно разбить политическую историю Дона, определяются как внутренними изменениями в строе колонии, так и изменениями в отношениях Дона к России. С 1549 по 1720-е гг. Дон является государством и, одновременно, республикой. С 1720-х и до 1917 г. Дон является провинцией России. С 1917 по 1920 г. Дон снова становится государством, снова республикой.

В зависимости от изменения взаимоотношений колонии и метрополии историю Дона можно разделить на следующие периоды:

1) период независимости и союзных отношений, случайно, на время войн с общим врагом, возникающих (1549–1614). Отношения эти прерываются блокадой, объявленной со стороны Москвы Дону в 1600 г. В Смутное время граждане колонии принимают видное участие в делах метрополии. Борьба казачества и дворянства заканчивается победой дворянства, но не полной и нерешительной.

Второй период вассалитета (1614–1671), когда колония сохраняет и развивает свое народоправство, но вступает добровольно в регулярные сношения с метрополией, оказывая ей военную помощь, получая за то постоянную субсидию («жалованье»). Международная правоспособность Дона подвергается некоторому, хотя и слабому, ограничению. Восстание Разина знаменует собой новую попытку казачества изменить государственный и общественный порядок в метрополии.

Третий период (1671–1721) – есть период государственной автономии, когда Дон, после присяги, которую вынуждены были донские казаки принести Алексею Михайловичу, входит в состав Российского государства, сохраняя свое республиканское устройство. Столкновение царского самодержавия и донского народоправства (восстание Булавина) ведет в конечном счете к потере колоний ее государственного характера (1721) и ее республиканского устройства (отмена выборных атаманов в 1723 г.).

Четвертый период областной автономии (1721–1775) очень интересен для историка права. Власть от круга переходит к «собранию старшин». Аристократическое правление старшин подавляется самодержавием атамана, превращающегося понемногу в какого-то «великого герцога донского». Чрезвычайно оригинальное положение создается на Дону, когда первый назначенный царскою властью атаман Данила Ефремов (1738–1753) испрашивает соизволения передать атаманскую власть по наследству своему сыну Степану (1753–1772). Последний входит в столкновение с центральной властью (1772). Екатерина II побеждает самодержавного атамана, равно как и Пугачева, защитника казачьих вольностей, вождя последней схватки казачества с дворянством (1775). Указом 15 февраля 1775 г. учреждается войсковое гражданское правительство, даются некоторые права старшине и вводится частично имперское право. Автономия в некоторых обломках существует до 1835 г.

Пятый период (1775–1797) длится 22 года и заканчивается временным, по капризу Павла I, восстановлением областной автономии. Но вскоре же назначение войскового прокурора (не из донцов), реформы войсковой канцелярии (1800, 1802, 1804), прикрепление донских крестьян (1796), признание части дворянских прав за казачьей старшиной (1797), организация Платовым «сословия» донских «чиновников» (1804) – все это вводит на Дону черты губернского управления и начала дворянского крепостнического строя. Прежнее вольное казачество хотя и остается лично свободным, но превращается в закабаленное государству служилое казачество.

Шестой период – переходный (1797–1835) – ознаменован волнениями крестьянства (1820), работами чиновничьего комитета (1819) о выработке «положения» о Войске.

Седьмой период – это эпоха 1835–1917 гг., когда Дон является «областью по особым учреждениям управляемой». Этими «учреждениями» является «Положение об управлении Войска Донского», изданное в 1835 г., с добавлениями к нему. «Положение» регламентировало все стороны жизни Войска и казачества, определило казачий пай в 30 десятин, превратило атамана в «военного губернатора», позже в генерал-губернатора, по его правам, и всю жизнь казака поставило в зависимость от усмотрения начальства. С 1848 г. атаманы стали назначаться обязательно не из донцов.

Эпоха Великих реформ принесла уничтожение выборной администрации, освобождение донских крестьян (1861), новые суды (1872), замену схода станицы собранием лишь домохозяев (1870), а потом одних десятидворных и ограничение прав станичного самоуправления. Земство просуществовало не долго (1876–1882).

Царствование Александра III принесло Дону присоединение Приазовья (1887); уничтожение земства (1882); усиление дисциплинарной власти начальства над казаками вне военной службы и почти полное уничтожение станичного самоуправления (1891). Некогда вольные граждане республиканской колонии превратились в поселенное служилое войско типа аракчеевских поселений, хотя и несколько смягченное. Вся власть, некогда выборная сверху донизу, заменена повсюду назначаемой; в станицах же – утверждением угодного начальству кандидата. Все особенности Дона в отношении военного управления и внутреннего распорядка воинских частей уничтожены. Все так называемые «привилегии» Дона сведены на нет.

Царствование Николая II оставило неприкосновенными порядки, установившиеся к 1894 г. Внутренние социальные противоречия обострились. Избирательные права казачества, не слишком широкие при выборах в 1-ю и 2-ю Думу, урезаны законом 3 июня 1907 г. Ни войсковой круг, ни земство не возрождены к жизни. Донские депутаты всех четырех дум отчетливо и ясно поставили пред правительством вопросы о войсковой земле, о самоуправлении и о казачьей службе. Но проведенный ими в 1912 г. через Государственную думу законопроект о донском земстве, несмотря на то, что он был написан применительно к реакционному положению 1890 г., отвергнут Государственным советом. Совещательное собрание представителей от станиц (1909), созванное для дачи отзыва по частичному вопросу, касавшемуся войсковой земли, более не созывалось.

Февральский переворот 1917 г. сделал Дон автономной провинцией Российской республики с казачьим войсковым кругом и выборным (после 194-летнего перерыва) атаманом. Вслед за переворотом 25 октября (7 ноября) 1917 г. в Петрограде донской атаман Каледин провозгласил принятие войсковым правительством на себя всей полноты власти. Войсковой круг 3-го созыва 4 декабря 1917 г. провозгласил Дон «автономной провинцией», но уже через 6 дней вынужден был присвоить войсковому правительству «всю полноту исполнительной государственной власти в области».

10 декабря 1917 г. Дон стал, несмотря на оговорки, самостоятельным государством. Попытка создания власти на началах равномерного в ней участия войскового и не войскового населения («паритет») не удалась. Совет же народных комиссаров отнесся к Дону как к мятежной провинции.

12 февраля 1918 г. государственная власть Дона перестала существовать. Метрополия снова овладела колонией, на этот раз под красным знаменем Российской Социалистической Федеративной Советской Республики. Донской Военно-революционный комитет (боевая организация большевиков-коммунистов) объявил выборы по четырехступенчатой системе: 1) в хуторские Советы; 2) оттуда в станичные (волостные); 3) затем в окружные и, наконец, 4) в областной съезд Советов, собравшийся в Ростове-на-Дону 3 апреля 1918 г. Более назначенный, нежели избранный, съезд провозгласил Дон – Донской Советской Республикой, во главе которой должен был стоять избираемый съездом Донской Центральный исполнительный комитет и, при нем, Донской Совет народных комиссаров. Эта организация осталась на бумаге, так как в 20-х числах апреля противобольшевистские части заняли и Новочеркасск, и Ростов.

28 апреля (11 мая) 1918 г. собрание представителей донских войсковых частей, изгнавших большевиков, провозгласило себя «Кругом спасения Дона». 3 (16) мая круг принял на себя «всю полноту верховной власти», создавши, таким образом, и фактически, и юридически, новое государство, под именем: «Всевеликое Войско Донское». В тот же день избран был и атаман П.Н. Краснов. 4 (17) мая круг утвердил «Основные законы Всевеликого Войска Донского». Эта суверенная республика просуществовала до февраля 1920 г., когда ее государственные органы (атаман, правительство и круг) вынуждены были, из-за наступления советских войск, покинуть пределы Дона. Конституция 4 мая 1918 г. была заменена более демократическими «Основными Законами Всевеликого Войска Донского», 15 (28) сентября 1918 г. принятыми казачьим войсковым кругом 4-го созыва, под председательством В.А. Харламова. 6 (19) февраля 1919 г. на место Краснова атаманом избран А.П. Богаевский. Организации Донского государственного народного представительства от всего населения осуществить не удалось.

В конце 1917 г. сделана была попытка создания Юго-Восточного Союза (из автономных провинций Дона, Кубани и Терека и национально-территориальных организаций народов Северного Кавказа). Эта конфедерация стала уже создавать союзные исполнительные органы, но не осуществилась вследствие победы большевизма. Председателем Союза был Харламов.

В июне 1919 г. создана была «Конференция для создания союза государственных образований Юга России» (так называемая «Южнорусская конференция»). 15 (28) июня 1919 г. представители Дона, Кубани и Терека подписали союзный договор, но не было создано ни федеративного, ни конфедеративного союзного органа. Идея федерации Дона, Кубани и Терека, Азербайджана, Грузии, Армении и областей, занятых Добровольческой армией, не осуществилась. Совещание конференции с представителями главнокомандующего вооруженными силами на Юге России генерала Деникина (сентябрь– декабрь 1919 г.) признало, в принципе, необходимость единой южнорусской власти, автономию Дона, Кубани и Терека и занялось детальной разработкой пределов автономии краевой власти.

Новой попыткой объединить власть на Юго-Востоке было создание конфедерации Дона, Кубани и Терека, с союзным законодательным органом, в форме верховного круга Дона, Кубани и Терека, который просуществовал с 4 (14) января 1920 г. до конца февраля того же года. Круг этот не уничтожил существования Донского и Терского кругов и Кубанской рады. Результатом соглашения верховного круга с генералом Деникиным было образование «Южнорусского правительства» с Н.М. Мельниковым во главе, подавшим в отставку по прибытии в Крым (март 1920 г.).

Эвакуированный окончательно в феврале 1920 г. Дон стал провинцией РСФСР, в которой введена была система советских учреждений. Почти половина территории прирезана была к новым, образованным по соседству, советским губерниям.

Таковы были политические судьбы вольной колонии, созданной в половине XVI в. вольным казачеством. Грядущее переустройство России снова поставит на очередь вопрос о месте Донского края в составе Российского государства, о правах донского казачества. Подробный очерк развития государственного и административного права на Дону, в связи с историей политических движений в пределах края, является и своевременным, и настоятельно необходимым.

Глава 2

Возникновение казачества служилого и вольного

Казачество, как мы его себе представляем, ведет свое начало с XV в. Причин его возникновения было несколько: это были причины политические, социально-экономические и, наконец, просто политико-экономические. Вольные казаки были членами вольных же общин, сложившихся вне пределов Московского и Польско-Литовского государств и разросшихся до пределов небольших государств, гражданами вольных республиканских колоний Юга и Юго-Востока. Указавши на отличие вольного казачества от служилого, жившего в пределах государства, мы будем в дальнейшем говорить исключительно о вольном казачестве, о гражданах Донской колонии, упоминая лишь мимоходом о других казачьих демократиях[2].

Политически возникновение казачества и республиканских колоний Юго-Востока, то есть великорусских казачьих республик, можно объяснить следующим образом. Великая федерация русских земель, объединившихся под верховенством великих князей Киевских, была разрушена вторжением и двухвековым владычеством татар. На долю великих князей Московских выпало осуществление великой национальной задачи – собрать снова русские земли под властью на этот раз не только номинального, но и фактического вождя. К половине XVI в. Москва закончила эту задачу по отношению к великорусским землям. Новое государство сложилось в унитарное царство с самодержавным царем во главе (1546). Лишились своего политического существования и стали провинциями царства не только прежние княжества (последним – великое княжество Рязанское, в 1520 г.), но и торгово-промышленные республики Новгорода (1478), Вятки (1489), Пскова (1509). Ведя тяжкую борьбу с внешними врагами, московская государственная власть все более принимала форму военной диктатуры. Старинное начало народоправства в его примитивной форме уступало место абсолютизму. Было бы наивно сказать, что казачьи демократические колонии основались вне пределов Московского царства, как поселение сознательных граждан, в частности новгородцев, покинувших родину во имя республиканских идеалов[3]. Но можно утверждать, что русский народ, свободно организовавшийся вдали от московской власти, естественно, создал свои колонии на основе традиционного народоправства. Можно допустить, что, после разгрома Новгорода Иоанном IV в 1561 г., некоторое, хотя и весьма незначительное, количество беглецов из этого бывшего республиканского центра достигло низовьев Дона и растворилось в донском казачестве.

Политические причины не имели особого значения в создании новых колоний. Гораздо большее значение имели причины социальные, общественные. Во имя интересов государственной обороны московское правительство щедро раздавало черные и дворцовые земли с тяглым их населением служилым помещикам и вотчинникам. «Неизбежным последствием возникновения привилегированных земельных хозяйств был переход крестьян от податного самоуправления и хозяйственной самостоятельности в землевладельческую опеку и в зависимость от господского хозяйства». Лишенные права самостоятельного владения и пользования своею землею, тяглые люди стали искать себе новых земель на окраинах, по преимуществу южных. Желая удержать крестьян, помещики и монастыри прибегали к экономическому закабалению крестьянства. Земледельческий труд все более становился источником закабаления свободного работника. Тяглое население бросало государево тягло, боярский двор и господскую пашню, «брело розно», уходило за пределы государства, унося с собою чувство вражды к тому государственному строю, который постепенно лишал его земли и свободы. Тысячи людей покидали насиженные места и уходили на «украины» Московского государства и за его пределы[4].

Закрепощение труда и личности крестьянина в Московской Руси было одной из главных причин создания вольного казачества и постоянного пополнения его рядов «новоприходцами», «сошедшими на Дон».

Наконец, нельзя не указать еще на одну причину создания казачества, не отмеченную еще историками, причину, так сказать, политико-экономическую. XVI в. был периодом окончательного перехода большей части Московской Руси к занятию земледелием. За исключением самых северных и южных границ земледелие одержало победу над другими отраслями народного производства. В писцовых книгах эпохи пашенные угодья далеко перевешивали собою землю, назначенную для других хозяйственных целей. Бобровые же гоны, бортные ухожья, соляные варницы и даже рыбные ловли отступали все далее на север и юг[5]. Далеко не все хотели менять труд охотника на труд земледельца. Эти люди уходили в нетронутые и неиспользованные еще места ловить рыбу в реках Юго-Востока, бить дикого зверя в лесах Восточной России и на обширной равнине Дикого поля, тянувшегося от Днепра и за Волгу. Быть может, вкус к освоению даровых сил природы обострялся под влиянием того, что земледельческий труд на Руси все более становился средством закабаления экономического, социального и политического.

Пролетаризованное крестьянство, лишившееся земли или покинувшее ее, составило главное ядро казачества. Государство без особой симпатии смотрело на «утеклецов», покинувших тягло, «избывавших тяготы». Оно звало их «зогонными людьми», «шарполниками», «ворами», но чаще всего «гулящими людьми»[6].

С его точки зрения, это были люди, не принадлежавшие к определенному сословию, не несущие тяготы, возложенные на сословия царства.

«Гулящие люди», в свою очередь, питали малую симпатию к государству, которое было для них жестокой мачехой. Они нанимались иногда в батраки на работу, не брезговали разбоем, но главным занятием их был «промысел» – охота, рыбная ловля. Выходя на «украины» и за пределы царства, «гулящие люди» объединялись в «ватаги», промышленные товарищества или же в «станицы».

Во главе станицы стоял выборный атаман, при нем был выборный же есаул или «молодший товарищ», исполнитель веления атамана. Все дела станицы решались в кругу, собрании всех членов общины. Выходя в Дикое (то есть никому не принадлежащее) поле, станица могла столкнуться с такими же вольными «гулящими людьми», в частности с татарами. Поэтому гулящим людям приходилось организоваться и вооружаться по-военному, становиться профессиональными воинами. И вот это именно качество – военного человека – придало гулящему человеку название казака.

Казак не был только беглым крестьянином, пролетарием и эмигрантом по социальным причинам. Он был казаком потому, что, отправляясь в поле, на охоту, рыбную ловлю и «за зипуном», он становился воином. В начале – «погулять на Поле», «уйти в молодечество», «казаковать» – было лишь временным занятием гулящего, а иногда и служилого человека, жившего на украине Московского государства. Показаковавши, человек возвращался с добычей в пределы царства продать ее и пожить вволю.

Энтузиасты казачества, готовые одеть самого Адама в штаны с лампасами, относят появление казачества ко временам весьма отдаленным. Они правы в том отношении, что и Киевская Русь знала таких «добрых молодцев», вольных людей, которые, подобно казакам, вели непрестанную войну со степными хищниками своего времени. Пример тому – куряне, «сведомы кмети» из «Слова о полку Игореве». Но казачество, в том смысле, как мы его понимаем, было явлением, начало которому положено в первой половине XV в.

Древнейшее известие о казачестве говорит о казаках рязанских, оказавших своему городу услугу в столкновении с татарами в 1444 г. Эти именно рязанские казаки и явились, по-видимому, первыми донскими казаками. По крайней мере, в наказе великого князя Ивана III великой княгине Рязанской Агриппине (1502) мы читаем о том, чтобы казнить тех, кто «ослушается и пойдет самодурью на Дон в молодечество»[7].

Ослабление и разделение Орды облегчило несколько выход в Дикое поле казакам с украин Московского и Польско-Литовского государств. Краковский каноник начала XVI в., оставивший нам описание Сарматии, так пишет о Диком поле своего времени: «Широко раскинулись степи Алании, покинутые как аланами, так и последующими пришельцами. Иногда только пересекают их казаки, ищущие, по обычаю своему, «кого поглотити». Ибо живут они грабежом, никому не подвластные, и пробегают обширнейшие степи, объединяясь в шайки по 10, 20, 60 и т. д. человек…»[8]

Среди польских, то есть бродивших на поле казаков, были казаки и татарские: ордынские и азовские[9].

Самое имя казак заимствовано у татар, которые давали это название всаднику с легким вооружением. Что касается казаков, то в 1468 г. упоминаются казаки в Москве; татарские казаки на русской службе – мещерские и городецкие (касимовские) с 1493 г. Северскими, украинскими и севрюками звались казаки из бывшего княжения Северского, поселенные в Чернигове, Новгороде-Северском, Стародубе, Путивле, Рыльске. Они упоминаются с 1531 г.[10]

Московское правительство, быстро колонизовавшее южные украины государства, рано оценило воинские достоинства казачества и привлекло его на свою службу. Когда казаков «прибирали» на царскую службу в одиночку из «гулящих людей», то они служили под начальством «голов» и сотников, назначаемых от правительства. Взятые на службу целыми отрядами, они имели своих выборных атаманов, которым поручался дальнейший «прибор» казаков на службу. Эти атаманы имели честь, равную с казачьими и стрелецкими головами. Казаки составили четвертый разряд русской конницы, легкую конницу, вооруженную саблей, пикой и луком (впоследствии пищалью). Обыкновенно этих «служилых» казаков селили при городах, строившихся на южной окраине государства, давали им жалованье, «испомещали» землею. Поэтому их звали «поместными» казаками, но чаще всего «городовыми». Таковы были казаки – курмышские, темниковские, шацкие, алаторские, пронские, воронежские и т. д.

Иногда бывало, что московские воеводы, явись с отрядом на место, где указано было ставить «город» (то есть новую крепость), находили местность уже занятой вольными колонистами, опередившими колонизацию правительственную. Тогда они, начиная работы, приказывали «со всех рек атаманам и казакам лутчим быти к себе в город». Государевым именем они «жаловали» им, то есть укрепляли за ними, их «юрты» (земли), затем переписывали и записывали на службу[11].

Жалованье служилым казакам давалось или деньгами, или хлебом (в города, не успевшие завести своей пашни). Служилое казачество ведалось «Разрядом» или Разрядным приказом, в ведомстве коего состояли, вообще, всякие воинские дела, постройка крепостей, снабжение их гарнизонами, и все служилые люди (от бояр до низших чинов) в отношении их к воинской службе. С 1628 по 1646 г. упоминается Казачий приказ, ведавший и «кормовых» и «белопоместных» казаков[12]. Но донские казаки никогда не ведались в Казачьем приказе.

Глава 3

Основание Донского Войска

Донское Войско, о котором мы пишем, до 1721 г. ничего не имело общего со служилым казачеством. Донские казаки были люди вольные, члены вольной общины, граждане республиканской колонии. В актах эпохи именуются донскими вольными казаками. Здесь следует упомянуть об одном обстоятельстве, которое отметил еще Сухоруков в 1820 г.[13] До появления общины донских казаков, быть может, иногда называли донскими служилых казаков, приписанных к городам, из которых отправлялись на Дон станицы для проведывания вестей о татарах и возможном набеге их на Русь. Так, в начале 1549 г. досол Иоанна IV должен был передать ногайскому князю Юсуфу, которому не доброжелательствовал царь (хан) Крымский, от имени Иоанна: «Я, по дружбе вашей ко мне, повелел моим путивльским и донским казакам крымские улусы воевать». Подтверждением этой мысли служат и акты Земского собора 1621 г., в коих упоминаются как подлежащие мобилизации («разбору») по случаю войны с Польшей, между прочим, не только «белгородские, воронежские, елецкие, ливенские помещики, атаманы и казаки», но и «донские атаманы и казаки, которые живут в Путивле и в Рыльске»[14]. Около 1571 г., на Дону, у Галичьих гор (приблизительно у нынешнего Задонска), стояли летом для дозора «донские (казачьи) головы», приходившие сюда из Шацка. Равным образом, в Донецкие сторожи из Путивля и Рыльска посылались на лето сторожа. Если этих городовых казаков и звали иногда «донецкими» казаками, то они ничего общего не имели с теми «донецкими вольными казаками», которые осели по Донцу, подобно тому, как «донские головы» из Шацка не были донскими вольными казаками.

В 1520-х гг. Дон был еще пуст. Великий князь Московский уговаривался с султаном о встрече русского и турецкого послов на Дону при впадении в него Хопра или Медведицы; на случай же несогласия о месте «съезда» «люди великого князя» должны были «провожать коньми» своего посла до Азова, а «салтановы люди» своего посла тоже «коньми» – от Азова «до украины великого князя». В 1530-х гг. нападение людей, бродивших в Поле, на крымцев, ногайцев и на русских вынудили великого князя Московского, хана Крымского и князей ногайских давать взаимные обещания ловить и казнить этих «баловней казаков»[15].

До половины XVI в. масса гулящего народа на московских украинах пребывает в состоянии брожения: у казачества незаметно ни внешних центров, ни общей организации. К середине XVI в. казачество начинает собираться в нескольких центрах в организованные объединения. Еще в 1538 г. великий князь Иоанн отвечал на жалобы ногайского мирзы Келмагмеда: «Лихих где нет? На Поле ходят казаки многие: казанцы, азовцы, крымцы и иные баловни казаки; а и наших украин казаки, с ними смешавшись, ходят, и те люди, как вам тати, так и нам тати». В 1546 г. воевода из Путивля уже доносит: «ныне, государь, казаков на Поле много и черкасцов, и киен, и твоих государевых; вышли, государь, на Поле изо всех украин». В июне 1549 г. Юсуф, князь Ногайский, жалуется царю на грабеж, который учинили татарским купцам «ваши казаки севрюки, которые на Дону стоят». В октябре того же года Юсуф пишет: «холопи твои, нехто Сары-Азман словет, на Дону, в трех и четырех местах города поделали – да наших людей и послов стерегут, да разбивают».

Это письмо Юсуфа – первое, до сих пор, известие о городках, доставленных донскими казаками на Дону. Государство Российское, устами царя, отреклось от донцов, говоря, что «те наши холопи в нашей земле многое лихо, учинили и… убежали на Поле» и что царь повелел их «добывать» и казнить. В 1551 г. султан писал ногайскому князю Измаилу: «русского царя Ивана лета пришли… и мне от нево обида великая: Поле-де все и реки у меня доотымал, да и Дон от меня отнял, да и Азов-город улуст у меня доспел, поотымал всю волю в Азове, казаки его с Азова оброк емлют и воды из Дона пить не дадут… А Крымскому царю… какую-де соромоту казаки его (Ивана) учинили, пришед Перекоп воевали; да ево же де казаки Астрахань взяли… Да царя же Ивана казаки у вас Волге оба берега отняли… Да ты же бы, Смаил-Мирза, пособил моему городу Азову от царя Ивана казаков…»[16] Призывая ногайцев на защиту ислама от поступательного движения Руси на юг, султан рисовал значительные успехи казачества. Из этого документа видно, что донские казаки не только осели в низовьях Дона, но и стали тяжелыми соседями для турецкого Азова.

Некоторые историки не придают значения сообщенным выше фактам. По мнению Платонова, в 80-х гг. XVI в. «на Дону образовался постоянный центр низового казачества – т. н. Раздоры, городок на слиянии Дона с Сев. Донцом…». «Верховые же казаки, раскинувшиеся на громадном пространстве от Путивля и Белгорода до нижней Волги, жили и действовали в полной разобщенности…». «Донская община, получившая в XVII в. определенное устройство, в XVI в. только еще зарождалась; она не захватывала в свой состав не только всех живших на Поле казаков, но даже и всех собственно донских. Верховые донские юрты и городки и казачество прочих рек и речек жило в розни, даже во взаимной вражде…»[17].

Другие, как Владимирский-Буданов, говорят, что «выходцы из государства (московского), большею частью недовольные новым государственным строем, основывали свободные казацкие общины, ведя борьбу с татарами на свой собственный риск, и, наконец, в низовьях Дона сплотились в одну большую Землю, которая вступила в союз с московским государством, не теряя своей самостоятельности; но в 1549 г. донские казаки уже именуются подданными, и затем земля их инкорпорирована государством с незаметною постепенностью…»[18].

Таким образом, Владимирский-Буданов относит основание «Земли донских казаков» ко времени до 1549 г. Не касаясь здесь вопроса о взаимоотношениях между метрополией и колонией, мы должны сказать, что не правы и Платонов, и Владимирский-Буданов. Первый не считается с тем, что отлично знали и помнили сами донские казаки еще в начале XVII в. о создании Войска Донского. В отписке 1632 г. царю Михаилу Феодоровичу они ссылались на свои 80-летние службы России и противопоставляли свою колонию – метрополии[19], именно, как одну государственную организацию другой. Не прав Платонов и в отношении того, что Донская община не объединяла всех донских казаков. Несомненно, волжские казаки создали свою собственную общину, независимую от Дона и менее совершенную в смысле организационном. Действительно, донецкие казаки составляли особую общину, небольшую по количеству людей, независимую от Москвы, равно как и от Дона[20].

Но верховые донские казаки «тянули» к низовому казачьему центру и слушались его, подобно тому, как в Киевской Руси «пригороды» тянули к главному городу Земли и не выходили из его воли. Что же касается Яицкого Войска, то это была колония Дона, основанная в 1586 г. выходцами из Донской общины и «тянувшая» к Войску Донскому более 100 лет[21].

С другой стороны, полное отсутствие сведений о какой-либо оседлой организации донских казаков до 1549 г. заставляет отвергнуть взгляды Владимирского-Буданова, Костомарова, Лесюра. Ключевский полагает, что «во второй половине XVI в., когда казачество запорожское только еще начинало устраиваться, донское является уже устроенным»[22].

Таким образом, можно считать, что Донская колония создалась в 1549 г. Вопросом о том, что представляла собой и как создалась Донская казачья республика, занимались лишь местные донские историки. Так, Пудавов рисовал Войско Донское как «совокупность военных общин, живущих станицами (станами, городками), проникнутых духом братства и разумной федеративности»[23]. Из его дальнейших рассуждений видно, что, по его мнению, Донская республика создалась путем федерирования, объединения снизу, ряда уже существовавших казачьих общин или станиц.

Другой казачий историк, А.А. Леонов, пишет: «Община донских казаков образовалась не из отдельных, независимых, хотя и небольших общин, сошедшихся вместе и заключивших между собою отдельные условия, известный договор, для достижения общей цели; не из отдельных бродячих жилых станиц составилось великое Донское Войско. Нет! Войско возникло из среды единой, нераздельной общины, родилось на данном пункте по своей воле и безусловно». Затем уже, по мнению Леонова, войско выделило из себя отдельные, зависящие от него общины[24]. «Войско, – говорит Леонов, – было всегда единым и нераздельным по составу и духу своему».

Прав Леонов, а не Пудавов, так как никогда и никакого федеративного договора, даже безмолвно, никакие казачьи общины на Дону между собою не заключали. Войско Донское всегда было республикой единой и нераздельной. Но Леонов ошибается, думая, что все станицы на Дону выделились из единой первоначальной общины. В действительности, несомненно, существовало на Дону уже несколько общин, когда возникла общая организация, казачья республика заметных размеров под именем «Войска Донского». Эта организация возникла в середине XVI в. или в Раздорах, или в низовьях Дона. Точно мы не знаем пункта ее возникновения. Она образовалась путем случайного или обусловленного какими-нибудь военными соображениями скопления в одном месте значительной массы вольного казачества. Эта организация приняла название Войска Донского. Авторитет этой организации был признан безмолвно окрестными станицами, жившими или бродившими вблизи. Это тем более понятно, что фактически Войско составилось из членов этих самых общин, съехавшихся в наиболее крупном и удобном пункте. В первый момент съехавшиеся вряд ли задавались иными целями, кроме осуществления крупного военного предприятия (например, набега на Азов).

Итак, я полагаю, что естественное и постоянное, из года в год повторяющееся скопление казаков в наиболее крупном городке и повело к созданию Войска. Первоначальная организация Войска была лишь немногим более сложной, чем организация отдельной станицы, ватаги. Все вопросы решались на общем собрании Войска, в кругу. Авторитет Войска был так велик, власть его на Дону так сильна, что оно, естественно, стало единой общиной донских казаков, а все другие станицы, сохраняя свое бытие, беспрекословно подчинились авторитету Войска, вошли в его состав, как подчиненные части.

Каковы же были основные элементы нового государства, сложившегося вдали от метрополии? Как велика была его территория? Из кого состоял народ Донской республики? Что представляла собой власть, управлявшая Доном? И, наконец, каковы были взаимоотношения великой метрополии и вольной колонии? Таковы вопросы, на которые должен быть дан ответ.

Глава 4

Территория Дона

Войско Донское представляло собой в XVI–XVII вв. военно-демократическую республику. Эта республика была особым, отдельным от Московского царства государством, имела свою территорию, свой народ и свою власть. Территория Войска Донского определилась уже в самом начале его существования. Это был бассейн реки Дона, кроме его верховьев, и бассейны рек Бузулука, Хопра, Медведицы и Донца. Исторические изменения в границах Войска были сравнительно незначительны. Страна, лежавшая за р. Доном, к югу, была пустынна: там до 1784 г. кочевали ногайские татары. Крайней границей войска на запад долгое время было место слияния р. Дона с р. Аксаем. Фактически, несмотря на существование при выходе Дона в море, мощной турецкой крепости Азов, казаки ловили рыбу и в гирлах (дельте) Дона, а были периоды, когда они (в XVI в. и в 1637–1614 гг.) владели и Азовом, взявши его с бою. На запад от устья Дона они владели, фактически, землями до р. Калмиуса и перебирались даже за нее. На востоке, сперва, граница была довольно неопределенной. Здесь колонизация Волги казаками (носившими здесь название волжских) столкнулась с правительственной колонизацией Московского государства, которое, покоривши татарские царства – Казанское и Астраханское, – овладело опорными пунктами на великой водной артерии. Оно построило на Волге целый ряд крепостей, в которых поставило гарнизоны своих регулярных войск – стрельцов и посадило своих воевод. Благодаря этой мере Донская колония, которая могла бы стать твердою ногою на берегах Волги, была навсегда отрезана от этой реки. Выход казаков на Волгу был закрыт.

В 1614 г., восстанавливая поколебленный Смутой порядок, воевода Астраханский писал на Дон: «будет которые Донские казаки похотят гулять по Волге для рыбные ловли и для зверовья и вам бы велети им приезжати к нам в Астрахань, и мы им учнем давати грамоты, по чему им на Волге быти, а без грамоты бы ваши казаки на Волге не были»[25].

Что касается северной границы, то московская правительственная колонизация не скоро еще подошла к границам вольной колонии, вышедшей столь далеко из границ царства в Дикое поле. Места, занятые донскими казаками, простирались поначалу от низовьев Дона далеко до царской «украины» и доходили по Дону почти до теперешнего Воронежа, где им принадлежал Боршевский Троицкий монастырь (основан в 1615 г.), а на северо-востоке до так называемых «Шацких ворот», где на р. Цне находился другой, принадлежавший им же Черниев-Никольский монастырь (основан в 1573 г.). Насколько далеко к северу заходили разъезды донских казаков, видно из грамоты царя Феодора Иоанновича (1584), который просил донцов проводить посланника своего в Цареграде Блогово «от Азова до Рязского города» (то есть до Ряжска), «меж себя городок от городка»[26]. Монастыри Боршевский и Черниев были наиболее северными пунктами Донской вольной колонизации, если не считать случайного поселения ушедших из Дона вольных казаков в Рязанском крае, близ гор. Донкова (Данкова)[27].

Однако, довольно скоро, правительственная колонизация Поля продвинулась на юг, и монастыри оказались на царской «украине». Московское правительство не нарушило взаимоотношений между монастырями и Войском и, до 1671 г., по ходатайству Войска, жаловало монастырям различные привилегии. Но, после 1671 г., попытка монастырей уклониться от непосредственного управления ими со стороны местной духовной власти и обращение за защитою на Дон, к донской власти, вызвала сперва резкое заявление Москвы, что монастыри находятся вне компетенции донской власти, а затем и закрытие их (1685–1686).

Таким образом, если в течение более 100 лет просуществовали островки донских владений в пределах царской украины, то и московское правительство первое время посылало дозоры и сторожи в территории, ставшие затем неотъемлемой собственностью Дона. В XVI в. низовья Дона и Северного Донца остаются, собственно, вне дозора городовых, служилых казаков. Изредка лишь разъезды спускаются южнее Святых Гор на Донце. Так, в 1556 г. Даниил Чулков ходил вниз по Дону до Азова. Перед 1571 г. самые близкие к Приазовью сторо́жи – Донецкие – стоят на Святых Горах, Бахмутские – у устья р. Черный Жеребец, и Айдарская – у впадения р. Айдара в Донец. В эти Донецкие сторожи досылались сторожа из Путивля и Рыльска. Доходили они до верховьев Тора и Миуса. Из Шацка, как мы знаем, казачьи головы ходили до нынешнего г. Задонска.

В 1570 г. сторожа была перенесена в Усть-Богатого[28] Затона (у нынешних Лисок). Разъезды были с 1 апреля до первого большого снега. Ездили здесь дозором до Волжской переволоки, до Меловых гор. Одному из 4 голов, ведавших дозорами, поручалось стоять на Дону в Вежках (очевидно, где теперь станица Вешенская) выше Медведицы и Хопра и переезжать «гряды на право за Дон вверх р. Айдару», «а на лево к Волге до Усть-Балыклея». Под 1578 г. говорится: «А мещерским станицам ездити, по вестем… вниз по Дону к Клеткам (очевидно, где теперь станица Клетская) и до переволоки до Волжинские и ниже, где ходят ногайские люди в Крым и из Крыма в Ногаи». В выписке 1573–1581 гг.: «А иногда резанские станицы посылают вниз по Донцу, до Кумшка (Кумшака?) и до Раздоров Донецких и до Азова»[29].

Последняя четверть XVI в., особенно же время правления, а затем и царствование Бориса Годунова, ознаменовано энергичным продвижением Московского государства в пределы Дикого поля и первыми столкновениями с вольной Донской колонией.

В 1586 г. основываются Ливны, Елец, Воронеж (последний: «не доезжая 2 днищ до Богатого Затона»). В 1593 г. делается новое продвижение вперед: основываются Оскол и Волуйки, далеко выдвинувшиеся на юг опорные пункты. В 1598 г. их подкрепляют Белгородом. Наконец, в 1600 г. строится г. Царев-Борисов, опорный пункт для борьбы метрополии с Донской колонией.

Смута останавливает надолго движение Московской Руси на юг. Только в 1643 г. строится Усерд, на прямой линии между Воронежем и Волуйками, на р. Тихая Сосна. В 1644 г. станичные разъезды доезжают по Донцу до Усть-Айдара и до Сокольих гор. Таким образом, на 100 лет крайними южными пограничными (украинными) городами Московской Руси становятся Воронеж и Волуйки. К югу от них по течению Дона, до нынешней станицы Аксайской («Кобяково городище») и по левым его притокам, отделенная от Руси еще незанятой частью Дикого поля, лежит земля донских казаков, страна «вольных казачьих городков», «казачьево присуду», или – говоря языком современного государственного права – Донская республика. Такова была граница Дона в XVIXVII в. на севере.

С запада лежали степи, отделявшие Войско Донское, великорусскую колонию от Запорожья, вольной республиканской колонии Малороссии. Запорожские казаки, охотясь на дикого зверя и отправляясь для рыболовства на берега Азовского моря, заходили за р. Кальмиус, доходили до устьев Дона, и в 1576 г. Павлюк, кошевой Запорожского низового войска, испросил у польского короля Стефана Батория грамоту на землю «до самой реки Дону, где еще до Прецлова Ланцкорунского казаки запорожские свои зимовники имели»[30]. Однако прошло еще более полутора века, прежде чем донские казаки столкнулись с запорожцами у берегов Азовского моря из-за земельных владений. Разграничение донцов с запорожцами произошло в 1746 г.

Что касается разграничения земель Войска Донского и Московского царства, то оно произошло насильственным и кровавым путем и закончилось поглощением колонии. Великая самодержавно-крепостническая метрополия и вольная ее колония подошли вплотную друг к другу к началу XVIII в.

Царство Московское не столько нуждалось в новых землях для правительственной колонизации, сколько пошло войною на самый уклад вольной жизни своей колонии. Самодержавнейший Петр Великий, тогда еще царь Великой и Малой и Белой Руси, и атаман Кондратий Булавин, выборный президент Донской республики, померились силами… Метрополия победила свою колонию. Помимо последствий для политического строя Дона, Войско Донское лишилось одного миллиона десятин земли. Верховья р. Хопра были отрезаны царем к Воронежской губернии. По р. Айдар, по верховьям Донца, Лугани, Деркула, по Иловле, по Калитвам было уничтожено 44 казачьих городка. Земли до р. Айдара отошли к острогожским казакам; земли по р. Донцу с Бахмутскими солеварнями – к Бахмутской провинции.

Но и после этой своего рода «аннексии» главный массив земли донских казаков остался в их бесспорном обладании. В XVI и XVII в. Московское царство не предъявляло никаких притязаний на донские казачьи земли. Для Москвы – Донская колония была землею, лежащей вне пределов царства, за линией «украинных городов». Московское юридическое мнение отличалось своеобразным формализмом, особенно в области притязаний на увеличение территории или прав царства. И всего лишь в одном акте, и то адресованном не донским казакам, мы встречаем намек на какие-то притязания Москвы на донские земли, точнее, на земли, еще отделявшие Дон от царства. А именно, в переговорах 22 марта 1652 г. с Иваном Искрою, послом гетмана Украины Богдана Хмельницкого, мы находим приглашение «итти на Царского Величества сторону, а у Царского Величества в Московском государстве земли великие, и пространные, и изобильные, поселиться им (украинцам) есть где, а податно им поселиться по рекам, по Дону и по Медведице, и прочим угожим и пространным местам»[31].

Впрочем, это – единственный известный нам случай, когда московские бояре предлагали кому-либо земли донского казачества, вернее, верховья «запольных» речек Донского бассейна.

На основании какого титула владели казаки своими землями? На основании права первого занявшего (jus primae occupationis), на основании права завоевания. Читая летописи донского казачества, видишь непрерывные кровавые войны казаков с окрестными народами, с ханством Крымским (около 240 лет, до самого 1782 г.), с ногайскими татарами (до 1790-х гг.), с калмыками, наконец, с турками. Или война, или мирная жизнь в состоянии полной боевой готовности. Только в 1780-х гг. отменяются меры военной охраны станиц на Дону, отменяется военная охрана обозов, шедших за Дон (за солью на Маныч и т. п.). Никто не даровал, да и не мог даровать донскому казачеству его территорию. И когда монархи российские стали «жаловать» своими грамотами донским казакам право на владение их землями по Дону, Хопру, Медведице и т. д., то это было лишь признанием с их стороны существовавшего факта. Среди донского казачества сохранилось предание о жалованной грамоте Иоанна IV на владение Доном. Предание связывает исчезновение этой грамоты с эпохой Петра I, нанесшего роковой удар донской государственности. Я сомневаюсь в существовании этой грамоты. Я полагаю, что легенда о царской грамоте появилась тогда, когда Войско Донское стало препираться из-за окраинных своих земель с соседями, подошедшими вплотную: со служилым казачеством малороссийского происхождения, с вольными запорожскими казаками, с великороссийскими военными властями, управлявшими территорией Приазовского края. Но, если даже Иоанн Грозный и дал подобную грамоту донской казачьей общине, то он признал лишь свершившийся помимо его воли и повелений факт.

Казачьи поселения именовались городками. Строились они по течению главных рек, укреплялись тыном и терновыми плетнями или глубокими рвами и земляными валами с деревянными башнями. В городках казачество, долгое время остававшееся холостым, жило в куренях или избах, довольно поместительных, хотя и легких постройках. Оттуда название станицы Пятиизбянской, в которой при основании было, очевидно, пять таких казарм. Впоследствии, когда казаки стали жениться на пленных татарках и других инородках или же вывозить жен с украин, от «родимцов», и жить отдельными семьями, отдельный казачий двор также стал называться куренем.

Мы не знаем имен тех 3–4 городков, которые построили донцы в 1549 г. под Азовом. В 1570 г. указывается на крайний к Азову пункт, занятый атаманскою станицей под Кобяковым городищем. Туда именно посылал со своею грамотою Иоанн IV (17 августа 1570 г.) «казачья атамана Микиту Мамина, да Молчана Яковлева с товарыщи…». На старинных западноевропейских картах постоянно указывается в XVII в. ниже Черкасской станицы «Атаманский городок». В 1571 г. упоминаются Раздоры, при впадении Донца в Дон; около того же времени городок Митякин, на Донце. В 1593 г. – Маныч и Черкасской. В 1594 г. Монастырский или Нижний Городок, на Монастырском яру, пониже нынешней станицы Старочеркасской. В 1595 г. городок Медведицкой (ныне станицы Усть-Медведицкая), при впадении в Дон р. Медведицы. В 1613 г. – Курман-Яр и Пять-Изб-на-Дону. С 1614 г. упоминаются в актах многие городки. В 1672 г. их насчитывается на одном Дону 52 городка, не считая прочих «запольных» рек.

Столица Войска была, по-видимому, в атаманском городке, потом «главным войском» (главным станом Войска) стали Раздоры. Около 1622 г. «главное войско» перешло в Монастырской городок (на Монастырской Яр), ближе к Азову, и здесь пробыло 15 лет. С 1637 по 1642 г. столица была во взятом у турок Азове. В декабре 1641 г. атаман станицы, присланной в Москву, сообщал, что донские казаки «стоят ныне от Раздору вверх по дальним городкам и по юртам, а на весну съезжаются все вместе и государю служат заодно».

В 1642 г., когда царь не принял от казаков Азова, они вышли оттуда «на старые свои места» и «учали жить» войском «на Махине острове», с центром в том же Монастырском городке[32]. Однако им пришлось на год или два (1643–1644) перейти в Раздоры. Начиная же с 1645 г. столицею Войска стал городок, а затем и «город» Черкасской, составившийся из 11 станиц. Здесь пробыл центр Войска до 1805 г., когда был основан г. Новочеркасск.

Глава 5

Народ Дона

Народ Дона составляли донские казаки, свободные граждане Донской республики. Что касается этнографического состава казачества, то главную его массу составляли, несомненно, выходцы из Великороссии. В низовьях Дона вошла в состав донского казачества довольно заметная, но быстро растворившаяся в великорусской массе группа малороссов. Самое название одной из столиц донского казачества – Черкасской городок – свидетельствует о малорусском происхождении первых ее насельников. В первую эпоху в состав казачества входило некоторое (небольшое) количество татар. Имя одного из первых донских атаманов – Сары-Азман – говорит о восточном его происхождении. Впоследствии встречаются в составе главного войска (обитателей столицы Дона) небольшие группы «чюров, болдырей и татар». Чюры, или чуры, а также болдыри обозначают одно и то же понятие: это – метисы, помесь русских и инородцев (преимущественно же татар).

Татары были в составе Войска с его основания. Их не принуждали креститься. Были они или из мещерских казаков, или беглецы из Крыма и из Ногайской Орды. В XVII–XVIII вв. они были объединены в особую группу. Именовались они «своими», «юртовыми», «жилыми» татарами. Служили честно и оказывали Войску серьезные услуги в сношениях с единоверцами, подвластными Крыму и ногайским мурзам[33].

Калмыки вошли в сношение с Донским Войском впервые в 1642 г., а в 1648 г. заключили с ним оборонительный и наступательный союз против Крыма. Отдельные беглецы зачислялись в Войско, а в 1686 г. на Дон перебежало до 200 кибиток (семейств).

Донских калмыков звали иногда юртовыми и базовыми. С 1803 г. они были поселены в Задонской степи[34].

Помимо инородцев восточного происхождения, входили в Войско понемногу и представители других национальностей: в XVII в. – поляки, грузины, греки; в XVIII в. – шведы (финны), немцы и (в XIX в.) даже один француз. Фамилии донских казаков: греков, поляков, грузин, калмыков – Болдырь, Чуркин, Болдырев; татар – Урусов, Татаркин, Татарченков, Татаринов, Мурзин, Мурзенко, Волошенинов, Жидков, – говорят о происхождении их родоначальников. Донские казаки – Миллеры – уже служилого происхождения. Подавляющее большинство донцов – великороссы, православные. О малороссийском происхождении говорят фамилии: Черкашенин, Несвитаев, Хохлач, Пан; но фамилии, оканчивавшиеся на «ко», самими же носителями их переделаны были на «ков» (например, Михайленков). Уроженцем Курляндии (финского происхождения) был атаман эпохи Смуты – Андрей Корела. Донское казачество быстро и легко ассимилировало всех новоприбывших, делая их русскими по языку, православными по вере и казаками по миросозерцанию.

Казаки с первых же моментов своей истории характеризуются высоким чувством русского национального самосознания. Неоднократно находим мы в исторических актах свидетельство этому: они «природу свою» (то есть русское происхождение) «всегда помнят», знают свое «общее отечество». Они отбивают оружием и выкупают из плена у татар русских «полоненников», кормят их на свой счет и для этого «деньги собирают со своей братьи казаков, себя осудя» (1639).

Вступая в борьбу с турками, казаки призывают друг друга «попомнить престол Ивана Предотечи, государевы милости, атаманской и молодецкой славы не потерять», «пострадать за истинную православную християнскую веру».

Но тем не менее казаки всегда, в течение всей своей истории, противополагают себя, донцов, – русским, а Дон – Руси. Броневский в 1830 г. пишет, что «отчуждение донских казаков от русских и теперь заметно». В переписке казаков с московским правительством мы всегда находим противоположение: «на Дону» и «на Руси». В одном из исторических актов 1640 г. читаем: «которые русские люди с Дону отпущены к Руси и тех русских людей ворочают в Азов»[35]. Это странное смешение – подлинного русского национального чувства у казаков с резким отмежеванием от слова «русский», именование себя казаками, не русскими – все это имеет в основе своей причины социально-политического характера. Дон – это убежище всех, кто был задавлен московским государственным и общественным строем, кто бежал от московских порядков. Казаков объединяет любовь к свободе политической, религиозной и индивидуальной, свободе от тягла и принудительной службы, вражда к привилегированным землевладельческим классам, «лихим боярам», отвращение к земледельческому труду, который вел тогда к закабалению работника.

Социальное неравенство Московского государства вызвало в казачестве обостренное сознание полного равенства и стремление к нему. Общеизвестен ответ казаков русскому послу в Константинополе графу Нащокину, ехавшему в 1592 г. через Дон. Он привез в дар казакам сукна и, по московскому приказу, исходившему из глубоко укоренившегося понятия о неравенстве, «хотел, разверстав, раздать лутчим добрые, а рядовым средние, а иным рославские» (очевидно, рославские сукна были третьего сорта). «И они (казаки) говорили, что у них больших нет никого, все равны, и разделят сами на все войска, по чему достанетца»[36].

В XVII в. на предложение московского правительства прислать в Москву, в состав посольства, «лутчих» людей донские казаки ответили, что «лутчих людей у них нет, все они меж себя равны: лутчие – ково они, выбрав войском, пошлют»[37].

В социальном отношении казачество, по происхождению, представляло собой весьма пеструю группу: здесь можно было встретить и бывших царских стрельцов, и служилых людей, и дворян. Все они теряли свои титулы и фамилии, оставалось лишь именование по отчеству или какая-нибудь казачья кличка[38].

Котошихин, в 1666–1667 гг., писал о донских казаках: «а люди они породою москвичи и иных городов, и новокрещенные татаровья, и запорожские казаки, и поляки, и многие из них московских бояр и торговые люди и крестьяне»; в одной отписке царю, в 1675 г., казаки писали: «А на твою государеву отчину, на реку Дон, приходят к нам… всяких чинов люди и иноземцы, надеючись на твою государеву премногую милость, и теми людьми твоя государская река наполняется и служат тебе, великому государю, за едино». В 1592 г. среди фамилий атаманов на Дону встречается фамилия Воейков, старая дворянская. Но дворян попадало на Дон очень мало[39].

Главную массу казачества составляли представители низших сословий, в особенности же крестьянства вольного или уходившего на Дон от закабаления и холопства. Уложение царя Алексея Михайловича свело воедино все прежние законы, закрепощавшие крестьян помещикам. С другой стороны, царствование Алексея Михайловича ознаменовано грандиозными религиозными гонениями на тех, кто, вопреки постановлениям господствующей церкви, не пожелал согласиться на исправление богослужебных книг и на отказ от старых обрядов в области веры. Люди, желавшие верить по-своему, искали убежища на Дону, в вольной колонии русского народа, в среде донского казачества, и находили здесь свободу веры.

В течение первых ста лет своего существования казачество пополнялось почти исключительно притоком взрослых мужчин, покидавших Московское царство в поисках политической, религиозной или социальной свободы. Браки начались лишь в XVII в., когда войско стало терять свой характер военного братства, своеобразного рыцарского ордена.

В первую эпоху существования казачества никаких сословий на Дону не существовало. Все были свободны, все были равны между собою, все были воинами, а в мирное время охотниками и рыболовами.

До третьей четверти XVII в. занятие хлебопашеством не было известно на Дону. В 1685 г. тамбовские жители доносили царю о казаках: «напред сего по р. Хопру и по Медведице отнюдь пашню не пахивали и никакого хлеба не севали, а важивали хлеб из русских городов и кормилися зверми и рыбою, а ныне-де в тех (казачьих) городках, они (казаки) завели пашню; и слыша то, что они, казаки, пашню пашут и хлеб сеют, дворцовые, и помещиковы, и вотчинниковы, и монастырские крестьяне и бобыли и боярские холопи к ним, казакам, бегают»[40].

Еще в 1690 г. хлебопашество на Дону воспрещалось под угрозой смертной казни войсковой грамотой[41]. Причина этого, как мы указали выше, заключалась в том, что земледельческий труд в России XVI–XVII вв. вел к закабалению свободного землепашца, к рабству экономическому и личному.

Итак, казаки все были люди свободные. Однако еще в XVIII в. существовал на Дону институт рабства. Рабами, хотя и в весьма малом количестве, были пленники, называвшиеся на Дону татарским словом «ясырь». Казаки брали пленников исключительно для выкупа. Впоследствии из ясырок стали они себе брать жен. У знатных казаков ясырки стали работницами, прислугою, и еще до начала XIX в. горничных на Дону звали ясырками. Казаки считали себя вправе убить невыкупленного раба или продать его в Москву. Впоследствии, когда началось на Дону скотоводство и земледелие, ясыри были пастухами и работниками на пашне. Во второй половине XVII в. представители казацкой старшины уже покупали «ясырей» у рядовых казаков[42].

По большей же части ясырей брали для «окупа». Местом меновой торговли (товар на ясырей) был Окупной Яр близ турецкого Азова. Там же казаки выкупали и русских полоненников, угоняемых татарами с окраин Московской Руси. Вообще же говоря, рабство на Дону, в XVI–XVII вв., было малораспространенным явлением. Рабами становились пленные татары, турки, калмыки. В XVIII в. прибавились пленные других наций (например, во время войн императрицы Елизаветы с Фридрихом Великим и с Швецией даже пруссаки и финны). В списке имущества, оставшегося после казненного в 1688 г. в Москве донского атамана Самойла Лаврентьева, мы находим где-то между «сапогами красными азовскими» и «шубой китайчатой на зайцах» также и «двух девок татарок» и резолюция царя о них: «отдать тех девок нынешнему атаману[43], велеть продать, а деньги послать в Войско», войсковому атаману. Таким образом, ясыри трактовались как вещь. Однако личность раба на Дону была, во многих случаях, ограждена. Раб мог стать свободным по воле господина. Даже против воли хозяина раб мог быть освобожден по постановлению круга. Так, в 1675 г. была освобождена полонянка, донесшая на хозяина, который собирался учинить государственную измену – бежать в турецкий Азов[44]. В 1776 г. распоряжением Войска была разведена пленная туркиня Дарья, пожаловавшаяся на хозяина, что он выдал ее за своего крестьянина «с принуждением и с причинением ей немалого боя, без всякого ее желания»[45].

Кроме рабов была на Дону довольно значительная группа лиц, не принадлежавших к казачеству. Это были беглые из Великой и Малой России, еще не принятые в казаки, которых акты той эпохи называют «бездольными людьми», «бурлаками». Последний термин укрепился за этой категорией людей. Из них образовались «ватаги», группы работников для ловли рыбы и варки соли. Наемный труд стал получать развитие на Дону с середины XVII в., в особенности же в связи с начавшимся земледелием. В актах 1680 г. мы встречаем упоминание о «работниках», «работных людях»[46].

Отчасти это были на время пришедшие из русских городов на заработки: так «работный человек Вас. Зайка ходил с Царицына на Дон покормитца работой, в казачьем Качалине городке жил в куренях у казака Гр. Кондратьева». Другие же продолжали жить на Дону в надежде попасть в казаки. Как рабы, так и наемные рабочие, и «бурлаки» не имели политических прав. Так, в 1688 г. «работной человек Ермошка» показывал, что «жил у одного из старшин, работал черную работу, а не в казаках служил и в круги не хаживал»[47]. Не всегда находя себе пропитание на Дону, «бурлаки» были всегдашним элементом социального брожения на Дону.

Среди казаков, воинов и охотников-рыболовов по преимуществу, мы не встречаем ремесленников. Ремеслами занимались исключительно приходившие из царства на заработки на Дон посадские и боярские люди. В актах XVII в. мы встречаем указание на пришлых кузнецов, сапожников, шапочников, серебряных дел мастеров и т. п.[48] Число ремесленников было незначительно.

Наконец, к числу тех, которые получили впоследствии наименование иногородних не казаков, проживавших на Дону, относились купцы. Сами казаки вели усиленную меновую торговлю, ездили в Азов, в украинные русские города с военной добычей, с рыбой, с мехами. До начала разработки манычской соли в Задонской степи казаки ездили за солью в Царицын. С другой стороны, с Воронежа, с Ельца, с Коротояка торговые и посадские люди везли на Дон вино, мед, сырец, хлебные запасы, а с Дону увозили рыбу. За тою же рыбою приезжали и уполномоченные монастырей[49]. Кроме русских купцов проживали на Дону, преимущественно в столице Войска – Черкасске, иностранные купцы – греки, армяне. Французы, итальянцы (венецианцы) появились на Дону лишь около середины XVIII в.[50]

Всякий, не принятый в казачье общество, но проживавший в казачьем городке, носил на языке казаков имя «тумы»[51]. Нужно еще раз подчеркнуть, что донское казачество в XVI–XVII вв. составляло почти исключительное население Донской колонии и образовывало из себя в социальном отношении общину, в которой было полное равенство прав и обязанностей.

Община донских казаков не была федерацией станичных общин. Все войско владело всеми землями, водами, рыбными ловлями, звериными гонами, лесами и прочими угодьями. Станицы казаков, жившие по городкам, были лишь подразделениями единого Войска, единой социальной и политической организации.

Вместе с тем существовали и в первоначальном строении казачьей общины некоторые подразделения казаков. Последние делились на верховых и низовых. Первое название носили казаки, жители городков до городка Голубые, вверх по Дону и его притокам, а второе – обитатели городков, ниже Голубых лежащих. Преимущественное политическое и военное значение имели низовые казаки, в землях которых находились последовательно столицы войска: Раздоры, Монастырский городок, Черкасск. Сознание преимущественного своего значения сказалось у низовых казаков в 1592 г., при следующем случае. До этого года цари московские, посылая своих послов на Дон, адресовали свои грамоты просто «донским атаманам и казакам»[52]. Затем формула осложнилась, стали писать: «на Дон, донским атаманам и казакам, старым и новым, которые ныне на Дону и которые зимуют близко Азова» (грамота царя Феодора Ивановича, 31 августа 1584 г.). Грамота, вызвавшая негодование войска, носила такой зоголовок: «От царя и великого князя Феодора Ивановича всея Руси, на Дон, донским атаманам верховым и низовым, Степану Ершову и всем атаманам и казакам верховым и низовым…» Казаки заявили послу Нащокину: «прежде сего государь… писывал к нам грамоты низовым атаманам лутчим имянно и всем атаманам и казакам низовым и верховым, а ныне-де писано на перед атаманам и казакам-де верховым, а после нам, низовым, и то не имянно, а верховые ж казаки государевы службы и не знают»[53].

Объяснения посла, что грамота была адресована сперва верховым казакам потому, что, плывя сверху по Дону, посол должен был встретить в первую очередь верховых казаков, были признаны неудовлетворительными. Да и, действительно, низовые казаки были авангардом русской вольной колонизации, принимавшим на себя все удары кочевников и турок, верховые же жили в тылу.

В актах XVI–XVII вв. встречается часто различие казаков «старых» и «новых». Новыми являлись те, которые непрерывно пополняли ряды казачества, терпевшего урон от войн. Проживши известное время на Дону, они «застаревали» здесь, из «новых», «молодчих», становились «старинными», «старыми» казаками, обзаводились известной оседлостью, скотом и т. п. Так постепенно создавалось деление на группы: более сильную социально и более влиятельную политически группу «старых» казаков, с одной стороны, и более демократическую группу «новых» казаков, с другой стороны. «Новым» казакам, «голытьбе», пока они не обзаводились добром, не были свойственны особые политические идеалы. В 1614 г. в ответ на убеждение поддержать Михаила против Заруцкого «иные казаки, молодые люди, говорили: «нам бы где зипунами добуться…»[54] Было это, правда, не на Дону, а на Волге, но психология у казачьего пролетариата была одинаковая.

Было бы ошибочно, однако, думать, как делают это некоторые, что казачество было пролетариатом ободранцев (Lumpenproletariat) и что казачьи идеалы в эпоху всех народных движений были типичными идеалами люмпен-пролетариев (голодранцев): желание мести, разрушение, стремление «ограбить награбленное», перераспределить ценности и «поровнять» всех. Такова была, мол, теория и практика казачества в эпохи Смуты, разиновщины, пугачевщины. Как мы увидим далее, взгляд этот неправилен. Казаки были представителями русского народа, пытавшимися построить общество и государство на иных началах, нежели это было в великой метрополии. Они создавали трудовое товарищество, социальную общину и государственную организацию на началах равенства, свободы и братства. Они выполняли колоссальную национальную задачу борьбы со степью и с кочевниками и сознавали эту задачу и ее значение. Тот, кто недавно покинул семью и «родимцев» на Москве, особенно остро ощущал ненависть к московским порядкам и жаждал мести. Но казачество в массе умело подыматься до высоких национальных и религиозных переживаний. И «сарынь на кичку» не было лозунгом казачества.

С самого начала существования казачества его вожди – атаманы – отделялись и в жизни, и в актах эпохи от «рядового» казачества. По истечении полномочий атаманы возвращались в ряды товарищей, но сохраняли и вес, и влияние. Мы видели уже, что в 1592 г. они были недовольны, что царь не назвал их поименно в грамоте, посланной на Дон. В половине XVII в. этих «знатных», то есть всем в Войске известных, казаков стали звать «старшинами»[55].

Эти старшины были хранителями традиции и военных, и политических, и юридических, что было особенно важно, так как Дон был типической страной прецедента, обычая. Но не только политический и военный опыт выдвигал старшин. Несмотря на безусловное гражданское и политическое равенство, мало-помалу создавалось на Дону неравенство экономическое. В руках старшин сосредочились богатства, в виде военной добычи, в виде скота и лошадей. В конце XVII в. уже обозначилась рознь между старшинами и голытьбой, беглыми с России, которые прибывали на Дон в большом количестве. Терский атаман Ив. Кукля, покровительствовавший бежавшей к нему с Дона голытьбе, называл в 1688 г. донских старшин «станишными бояры и воеводы», а укрывшийся с Дону на Терек бывший донской станичный атаман Мурзенок грозился возвратиться на Дон и у «войсковых старшин головы резать, и бородами связывать, и через якору вешать…»[56].

Социальный антагонизм проявился на Дону в третьей четверти XVII в. довольно остро. Он был одной из главных причин крушения донской независимости. Старшина казачья стала, естественно, тянуть в сторону Москвы. Бояре московские очень ухаживали за старшинами во время приезда их в Москву в составе ежегодных казачьих посольств («зимовых станиц»). Царь дарил старшинам богатые дары: в Москве явно, на Дону, через своих послов – тайно. Московская партия, создавшаяся на Дону в половине XVII в., состояла преимущественно из старшин. Однако не надежда получить от царя поместья на Руси, не грубый подкуп заставляли в конце XVII в. казачьих старшин обращать свои взоры к Москве. Их социально-экономические интересы начинали уже отделяться от интересов общины. Переход от охотничьего быта к скотоводству, а затем и к земледелию, пользование рабским и наемным трудом для охраны табунов и стад, для обработки земли, для услуг; накопление богатств в руках старшин – все это выделяло старшин из единой прежде среды казачества. Обособленное положение старшин в казачьей среде, стремление их стать независимыми от воли демократической массы, желание обеспечить обработку своих земель принудительным трудом крепостных, жажда почета соответственно создавшемуся социальному положению – все это заставляло старшин оглядываться невольно на Москву, на московское поместное дворянство, вздыхать о дворянском звании, о праве владеть крепостными. Процесс превращения старшин в дворян длился полтора века и закончился лишь в начале XIX столетия. Однако тенденции к разделению единой социальной массы казачества на две неравные группы наметились уже во второй половине XVII столетия.

Приведенные выше сведения о населении вольной колонии русского народа на Дону говорят нам о том, что общественная организация колонии, благодаря ее примитивности, представляет собой в XVI–XVII вв. нечто цельное, монолитное. Все члены общины равны между собою и в политическом, и в социальном отношении. Все они ясно чувствуют свою обособленность, и социальную, и политическую, от остального русского народа. Казачество ревниво охраняло право своего звания. Казачье посольство в Москве, зимою 1640 г., просило правительство расследовать, «для чего» некий Ив. Поленов «живет на Москве и донским казаком называется»[57].

Чтобы стать полноправным гражданином Донской республики, нужно было быть принятым в казаки. Для этого требовалось заявление в войсковом кругу и согласие круга. Далеко не все получали это согласие Войска. Нужно было пожить на Дону, иногда лет 5–7, войти в местную жизнь, зарекомендовать себя, и тогда уже давалось разрешение на прием в казаки. Отказ в приеме мотивировался иногда политическими причинами: так, опасались принимать азиатских выходцев. Экономические причины отказа заключались в нежелании казачества превысить норму, на которую давалось так называемое «царское жалованье», то есть субсидия, выдаваемая московским правительством Донскому Войску за вспомогательную службу казаков в войсках царя и за охрану Войском безопасности южной границы царства.

В случае нужды в людях Войско предписывало станицам представить списки бурлаков, живших по городкам не один год и носивших поэтому особое название «озимейных бурлаков» (дословно зазимовавших), проводивших на Дону не только время летних работ, но живших и зимою, то есть весь год сплошь. Войско, по представлению станиц, избирало из числа «озимейных бурлаков» лучших и достойнейших и записывало их в звание служилых казаков[58].

Прирожденных прав вначале (до конца XVIII в.) не было. Дети казаков именовались «казачий сын», пока не принимались, в свою очередь, в Войско и не становились казаками. В XVIII в. казак, пробывший много лет вне Войска, должен был просить станицу о дозволении ему жить в станице, «если от Войска будет милость на вступление его по-прежнему в звание казака…». Уехавший в Москву казак, поселившийся там, становился уже «бывшим донским казаком»[59].

Никто не мог и не пытался навязать донским казакам принять кого-либо в число их сограждан. Наоборот, притязания московского правительства воспрепятствовать зачислению в казаки ряда лиц начались уже в третий период жизни казачества, после 1671 г. Именно правительство стало бороться с приемом на Дон беглых холопов и крестьян[60]. До 1671 г. был лишь один случай, когда Москва интересовалась, не хотят ли казаки принять к себе на Дон известного претендента Александра Ахию. Это было в 1638 г., и причиной запроса была боязнь вызвать осложнения с Турцией. Но вопрос был, конечно, не о зачислении Ахии в казаки, а о политическом убежище.

Глава 6

Власть Дона

Таким образом, Донская колония обладала своей территорией, отделенной долгое время от метрополии незаселенными, пустыми местами, и своим населением. Спрашивается, была ли в колонии своя собственная государственная власть, был ли Дон государством или провинцией царства. На этот вопрос нужно ответить: безусловно, на Дону существовала своя собственная государственная власть и с 1549 по 1721 г. Дон был государством, а не провинцией.

Государственная власть на Дону имела источником своим народную волю, и Донская колония представляла собой республику. Суверенная власть принадлежала общему, народному собранию, носившему название круга или войскового круга. Предполагалось, что в круге присутствуют все правоспособные политически граждане, все великое Войско Донское, то есть все Войско в полном его составе. Мимоходом заметим, что в XX уже веке это выражение стали толковать как титул, соединяя два первых слова в одно – «Всевеликое Войско» – и придавая ему смысл величия, суверенности и т. п.

Для меня, как историка и юриста, несомненна тесная связь между кругом и древнерусским вече. Идея народоправства, отмиравшая в Северо-Восточной России и сознательно уничтожавшаяся великими князьями московскими в Новгороде и Пскове, нашла свое выражение в вольной колонии русского народа на Дону. Свойственное славянским народам, русскому в частности, стремление решать общие дела путем общего совета и общего согласия, искореняемое в Московском государстве, продолжало жить в душе вольных промышленников, воинов и охотников, уходивших из пределов царства в Дикое поле.

Казаки были прирожденными республиканцами. Каждая отдельная группа казаков, для какой бы цели она ни объединялась, решала все дела сообща, в кругу. Была ли это ватага, собравшаяся на рыбную ловлю, для добычи соли, для перевоза товара; была ли это ватага для совместного празднования и объезда своих друзей – она неизменно избирала сообща своего главу – «ватажного атамана» – и исполнителя его веления «есаула». Собиралась ли станица для занятия новой территории (так называемая «юрта»), никем не занятой, и для основания на ней нового городка; отправлялась ли «зимовая станица» (посольство) в Москву; выступало ли в поход против врага «походное войско» – все они выбирали – каждая организация для себя – атамана и есаула. При этом в походном войске избирались, помимо походного атамана и его есаула, полковники, сотники и есаулы. Равным образом, при дальнейшем усложнении в организации войсковой организации в XVII–XVIII вв., все чины ее были выборные.

Соответственно, и все вопросы решались казаками коллегиально. Выборные власти были лишь исполнителями воли и предначертаний общего собрания соответственной организации (сбора или круга). Интересно, что в эпоху мятежей в Московском царстве народ, подражая казачеству, собирался в круги. Так, неоднократно, во время восстания стрельцов на окраинах Московского царства (в конце XVII в.), стрельцы также устраивали круги. Во время бунта Стеньки Разина, в юго-восточной полосе России, казаки насаждали по городам свое устройство, объявляя жителей казаками и предписывая им собираться в круги, выбирать «городовых» атаманов. Так было в 1670 г. в Астрахани, Царицыне, Саратове, Самаре, Симбирске. Это было общим явлением в районе царства, охваченном восстанием 1670 г.

Само московское правительство смотрело на республиканский уклад казачьей жизни как на естественный факт и свое нерасположение к республиканству казаков стало проявлять лишь во второй половине XVII в., да и то исподволь и очень осторожно. В первой же половине XVII в., подкрепляя Донское Войско посылкою на Дон «вольных охочих людей», вооруженных за счет царя, правительство поручало «тех вольных людей отдать на Дону атаманам и казакам…». «И вы б, – писано было в наказе воеводам, – атаманам и казакам и нашим вольным людям велели быть к себе и учинить круг и сказали, чтобы вольные люди были у атаманов и у казаков в послушанье…»[61]

Сравнивая казацкий круг и древнее русское народное собрание – вече, – мы видим черты их полного сходства. Летописец рисует следующую картину: «Новгородци-бо изначала, и Смольняне, и Киене, и Полочане, и вся власти (волости, страны) якоже на думу на веча сходятся, на что же старейшие сдумают, на том же пригороды станут»[62].

Подобно тому как в каждой древнерусской земле был свой старший город, к которому тянули все пригороды (младшие города) той страны, и вся страна управлялась вечем, народным собранием старшего города, точно так же и на Дону все «городки» (станицы) казачьи беспрекословно повиновались Войску, имевшему пребывание в главном городке, и выразителю воли Войска, войсковому кругу, хотя, в сущности, полное собрание всех казаков бывало фактически раз в году, а в остальное время в кругу принимали участие только «войсковые» казаки, то есть жившие в столице. На круге, как и на вече, присутствие и подача голоса были предоставлены на волю члена общины; он по своему усмотрению мог присутствовать в кругу, мог и не присутствовать, подавать голос и не подавать, но каждый присутствовавший и не присутствовавший должен был повиноваться приговору, состоявшемуся на круге, и не присутствовавший не мог отговариваться своим отсутствием. То же было и на вече.

Подобно тому как вече могло переменять существующий порядок вещей, сменять князя, сановников, судить и наказывать, точно так же и круг имел безграничное право выбора и смены неугодных лиц, суда и наказания.

В отличие от веча, для которого всегда достаточно было наличных граждан главного города, донские казаки считали нужным раз в году устраивать «съезд» всех казаков на круг, в главный городок. Обыкновенно это было весною, для решение обычных дел и дележа государева жалованья[63]. Однако в случаях чрезвычайной важности (например, весть в 1639 г. о походе на занятый казаками Азов крымского царя) «атаманы и казаки по тем вестям посылали из столицы вверх по Дону по всем городкам и запольным речкам и велели… всем казакам ехати в съезд к себе в главный городок»[64]. В более тревожные годы казаки «для совету из городков» в Войско «часто приезжали». Обыкновенно же, в менее важных случаях, «посылали о войсковой думе в ближние (от главного) городки войсковые для съезду, письма…»[65].

В 1688 г. в апреле, по чрезвычайно важному вопросу (о выдаче на расправу в Москву бывшего войскового атамана Лаврентьева), казаки, не довольствуясь кругом в Черкасске, послали в верхние городки до Раздор и на четвертый день учинили «иной круг»[66]. В 1675 г. казаки, уклоняясь от исполнений неугодных им пожеланий царского правительства, писали, что вопрос не может быть решен «без совету с верхними городками»[67].

Присутствовало ли на круге (в важнейших случаях) фактически большинство казаков или же только жители главного городка с атаманами ближайших городков, все равно воля круга была волей всего Войска.

Полную аналогию круга с вечем можно провести и по вопросу о праве участия в круге. Всякий донской казак мог участвовать в круге. Подобно вечу, не допускались на круг малолетние (до 16^1/2 лет). Так называемые «выростки» (от 16^1/2 до 18 лет) и «малолетки» (18 лет, присяжные, но не служилые) могли присутствовать, но без права голоса. Подобно вечу, не могли принимать участия в круге «работные люди» и «озимейные казаки», «зажилые бурлаки» и «тумы», как люди посторонние Войску, могущие в любое время оставить Войско. Чужеземцев, каковыми являлись и московские люди, в круг не допускали, хотя они и могли поодаль слушать, о чем речь идет. Азиаты (турки, татары и калмыки) совершенно не допускались, по соображениям военным. Духовенство на Дону было устранено от участия в круге. В конце XVII в., когда началось социальное расслоение казачества, казак, работавший у богатого старшины, из-за работ не всегда мог фактически попасть на круг. Наконец, в эпоху особенного наплыва «голытьбы», в последней четверти XVII в., после усмирения восстания Разина, эта «голытьба» вынуждена была «стоять за кругом», предоставляя решение дел, в центре, старшинам и «старым казакам»[68].

Войсковой круг решал все дела, касавшиеся Донской республики: объявление войны и заключение мира; посылку вспомогательных войск на службу царю; прием послов, отправление посольств и грамот к окрестным народам и в Москву; все церковные и монастырские дела; выборы всей войсковой администрации и смену ей; прием в казаки, увольнение из казачества; выдачу, уполномочий («войсковых правых писем») и заграничных паспортов («войсковых проезжих грамот»). Круг разрешал станицам заем новых юртов на территории Войска и основание новых городков; он же выдавал соответственные грамоты и решал земельные споры. Круг судил все преступления против Войска и главнейшие уголовные преступления, назначал наказание. Наконец, круг распределял царское жалованье.

Решение круга не требовало ничьего утверждения, на них не было никакой апелляции. Акты эпохи часто говорят о «мысли войсковой», о «войсковой думе», выраженной на круге. В действительности же круг выражал волю Войска. Этой воле никто не смел противиться на территории Войска. Вот пример, относящийся к 1638 г., к эпохе, когда казаки владели Азовом. На помощь донцам пришел отряд запорожских казаков (черкас) с атаманом Матьяшем во главе. И запорожские черкасы с атаманом Матьяшем «учали было бунтовать и Войска (Донского) было слушать не зачали, и учали (у донских казаков) прошать города в Азове особного и наряду (орудии), и хотел было он владеть и жить особно. И они-де (донские) атаманы и казаки, договоря меж себя, тово черкасского атамана Матьяша убили поленьем до смерти и вкинули в Дон. И после этого запорожские черкасы им во всем послушны по-прежнему, а будет-де они впредь похотят владеть собою, и им-де Войском молчать не будут и с ними управятца»[69]. Такими решительными мерами, с полным сознанием своей суверенности, пресекало Донское Войско попытки «владеть и жить особно» от Войска. К той же эпохе (1641) относится попытка Черкасской и Манычской станиц отказать в помощи Войску, защищавшему Азов от турок из последних сил. Крамольники ответили: «Мы-де за камень не хотим умереть, мы-де умрем за свои щепки». Черкасские и манычские казаки были своими, не пришельцами, но и их постигла бы жестокая кара за ослушание, если бы не соглашение, очевидно, состоявшееся[70]. Для ослушников войсковой воли у Войска было грозное наказание: лишение суда. Это значило, что объявленного «пенным» (от слова «пеня», штраф) всякий мог ограбить и даже убить безнаказанно. Внутри своей территории Войско утверждало свой суверенитет грозными и решительными мерами, вплоть до сожжения мятежного городка и поголовного истребления преступников против Войска[71].

Выборный президент Донской республики – войсковой атаман – был высшим представителем Войска. В его руках было высшее распоряжение военными силами Войска, снаряжение его, высшая администрация, дипломатические сношения. Имя войскового атамана обязательно поминалось в грамотах, адресованных Войску, а равно и в войсковых отписках и грамотах. Он предлагал кругу на разрешение дела и проекты резолюции. Постепенно установилось правило выбирать атамана раз в году, сроком на один год, хотя, фактически, атаман правил, пока был угоден кругу. Неугодный кругу атаман мог быть «отставлен» или даже «скинут». В случае отклонения его предложения кругом атаман считал это голосование актом недоверия и складывал свою насеку (знак достоинства). В случае расхождения с кругом в вопросах политики атаман «сдавал атаманство», не хотел «атаманить».

Атаман должен был находиться всегда в столице Войска. Если Войско выступало в поход под командою войскового атамана лично, то на его место выбирался временный заместитель, а войсковой атаман принимал титул походного. Если Войско, в XVIII в., посылало войскового атамана в Москву, он становился атаманом зимовой (или легковой) станицы, место же его занимал «наказной атаман» – выборный временный заместитель. Таким образом, поддерживалась непрерывность высшего представительства Войска.

Помощником войскового атамана был войсковой есаул, или, как он назывался в XVI в., «молодший товарищ». Есаул был министром полиции в юстиции. Он приводил в исполнение постановление круга по судебной и по административной части. На нем лежала охрана порядка в Войске и в главном городке. В XVII в. войсковых есаулов стало два.

Третьим лицом войсковой администрации был войсковой дьяк или подьячий. Он был, так сказать, генеральным секретарем Войска; через него шли все внешние и внутренние сношения. Считался дьяк на Дону «человеком знатным», ибо был «у государевых дел и войсковых писем». Занятие своим делом не мешало дьяку, в нужный момент, быть исправным воином. Так в 1640-х гг. войсковой дьяк Михаил Петров был взят в плен в бою; за то, что «знал всякие московские вести и войсковую думу ведал», подвергался от турок пытке неоднократно, и выкупу за него запросили турки немало: 2000 золотых червонцев и несколько человек пленных крымских татар знатного рода[72].

В XVI в. появились и другие должности: войскового толмача и подтолмача – для сношения с татарами и калмыками. Мы упоминали о том, что существовали в походе выборные должности войскового полковника (на полк из 500 человек), сотников и есаулов. Иногда различали в морском походе – судового полковника, так сказать адмирала флота, и боевого полковника – начальника десанта, сухопутного командира. Для срочных ответственных поручений Войска поблизости от столицы посылался есаул, а в далекие поездки – войсковые казаки или старшины. Таким образом, Войско вместо учреждения особых должностей предпочитало систему поручений.

Вообще говоря, должно признать, что долгое время управление Войском носило весьма примитивный характер. Не говоря уже о сложной системе, образовавшейся на Украине, даже в Запорожье существовали постоянные должности судьи и т. д. Татищев уверяет, что на Дону существовали войсковой хорунжий, войсковой писарь. Мы нигде не встречали этих чинов[73].

Для полноты картины политического устройства Войска Донского нельзя не упомянуть о совете старшин при атамане, который фактически существовал с начала XVII в. Естественно было для атамана, в особенно важных и затруднительных случаях, прежде чем созвать Войско и предложить ему то или иное решение, призвать к себе для совета тех, кто занимал ранее должности атаманов (войсковых, походных, станичных), бывших послов в Москву и т. п. Еще в 1623 г. московское правительство предписывало своему послу Белосельскому призвать к себе «лутчих атаманов Исая Мартемьянова, да Епиху Радилова и иных атаманов и есаулов, и казаков старых и лутчих, которых Войско слушает»[74].

Вполне естественно было, что московское правительство пыталось войти в общение с военными и политическими вождями казачества. Мы знаем, что еще в 1593 г. была заявлена претензия Войском, почему в царской грамоте на Дон не поименованы в отдельности атаманы. Это заявление не прошло бесследно, и, в период грандиозного политического движения начала XVII в. и временного бессилия московской власти, мы встречаем обращения царя к Дону, в которых поименно называют 2–3, а иногда и 7 атаманов. Затем имена других исчезают, и представителем Войска, которому адресуются обращения окрестных народов, остается один войсковой атаман. Из этого видно, каким фактическим влиянием пользовалась та группа, которая с 1640-х гг. получила название «старшины».

В 1644 г. посланец Томила Корякин доносит царю о том, что «слышал на Дону у атамана Ивана Каторжного и у его советников»[75].

О 1644 г. есть известие, что пленных турок, взятых на море, «расспрашивали старшины одни (войсковой атаман) Осип Петров с товарыщи, тайным делом»[76]. В 1687 г. атаман Самойло Лаврентьев, собрав к себе на двор старшину, посылал к Кузьме Косому (вождю партии раскольников), «чтобы он шел к ним для разговору»[77].

Таким образом, складывалось новое учреждение, получившее в XVIII в. название «собрание старшин» и сыгравшее видную роль в управлении и политической жизни Дона.

Наконец, местное управление на Дону было организовано следующим образом.

В гражданском отношении Войско делилось на «станицы», то есть местные общины. Каждая община селилась в особом «городке», или «станичном городке». В начале XVIII в. имя «станицы» становится обозначением не только общины, но и самого поселения и станицами начинают называться городки, а последнее имя выходит из употребления. Более крупные административные единицы («сыскное начальство», «округ») появляются лишь в конце XVIII в. – начале XIX в.

Подобно Войску, и в каждой станице все дела решает станичный круг или сбор. Он избирает атамана и есаула, затем при усложнении жизни в XVIII в. и других станичных административных лиц (судей, писаря и т. п.). Он судит по всем делам, кроме важнейших уголовных преступлений и преступлений против Войска. Срок полномочий выборных властей – один год.

Таким образом, сверху донизу, организация Войска носит характер республиканский. И в местных общинах, и в Войске, все дела решаются общим собранием граждан. Все власти выборные. Более того, даже воинская организация Войска Донского в XVIXVIII вв. носит тот же характер. Войсковой круг определяет контингент воинов, подлежащих отправлению в поход: иногда это одна десятая часть, иногда три четверти всех воинов, способных носить оружие, иногда поголовное ополчение. Собравшись в назначенный пункт, «походное войско» избирало себе «походного атамана», старшин, полковников, сотников, хорунжих и т. п.

Итак, Донская республика обладала своей собственной законодательной, исполнительной и судебной властью. Верховная власть внутри Войска Донского принадлежала войсковому кругу и его выборным органам. Она была непререкаема и суверенна. Таким образом, государственная власть Войска Донского была таковою для донского казачества, которое повиновалось ей «не только за страх, но и за совесть». Все вступавшие на территорию Войска признавали эту власть беспрекословно. Дальше мы разберем вопрос о внешних отношениях Войска.

Подводя итоги сказанному выше, мы можем утверждать, что в XVI–XVII вв. Войско Донское, говоря языком современного государственного права, было простой (не федеративной) непосредственной демократической республикой.

Глава 7

Дон в 1549–1614 гг

Донская колония имела все признаки государства по своей внутренней организации. Спрашивается, обладала ли Донская республика признанием ее со стороны метрополии и окружавших ее народов? Каковы были, вообще, взаимоотношения Московского государства и Войска Донского в период 1549–1671 гг.?

Как это ни странно, но вопрос о государственно-правовом положении Дона не только не разрешался до сих пор, но и не ставился с достаточной отчетливостью. У большинства лиц, писавших о Доне, самый вопрос о государственном бытии его не возникал. Дон мыслился ими как провинция Московского государства, затем Российской империи. Казаки, для большинства историков, были подданными царя от первого и до последнего момента существования Дона, «холопями царскими». Своеобразная политическая организация Дона изображалась как социальная община или как организация военно-служебного характера, с широким самоуправлением. Карамзин видел в Войске Донском «республику», но считал подданство и подчиненность Дона царю – несомненными. Вопрос о государственном бытии Дона не возникает ни у Костомарова, ни у Соловьева, ни у Платонова. Владимирский-Буданов, как мы видели, говорит о Донской колонии как о «земле», союзе вольных общин, вошедшем в союзные отношения с Русью, но с 1549 г. уже присягнувшем царю. Мы не будем приводить здесь мнения отдельных историков, но постараемся установить те исторические факты, на основании которых может сделать свое заключение юрист. Спутанность понятий той эпохи, различие их от современных, отсутствие основных актов – все это затрудняет задачу, но и те данные, которыми мы обладаем, позволяют восстановить юридическое положение Войска как государства, определить сущность отношения колонии к метрополии.

Историков обычно смущают те выражения, которые встречаются в царских грамотах на Дон и в «отписках» донских в Москву. Царь всегда пишет, что Дон – его «отчина», а казаки именуют себя «холопями», «вековыми, прирожденными холопями».

Отсюда обычно делают вывод, что казаки были всегда подданными царя, а Дон всегда был русской провинцией. Делается аналогия со служилыми казаками, которые тоже служили целыми отрядами, под начальством выборных атаманов, а не назначенных только «голов» казачьих. Берутся примеры из той эпохи, когда целые «войска» казачьи образовывались волею царя, причем им даровалось самоуправление. Мы увидим далее, что и слово «вотчина», и слово «холопы» не всегда значило одно и то же и не так звучало на Москве, как на Дону. И сама Москва лишь изредка пыталась вложить в эти слова свой, московский смысл, но немедленно же от попытки отказывалась. Дон стал подлинной царской «вотчиной», а казаки – «холопями», то есть подданными царя, лишь с 1721 г.

Сохранилось на Дону предание, что Иоанн IV в награду за помощь донских казаков под Казанью дал им хартию («жалованную грамоту») на владение р. Доном и на полную свободу от податей и повинностей. Грамота эта, по преданию, читалась по станичным церквам 1 октября ежегодно, но исчезла при Петре I. Если бы подобная грамота нашлась, то мы имели бы перед собою в лице Дона самоуправляющуюся, на основании хартии, колонию, подобную тем, которые были основаны первыми переселенцами из Англии в Северную Америку. Однако государственные нравы Московского государства в XVI в. и Англии в XVII в. слишком были различны, чтобы допустить существование русской республиканской колонии в составе самодержавного царства.

Просто царство было слишком слабо, чтобы наложить свою руку на тех, кто покинул его пределы в поисках вольной жизни и охотничьих и рыболовных угодий. Дон был занят казаками силою оружия, по праву первого занявшего, и дальнейшие царские грамоты могли признать лишь факт, давно существовавший.

Если, однако, Иоанн Грозный действительно «пожаловал» казачьей вольнице большую реку, ему не принадлежавшую, и предоставил ей завоевывать себе у татар и турок «жалованную» реку с притоками, то это делало бы большую честь его мудрости. Однако мы настаиваем на том, что Донская колония была результатом не правительственной, а стихийной, вольной народной колонизации, происходившей помимо и вопреки воле правительства.

В течение первых 65 лет своего существования (1549–1614) небольшая Донская республика была совершенно независимым государством. Некоторые полагают, что полной независимостью Войско пользовалось до 1671 г., другие же период независимости Дона оттягивают до 1721 г., когда сношения с Доном перешли из ведомства иностранных дел в военное. Я, лично, полагаю, что в период 1549–1614 гг. Донская республика, будучи независимой, вступала с метрополией в союзные отношения, крайне нерегулярные, от случая к случаю. В 1614 г. отношения эти определились и, в силу доброй воли колонии, приняли характер вассалитета.

Каково было первоначальное отношение московского правительства к Дону? Политически появление вольной колонии «трапперов дальнего Юга» было очень на руку для метрополии. Колоссальна была работа Москвы по «освоению» Дикого поля в последние 30 лет XVI в. А тут появился передовой отряд русских людей, который, оторвавшись далеко вперед от медленно наступающей на степь народной массы, на свой страх и риск, вел борьбу со злейшим врагом земледельческой Руси. Рыболовы и охотники выказывали себя отличными воинами, и московское правительство поспешило привлечь их на службу. Старые города Польской (к Полю прилегающей) украины превращались в постоянные лагери пограничной милиции путем вербовки казаков для приселения их к городам (крепостям). С 1571 г. вербовка эта шла особенно энергично[78].

Понятно, что московское правительство постаралось использовать донцов, осевших на пути от Азова к Руси, для охраны послов, ехавших через Азов в Турцию и обратно. Затем донцы осведомляли Москву о планах татар, и, наконец, в своих собственных интересах они вели борьбу с ногайцами, азовцами и крымцами за обладание Доном. Кроме того, с самого начала своего политического существования Донская республика посылала, «по случаям», вспомогательные отряды для участия в определенных походах и войнах Руси. О вызове донских казаков посылались особые царские грамоты, и после окончания операции вспомогательный отряд возвращался на Дон[79].

В 1552 г. под начальством атамана Сусара Федорова казаки участвовали в осаде и взятии Казани. Помимо Казани, казаки считали своею службою России при Иоанне Грозном участие атамана Михаила Черкашенина в «сидении» в осажденном Пскове; завоевание Сибири Ермаком; участие в делах под Орешком (Шлиссельбургом); при царе Феодоре Иоанновиче – поход под Ругодяв (Нарву) и Ивангород, под Выборг; при царе Борисе Годунове участие в обороне Москвы от татар (под Серпуховом). Все эти «службы» помянуты в Донской отписке 1632 г. Сюда можно добавить, пожалуй, службу 1576 г. В так называемой «судовой рати» на Волге.

Велики заслуги донского казачества уже в эту эпоху. Дважды брали в XVI в. казаки Азов, но не могли в нем удержаться. Метрополия всегда отрекалась от своей колонии, когда приходилось вести, по поводу непрерывной казачьей войны, переговоры с могущественным тогда ханом Крымским и тем более с султаном. В 1574 г. Иоанн писал хану Крымскому: «казаки Донские не по нашему веленью на Дону живут; бегая из нашего государства, а не по нашему наказу; и много лет живут под Азовом, и много живет того; иногда в миру, а иногда не в миру, да только всякие такие дела у них меж их делаются без нашего ведома»[80]. То же повторяли и последующие цари, и Феодор (1584), и Михаил (1620, 1642, 1643), уверяя, что «на Дону живут воры, беглые холопи боярские, которые утекают из Московского государства от всяких вин своих, и всякие схожие вольные люди, и на море ходят самовольством без повеления великого государя». И Алексей Михайлович (1647) повторял, что «Донские казаки бежали из Московского государства, заворовав, от смертные казни, а живут в тех местах исстари кочевым обычаем… а нашего царского повеления не слушают…»[81]. И только в 1661 г. Алексей Михайлович впервые сказал несколько слов в защиту донских казаков. Да и трудно было бы ему тогда отрекаться, потому что в это время уже не раз бывали посылки военной помощи на Дон за царский счет.

Обыкновенно историки, по поводу этого отречения царей московских от казачества, находят, что это были дипломатические увертки слабого Московского государства пред лицом грозных врагов: империи Турецкой и ханства Крымского. Я считаю, что московские бояре, писавшие отписки в Крым и Константинополь, ничуть не кривили душой, говоря о казаках, что это – беглецы из Москвы и что Дон не слушается повелений царских. Войско Донское действительно не слушалось царя, и по очень простой причине: оно считало себя и было на самом деле отдельным государством. Оно плохо слушалось внушений Москвы и оказывало услуги Москве по своему изволению, а не по царскому приказу.

Самая служба, которую спорадически несли донские казаки, была типичной вспомогательной службой вассала сюзерену и выражалась в посылке, по мере надобности, вспомогательных отрядов. Службу эту казаки считали добровольной и находили возможным уходить на Дон тогда, когда это им заблагорассудится. Сошлемся на два исторических примера: в 1579 г. донские казаки, участвовавшие в армии боярина Шеина, из крепости Сокол «пошли без отпуска на Дон». Разрядная книга добавляет: «в те поры Донские казаки изменили, пошли без отпуску». Другой пример относится к 1665 г., когда князь Юрий Долгорукий, в Польском походе, казнил атамана Разина, брата знаменитого Стеньки Разина, за намерение уйти со своим отрядом на Дон без отпуска[82]. Мы не знаем, каков был срок выхода на службу, но в 1793 г. срок этот был равен трем годам, и по истечении их донские полки ушли с Кубани, считая, что они честно исполнили свой долг[83]. Англичанин, рассказавший историю 1665 г., сообщает, что казаки «просили отпуска», но не получили его и ушли самовольно. Из этих примеров видно, что и в XVI и в XVII вв. казаки считали службу свою метрополии добровольной, каждый раз оговоренной на известный срок, и считали себя вправе уходить по окончании срока. Военачальники московские, естественно, не одобряли этого, но право было на стороне донцов[84].

За службу свою метрополии (проводы послов через Дикое поле, присылку отрядов, осведомление о татарских набегах) казаки получали «жалованье», состоявшее из хлеба, воинских припасов и сукна. Это жалованье, в XVI в., давалось каждый раз особо, за отдельные услуги метрополии со стороны колонии. Наоборот, с 1613 по 1809 г. жалованье шло регулярно и ежегодно, кроме нескольких лет перерыва, когда колония порывала с метрополией[85].

Вряд ли Москва, с самого начала, ясно представляла себе положение Дона с правовой точки зрения. Дела о донских, как и о других вольных, казаках ведались первое время в Разряде, быть может, потому, что это учреждение ведало до Смуты и пограничные местности Северской и Польской Украины. По отношению к донцам обязанность Разряда была двоякая: 1) он определял цифру того количества казаков, которых желательно было иметь с Дону (что впоследствии, в XVII в., именовалось «нарядом»); 2) Разряд заботился о посылке на Дон субсидии («жалованья»). Так как донские казаки земли не пахали, как и многие служилые, то хлеб им посылался из казенных житниц. Для наполнения их население южной украины царства пахало так называемую «государеву десятинную пашню»[86]. Но, ведая и поместных, и вольных казаков в одном и том же учреждении, московское правительство отлично представляло себе разницу между ними. Это не помешало Борису Годунову-правителю сделать попытку превратить донцов в служилых казаков, но результат попытки показал, что Донская община была государственной организацией.

Некоторые рисуют «польское», вольное, казачество как текучую, неопределенную массу, из которой любой антрепренер мог составить «странствующую труппу», чтобы играть на любом «театре». Конечно, набрать отряд любому атаману на Поле было нетрудно. Но общины: Донская, Волжская, Терская, Яицкая – были оседлыми республиками еще с половины XVI в., а не странствующими наемниками типа ландскнехтов. От выхода на вспомогательную службу даже большинства казаков юго-восточные демократии не прекращали (на месте) своего государственного бытия. Это можно сказать даже о Волжской общине, наиболее текучей по составу, даже о Донецкой, быстро исчезнувшей.

Сношения с Доном велись путем посылки царских грамот. Адресовались они сперва кратко «От царя» и проч. «на Дон, Донским атаманам и казакам»[87].

В XVII же веке выработалась форма, существовавшая неизменно до первой четверти XIX в.: «От царя и великого князя (имярек) всея Руси, в нижние и в верхние юрты атаманам и казакам (имя-отчество войскового атамана) и всему Донскому Войску», или же: «и всему великому Войску». В грамоте обыкновенно указывалось – кого и зачем послал царь на Дон или, через Дон и Азов, в Царьград. «И как (посол) пойдет на Азов Доном и вы б однолично с Азовскими людьми жили смирно, и задору никоторого Азовским людем не чинили, чтоб в том нашему делу порухи не было. И которые, будет, Азовские люди учнут ходить на Дон, и по рекам, для рыбных ловель и для дров, и иных которых запасов, и вы б тех людей пропущали…»

Так писал, например, в 1584 г. царь Феодор Иоаннович[88].

Поручая послу сговориться с азовским пашою («Санчаком»), чтобы и азовцы жили с казаками в миру, царь оговаривался, чтобы и казаки сами «в Азов от себя ссылались». Таким образом, даже Борис-правитель признавал самостоятельные сношения Дона с Азовом.

Обыкновенно содержались в грамоте просьбы: «толко б есте того берегли накрепко, как воинские люди Крымские, и Казыева улуса, Нагаи пойдут войною на наши украины, или которые воинские люди пойдут с полоном с наших украин, и вы б втепоры на тех людей на перевозех приходили и над ними промышляли, чтоб над ними… поиск учинити и полон отклоните: того б есте однолично берегли накрепко, а нам тем служили, а мы вас, за вашу службу, жаловать хотим…»

Интересно, что в цитируемой нами грамоте 1584 г. жалованье посылается именно за отдельные услуги. «А ныне, – пишет царь Феодор, – есмя к вам свое жалованье которые ходили атаманы и казаки под Калмиюс, послали… селитру и свинец, а вперед вас, своим жалованьем, хотим жаловать». Далее требовалась новая служба: дождаться посла из Турции и проводить до «Рязского города». При этом царь просил: «А которые останутца низовые атаманы от Азова до Раздоров, и вы б их имяна, хто имянем атаман, и сколко с которым атаманом казаков останетца, тоб есте имянно переписав, дали писмо посланнику нашему… А мы к ним вперед, на весне рано, свое жалованье пришлем…»

Равным образом и грамоты Иоанна IV (1570–1571) говорят о проводах посла Новосильцева к Азову и о том, чтобы казаки «промышляли» о царских «делех заодин» с посланным на Дон «казачьим атаманом Микитою Маминым».

В 1593 г. Борис Годунов-правитель вздумал наложить на Дон руку, посадить донцам назначенного «голову» и, вообще, поступить с донцами так, как поступали воеводы в украинных новозанятых местностях. Казаки глубоко оскорбились и неуважением к кругу царского посла, и вмешательством его в донские дела, и, вообще, попыткою обращаться с ними как с подлинными «холопями» царскими. История эта крайне характерна для выяснения истинных взаимоотношений Дона и Москвы. Ехавший в Турцию, в мае 1593 г., посол Нащокин прибыл «в нижние юрты, где стоят в сборе Донские атаманы и казаки», в Раздоры, и остановился в 3 верстах от Войска «на Гостине» (Гостином) «острову». Нащокин привез с собою грамоты царя Феодора о том, чтобы казаки жили с азовцами в миру, отпустили с Нащокиным в Азов своих турецких «полоненников» без «окупу», проводили бы Нащокина до Азова, а сами были «с сыном боярским с Петром Хрущевым на Дону в Раздорех, где пригоже», и царским делом «промышляли с Петром Хрущовым». Дело шло о превращении донцов в служилых казаков. По дороге Нащокин толковал кое с кем из верховых казаков, и те согласились «итти на государеву службу с Хрущевым». Иначе отнеслось Войско.

Нащокин не пожелал идти на круг и посылал три дня к казакам, чтобы те шли к нему на стан. Уговаривать Войско поехал один из верховых атаманов Вишата Васильев. «И в войску атаман и казаки хотели его в воду посадить» (то есть утопить). «А говорили-де ему, что он тебе, государю, служит, – писал Нащокин в Москву, – а им не доброхотает…» В конце концов, через несколько дней, донцы, придя в стан посла, захватили там силою Вишату Васильева, «били его ослопы» перед шатром посла и тут же «посадили его в воду», «а говорят, что он всему войску изменник…».

На 4-й день приехали к Нащокину атаман Семен Воейков и человек с триста казаков. Посол воспользовался случаем, чтобы сказать им речь «по наказу» и передать грамоты. Казаки заявили, что посла провожать и царю служить готовы, «а полонянников отдати не мочно», ибо взяли их «своею кровью». И, «отшедши» от посла, «в кругу чли грамоты в слух». В кругу решено было полонянников не отдавать. Казаки разгадали умысел Бориса – отделить верховых казаков от низовых – и указали, что обращение к верховым ранее низовых противоречило обычаю. Обещанию царя заплатить выкуп казаки попросту не поверили. Они говорили: «и будет-де государь ныне с вами тот окуп прислал, и мы их отдадим, а без окупу нам их отдавать не мочно… те паи давно у нас в расходе; надеяся на те окупы, займали и стали в великих долгех; а только-де нам ныне отдать их без окупу, и нам тех окупов не видать и в десять лет, а к Москве нам по те окупы не езживать…»

Напрасно уговаривал посол «много и разводя атаманов порознь». Казаки возражали: «будет вам велел государь тех полонянников взяти у нас сильно, и вы-де у нас возмите из крови, а мы-де, их пересекши, пойдем куды очи несут, уж то-де у нас готово продало…» На это посол попытался возразить: «отъездом вам государю грозить не пригоже, холопи вы государевы и живете на государеве отчине». Казаки прервали переговоры. Через три дня они заявили, что «прежде сего о миру наперед присылывали» к ним из Азова, а теперь им «через прежние обычаи самим о миру задирать не прихоже». Затем казаки потребовали предъявление наказа, чтобы вытеснить, почему воинские припасы не все передаются в Войско, а часть удержана для верховых казаков, протестовали против разверстки сукон по разрядам. И на неоднократные уговоры «быть с Хрущовым» отказали: «прежде сево мы служили государю, а голов у нас не бывало, служивали своими головами, и ныне-де ради государю служить своими головами, а не с Петром…»

Посла задержали до возвращения «походного войска» из морского похода в Азовское море, а затем силою отняли у него жалованье, присланное на Дон.

Все было необычно для донцов в поведении Нащокина: и нежелание идти на круг, и попытка внести рознь в казачью среду, и требование, чтобы казаки из вольных превратились в служилых. Верный слуга царский – Вишата Васильев, пошедший в служилые казаки, был казнен казаками, как изменник Войску, за то, что «государю доброхотает». Один этот факт говорит больше об отношениях Дона к Москве, нежели десятки отписок, писанных от имени «холопей».

На это, посылая на Дон князя Волконского, отозвался правитель Борис Годунов грозной грамотой. За борьбу с азовцами, которая могла бы «царскому делу с Турским учинить поруху», Борис, именем Феодора, обещал: «и вам от нас быти в опале и в казни и впредь к Москве вам к нам николи не бывать, и пошлем на Низ Доном к Раздорам большую свою рать и поставить велим город на Раздорех, и вас сгоним с Дону, и вам от нас и от Турского Салтана где избыти, только почнете так воровать, как ныне воруете…»[89] Годунов увидел, что донцы не служилые казаки, а вольная колония, и послал им двойную угрозу – во-первых, пойти войною на колонию, оккупировать ее и поставить царскую крепость в центре республики, во-вторых, вступить для наказания колонии в союз с вековечным врагом России – с султаном.

Еще Иоанн, оправдываясь перед ханом и султаном, писал: мы «по всем своим украинам заказали, которой Казак донской ни придет на украинный город наш» (который ходил под Азов), «велели тех, имая, казнити…». При Иоанне и Феодоре подобные заявления бывали больше на бумаге. Несмотря на новые угрозы, донцы не пошли провожать к Азову кн. Волконского, привезшего им вышеуказанную грамоту. Причина этого заключалась в том, что с государевой службы из Серпухова бежал обратно на Дон казак Нехорошко Картавый с вестью: «на Москве их товарищам нужа великая: государева жалованья им не дают, а на Дон не пускают, а служат на своих конях и корму им не дают, а иных в холопи отдают…» Такое обращение с казаками не могло способствовать укреплению связей колонии с метрополией.

Отношение Годунова к Дону достаточно определилось еще при Феодоре. Занявши престол, Годунов решил покончить с республиканской колонией. Для «обуздания казаков» он построил город Царев-Борисов на р. Донце, далеко выдвинувши эту крепость в Поле, за линию крепостей, охранявших государство с юга. На запрос хана Крымского Борис заявил, что эта мера направлена не против татар, а против казаков, и подтвердил свои слова целым рядом мероприятий. О них напоминал казакам в 1625 г. царь Михаил Феодорович: «вам пригоже памятовать, какая вам неволя была при прежних государех, царех Московских, а последнее при царе Борисе, не вольно было вам не токмо к Москве приехать, и в украинные города к родимцам притти, и купити, и продати, везде заказано; а сверх того во всех городах вас имали и в тюрьмы сажали, а иных многих казнили, вешали и в воду сажали»[90].

Если вспомнить, что Донская колония получала хлеб и порох единственно из Московского государства, если присоединить к этому жестокие репрессии против казачества со стороны Годунова, то, не касаясь уже социальных причин, легко объяснить политически, почему казачество взяло сторону Лжедимитрия против Годунова и приняло затем такое энергичное участие в так называемой Смуте. Войско хорошо запомнило угрозу Бориса «поставить город на Раздорех» и в течение всего своего существования все усилия прилагало к тому, чтобы на войсковой территории не было ни крепостей царских, ни войска царского, ни воевод.

Итак, к началу XVII в. определилось достаточно ясно, что Донская колония была чем-то отдельным от Руси и что она стояла на пути государства Российского к южным морям. Борис, предшественник Петра I и Екатерины II, первый решил, что у самодержавно-крепостнической метрополии не может быть вольных республиканских колоний. Смерть унесла его раньше, нежели блокада, объявленная им Дону, принесла результаты. Смута же, возникшая затем, многое изменила.

Глава 8

Дон и Смута

Роль, сыгранная казачеством, в частности донским, в эпоху Смуты была очень велика. Можно было бы путем исторического анализа выяснить разницу между действиями казачества вообще, «воровского» казачества, в особенности, и Войска Донского, как отдельного государственного организма, в частности. Во всяком случае, нельзя согласиться с некоторыми историками, которые видят в казачестве исключительно анархический протест закабаляемой народной массы против московского общества и государства. «Казачество на Дону, – пишет С.Ф. Платонов, – служило выражением недовольства гонимых и угнетенных тяглых людей – государством. Оно (донское казачество) себя ставило в стороне от государства, бывало всегда почти ему враждебно». Мы видели уже, что донское вольное казачество было враждебно лишь Московскому государству. На Дону же оно создало иную государственную организацию, довольно примитивную, но основанную на равенстве и свободе.

Точно так же и в эпоху Смуты донское казачество сыграло роль, которую нельзя назвать ни противогосударственной, ни антинациональной[91]. Колония вышла из Смуты организовавшейся более прочно, окрепнувшей и вступила в более определенную связь с метрополией. Что касается казачества вообще, то в эпоху Смуты все холопы и крестьяне, взявшиеся за оружие, чтобы искать свободы, немедленно принимали на себя звание казака. Все служилое казачество «Польской» Украины приняло участие в движении. Наконец, «черкасские казаки», приходившие на Русь то с «литовскими людьми», то служившие самозванцам, а то и самостоятельно гулявшие по всей Руси, думали об одной лишь наживе. «Воровским» казачеством крестьянская Русь выразила протест против порядков Московского государства.

Донская же колония отразила не разрушительные, а созидательные стремления русского народа, желание его возродить и укрепить народоправство. Вместе с тем, отвергнув попытку царя Бориса превратить их республику в служилую общину, донские казаки всегда помнили, знали и выражали во всех актах, что царь является национальным вождем всего русского народа. Поэтому донское казачество всегда, кроме редчайших исключений, свое политическое недовольство и протест направляло не против царя лично, но против «лихих бояр», объединяя в этих словах ненависть к московскому политическому и общественному устройству. Поэтому, от начала и до конца Донской республики, верховная национальная гегемония царя является непререкаемой для граждан этой колонии и других казачьих демократий. Из этого-то чувства по отношению к царю, наряду с энергичной защитою казаками их республиканского устройства, и вытекает всегдашнее желание казачества видеть во главе Руси царя народного, казачьего и крестьянского. Отсюда и идет казачья традиция, особенно со времени Лжедмитрия, поддерживать и даже создавать сознательно самозванцев, собственных кандидатов в «казачьи» цари. Начиная от «цариков» Смутного времени, «ублюдка, Маринкиного отродья», которого возил при себе донской атаман Заруцкий, до «царевича Алексея Алексеевича» при Стеньке Разине, до царевича «Петра Петровича» (1732), до самого «амперадора» Емельяна Ивановича (1773) тянется эта история с исканиями такого справедливого, народного царя.

Донская колония, защищая свой суверенитет от Бориса, увидела в нем не столько последовательного защитника интересов метрополии, сколько плохого царя: татарского племени, не царского рода, а главное, врага казачьей республики. Отсюда понятен восторг Дона при первой же вести о Лжедмитрии. Как раз в 16001601 гг., когда Борис объявил блокаду непокорной республики, в Киеве появился самозванец. Он правильно сообразил, что Дон мог бы поддержать его, и одним из первых дел его была посылка на Дон какого-то чернеца, чуть ли не подлинного Гришки Отрепьева. Круг отправил 8000 человек к польским границам, и в Краков к самозванцу явились два депутата, атаманы Корела и Нежакож, признавшие его за подлинного Дмитрия[92]. Кроме того, как писал впоследствии Шуйский, самозванец «многия свои грамоты прелестные к украинным людям писал, называючи себя царевичем Дмитрием Углетцким и на Дон, к вором, к Донским атаманом и казаком, знамя свое воровское с Литвы с Литвином с Часным Свирским посылал»[93].

Узнав, что Дон готов поддержать Дмитрия, Годунов не нашел ничего умнее, как послать на Дон Петра Хрущева, того самого, который в 1592 г. должен был стать начальником всего Войска Донского по назначению. Не слушая его уговоров, Войско заковало Хрущева в кандалы и выдало его Дмитрию (сентябрь 1604 г.). Станица, привезшая Хрущева, заявила, по словам польского источника, «как и прежде сего, что Войско находится в готовности и подданстве Царевичу, яко природному государю своему»[94].

Самозванец постоянно подчеркивал свой демократизм. В Туле (май – июнь 1605 г.), принимая главнейших представителей боярства, признавшего наконец его царем, он демонстративно «преже московских бояр» принял донских атаманов и казаков со Смогою Чертенским во главе, и казаки потешились тут над высокомерным и гордым боярством, тут же при царе «лаяли и позорили» их, а потом и Дмитрий «наказываше и лаяше» бояр «якоже прямый царский сын», указывая, что они признали его позже казаков и простого народа[95].

Сцена в Туле показала боярам, чего им ждать от Самозванца. Впоследствии сам Сигизмунд, помогавший Самозванцу сесть на престол, попрекал его память, говоря, что он «боярские дворы и животы, и поместья, и вотчины роздал худым людям, каков сам, и казаком донским и запорожским»[96]. Не лучше было боярам и от тех донцов, которые поместий не искали. Атаман Корела расхаживал по Москве и «чудил», говоря, что он презирает блага мира сего. «Тогда, – говорит современник, – от злых врагов казаков и холопей все умные только плакали, не смея слова сказать; только назови кто царя разстригою, тот и пропал»[97].

Мы не знаем, дошло ли до Главного Войска знамя Самозванца, но оно не присягнуло ему, как не присягало, впрочем, ни Иоанну, ни Феодору, ни Борису. Равным образом не присягнул Дон и Василию Шуйскому, хотя тот и посылал на Дон – приводить донских казаков к присяге – Василия Толстого[98]. Шуйский не питал нежных чувств к казакам и не снискал их симпатии. При нем часть донцов приняла участие в движении Болотникова, который заявлял себя верным слугою Дмитрия, но боролся в сущности во имя мести не только боярам, но и торговому классу. Как только кн. Шаховской поднял в Путивле и на Северской Украйне восстание против Шуйского, во имя якобы уцелевшего Дмитрия, донцы снова двинулись на север на защиту «своего» царя. В это время на Дон явились терские казаки, которые шли на Русь с изобретенным ими «царевичем Петром», якобы сыном царя Феодора. Донцы охотно помогли «Петру» взять и разорить дотла г. Царев-Борисов, им ненавистный[99].

Казачество «воровское» и вольное сочувственно отнеслось к идее социального переворота, брошенной Болотниковым. По словам современника, прокламации («воровские листы») Болотникова «велят боярским холопам побивати своих бояр и жены их, и вотчины, и поместья их сулят; и шпыням, и безымянным вором велят гостей и всех торговых людей побивати и животы их грабити; и призывают их пороз к себе» (к мятежникам) «и хотят им давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество…».

Однако подобная программа передела наличного имущества и перетасовки общественных классов оттолкнула от Болотникова имущие классы, пошедшие было за ним, да и «Дмитрий» (Молчанов) не явился из Польши, чтобы явно выдать себя за убитого Самозванца. Разбивши Болотникова, Шуйский жестоко казнил главных врагов, но служилых, а также вольных казаков отпустил на «старые печища» и на «польские юрты». Отпущены были и те владельческие люди, крестьяне и холопы, «за которых никто не имался в холопстве», и те, которые вышли в казачьи войска по отпускным из холопства. Все эти люди вскоре явились к Москве снова, когда появился так называемый «Вор», или «Тушинский вор», как его прозвали.

Если донцы поддержали с Болотниковым призрак царя Дмитрия, одно имя его, то естественно, что они пошли к живому человеку, который довольно неожиданно для самого себя попал в Дмитрии. У Тушинского царика оказалось, помимо 20 000 поляков, 30 000 запорожцев, а также 15 000 донских казаков, не считая людей московских. Главная сила Вора была в казачестве. Идеалом последнего было насаждение в метрополии «казатчины», то есть того устройства, которое создалось на Дону, в Запорожье, на Яике и т. д. Трудно сказать, во что, в какие государственные формы вылилось бы новое общественное и государственное устройство на Руси, если бы победило казачество. Но «казатчина» насаждалась не только донцами, которых тоже нельзя выставлять как борцов исключительно за республиканский и эгалитарный идеал, но и запорожцами и поляками, идеалом коих была добыча. Дело царика гибло не только потому, что он был самозванец в квадрате (Лже-Лже-Дмитрий), не только потому, что оно с начала было скомпрометировано иностранной помощью, но и оттого, что элементы государственного и общественного переустройства в его лагере отсутствовали или подавлялись просто разбойничьим элементом. «Казатчина» приняла форму анархии и грабежа, от которых крестьянство страдало не меньше высших классов. Между тем мода на самозванцев до того усилилась на Поле, что там их стали фабриковать десятками. Сам Вор уже в начале 1608 г. вынужден был издать список состряпанных «в казачьих юртах на Поле» конкурентов своих. Все это были царевичи: второй Петр, Феодор, Клементий, Савелий, Симеон, Василий и даже, просто, «царевич Ерошка, царевич Гаврилка, царевич Мартынка». Войско не имело отношения к этому «творчеству», но отдельные донцы к нему свою руку приложили.

Начало 1610 г. принесло бегство царика в Калугу, потому что Сигизмунд сам начал поход на Россию с целью покорить ее, и польская часть Тушинского войска отшатнулась к королю. Знатные тушинцы из москвичей послали послов к Сигизмунду, а донцы пошли за «Дмитрием» в Калугу, не желая служить чужеземцам. Тушинские же знатные москвичи, с Салтыковым во главе, просили королевича Владислава на московское царство и составили договор (4—14 февраля 1610 г.) об условиях, на которых должен был царствовать Владислав. Впоследствии, по свержении Шуйского, пункты февральского договора были повторены в договорной записи, заключенной 17/27 августа 1610 г. гетманом Жолкевским с Московским Временным правительством (боярина Мстиславского), о призвании на царство Владислава. И знатные тушинцы, в феврале, и бояре московские, в августе 1610 г., внесли в договор такой пункт: «На Волге, на Дону, на Яике и на Тереке казаки будет надобе, или ненадобе, о том государю Королевичу говорити з бояры и з думными людьми, как будет на государстве»[100]. Таким образом, правящая группа метрополии в 1610 г. поставила вопрос о самом существовании казачьих демократий на Дону, Яике, Волге и Тереке. Интересно, что вопрос ставился лишь о вольном, но не о служилом казачестве. Донцы остались верны Вору до конца. Та часть их, которая осталась на Руси после гибели Вора, пошла за атаманом Ив. Заруцким, вступившим в союз с рязанцами, которые собирались под Москву на поляков. Организуя казачьи силы, Заруцкий разослал прокламации, призывая «людей боярских крепостных и старинных», всем обещая волю и жалованье, «как другим вольным казакам». Земская часть ополчения шла за Прокопием Ляпуновым, казачья – за Заруцким, который жаловал казачьим атаманам города и волости. Попытка компромисса земщины и «казатчины» не удалась. Дума, собранная походным войском, большинством земских голосов постановила вернуть прежним владельцам беглых и выведенных насильно за время Смуты людей и крестьян. Решено было также не посылать казацких атаманов для сбора корму, а дворян и детей боярских со стрельцами и казаками. Недовольство казаков на Ляпунова было использовано поляками, которые подослали им поддельную грамоту Ляпунова. В ней говорилось, что казаки враги и разорители Московского государства, что их следует брать и топить, куда только они придут. «Когда Бог даст, Московское государство успокоится, тогда мы истребим этот злой народ…» Это была искусная подделка, удивительно удачная по содержанию, если сопоставить ее с известным договорным пунктом 1610 г. Ляпунов, явившийся для объяснения в казачий круг, был зарублен.

Заруцкий, оставшийся победителем, мстил земщине, отнимая у дворян, детей боярских и, вообще, у земских людей жалованье, корм и самые поместья. Его деятельность вызывала резкую реакцию среди земщины. Восточные и северо-восточные города откликнулись на смерть Ляпунова грамотами, в которых они взаимно обещались «казаков в город не пущати… а выбрати бы нам на Московское государство государя всею землею российские державы; а будет казаки учнут выбирати… государя по своему изволению одни, не сослався со всею землею, и нам того государя на государство не хотети»[101].

Эта перекличка городов между собою была вызвана двумя обстоятельствами: во-первых, слухами – и довольно основательными – о желании Заруцкого провозгласить царем Воренка, то есть сына Марины от Вора; во-вторых, тем, что, после смерти Ляпунова, зачатки правительственной власти, организованные в земском ополчении 1611 г., попали в руки Заруцкого и казаков.

Движение, начатое Гермогеном, подхваченное Мининым и нижегородцами, привело земское ополчение 1612 г. к Москве. Временное правительство, организованное в Ярославле, составилось из элементов, враждебных казачеству. Оно полагало, что, убивши Ляпунова, «старые заводчики великому злу, атаманы и казаки, которые служили в Тушине лжеимени тому царю», желали всем в государстве «по своему воровскому обычаю владети». Присягнувши (в таборах под Москвой, 2 марта 1612 г.) псковскому Вору (новому самозванцу), казаки вернулись к «своему первому злому совету: бояр и дворян, и всех чинов людей и земских уездных лучших людей побити и животы разграбили и владети им по своему воровскому казацкому обычаю». «Первый злой совет» казачий – это было стремление казачества к уничтожению зависимости крестьянства от землевладельцев, к имущественному поравнению, к народоправству. Призывая к объединению дворянской земщины, ярославское правительство желало борьбы не только против чужеземцев, но и против «русских воров, которые новую в государстве кровь всчинают».

При приближении нового ополчения к Москве Заруцкий с Мариной и Воренком и с частью казаков побежал на юг. Он достиг р. Медведицы, но Дон его не поддержал. Добежал он до Яика, да был выдан и казнен. Так кончил вождь части казачества, еще недавно рассылавший из-под Москвы грамоты от «бояр и воевод, князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и Ивана Мартыновича Заруцкого». Достоинством Заруцкого и поддерживавшего его казачества было то, что они пошли с представителями земщины против польской «интервенции». Недостатком, его погубившим, было то, что он не столько стремился освободить народные низы, сколько сажал им помещиками своих же атаманов и казаков и изнурял их реквизициями и грабежом. Вместе с ним отхлынула на юг часть вольного и воровского казачества, убоявшаяся земщины.

Оставшиеся под Москвою под началом другого вождя казачества, кн. Дмитрия Трубецкого, казаки, среди коих было немало донцов, сыграли видную роль в очищении Москвы от поляков. Именно они подготовили отступление от Москвы гетмана Хоткевича, шедшего на помощь; они же в октябре 1612 г. взяли приступом Китай-город. Казацкие же атаманы, а не московские воеводы отбили от Волоколамска Сигизмунда, шедшего к Москве, и заставили его вернуться домой.

Вопрос об организации общегосударственной власти был разрешен путем компромисса между земщиной и казачеством; сперва «приговориша всею ратью съезжаться на Неглинне», то есть на нейтральном месте между казацким и земским лагерями («таборами»). Пожарский (от земщины) и Трубецкой (от казачества) писали, что они «по челобитию и по приговору всех чинов людей стали во единачестве и укрепились, что нам да выборному человеку Кузьме Минину Московского государства доступать и Российскому государству во всем добра хотеть безо всякие хитрости; и розряд и всякие приказы поставили на Неглинне и на Трубе, и снесли в одно место и всякие дела делаем заодно…».

Пожарский и Трубецкой довольно быстро созвали учредительный Земский собор, первый бесспорно всесословный Земский собор с участием посадских и даже сельских обывателей. Казачество приняло видное участие в предвыборной агитации. Сперва оно выставило Воренка, сына Тушинского вора, «казачьего царя»[102]. Но затем победила кандидатура сына тушинского же патриарха Филарета (Феодора) Никитича Романова – Михаила. В то время, когда дворянство разбивало свои голоса между Мстиславским, Голицыным, Трубецким и другими кандидатами, примиряясь на Михаиле, казацкая громада громко и единогласно поддержала Михаила. В то время, когда шла борьба партии на соборе, какой-то галицкий дворянин подал записку за Романова. Раздались сердитые голоса: «кто принес такое писание, откуда…»

Тогда разыгралась сцена весьма показательная. Из рядов выборных вышел один из донских атаманов и, демонстративно подошедши к столу, положил на него «писание».

– Какое это писание ты подал, атаман? – спросил его князь Д.М. Пожарский.

– О природном царе Михаиле Феодоровиче, – отвечал атаман.

«Прочетше писание атаманское, – пишет летописец, – бысть у всех согласен и единомыслен совет…»

Конечно, не «писание» атаманское было убедительно, а казацкие сабли, стоявшие за атаманом. Дворянство, склонявшееся, отчасти, к мысли о Михаиле, поддержало его кандидатуру. Казаки бушевали, требуя избрание того, кто по отцу тесно и неразрывно связан был с революционной эпохой. 21 февраля 1613 г. вооруженными толпами они явились на Красную площадь, и Михаил был выкрикнут прежде, чем поставили вопрос, кого, мол, выбирать.

Участие казаков в соборе 1613 г. несомненно, на избирательном акте есть и подписи «за них» (по их неграмотству). Но также несомненно и то, что Войско Донское, как таковое, не принимало участия в избрании царя.

Отдельные донские атаманы и казаки приняли участие в «государевом обиранье», приняли присягу, ходили в Кострому упрашивать Михаила принять избрание[103]. Но Войско не принимало участия ни в избрании царя, ни в присяге на верность[104].

Если сторонники народоправства и освобождения крестьян и не одержали победы в революции начала XVII в., то и дворянство, отстоявшее московский государственный и общественный порядок, не в силах было раздавить вольные казачьи демократии. Последние вышли из Смуты окрепнувшими и пережили период расцвета и славы.

Глава 9

Дон в эпоху вассалитета (1614–1671) и его международные отношения

Избрание Михаила при помощи казачества имело большое значение для установления хороших отношений между Московским государством и Донской колонией. Поляки прямо утверждали, что «Михаила выбрали не бояре, а взбунтованное казачество». Интересно, что, очищая север и центр Руси от воровского казачества, правительство Михаила сочло долгом сделать реверанс по адресу вольного и служилого казачества. Земский собор приговорил (сент. 1614 г.) «к атаманам и казакам, которые стоят в уездех и государеву землю пустошат», послать делегацию от собора, предложить тем атаманам и казакам, которые «хотят отобратися от воров, имен своих списки прислать к государю и идти на государеву службу», за которую царь «пожалует их денежным жалованием». Верных казаков собор призывал «на воров стоять за один и над ними промышлять для того, что они пуще и грубее литвы и немец, и «казаки» (то есть казаками) тех воров не называть, чтобы прямым атаманам, которые государю служат, тех воров казачьим именем безчестья не наносить»[105]. Так что не было уже больше речи, нужны ли вообще казаки на Дону или нет.

Это не помешало тому же Михаилу Феодоровичу писать в 1617 г. «И мы вам Ахмет Салтанову величеству, про тех воров, про донских казаков, объявляем, что тут на Дону живут наших государств воры беглые люди и, казаки вольные, которые бегают из наших государств заворовав от татьбы и от разбою и от всяких смертных вин, боясь от нас смертные казни, и тут, на Дону живучи, воруют, сложася, ссылался с запорожскими черкасы; по повеленью недруга нашего польского короля, в смутное время с польскими и с литовскими людьми и с запорожскими черкасы наши великие Российские государства воевали и многия места запустошили и единоплеменную крестьянскую кровь розлили и многую смуту те воры, называючи воров свою братью государскими детьми, учинили…» Царь обещал: по окончании польской войны «мы на тех воров пошлем рать свою и с Дону их велим сбити…»[106].

Конечно, тут было много «словесности», необходимой для турок, но были и искренние ноты.

В 1613 г. уже начался отлив донцов, зашедших на Русь за время Смуты; тех, кто позадержался, и честью попросили. С Войском же Донским искали союза и Жигимонт (Сигизмунд) польский, и Москва. К первому после Смуты войсковому атаману, Смаге Чертенскому, были посланы послы от Жигимонта, что он «учинился на Московском государстве государем, и они б (донские казаки) служили ему так же, как и прежним московским государям…».

Со своей стороны, и Земский собор, продолжавший сотрудничать с молодым Михаилом в деле правления, и составлявший часть его Освященный (Духовный) собор посылали на Дон атаманам и казакам и «всему великому Войску»[107] грамоты, полные похвал донскому казачеству за его патриотическое участие в общенациональном деле. Напоминая донцам Ивана IV и Феодора к ним жалованье и их «прямую службу», собор просил казаков «потомуж» (также) «служить и прямити» и Михаилу и проводить до Азова царского посланника Солового Протасова. Собор звал казаков идти к Путивлю на поляков и тем «начальные службы свои и раденье к царю доказать…». «А за свою нынешнюю и прежнюю многую службу вы от всемогущего Бога милости, а от царя… великое жалованье, от всяких людей Московского государства и от окрестных государств честь и славу и похвалу будете иметь…»

На Хопре еще казаки в 1613 г. «воровали, прямили Маринке и сыну ея», но в нижних юртах посла встретили с честью, «стреляли из наряду и изо всего мелкого ружья», приняли жалованье и «обещалися» Михаилу «служити и прямити во всем, как прежним великим государям». Последняя оговорка имела большое значение. Казаки не присягали царю «по записи», как вся Россия, но обещались лишь служить в прежнем объеме. Протасов заверял Михаила: «и правда, государь, и раденье атаманов и казаков и всего войска к тебе единодушна, отнюдь безо всякого суетного позабывания».

Высокохарактерны для выяснений взаимоотношений Дона и России слова отписки, посланной Михаилу 5 ноября 1613 г. с Дону. Колония уже успокаивалась после Смуты; но еще не были в полном единстве с Войском все верховые казаки, и в грамотах поминались то семь главнейших «низовых атаманов», то три, то, наконец, два (Смага Чертенский и Епифан Родилов). «Государю царю и великому князю Михаилу Феодоровичу всея Руси холопи твои царские донские низовые атаманы, Смашка Степанов, да Епишка Родилов, да Митька Кабанов, да Семенец Уколов, да Дементейка Ерофеев, да Михалко Трубченин, да Иванко Нос, все атаманы и казаки и все войско от низу и до верху, о милости Божией и о твоем царском великом жалованье челом бьют. Прислал ты… своего посла к турскому царю… и свою царскую и милосердную и жаловальную грамоту, а в ней пишетца к нам твое царское жалованное слово…»

«И мы, холопи твои, грамоту вычет и речь по наказу выслушав от тебя, что ты… (с послом) наказал, и мы о Бозе радуемся и били есмя челом на твоей милости до лица земли, и приняли твое жалованье с великой радостью, и звоны звонили, и молебны пели, и милости у Бога просили о твоем государеве многолетнем здравии, из наряду и из мелкого ружья стреляли, и служити тебе, великому государю, ради вседушно, как есьми служили прежним царем и государем польскую службу с травы да с воды и кровь свою проливаем».

Затем шло сообщение, сколько и какого жалованья дошло до войска. «Да ты же, государь… пишешь в своей царской грамоте, чтобы мы тебе, государю, служили польскую службу: на крымской и на ногайской стороне по шляхам разъезжали и по перевозом лежали да и с азовскими людьми тюшманиться нам не велел, и всем мирным быти для своего царского и земского строенья… И мы… вседушно ради Божью волю и твою царскую творити во всем до исхода души своея, и осели есьми ныне по юртишкам для тебя, самодержавного государя, ни под Азов, ни на море уже не бывати, ни на перевозы, ни в походы не ходити. Православный царь государь, пожалуй нас, холопей своих, своим царским великим жалованьем денежным, и сукны, и селитрою, и свинцом, и запасом, чем мы нужны, чтобы мы холопи твои, служа с травы да с воды, наги и босы и голодны не были, а нас… теперь на Дону тысяча восемьсот и восемьдесят, и восемь человек…» Число это скоро же возросло во много раз.

По поводу выхода на службу против поляков донцы писали, что они «нынешнее лето пеши и безконны, а се зима предлежит…». Вообще же, замедлили они из-за проводов посла в Азов. После чего они «сели уже на всю зиму и на лето по своим юртам…». «А у нас, – продолжали они, – то и лучей зипун был, по вся дни под Азов да на море ходити, а ныне… перевозы не наши, коли со Азовым мирным быти, ты, государь, в том волен, а чтобы земское дело и твое Российское царство строилось, а покой и тишину Бог дал… а мы, холопи твои прироженные, много лет ожидали будущих благ, а на кроволитие есьми нигде не дерзнули, а на Волгу… многижда пишем и приказываем ко атаманом и казаком волжским и терским и яицким, чтобы они убоялись Бога и держалися правды, и безделья Маринкина и сына ее не слушали, и не воровали на Волге, а от твоей царской милости с нами неотступны были… А послали мы… к тебе, милостивому и милосердному царю и государю и великому князю Михаилу Феодоровичу всея Руси, бити челом о своей нужде от всего войска Донского, любя и верячи, донского атамана Игната Давыдова сына Бедрищева, да с ним казака…; а отпущен с Дону ноября в 5-ый день».

Мы нарочно сделали такую большую выписку, чтобы подвергнуть ее разбору. Здесь нужно добавить, что в ответ на эту отписку Михаил Феодорович послал на Дон дворянина Опухтина, который в кругу «спросил их от государя о здоровье» и передал им царскую похвальную грамоту и государево знамя. В 1613 г. Войску дана была грамота о снятии с Дона объявленной в 1600 г. блокады, о разрешении донским казакам свободного приезда с Дона в русские «украинные», то есть пограничные, города «к родимцом» с товаром и без товара. В сентябре 1614 г. сношения с донскими казаками были переданы из Разряда в Посольский приказ (учрежденный в 1601 г.). Таким образом, Россия признала Дон государством, а не общиною казачьей, и установила сношение с колонией через ведомство иностранных дел.

Но каким же образом казаки именовали себя «холопями», «вековыми (государевыми) холопями», «прироженными (царскими) холопями». Значит, Дон не был государством или государствоподобным образованием, а казаки были «рабами», подданными царя.

В тесном смысле холопами или «людьми» назывались в Москве, вообще, рабы: или пленные, или вошедшие в это звание по долговым обязательствам, или родившиеся от рабов; по отношению же к царю – подданные.

Но в обширном смысле холопами назывались все те, которые были обязаны какою-нибудь службою другому лицу. В этом смысле и бояре, и князья писались царскими холопами. В этом же смысле холопами царскими именовали себя и иностранцы, служившие на русской военной службе, и даже иностранные торговые гости[108]. В этом, и только в этом смысле именовали себя холопами вольные казаки (по-французски: serviteurs, а не sujets и тем менее esclaves).

В этом убеждает нас также категорический отказ казаков (вплоть до 1671 г.) принять присягу на верность царю (так называемое крестное целование учинить), подписать «крестоцеловальную запись» по «чиновной книге» Московской. В мае месяце 1632 г. был прислан на Дон дворянин князь Иван Дашков для приведения казаков к присяге. Властный и крутой отец царя Михаила, патриарх Филарет, написал сам текст этой присяги и включил в него заявление, что казаки получат его, патриаршее прощение (в тогдашней своей вине перед Москвой), лишь в случае принесения присяги на верность[109]. На это войсковою «отпискою» 26 мая 1632 г. казаки ответили, что грамотою, присланною с Дашковым, им «указано целовати крест по записи, а ко крестному целованию велено привести» их Дашкову, а затем казаков велено «взяти в смету, сколько нас будет…»[110]. «И крестнова, государи (царь и патриарх), целованья на Дону, как зачелся Дон казачьи головами, не повелось. При бывших государех старые отоманы казаки им непременно служивали не за крестным целованием…» Дальше шло перечисление казачьих служб России: «в которые время царь Иван стоял под Казанью и по ево государеву указу отоманы казаки выходили з Дону и с Волги, и Яика, и с Терка и отоман Сусар Федоров и многие отоманы казаки яму, государю, под Казанью служили не за крестным целованьям…» Перечисливши восьмидесятилетние службы России, казаки повторяли каждый раз, что тогда они не «за крестным за целованьем служили…». «Да не токма, государи, донских, и волотцких, и яицких, и терских выхаживали при бывших царех на украинные города… донецкие казаки, и тех бывшие государи ко кресту приводить нигде неуказали».

Далее следовала энергичная фраза: «а с нами, холопи вашими, тово крестнова целованья на Дону не обновитца, чево искони век не была…» Это был категорический отказ присягать, несмотря на то что обстоятельства были чрезвычайные: казаки убили перед тем царского посла Карамышева; посланные казаками в Москву атаманы Богдан Канинской и Тимофей Яковлев (Лебяжья Шея) присягнули царю. Но Войско отреклось от послов. Оно писало: «а креста, государи целовати мы челобитчиком своим не писали, то они… учинили, не помня старины, своими молодыми разумы, без нашево войскового совету и без приказу».

Вот – документ, являющийся для юриста необходимым и достаточным для определения государственно-правового положения Дона в XVII в.

«Мы, холопи ваши прироженные, служим ваши государские всякие полевые службы и ваших государевых послов, и посланников и воевод, по вашему указу, встречаем и примаям и провожаем не за крестным целованьям и при твоем царьском величестве тобе, государю царю, и отцу твоему… патриарху… многие твои государевы службы полявые против всякова государства недруга за вас, государей, служим без крестного целованья неизменно: ни к турскому, ни к крымскому, ни к литовскому, ни к иному которому царю и королю служить не ходим окроме вас, великих государей, всегда везде за вас… против всякова вашево государьскова недруга и не за крестным целованьем за ваше государьская имя стоим и умираем…» Казаки точно перечислили объем своей добровольной службы России, но подчеркивали, что делали это «не за крестным целованием», не под присягой[111].

Итак, казаки были слугами царю и России, но не рабами и не подданными. Они были гражданами родственной по происхождению, по вере, по языку, но самостоятельной свободной республики.

Но можно ли утверждать, что Дон был вполне независимым от Руси государством? Нет, зависимость от Руси была. Одни ученые определяют ее как «союз»[112], но относят союзные отношения к эпохе до 1549 г. Другие, как Платонов, говорят о «протекторате»[113]. Последняя формула наиболее простая и заманчивая по своей простоте.

Мы предлагаем определение «вассалитета» как формулу взаимоотношения Московского государства и Донской колонии («Войска Донского») и обосновываем его следующими соображениями: в отписке 5 ноября 1613 г. колония, сильно потрепанная событиями Смуты, сообщает, что казаки «осели по юртам», что Войско, как таковое, во время Смуты «много лет ожидало будущих благ» (субсидии со стороны метрополии), но «на кроворазлитие нигде не дерзнуло» во имя общенациональных интересов («ради царского и земского строенья»). Но война с Азовом и получаемая с него «для перемирья» определенная дань была одним из средств добывать нужные для колонии средства. Поэтому колония «била челом» царю о своей «нужде» и заявляла, что готова «служити польскую службу» Михаилу «как прежним государям». Царь послал Дону знамя, и это было первое знамя, принятое Войском от царей московских. Это была своего рода инвеститура. Передача сношений с донцами в Посольский приказ в том же 1614 г. обозначала признание их особым народом, а колонии – особым государством. Со своими подданными через Министерство иностранных дел, и только через него, не сносятся. Пожалование знамени было повторено в 1646 г. Алексеем Михайловичем и затем повторялось последующими государями. Только Войско связывало с этим пожалованием знамени, и в XVIII в., значение гораздо большее, нежели цари и Военная коллегия.

Вассал получал от сюзерена бенефиции или феод за службу. Если найдется грамота Ивана IV казакам на владение р. Доном, то и эту параллель с вассалитетом можно будет провести. Мы, однако, полагаем, что казаки завоевали сами свою землю, а не получили ее в дар за службу. Однако же служба их носила вассальный характер военной поддержки сюзерена. Правда, дани они не платили, наоборот, сами получали жалованье, что делает связь их положения с вассалитетом – слабее. В отличие от правителя-вассала, который утверждался или «признавался» сюзереном, донской атаман избирался Войском и не нуждался ни в чьем утверждении и признании. Так было до второй половины царствования Петра I. Равным образом до 1709 г. атаман, лично, никакой инвеституры от царя не получал (знамя давалось Войску). Знаком атаманского достоинства был жезл – «насека». Войско имело собственную печать («елень пронзен стрелою»). И только в 1705 г. царь Петр дал Войску свои клейноды (знамя, пернач, бунчук).

Формой сношений царя с Доном были царские грамоты, посылавшиеся через Посольский приказ с особыми посланниками, иногда с русскими послами в Турцию, ехавшими по Дону через Азов в Константинополь, иногда с гонцами. Войско Донское настолько привыкло к этому способу сношений, что требовало царской грамоты через Посольский приказ даже тогда, когда воеводы соседних русских городков обращались на Дон по уголовному делу[114]. В 1723 г., подчиненные уже ведомству Военной коллегии и получая от нее указы, донцы просили «полного царского указу» об отправке 1000 казаков на Дербент[115]. Во время восстания на Дону, в 1772 г., казаки заявляли об указе Военной коллегии, что на нем нет «ручки нашей государыни», то есть собственноручной подписи императрицы Екатерины II. То же было и при восстании 1792 г. по поводу повеления переселить часть казаков на Кубань. Даже в XIX в., в 1879 г., заявляя свое неудовольствие против земства, в той форме, как оно было введено в 1876 г., верховые казаки заявляли: «Не хотим мы земства, это наше начальство его выдумало, а царь про то не знает. Подай нам подлинную Ляксандрову руку, тогда мы поверим»[116].

Правда, в эпоху ликвидации Смуты (в 1614 г.) обращались к донским казакам астраханские воеводы, призывая их «на ратную службу по государеву указу», и казаки им ответили. Но астраханский воевода именно имел право иностранных сношений[117].

Еще одна характерная для вассала черта – это если не отрицание права международных сношений, то ограничения, и довольно сильные, в этой области. В течение XVI–XVII вв. цари неоднократно пытались ограничить право Войска Донского на международные сношения.

Внешние сношения Войско имело с Московским государством, с Азовом, который за дальностью от Константинополя вел своеобразную и довольно самостоятельную политику; с крымским ханом; с турецким султаном; с польским королем; с шахом персидским («кизылбашским»); с главами орд нагайских татар и калмыков, с казачьими войсками, то есть вольными республиканскими колониями Запорожья, Волги, Яика, Терека. Здесь не место излагать историю внешних сношений Дона, однако нельзя не заметить, что с Азовом, принадлежавшим туркам, казаки годами вели войну, в течение почти двух веков. В этом отношении политика казаков была совершенно самостоятельна, и обе стороны воевали до изнеможения, рискуя вовлечь в войну и Турцию, и Россию. Масса грамот была послана царями на Дон с увещаниями не вести войны с Азовом или ради того, чтобы послы могли проехать из Турции или в Турцию, или во имя общерусской политики.

Между тем полуторавековая борьба донцов с азовцами выработала своеобразные формы сношения. Казаки посылали для заключения мира в Азов двух казаков «мировщиков», взамен которых присылались два татарина от бея Азовского заложниками, или, как их звали, аманатами. Если присылали турки, то переговоры вел их переводчик, а у донцов войсковой толмач. Они «мерялись о перемирии и о окупех ясырских», то есть о выкупе военнопленных. Казаки обычно, в середине XVII в., «бирали на миру по 10 человек русково полону, и на станицы – золотые, и котлы большие, неводы и нити на илымы рыбные и соли по 3 кочтаря на станицу». «Золотых» уже в начале XVII в. платили азовцы по 1000 штук каждое перемирие. Договор утверждался обоюдной присягой: «лучшие» азовские люди «шертовали» перед казаком-татарином, а атаманы перед «греческим попом», которого турки присылали из Азова. Иногда азовцы вводили в «мирную грамоту» условие осведомлять взаимно друг друга о намерениях своих сюзеренов (Турции и России) и огорчались, что донцы не исполняли этого обещания.

Иногда азовцы отзывались, что «им ныне разорение, заплатить нечем, никаких судов с товары и с султанским жалованьем к ним не бывало… а будет-де за то (казаки) и розмирятца, и они с ними готовы…». Казаки, получив такое известие, «собирали круга с четыре и приговорили всем войском с ними розмиритца». Сторона, желавшая воевать, посылала «розмирную грамоту». Азовский Резен-паша еще в 1713 г. посылал казакам самостоятельно (помимо султана и царя) «розмирное письмо»[118].

Грамоты Войску адресовались следующим образом: (войсковому атаману) «Ивану Каторжному от Мустафы князя и от Али-бея и от всех Озовских ратных людей челобитья», или еще: «грамота азовского паши Мустафы. Тебе, атаману, Ив. Каторжному, челобитье да всему Войску по челобитью ж…» «Лист» крымского Мурад-Гирей Хана к донским казакам имел заголовок: «Наше Мурат-Гирей Ханова Величества слово. В Исусове законе почтенному, честных христианских народов в Черкасском городке атаману и всем на Дону будучим многим казакам наше ханово письмо сие есть…» О после своем хан писал: «Сие наше достойное письмо написав, из великих огов наших послали одного человека агу». В частности, в 1682 г. хан грозил войною в случае нападения на Крым донских казаков, так называемых «зипунников», то есть тех, которые ходили за добычей, за зипунами. Хан звал этих зипунников «бешъбаши» и добавлял: «И что повоюем ваших городков, оттого у нас с Московским государством дружба не нарушитца».

В 1650 г. пришла грамота: «От Богдана Хмельницкого – гетмана Запорожского и ото всего войска великого Запорожского атаману и всему товариству Войска Донского доброго здоровья, яко братьи нашей, от Господа Бога верьно зичим» (желаем). Подпись гласила: «Всему Войску Донскому зичливые приятели Богдан Хмельницкий… рукою власною» (собственною)[119].

Сами донские казаки обращались к другим войскам казачьим с такими грамотами: «Великому и славному рыцарскому Волжскому, Терскому и Яицкому войску и всех рек пресловутых господам атаманам и казакам и всему великому войску». Надпись на донской грамоте 1614 г. гласила: «Великие Российские державы и Московские области оберегателям, волжским, терским и яицким атаманам и молодцам и всему великому войску»[120]. Таким образом, казачество сознавало свое значение «сберегателей» России.

Интересно отметить, что Яицкое войско не стало (в 1614 г.) за Заруцкого; что же касается волжских казаков, то часть их приняла донские грамоты, а «казаки Калмаковы станицы Донские грамоты изодрали: нам-де донских казаков не слушивать…»[121].

Царское правительство двояко относилось к факту сношений Войска с другими державами и народами. По отношению к одним оно не протестовало против сношения Войска с ними. Иногда даже оно само обращалось к Войску, прося его войти в сношение и действовать в общерусском интересе. Так, в 1613–1614 гг. Земский собор просил о посылке грамот от Войска на Волгу, Яик и Терек, а во второй половине XVII в. московское правительство неоднократно просило Дон о сношениях с калмыками. И в 1682 г. атаман Фрол Минаев по московской просьбе посылал «добрых знающих молодцов», «выборных посыльщиков», и «на Еик к Еицкому войску и на Терек к Терским казакам, и к Гребенским казакам». Связь донцов с яицкими казаками Фрол Минаев в 1690 г. объяснил так: «Яицкие-де казаки издавна Донскому Войску в послушании и обо всяких делах меж себя пересылку имеют и больших дел безо всякого их права у себя не вершат, а присылают к ним на Дон»[122]. Но не сношения Дона с его вольной колонией, Яицкой республикой, и даже с казачьими демократиями вообще волновали московское правительство.

По отношению к другим оно всегда было настроено отрицательно и пыталось запретить Войску сношения. Почти ежегодны были увещания царя, чтобы казаки с азовцами «в миру жили». Конфликты Москвы с Доном на этой почве были весьма серьезны и влекли иногда чрезвычайные последствия. Однако казаки сносились с азовцами и вели самостоятельную политику с Азовом до 1713 г. Постоянные морские экспедиции казаков к берегам Крыма, Анатолии, вплоть до предместий Константинополя, грозили, как и война казаков с Азовом, разрывом России с Крымом и Турцией. «Какими обычаи, – спрашивал 10 марта 1623 г. Михаил Феодорович казаков, – вы так, атаманы и казаки, без нашего указу учинили (напали на Трапезунд) и мешаете туркам воевать с польским королем, недругом и разорителем Российского государства»[123]. Посылая посла с этой грамотою на Дон, царь давал ему тайную инструкцию разузнать, «нет ли к казакам присылки от Литовского (Польского) короля, и будет есть, и о чем, и сколь давно, и что о том казаки мыслят, в каковой мере вперед хотят быти с Литовским королем и с казаки запорожскими». В 1627 г. посылаются донцам упреки в союзе «с запорожскими черкасы, а сами ведаете, что запорожские черкасы служат польскому королю».

Но в 1637 г., из Азова, казаки сообщали царю, что (по царской грамоте о том) они писали запорожцам «от себя накрепко, чтоб они заодно с нами на твоих государевых недругов, на Крымских и Ногайских людей, стояли и помочь чинили твоему Московскому царству…». «И мы, государь, пошлем вскоре нарочно к Запорожскому Войску своих донских казаков»[124].

В 1662 г. было велено казакам ссылаться с гетманом Малороссийским Брюховецким о совместном «промысле» над Крымом[125]. 18 июля 1672 г. предписано было снестись с запорожским кошевым атаманом о походе на Крым[126]. В 1685 г. казакам пришлось оправдываться в обвинении со стороны Москвы в том, что они советовались с запорожцами о походе на помощь к польскому королю. «Писали к нам, – объясняли донцы, – они, Запорожцы, о своем совете и любви, чтоб река с рекою меж собою совет и любовь имели и о всяком деле ведомость чинили; и мы, сопротив того, им писали-ж, любовь и совет иметь с ними рады, а в прежние годы мы с ними списывались и совет имели и никогда с ними во вражде не бывали, и о воинских делах ведомости чинили; а ныне мы о совету Польского короля ничего к ним не писали, только писали о своем казачью совету, чтоб нам с ними во вражде не быть»[127].

Таким образом, Донская колония считала своим исконным правом сноситься с подобными ей вольными демократиями Юга и Юго-Востока и продолжала это делать и после присяги на верность (в 1671 г.). Ей казалось естественным, чтобы одна республика с другою («река с рекою») писали друг другу «о своем казачью совету».

Мы не будем перечислять сношений казаков с ногайцами, многих из которых они, путем дипломатических переговоров, привели к подданству России, сношении с калмыками, с которыми они иногда сносились по прямому указанию царя, иногда самовольно воевали и заключали союз для совместной борьбы с татарами.

Мало-помалу указания Москвы в области внешних сношений стали восприниматься казаками, которые не отрицали в принципе права метрополии направлять общую иностранную политику, но часто действовали совершенно самостоятельно.

С 1632 г. мы встречаем заявления казаков, что от таких-то внешних выступлений они воздержались, не имея указа царя. В 1632 г. они «без государева указа громить азовцев не смели». В 1639 г. нагайцы давали им «аманатов», но они не взяли «без государева указу». В 1640 г. приходил «от Кызылбаского шаха (Персидского) Сафея Сафеевича посол Маратках шах Мамедов», казаки «без указу» не посмели его принять. В 1642 г. казаки отослали к царю присланные им от султана «польские листы», «не наруша печатей». Не дали в 1649 г. казаки Хмельницкому людей против ляхов, «не имея указа»…

В 1650 г. на требование хана Крымского покориться ему казаки отослали эти «листы» к царю и писали: «И мы, бедные, и безпомощные и разоренные холопи твои государевы природные, а служим мы и радеем мы тебе, праведному и великому государю, одному и твое государское повеление во всем, исполняем безо всякие хитрости». В 1682 г. присланный султаном Капичей говорил войсковому атаману Фролу Минаеву, «чтобы учинить рубежи и жить безссорно». Атаман ответил, что «им без указу великого государя рубежей с ними чинить невозможно» и что казаки «о тех рубежах будут писать великому государю». В 1684 г. атаман писал, что азовцы нападают, «а мы без вашего, великих государей, указу управит-ца с басарманы не смеем». Хан Крымский обращался к казакам еще в 1718 г., но лист его, конечно, был отослан в Петербург[128].

Однако, наряду с систематическим признанием за царем преимущественного права внешних сношений, казаки вели, как мы видели, самостоятельную внешнюю политику с окрестными народами, заставляли трепетать своими морскими набегами берега Крыма, Анатолии, Румелии и даже Босфора. В 1630 г. им было предложено царем прекратить, наконец, набеги на Турцию и Крым и «итти на государева недруга на польского короля землю с турскими пашами с Муртузою да с Абазою вместе».

Казаки ответили решительным отказом: «мы, писали они, от Божией милости не отступники, а тебе, государь, не изменники и не лакомцы, служим тебе, государю, с травы, да с воды… и во всем себя в твою царскую милость отдаваем и истинную православную крестьянскую веру… помним и крепко держим… а николи, государь, во крестьянстве кроворазлития, как прежде сего, и так и ныне, не хотим и не желаем, и сами, мимо своей крестьянской веры и мимо твоего Российского государства в бусурманскую землю турским пашам на помощь, на литовскую землю идти не хотим».

Ссылаясь на вековую русскую историю и вековую свою службу России, казаки заявляли: «ни при которых бывших царех, мы, донские атаманы и казаки, Мурат-салтанам не служивали и через турскую землю не хаживали, а бывали на многих службах, при бывших государех, посыланы с Москвы с русскими людьми и с бояры и с воеводы, а ныне, государь, по тому жь мы того сердечно радеем и промышляем, чтоб твое великое московское государство… было в покое и в тишине, а нам бы… за тебя, государя, стоять и умирать безо всякие шатости по-прежнему».

Высокоразвитое религиозное и национальное чувство казачества воспротивилось ухищрением иностранной политики сюзерена, государя московского. Они не только воспротивились исполнению царского повеления, но и посол царя, пытавшийся угрозами заставить их повиноваться, был обезглавлен[129].

Право сношений Войска с окрестными народами просуществовало до 1703 г. Если мы сравним это донское неписаное право с правами Малороссии, то увидим, что преимущество было на стороне Дона. В статьях, постановленных в Москве боярами с посланцами гетмана Хмельницкого, на каком основании войску Запорожскому быть в подданстве Российском, 12 марта 1654 г., было указано «послов о добрых делех принимать и отпускать», сообщая немедленно в Москву о цели и результатах, а присланных с делом «противным царскому величеству» задерживать и без указа не отпускать. «А с турским салтаном и с польским королем, без указа царского величества, не ссылаться»[130]. Таким образом, то, что московское правительство в течение целого века пыталось внушить Донской колонии, было введено, как правило, при самом соединении Малой России с Москвой.

Самостоятельное право объявления войны кому бы то ни было отнято еще у Богдана Хмельницкого самим текстом присяги на верность. В «статьях» Юрия Хмельницкого это запрещение было выражено с исчерпывающей точностью. Что касается приема послов, то право это было почти отнято уже у Юрия Хмельницкого. Ему дозволили принимать послов лишь от «господарей» Валахии и Молдавии, да и то лишь «о малых делех», по «великим же делам» отсылать их бумаги к царю (§ 7).

«Статьи» же гетмана Брюховецкого 1665 г. (§ 9), писанные в Москве, и Глуховские статьи гетмана Многогрешного 1669 г. (§ 12, 17) строго воспретили всякие сношения, каковы бы они ни были, с иностранными государствами[131].

Изложенная нами вкратце история внешних сношений Войска, в связи с историей вопроса о присяге, убеждает нас в том, что Донская колония в XVII в. признавала зависимость от метрополии, несла вассальную службу, но власть метрополии была слишком незначительна и зиждилась более на доброй воле самой колонии, нежели на твердой правовой основе и на властных велениях сюзерена.

Глава 10

Дон и царская власть в 1614–1671 гг

Независимая политика Дона вызывала неоднократные жалобы, увещания, угрозы и репрессии со стороны метрополии. Так, в 1625 г. Михаил Феодорович жаловался, что казаки отказываются понять его союз с Турцией и Крымом, не хотят идти против Польши и «живут все самовольством», громят берега Турции и Крыма, упорствуют в поддержании своего союза с Запорожьем. «И то они делают воровством и государеву велению во всем противятся». Боярам повелено было, в разговоре с донскими послами, все это «выговорити им сердито».

«Писано вам во многих грамотах, и вы то наше царское повеление ставите ни во что… и то нам в великое подивление…» Царь напоминал казакам «прежнюю неволю» и свое к ним «милосердое жалованье»: «прежних ваших грубостей, которые есте учинили Московскому государству, мы ничего не попамятовали…» Царь напоминал казакам о всегдашнем торжественном приеме им лично казачьих послов, о субсидии Войску деньгами, воинскими припасами и хлебом, о дарованном казакам праве торговли с украинными городами и приезда их на Москву. Мы, писал царь, «вольность вам учинили, чего изначала ни при которых государех не бывало». Царь объяснял и причину такого отношения: «а то есмя все чинили, чтобы вы нашего повеления слушали» и не воевали с Турцией и Крымом. Но казаки «повеления николи не слушали»: «помочи» против Польши не дали; на Волге, Яике и Каспии шли грабежи.

Царь угрожал за дальнейшее ослушание репрессиями: «и нам за такие ваши грубости жаловати будет не за что и в городы ни в которые вас пускать и с запасы ни с какими из городов к вам ездить не велим». Чтобы усилить впечатление, царь приказал схватить атамана зимовой станицы Алексея Старово и 5 казаков и послать их в ссылку «для береженья», как говорилось в указе, и «корм им давать не от велика». По приезде посольства в Белоозеро «велено у них быть приставу и корму им не давать, ив двора никуда не спускать», и чтоб никто «письма к ним не привез и у них не взял». Тюремное заключение посольства длилось два года[132]. Это была обычная в то время форма международной репрессии на Востоке. Перерыв сношений был закончен примирением в 1627 г.

Однако уже в том же 1627 г. патриарх Филарет, истинный руководитель всей политики, именем царя снова угрожал казакам: «или того себе чаете, что мы, великий государь, не можем с вами управитца»[133]. За дальнейшее непослушание угрожал царь «казнити смертию» казаков.

2 июля 1629 г. последовала новая грамота, что царь и патриарх на казаков «кручиноваты, какими обычаи вы так делаете не по нашему указу». Грамота угрожала казакам «от патриарха… быти в полном запрещенье» – угроза для верующих людей очень серьезная[134].

Наконец, гнев царя разразился. На Дон в 1630 г. послан был дворянин Иван Карамышев с грозным указом. С полным сознанием прав метрополии, грозности царского гнева против колонии, Карамышев приехал на Дон в Войско. «И, – описывали казаки царю, – приехав тот Иван Карамышев нас, холопей, хотел казнью смертною казнить, вешать и в воду сажать и кнутьями достальных бить, и мы, холопи, твоего государева указу и грамоты», на это у Ивана Карамышева «не поединожды спрашивали, и он ответил: «нет-де у меня государевой грамоты и ни наказу, ни какого твоего государева указу нам не сказал, а нас своим злохитрством и умышленьем без винной вины хотел казнить, вешать и в воду сажать и кнутьями бить и кожами резать, а сверх того, Иван Карамышев учаль с крымскими и с нагайскими людьми ссылатца, чтоб нас всех побить и до конца погубить и разорить и искоренить и городки наши без остатку пожечь, чтобы наше донских атаманов и казаков, на Дону и по заполью, везде имя казачье не именовалось…»

Такая попытка представителя метрополии уничтожить вольную колонию при помощи казней и разорения, при поддержке коренных и извечных врагов России и казачества, потрясла душу свободных граждан Дона до самой глубины и придала их словам, обращенным к царю, силу и мощь, и выразительность истинно библейские:

«И мало тот Карамышев, за грехи паши, попущением Божьим, а действом диаволим, того своего злоумысла не совершил было, но благий, всещедрый, человеколюбивый и в Троице славимый Бог наш неостави достояние своего до конца, и молитву и смирение раб своих услыша и к тебе, государю, правую нашу службу видев, прореченную пророком: «посещу жезлом беззаконие и ранами неправды их, милость же свою не отиму от них», и помиловал Бог нас грешных, объявил нам Христос то злоумышленье Ивана Карамышева, что он без твоего, государева, указу, умыслил всех нас на Дону, низовых и верховых, побить, и городки наши дожечь, и мы, холопи твои, видя его, Иваново, над собою злоухищренье от горести душ своих, за его великую неправду того Ивана Карамышева обезглавили».

Таков был ответ Донской республики на попытку беседовать с ее гражданами языком, обычным на Москве! Правда, казаки отговаривались, что если бы Карамышев предъявил царский указ, то ему они подчинились бы: «как противу солнца зреть нельзя, так противу тебя, великого государя, нам, холопем твоим, бесстрашным быть нельзя. Ты, государь, волен в головах наших, а без твоего указу Карамышеву нас всякой казнью казнить было не за что».

Казаки готовы были покинуть Дон и уйти искать новых земель. «И, писали они, будет, государь, мы тебе на Дону реке негодны и великому твоему, государеву, Российскому Московскому государству неприятны… тебе и всей земле ненадобны, и мы тебе, государю, не сопротивники: Дон реку от низу и до верху, и реки запольные все тебе, государю, до самых украинных городов Крымских и нагайским людем распространим, все очистим, с Дону с реки сойдем»[135].

Метрополия прервала всякие сношения с колонией. Послы казачьи, бывшие в Москве, атаман Наум Васильев и 70 человек казаков, посланных для охраны послов русских, приехавших из Константинополя, были «все по городам (вне Москвы) разсожаны и показнены, а иные перекованы, пометаны в заключение, помирали голодной смертью». Нужно было или идти войною на непокорную колонию, в южные степи, или же действительно приказать казакам, как они предлагали, очистить Дон с вершины до устья и фактически отдать его татарам, обнаживши всю южную окраину царства от мощного заслона, которым являлась Донская республика.

Если со стороны прямолинейных слуг самодержавия возникали планы стереть Донскую республику с лица земли даже при помощи врагов России, то и с Дона приходили вести, что республика ищет союзников против царских войск. После убийства Карамышева состоялся съезд всего Войска, шумели на атамана, «почему не побил и послов», ехавших из Константинополя обратно в Россию, «все равно мы уже заворовали, с Москвы хоть 100 000 пришлют, то мы не боимся, соберемся в один городок». Были посланы на Днепр послы в Запорожскую республику.

Тайные разведчики доносили в Москву, что в 1632 г. весною у казаков прошел слух, будто царь «указал послать на Дон посылку, чтоб нас, холопей его, всех з Дону сбити, и по Дону-де будет государевы городы ставить… У Донских-де казаков с Запорожскими Черкасы приговор ученен таков: как приходу откуды чаять каких людей многих, им взаимно помогать, а Дону-де, – заявляли казаки, – «нам без крови не покидывать»… Словом, был заключен оборонительный союз двух казачьих республик против Москвы, и готовились к вооруженной борьбе.

Однако, если Москва не могла решиться и не в силах была нанести Дону удар, если ей необходимо было содействие Дона в охране южной украины государства, то и Дону приходилось несладко от военной и экономической блокады с севера и с востока. «Донские и Яицкие казаки в нижних и верхних городках говорили: токо-де к нам на Дон нынеча на весне (1632) не будет государева жалованья и ево государева жалованнова слова, и мы-де пойдем з Дону в Запороги к Литовскому королю на службу, тогда-де от него к нам письмо будет»[136].

Обстоятельства и самое взаимное положение метрополии и колонии диктовали им заключение мира, и сношения возобновились. «Которые казаки, – писал царь, благодарный Дону за сообщение в 1632 г. о планах вечных врагов-крымцев, – были в нашей опале, и те все взяты к Москве, и наши государские очи видели, и у отца нашего… патриарха у блогословенья были, и нашим государским жалованьем пожалованы и посланы на нашу службу под Смоленск с бояры нашими воеводы»… О казни тех, кто убил посла, не было ни слова.

Однако колония не могла отказаться от самостоятельной политики. В 1637 г., когда турецкий посол Тома Кантакузен жил в Войске, ожидая проезда на север (в Москву), казаки решили вдруг покончить вековой спор с Азовом, заграждавшим им выход в море на главном протоке Донского устья. Созвавши съезд, казаки «меж собой учинили приговор, что однолично над азовскими людьми промышлять». Во время осады Азова турецкий посол пытался послать весть султану о необходимости помочь Азову. «И мы, – писали казаки, – видя его умышленье к тебе, государю, неправду… его посла, за то с его людьми пору били». 28 июня 1637 г. самовольная колония совершила самый блестящий подвиг: неприступный Азов был взят.

Мы знаем, что Смута почти на 100 лет остановила движение России к Черному морю. Только в 1769 г. Азов стал русским, много раз до того переходя из рук в руки. Трудно недооценить значение, которое имело овладение Азовом со стороны Донской колонии. Царь ограничился тем, что напомнил казакам о необходимости, даже во время войны, соблюдать неприкосновенность послов и просил о присылке к Москве оставшихся от Кантакузена документов: Дон нужен был России как заслон от татарской орды.

Взятие Азова повело к весьма интересной переписке Дона с Москвою, определяющей характер их взаимоотношений. Казаки писали царю: «взяли Азов, вам, государям, в отчину» (10 сентября 1640 г.). Им трудно было вести правильную защиту крепости, без достаточной артиллерии, без знания фортификации, без достаточного количества людей. «Бьем челом, – писали казаки, – тобе, праведному великому государю, городом Азовом со всем градским строеньям. А мы не горододержцы»…

И не только в этот момент, но и раньше, и позже называли казаки Дон – «вотчиной» царя, так, в 1654 г. они просили о жалованье «чтоб голодной смертью не помереть и разно б не разбрестись и твоей бы государевы вотчины, реки Дона, впусте не покинуть». Вотчина – наследственное имение на праве собственности; Московское государство построено было на основе вотчинного права великих князей московских. Казалось бы, в своей вотчине царь был полный господин. И, однако, атамана станицы, привезшей царю челобитье о принятии Азова, Михаила Татаринова, царь приказал спрашивать в Посольском приказе, чтобы «он сказал имянно, какой им государев указ о городе Азове надобен, и как тому городу вперед быть». По поводу подлинной «вотчины», то есть непререкаемой царской собственности, нечего было бы предлагать подобные вопросы. Москва отлично умела цепляться за слова, когда хотела округлить свои владения. Достаточно было в свое время послам Новгородской республики обмолвкою назвать великого князя Московского вместо «господина» «государем», как в этом найден был легальный предлог для присоединения Великого Новгорода к Москве. Оказалось, что Азов отдавался действительно в отчину: казаки просили о присылке туда царского воеводы с войсками, желая удалиться в свои Торты.

Таким образом, и слово «вотчина», как и слово «холопи», звучало не всегда одинаково на Дону и на Москве[137].

Вопрос о принятии от казаков Азова был поставлен на обсуждение специально созванного Земского собора 1642 г., который признал невозможным начинать войну из-за него с Турцией, и по царскому указу казаки покинули Азов. Однако на Земском соборе слышались голоса и за принятие Азова, но с тем, чтобы на помощь донцам были посланы вооруженные и снабженные за счет царя «ратные пешие вольные люди, опричь крепостных и кабальных людей…» «А сидети им, – предлагали Никита Беклемишев и Тим. Желябужский, – в Азове заодно с казаками под атаманским началом, а государевым воеводам в Азове быти нельзя, потому что они (казаки) – люди самовольные»[138].

Несомненно, оба члена Земского собора, предостерегавшие царя от посылки воевод на Дон, были правы, ибо воеводское управление пошло бы вразрез с республиканскими навыками и правами казачества. Царь Феодор, угрожая в 1593 г. «поставить город; на Раздорех», то есть в центре казачьей территории, знал, чем грозил. Позже, в 1674 г., казаки учинили то, что теперь зовут саботажем, в вопросе о постройке царской крепости на р. Миусе, то есть в сфере влияния, если не во владениях донских казаков. «И потому знатно, что то городовое на Миусе строение отговариваете вы, – писал царь, – не хотя в том нам, великому государю, послужити, и то вы учинили не делом»[139].

В постройке царских городов вблизи пределов Войска казаки видели угрозу своей независимости.

В 1632 г. они угрожали Царицыну – «пришод город зжечь и людей побить за то, что, – по словам воеводы, – им воровским казакам от царицынских служилых людей чинится теснота великая, везде-де их казаков, на переходех (к Волге) побивают, и в языцех емлют и приводят на Царицын. И Царицын им, воровским казакам стал пуще Азова»[140].

В истории отношения Дона к Москве, помимо челобитья казаков царю городом Азовом, был лишь один случай, когда Войско, истощенное «азовским сидением» и тяжкой борьбою после ухода из Азова, готово было просить не только о присылке вспомогательных царских войск на Дон, но и о постройке городов на Дону. Это было в 1648 г.[141] Позднее же, в 1683 г., казаки возводили обвинение в подстрекательстве к нападениям на Волге на царицынского дворянина Ив. Бакунина. Последний оправдывался, что это месть казаков за то, что он «делал валовой чертеж от Царицына через степь по Дону, до Паншина городка, где пристойно быть в котором месте каким крепостям». Правительство повелело поэтому Бакунина «ни для каких дел на Дон не посылать, чтоб ему, Ивану, от казаков убиту не быть»[142]. Стало быть, и казаки, и правительство отлично понимали значение царских крепостей на казачьей территории.

Спрашивается, какие правительственные лица, помимо казачьих выборных властей, могли пребывать и действовать на территории Донской республики. Это были царские послы, ехавшие в Турцию и обратно, и специальные посланцы на Дон, к казакам, с грамотами и государевой казной[143]. Обыкновенно это бывали дворяне. Посла встречали в верховых городках и провожали вниз от городка к городку. Церемониал приема был установлен обычаем и повторялся в наказах послу из Посольского приказа.

Вот образец наказа 1682 г. (3 мая): «А как он, Егорей, учнет приезжать близко Дону Черкасского городка, и ему послать от себя из вожей или из провожатых нарочитого человека, кого пригоже, в Черкасской, велеть атаманом и казаком про себя сказать, что он прислан к ним великого государя, царя и великого князя Петра Алексеевича всея Великие и Малыя и Белыя России, самодержца с грамотою, и чтоб о том у них в войску ведали. Да как он, Егорей, на Дон в Черкасской приедет, а двор ему, где стоять дадут, и ему приказать к атаману и казакам в войско, чтобы они собирались в круг все к церкви Божии, и вел. государя грамоту у него приняли и выслушали».

«Да, как атаманы и казаки в круг соберутся, и ему при всех говорить: атаманы и казаки, Фрол Минаев и все Войско Донское. Великий государь царь (полный титул) велел вас, атаманов и казаков и все Войско Донское спросить о здоровье».

«И, изговоря речь, подать им грамоту… Да как атаманы и казаки великого государя грамоту у него, Егорья, примут и в кругу, вычтут и выслушают, и Егорью говорить: атаманы и казаки, Фрол Минаев и все Войско Донское. Великий государь царь (и проч.) велел вам говорить»[144]. Далее шла деловая часть речи.

Со стороны казаков выработался также свой обряд встречи царских послов: «встречали всем войском, конные и судовые и пешие люди, и из наряду (из орудии) и из ручного ружья стреляли… и послов принимали честно, и за царское многолетнее здоровие молебны пели со звоном и после молебнов послы грамоту в кругу отдали и царское жалованное слово против царской грамоты казакам говорили, и казаки тое царскую грамоту у послов принимали честно и в кругу чли… И, – писалось обычно, – казаки царское жалованье, деньги и сукна у послов царских приняли с великою радостью»[145].

Послам на Дон давался наказ, в котором обычно были секретные статьи о тайной разведке на Дону. С тою же целью воеводы украинных городов посылали людей на Дон. Казаки знали или догадывались об этом. Так, в 1638 г. поместного атамана Ив. Арефьева и Ст. Пареново, посланных с Воронежа воеводою, казаки в верхних станицах спрашивали, «для какова дела послан и дана ль к ним отписка и ему, Степану, наказная память. И ему, Степану, сказать было нечево, потому что отписки и наказные памяти ему дано не было. И за то-де называли ево лазутчиком, и хотели ево убить»[146]. В 1641 г. волуйскому воеводе был наказ послать на Дон станичников, «и они б проведали тайно, што у них делаетца… и сколько человек их». В 1646 г. Ждану Кондыреву наказывали «рассмотреть подлинно тайно в городкех, в которых ныне живут на Дону атаманы и казаки, сколь велики те места и каковы крепости поделаны». В 1683 г. казаки «в кругу имали Ельчанина Евсея Бехтеева и говорили ему: что он за дворянин. Есть ли у него великого государя указ, с чем он к ним приехал»… И, когда Бехтеев «в речах разошелся», хотели его «в воду посадить». Что касается Разина, то он, появившись в 1670 г. на войсковом круге со своими сторонниками, допрашивал Герасима Овдокимова, приехавшего с царской грамотой на Дон: «от кого он приехал, от великого государя или от бояр». Затем назвал его «лазутчиком» и, бив до полусмерти, посадил в воду[147].

С.М. Соловьев отмечает «всегдашнюю идею Москвы – ставить воевод»[148]. Но на Дон Москва после 1592 г. и не помышляла послать воевод. Еще в 1638 г. атаман Мих. Татаринов на вопрос в Посольском приказе ответил: «А в помочь-де себе о воеводе и о ратных людех с ним от Войска государю бити челом не наказано, и чево-де с ними не приказано, и тово-де они и делать не смеют…»[149]

Однако в 1645 г. Войску пришлось очень плохо, и на помощь ему были посланы: из Астрахани князь Семен Пожарский с войском, а из Воронежа дворянин Ждан Кондырев с 3000 чел., набранных им «вольных охочих людей», и Петр Красников с 1050 человек таких же «новоприборных вольных казаков». В 1648 г. был прислан дворянин Андрей Лазарев, с ним 1 «маер», 4 капитана, 5 «порутчиков» и 1000 солдат. И казакам и военачальникам повелевалось обоюдно быть «в совете», служить «без всякого розвратья»[150]. Таким образом, начальники вспомогательных войск на Дону обязаны были предпринимать все шаги «по совету» с казаками. В 1660 г. были присланы на Дон на помощь с Воронежа воеводы Семен и Иван Хитрово с войском. 4 июля 1661 г. казаки жаловались, что Иван Хитрово называл их изменниками и «с ними, атаманы и казаки, ни о каких государевых делех не советует и им с ним на великого государя службе быти нельзя…». Царь обещал «сыскать» о том, а Хитрово было написано «иметь совет» с казаками[151]. Таким образом, о воеводском управлении на Дону, о вмешательстве во внутренние дела Дона не было и речи.

Появление, хотя и временное, вспомогательных царских отрядов на Дону не могло очень нравиться казакам. В 1661 г. они жаловались: «как стала на Дону война быть, такого утесненья нам никогда не бывало – для промыслов ходить некуда и многие без промыслов с Дону от нас разбредутся»[152].

Сравнивая, опять-таки, положение Малой России после 1654 г. и Дона в период 1614–1721 гг. и даже позже, до самого XIX в., мы видим, что все преимущества были на стороне Дона. В самом деле, статья I Статей Хмельницкого (12 марта 1654 г.) устанавливала, «чтоб в городех (Малой России) урядники были из их людей обираны… для того, что Царского б Величества воевода, приехав, учал права их ломать и уставы какие чинить, и чтоб им было в великую досаду; а как тутошние их люди где будут старшие то они против прав своих учнут исправляться»[153]. Царь согласился, оставивши право контроля над местной выборной администрацией в финансовом отношении за приезжими из Москвы чиновниками. О воеводах не было и речи, но вскоре же они были поставлены в Киеве и Чернигове, затем в Нежине, Переславле, Остере. В статьях Многогрешного (1669) было оговорено, что воеводы – лишь начальники московских гарнизонов и не имеют права вмешиваться в их (жителей) права, и вольности, и суды, и всякие дела[154].

Что касается Дона, то не только до 1671 г., но и после 1721 г. и после 1775 г. не было и речи ни о гарнизоне царских войск на Дону, ни о назначении туда чиновников для управления. Все дела вершились местными людьми. Однако, как только Дон позвал метрополию на помощь, так тотчас почувствовал неудобства этого положения.

Роковое для казачьей независимости царствование царя Алексея Михайловича, уже в начале его, ознаменовалось некоторыми выступлениями московского правительства против республиканского правления на Дону. Так, по наказу из Москвы, дворянин Ждан Кондырев, приведший на помощь Дону, в общем, 4000 человек вспомогательного войска, не пожелал идти на круг и звал атаманов и казаков к себе на стан. Войсковые есаулы от круга вторично звали Кондырева на круг. «А Войску-де Донскому к вам, – заявили есаулы, – в стан не хаживать, и напредь-де сего того не бывало, что атаманам и всему Донскому Войску к вам, к стану, ходить и то-де вы затеваете собою… и в государевой-де грамоте того к Войску не писано…»

Так пересылались с 26 по 30 мая (1646) включительно. Ждан Кондырев «против» (то есть согласно) «государева указа стоял накрепко и посылал к казакам многижда»… Наконец, 30 мая сослался на указ и требовал, чтобы «казаки не упрямились». Войсковой есаул Захар Дементеев и два казака из круга заявили: «и вы упрямитесь, и затеваете собою, и государевым делом не радеете, и в круг нейдете, и тем Войско безчестите. А у нас тово в Войску николи не повелось, что ходить Войску к вам на стан; а мы-де для вас круги збиваем, и затем-де у нас государева служба стала, что вы в круг нейдете и государевы казны не отдаете. А у нас-де, как и зачалось Донское Войско, такового образца не бывало, что Донскому Войску на стан ходить или иные какие статьи переменять. И о том-де у нас в кругу приговор, как истари было, так и ныне будет. И велели вам от Войска говорить, будет вы к нам в круг не пойдете, и впредь к вам о том от Войска пересылки никакие не будет, и государевы казны и запасов не примем»… Казаки требовали, чтобы посол писал государю об указе, и сами обещали писать.

Ждан Кондырев устроил компромисс. Пригласил казаков к часовне на молебен, а сам, вышедши к ним, сказал казакам то, что должен был говорить в круге[155].

Это было первое выступление Москвы против республиканской колонии, попытка умалить достоинство державного круга Донской республики.

Второй раз дала почувствовать казакам Москва, что обращение их к ней за помощью грозит колонии умалением ее политических прав, – в 1646 г. посланец Андрей Лазарев тоже заявил, чтобы казаки шли на стан, а ему идти на круг «непригоже». И казаки «учинились непослушны против государева повеления, к нему в талер милостивых слов слушать не пошли, государева жалованья и казны тут у него не приняли»… Семеро «крепостных людишек» Лазарева сбежали к казакам, а он вздумал, находясь в стране «казачьево присуду», послать за ними на розыски офицеров иностранцев из своего отряда. «И им, иноземцем, за то в кругу многие были позорные лаи. А меня, – жаловался Лазарев царю, – холопа твоего, сверх разоренья моего, хотели убить в кругу до смерти без вины моей, что Ив. Карамышева: прислали по меня в тот день и с кругу есаулов звать к себе в круг, чтоб я пришел в круг к ним сам говорить об людех своих».

Казаки были правы, охраняя свою юрисдикцию от невежественного вмешательства московского приказного. Именно в кругу и надо было принести жалобу. Но Лазарев этого не хотел понять. «И, – писал он, – я, боясь твоего государева страху и за своею болезнью, к ним в круг не пошел и есаулам их в том отказал, что в круг к ним нейду о разоренье своем и о людех. Будет они не сыщут, буду милости просить у тебя, а не у них».

Это было явным покушением на верховные суверенные права Войска. «И они (казаки) тово-ж часу в круге закричали все, что за те слова мои любо меня убить; а и саблю войсковую, чем было меня казнить, выдали, а по меня прислали ис круга», двух посланцев, «а с ними многих казаков, и велели меня за ноги приволочь до кругу… И твои государевы люди, салдаты, видя их безстрашное суровство, за твое государьское имя стали, меня волочить за ноги в круг не дали. И хотели с казаками битца смертным боем. Видя казаки их твердое стояние, убивство мое уж с тех мест оставили и в круги свои уж с тех мест звать не почали, и беглых людей моих от себя из Черкасска в верхние городки товож дни выслали».

Лазареву было приказано из Москвы солдат его оставить на Дону, предложивши им поступить в донские казаки. После молебна по этому случаю царского посла «в воротех есаулы их и казак Василии Зевака с «товарищи» взяли «к себе в круг неволею»… «А, – писал Лазарев царю, – сказали, что за мною твое государево великое государственное дело и войсковое. И привели меня в круг, что пленнова, и в кругу мне атаман их войсковой Наум Васильев почел говорить речь, что я на них к тебе государю писал их первое в приезде непослушание, и за то-де твое письмо атаману нашему станишному на Москве выговоры были большие; а кто-де у нас на Дону от государя не бывал, честнее тебя, и те-де на нас государю тово не писывали, и в круг к нам все хаживали. Да ты ж де писал на нас государю многижда, утаясь от нас, многия затейные слова»… Однако Павел Чесночихин, на которого сослался атаман, ссылки не подтвердив, и на атамана Наума Васильева казаки «сиятельством крикнули» и освободили посла[156].

Москва и в дальнейшем пыталась поддержать политику умаления прав круга, но есть ряд известий, что последующие досланцы ходили на круг[157]. Взять хотя бы, к примеру, известный уже нам наказ 1682 г. Таким образом, подорвавши силы на геройском подвиге взятия Азова и пятилетнего им владения, донские казаки должны были почувствовать, что с их державным народным собранием начинают поговаривать на московском языке.

Глава 11

Дон и Московское государство. 1614–1671 гг

После революционной эпохи, когда казаки вмешались в жизнь метрополии, после учредительного Земского собора, в котором приняли участие случайные и отдельные донские казаки, граждане вольной колонии не имеют отношения ко внутренней жизни метрополии. Некоторые историки[158] ошибочно полагают, что земля донских казаков, как одна из русских земель, принимала участие в Земских соборах через своих выборных. Но мы находим указание на участие в соборе именно донских, а не служилых поместных казаков, лишь однажды. А именно, в составе собора 12 октября 1621 г., после «голов и сотников, и детей боярских всех городов, и гостей, и торговых людей», помянуты «донские атаманы и казаки», и после них идут «и всяких чинов люди Московского государства»[159].

На первый взгляд это точное упоминание (донские) может заставить думать, что это были выборные, по уполномочию или выбору Войска, депутаты от Дона во всероссийском представительном собрании. Более близкое знакомство со способом составления соборов в XVII в., а также с текстом документа, опровергает это предположение. Известно, что в экстренных случаях, собирая собор, звали на него не выборных с мест, а просто наличных, в Москве пребывающих, служилых людей из известного города. А собор 1621 г. решал весьма экстренный вопрос о неминуемом разрыве и войне с Польшей. На войну вызвали бы и донских казаков. Естественно было позвать, как экспертов, сведущих людей и донских казаков. На Москве могла находиться Донская «станица» (посольство). Ее могли и позвать «для совету» и за справкой.

Но дело решается гораздо проще. В решениях собора имеется постановление: поручить «разбирати», то есть привести в состояние военной готовности, войска – воеводам. В частности, в Путивле стольнику кн. Туренину и воеводе Собакину поручено было разобрать боярских детей в ряде «северских и польских городов», в том числе и «донских атаманов и казаков, которые живут в Путивле и в Рыльске»[160]. Мы знаем уже (см. гл. III), что это были две станицы донских казаков, призванные на службу после возобновления разоренных во время Смуты Путивля и Рыльска. Это были служилые, жилые, а не «вольные донские» казаки. От них-то и были депутаты на соборе. Войско же Донское не принимало никакого участия в Земских соборах, ни как община донских казаков, ни как государственная организация.

Самостоятельный во всех своих внутренних делах Дон руководился в своей жизни так называемым «войсковым правом». Это был комплекс положений, касавшихся государственного, административного, уголовного и гражданского права. «Войсковое право» было обычным правом, никем не собранным, никем не написанным. Десятилетие за десятилетием накоплялись эти нормы, касавшиеся круга, атамана, сношений с Москвой и другими народами, касавшиеся внутреннего распорядка, суда и наказания. Московское право не распространялось на казаков. Первый свод российских законов, упоминавший о казаках, был – Уложение царя Алексея Михайловича 1649 г. Там мы находим наказание для казаков, «збежавших» со службы, размер «окупа» за пленного казака (25 р.), определение наказания казаку за обесчещение бояр и других привилегированных лиц словом (кнут и две недели тюрьмы), запрещение казакам продавать свои вотчинные земли, размер «печатной пошлины» с грамот казакам и т. д.[161] Но все это относится к казакам «кормовым», «поместным», «городовым», а не к вольным донским казакам. Московское правительство считало донских казаков подлежащими суду и наказанию только Войска по «их войсковому праву». В 1625 г. Михаил Феодорович ссылался на существовавший в Войске Донском, в начале XVI в., «крепкой заказ, хто куды пойдет без ведома войскового, и тех кажнивали смертью». Царь просил Войско казакам, ходившим (для разбоя) на Волгу и на Яик, «и впредь чинить наказание по своему суду, как у вас на Дону повелось»[162]. В 1671 г. царь Алексей Михайлович просил Войско «пущим заводчиком (бунта) учинить указ по войсковому праву»[163]. 8 октября 1673 г. царь писал: «послать вам, атаманам и казакам вверх по Дону, в городки к казакам листы свои с жестоким своим казацким правом, чтобы они беглых ратных людей к себе не принимали»[164]. В 1683 г. предлагается Войску – казакам, погромившим «юртовых» (мирных) татар, – «велети учинить наказание по своим войсковым правом»[165]. 17 августа 1700 г. воспрещается чинить посланным для осмотра казачьих лесов царским чиновникам «противности и запрещение» под «жестоким своим войсковым приговором»[166].

И в XVIII в., когда Дон был уже Российской автономной провинцией, право казаков быть судимыми исключительно в Войске, на Дону, продолжало признаваться на Москве. Появились в грамотах, адресованных на Дон, выражения: «по обыкности», «по казацкому обыкновению» (1715), «по казачьему артикулу» (1764), но сохранилось и выражение: «по их войсковому праву»[167].

Наказания по «войсковому праву» отличались крайней жестокостью: за большинство преступных деяний полагалась смертная казнь от руки самих казаков. Но в Войске не было палачей, и в 1756 г. Войско заявляло петербургскому правительству: «никогда и никого Войска Донского казаков кат (палач) не бьет, а наказываются насеками и плетьми самими же казаками»[168].

В XVI–XVII вв. Войско Донское считало подлежащими своей юрисдикции всех находившихся на его территории и, фактически, притязало даже судить и послов (убийство русского посла Карамышева, турецкого посла Кантакузена, расправа с Лазаревым). В 1641 г. казаки казнили стрельца из вспомогательной рати Пожарского, зная, что он стрелец, то есть подлежит суду воеводы. Казнили его потому, что «кража у них не повелась и спуску за то не бывает»[169].

Однако общим правилом эпохи была подсудность людей тому сословию, к которому они принадлежали по рождению или положению. В виде общего правила были на Дону неприкосновенны послы; ратные люди вспомогательных армий подлежали суду своих воевод. На отсылке так называемых «русских», то есть неказаков, для суда в российские города стало настаивать русское правительство в XVIII в. В XVI–XVII вв. донцы судили своим судом и приезжих на Дон русских людей.

Зато, по отношению к казакам, было установлено твердое правило неподсудности их московскому суду. Современник (Котошихин) пишет: донские казаки, «будучи на Москве или в полках кто что сворует, царского наказания и казней не бывает, а чинят они меж собой сами же. А кого случится им казнить за воровство или иные дела, а не за крепкую службу, и тех людей, посадя на площади или на поле, из луков или из пищалей разстреливают сами»[170].

И действительно, до 1671 г. казаки на Москве пользуются полной неприкосновенностью. Московское правительство очень льготно относится к проступкам казаков, хотя некоторые из них были довольно серьезны. Только в двух случаях правительство арестовало казаков и наказало их. В 1641 г. войсковой дьяк Феодор Порошин приехал в Москву в зимовой станице, есаулом при атамане Науме Васильеве, который, до отправления в Москву во главе посольства, был войсковым атаманом. Порошин уверил правительство, что Васильев приехал в качестве войскового атамана, а он – войскового есаула. Эта ложь была открыта, и царь за обман повелел послать Порошина в Сибирь[171]. Другой, казак Зайка, был наказан как изменник, бегавший из Дону в Азов, снова на Дон, и снова в Азов[172].

Дела по жалобам и искам самих казаков к московским людям производились в Посольском приказе. При осложнении отношений, при увеличении сношений, казаки стали обращаться к воеводам украинных городов. В 80-х гг. XVII в. часто случалось, что воеводам били челом на служилых людей, на помещиков, казаки – их же бывшие крепостные, бежавшие незадолго перед тем на Дон и ставшие, таким образом, свободными. Стоит прочитать челобитную царю от «Тонбовских служилых людей» (1685), чтобы понять, в какую ярость приводило помещиков это обстоятельство: вчерашний раб, ставший путем побега свободным, требовал суда на бывшего господина и получал его. В гибели донской независимости настойчивые домогательства поместного класса, особенно украинных земель московских, сыграли немалую роль[173].

В 1645 г. на Воронеже жили, в ожидании навигации по Дону, казаки и вели себя своевольно, и воевода Бутурлин беспомощно писал царю: «у меня такова твоего государева указа нет, что их (казаков) от всякого дурна унимать и беглых боярских холопей у них вынимать»[174].

В 1646 г. на Воронеже был сбор вольных охочих людей, которых за счет царя посылали на помощь Дону. Отовсюду бежали холопы и крепостные и, выдавая себя за вольных, записывались на службу. Помещики, получая «погонные грамоты», ехали в Воронеж, но законная власть не могла оказать им содействие. Воевода писал: «Мы посылали для выимки (беглых) приставов. И вольные люди учали приставов бить и за ними гонять до съезжего двора со многими людьми. А с ними пришед к съезжему двору, Донской казак Ивашко, прозвище Агарыш, учаль кричать во все люди: вы-де посылаете к нам на выимку и хотите вольных людей выдавать, и вам-де на Дону указ таков же будет, что и Ивану Карамышеву». Воевода жаловался казачьему атаману Павлу Чесночихину. «И атаман и казаки нам сказали: хто-де к нам не придет и у нас-де выимки не бывает; а только-де нам людей выдавать, и нам-де и на Дону не бывать». Правительство, скрепя сердце, и в этом случае написало Войску: «и вы б казаку Ивашку Огарышеву за такие дурные ненадобные слова учинили наказанье, чтоб ему и иным на то смотря, впредь неповадно было так плутать и такие ненадобные воровские слова говорить»[175].

Члены посольств (зимовых станиц) пользовались безусловной неприкосновенностью, равно как их свита и багаж. Только после 1671 г. правительство московское стало производить, по политическим причинам, аресты и среди участников зимовых станиц, рассматривая их уже как своих подданных, а не как послов иноземного государства. Так, 6 февраля 1688 г. были арестованы атаман зимовой станицы Кирилл Матвеев Чюрносов и 4 казака из станицы по делу о расколе на Дону[176]. В 1697 г. по делу заговора Цыклера на жизнь Петра I арестовали из состава зимовой станицы Лукьянова[177]. После восстания Булавина Петр должен был на запрос воеводы, как быть, написать (11 марта 1709 г.) в Воронеж: «зимовой станицы казаков, которые с Василием Поздеевым, Рыковских, Скородумовой, Тютеревской (станиц), – как поедут с Москвы не удерживать». Только поэтому они были отпущены[178].

Потеря независимости Доном сказалась и на отношении к казачьим послам. В 1684 г. приходил в Москву со станицею от походного войска атаман Иван Размочеев, был пожалован (царем) и на обратном пути коротояцкий воевода Опухтин «убил его до смерти и переувечил станичников». Следствие затянулось, и Войско вынуждено было заявить: «и впредь, великие государи, от таких воевод и от их смертного убивства и озорничества и от задержания к вам, великим государем, с вашими государскими делами и с вестовыми отписки посылать к вам немощно». Боярская дума и цари ответили, что об Опухтине «сыскивало и сыск к Москве прислан», и обещали сообщить о результатах суда[179].

Прием станиц на Москве хорошо описывал Котошихин, сам служивший в Посольском приказе: «А как сник Москве приедут, и им честь бывает такова, как чужеземским нарочитым людем»… Котошихин объяснил и причину, почему Москва должна была терпеть независимость Дона: «а ежели бы им (казакам) воли своей не было, (то) и они б на Дону служить и послушны быть не учали. И только б не они, Донские казаки, – не укрепились бы и не были бы в подданстве давно за московским царем Казанское и Астраханское царствы, з городами и з землями во владений»[180].

Политическая необходимость и собственная слабость заставляли метрополию мириться с существованием республики вольных русских людей. Как только Московское государство достаточно окрепло, чтобы своими силами начать движение к Черному морю, естественной грани его с юга, как только был взят Азов царскими войсками, тотчас же изменилась политика Москвы по отношению к Дону. Но еще ранее того произошло роковое столкновение начал, которые развивались и крепли на Москве, с началами, на которых была построена Донская республика.

Социальные условия на Москве все более ухудшались. Уложение царя Алексея Михайловича закрепило и объединило все законы о прикреплении крестьян к земле. Это вызвало новый отлив на украины и за пределы царства. Мечтою всех, кто был угнетен на Руси, был «тихий, вольный Дон». На Дон ехали гонцы, торговцы, и оставались на Дону «воровским делом»[181]. В челобитной (26 мая 1646 г.) стольники, стряпчие и дворяне московские просили царя, чтобы «впредь беглые холопы и крестьяне и их дети своим воровским побегом Доном от нас холопи наши в холопстве, а крестьяне в крестьянстве не отбыли. И не вели, государь, тем нашим холопем в холопстве, а крестьянам в крестьянстве быть свободным, как станут выезжать с Дону к тебе, государю»[182].

В этой челобитной заключалась просьба дворян об отмене векового права убежища, которое признавалось Москвою за Доном. До 1671 г. Москва не осмеливалась посягать на это право свободного Дона. При побеге людей на Дон давались помещикам «погонные грамоты»; по городам воеводам рассылались «заказные или заповедные грамоты»[183]. Но отбирать беглых у донских казаков никто не осмеливался. Царь приказывал воеводам из Воронежа и Волуек (при выезде казаков из пределов царства) «лишних людей никого с ними не выпускать», то есть тех, кто не был обозначен в «проезжей грамоте»[184].

Вообще, Дон ревниво охранял свое право политического убежища. «С Дона выдачи нет» – было девизом Дона, о котором в 1917 г. напомнил казачеству погибший от руки большевиков товарищ донского атамана М.Л. Богаевский.

В XVI в., пока московское правительство не установило еще определенного взгляда на политическую организацию донского казачества, оно требовало иногда, хотя и тщетно, выдачи отдельных лиц с Дона. Так, в 1584 г. послу, ехавшему на Дон, предписывалось «трех-четырех казаков переимать и в Москву привезти, а 5–6 пущих заводчиков бити кнутьями на Дону». Дело шло о нападении на другого русского посла на пути его на Дон[185].

Требование 1629 г. было гораздо скромнее: «сыскать воров (ходивших на море для нападений на Крым) и прислать имена тех воров к государю, к Москве»[186].

Котошихин хорошо описал донское право убежища. Он писал о казаках: «и многие из них московских бояр и торговые люди и крестьяне… А быв на Дону хоть одну неделю или месяц, а случится им с чем-нибудь приехать к Москве и до них впредь дела не бывает никому, потому что Доном от всех бед освобождаются»[187]. Воздух Дона делал людей свободными, это было незыблемым правилом XVII в. Действительно, обращения помещиков к правительству о возвращении в холопство беглого человека, приезжавшего уже в качестве казака с Дону в Москву, были тщетны[188]. Максимум неудовольствия, которое выражало московское правительство, когда на Москву приезжали казаки, недавно лишь убежавшие из Московского государства, заключался в сообщении о том Войску. Так, в 1637 г. царь писал Донскому Войску: «А вы тех новых казаков прислали к нам к Москве вместе со старыми казаки, не ведая, что они пришли к вам бегом внове». Поэтому царь приказал казакам, на которых было челобитье на Москве, своего государева жалованья (за приезд в станице) не давать, а на Дон «велел отписать, чтоб они впредь таких новоприходцев новых казаков к Москве в станицах не присылали для ссоры»[189].

И позже, в 1683 г., на челобитной о выдаче беглого крестьянина, прибывшего в станице с казаками на Москву, было написано: «И против сего челобитья в государственном Посольском приказе выписать не из чего, потому что напред сего донских казаков, которые приезживали к великим государем с Дону в станице, никому не отдавано, и великих государей указу о беглецах, которые бегают на Дон с Москвы из городов от всяких чинов людей в приказе нет». На подобную же челобитную 1687 г. был ответ: «по сему челобитью отказано, для того, что николи Донские казаки челобитчиком не отдаваны»[190]. Тщетны были заявления «Приказа холопья суда» и частных лиц! Ставший казаком не возвращался в рабство.

Не только с Дону, но даже находясь на царской территории, казаки не выдавали беглых, присоединившихся к ним[191]. В 1646 г. воронежский воевода доносил, что все «вольные люди», собиравшиеся на службу на Дон, «были надежны на Донского атамана, что их никому не выдают, и всем владеет атаман Чесночихин против (то есть согласно) своево Донского обычаю, мимо твоего государева указу». В том же году бывший войсковой атаман, Иван Каторжный, ездивший со станицей на Москву, возвращался на Дон. И воронежский воевода «при игуменах и попех, при головах и сотниках, при детях боярских, при стрелецких и казачьих пятидесятниках и при торговых людях в съезжей избе, говорил Ивану Каторжному о беглых людех и крестьянах». Каторжный, вряд ли с основанием, сослался на «изустный царский приказ: боярских беглых холопей выдавать не велено». Когда на слободу, где жили проездом казаки, стали приходить за беглыми, Каторжный «угрожал побивать их до смерти из пищалей». Через несколько дней воронежский воевода собрал такой же торжественный синклит, и приехавший с «погонной» царской грамотой дворянин Данило Мясной потребовал у Каторжного выдачи беглых. И, эпически повествует воевода, Каторжный, «ударя ево (Мясного) в душу, твой государев наказ, каков ему дан от тебя из Посольского приказа, у нево, Данилы, вырвал и заткнул к себе за голенище и хотел Данилу убить». А уезжая, Иван Каторжный «с товарищи» беглых людей не отдали, а говорили: «хотя-де приедет беглых людей вынимать сам воевода и мы-де ему отсечем ухи да пошлем к Москве»… А одного из «погонщиков» за беглыми атаман велел «бить ослопы»[192].

Дон твердо держался своего права убежища, права не выдавать политических и религиозных беглецов и беглых рабов. 1671 г., роковой для донской вольности, был роковым в первую очередь для права убежища. Выдачей Разина на расправу в Москву, вместо того чтобы казнить его по своему войсковому праву, Дон сам нарушил свой завет.

Запорожский атаман Серко правильно предусматривал: «как одного выдадим, тогда всех нас Москва по одному разволочет»[193]. Напрасны были потом, в 1670—1680-х гг., крики казаков на атамана, требовавшего подчиниться требованию Москвы о выдаче: «Повадился ты нас к Москве возить, будто азовских ясырей, будет с тебя и той удачи, что Разина отвез»[194]. В 1688 г., когда возник вопрос о выдаче на Москву бывшего войскового атамана Самойла Лаврентьева, один из вождей партии сторонников независимости Дона, Чюрносов, заявил казаку, предлагавшему согласиться: «ты-де повадился к Москве русских языков возить… Я русского полону возить не хочу…»[195]

Итак, в области суда и управления, как и в области законодательства, Дон был абсолютно самостоятелен. Своеобразной чертою обособленности Дона от Москвы в области церковного управления было самостоятельное решение Войском всех вопросов, касавшихся церквей, монастырей и духовенства, и выборность церковно– и священнослужителей. Религиозная связь колонии с метрополией духовно была одной из самых крепких; она поддерживалась, внешне, непрерывно, так как казачество получало из Москвы все предметы культа: священные книги, облачение, кресты, колокола и т. д. В отличие от русских провинций, подчиненных местным епископам, Войско Донское в церковном отношении состояло в ведении самого патриарха Московского и всея Руси. Но власть и заботы патриарха выражались лишь в посылке предметов церковного обихода, благословенных антиминсов и в посвящении в священники тех кандидатов, которых присылали с Дону. Все священники и причетники на Дону были выборные. Их посылали в Москву с рекомендацией, что такой-то «духовен и смирен и не упоен (не пьяница), а нам (казакам) он годен». Сношения с патриархом шли через Посольский приказ. Войсковой круг выбирал войсковых священников (главного городка), станичные круги – станичных. Круг разрешал постройку церквей и часовен, иногда даже «без благословения св. патриарха по старому антиминсу». В эпоху великого раскола русской церкви казаки в значительной массе своей оказались на стороне «старой веры», точнее, «старого обряда».

В эту именно эпоху Дон стал убежищем не только для политических беглецов, не только для тех, кого общественно-экономические отношения Московского государства заставляли покидать родину, но и для эмигрантов религиозных, для раскольников. В 1680-х гг. раскольничьи вожди на Дону проповедовали, что – «отпадшия веры (суть) Рим, Польша, Киев с товарищи, Греки, Москва; только-де осталася блогочестия малая ветвь на Дону; и от той ветви расцветет многое блогочестие»… Тогда же «умышляли» на Дону: «учинить на Дону особого патриарха или епископа»…

Подобное стремление было логическим выводом из положения церкви на Дону. Тесная связь клира с населением, выборность всех священно– и церковнослужителей, эта своеобразная самостоятельность церковного управления естественно увенчались бы созданием особой епархии или даже автокефалией донской церкви.

Автономистские стремления донского казачества в области духовного управления были весьма сильны. В XVIII в. Дон был подчинен в духовном отношении епископам воронежским, но прошло около полутора века, пока удалось подчинить донское духовенство непосредственному ведению епископа, изъявши его окончательно из-под власти войскового начальства. Весь XVIII в. наполнен довольно бесплодной борьбою епископов воронежских с войсковым начальством из-за власти над духовенством. Население же Дона, казачество, заявляло: «мы и вашего архиерея не боимся для того, что не у него в команде». Верхне-Чирской поп укорял присланного в монастырь, по назначению епископа, управителя: «Ты к нам в управители определен без нашего выбору; нам ты неугоден; делай по-нашему, что нам угодно, а не по-твоему. Нет, здесь – Дон, донщина»[196].

В отношении финансовом войско много лет сохраняло свою примитивную организацию простейшей первобытной общины, товарищества воинов-промышленников. Средства к жизни сперва добывались казаками лишь охотой и рыбной ловлей, затем прибавилось пчеловодство и скотоводство. Последнее имело серьезное значение, особенно коневодство. Значительна была торговля рыбой. Но, в сущности, пока не произошел переход казачества к земледелию, главным ресурсом казачества была добыча. Казачество «добывалось» на войне оружием, одеждою и пленными. Одежда – «зипуны» – была одним из главных элементов добычи, почему мотивом войны с окрестными народами было желание «зипуна добыть», а казаков, совершавших набеги, соседи, да и сами казаки, звали «зипунниками».

Военная добыча делилась между участниками похода поровну. Это называлось «дуван дуванить», некоторые урочища получили название «дуванной поляны», ибо там обычно останавливалось походное войско для дележа. Военная «добыча» или «здобычь» в XVII в., когда Войско стало «конным», по преимуществу стала пополняться лошадьми, а затем и скотом. Добыча считалась легальным способом военного обогащения еще в XVIII в., да – правду сказать – и позже. Суворов, руководивший казаками в 1783 г. при войне с нагайскими татарами, писал в своем ордере: «Всю добычу делить: половину на государя; казакам из остального – две трети; остальному (регулярному) войску одну треть»[197].

Отсутствие на Дону хлеба, одежды и воинских припасов создало потребность в том «жалованьи» царском, которое давалось Войску сперва за определенные отдельные услуги спорадически, а с 1614 г. – периодически. Жалованье – эта субсидия колонии со стороны метрополии – состояло из хлеба, пороха, свинца, серы, селитры, сукна. Позже прибавились деньги. Жалованье привозилось из Москвы зимовыми станицами в Воронеж, а оттуда, водою, в так называемых «бударах», в половодье, сплавлялось в главный городок Войска. Бударам, которые везли «на Низ» жалованье, устраивались по городкам торжественные встречи. Караван увеличивался новыми лодками, в которых ехали на майский круг представители от станиц за своею долею жалованья.

Получение жалованья несомненно создавало зависимость Дона от Москвы. Михаил Феодорович в 1623 г. напоминал казакам, что раньше жалованье посылалось лишь во время войны, а он стал делать это «мало не ежелеть, чего при прежних государех николи не бывало»[198].

В эпоху тяжкого экономического кризиса, пережитого Доном в последней четверти XVII в., жалованье явилось крупным подспорьем в жизни донского казачества. Однако оно же было и одним из самых сильных средств в руках московского правительства при борьбе его с донской независимостью. Тот, кто держал в руке кошелек, оказался сильнее.

В области торговой казаки пользовались правом беспошлинной торговли с Москвою. В сентябре 1615 г. по челобитью Войска ему была пожалована «царская жалованная грамота за царскою красною печатью». Царь писал в ней: «мы вас, атаманов и казаков, за ваши многия к нам службы, пожаловали, вам велели в наши украинные городы со всякими ваши товары, которые вы доставаете своею службою, и без товаров, к родимцам вашим ездить и с ними видитися повольно и торговати всякими товарами; и по городам к воеводам нашим и всяким приказным людем о том от нас писано, чтоб они вам и товарищам вашим в городы с товары и без товаров ездить велели повольно и насильства б никому не чинили и сильно ни у кого ничего не имали; а кто что возьмет товаров, и у тех с товаров пошлин имать есмя за вашу службу не велели»[199]. По этой грамоте казаки приобрели право свободного приезда в украинные города Московского государства для свидания с родными, продажи «добычи» и товаров, и беспошлинного вывоза товаров на Дон. Впоследствии, по жалобам казаков на злоупотребления воевод, целовальников и приказных, цари много раз подтверждали Войску эти его права на приезда, «ко племяни», к «родимцам», а также на богомолье, и на беспошлинную продажу и покупку товаров[200].

Помимо торговли казаков на Москве, они же возили товары и на Дон. Так, в 1641 г. войсковая отписка отмечала, что «сверху из государевых из украинных городов пришли в Азов торговые люди, их братья казаки, которые были по городом, с запасы, не многие будары»[201]. Но все же, главным образом, снабжали Дон товарами московские торговые и посадские люди. Казаки неоднократно ходатайствовали перед московским правительством о беспрепятственном пропуске на Дон купцов с товарами[202]. В руках Москвы торговля с Доном была способом политического воздействия на непокорный Дон. Закрывало свои границы для проезда на Дон и с Дона Московское государство и при Борисе Годунове, и при Михаиле Феодоровиче (1625–1627, 1630–1632), и при Алексее Михайловиче (в эпоху разинского восстания). Закрытием границ угрожало правительство неоднократно…[203] Понятие экономической блокады было и тогда известно, и угроза блокадой оказывала свое воздействие на руководящие круги Донской республики. Сильную зависимость испытывал Дон от Москвы и вследствие отсутствия на Дону своей соли. Только с 1740-х гг. началась разработка Манычских озер, и то в течение 50 лет она была сопряжена с серьезной опасностью от задонских кочевников. В 1653 г. Войско жаловалось: «ныне в Войске солью оскудели, а с Руси ж нам торговые люди соли на продажу не привозят же[204]. Тогда же Войско жаловалось на царицынского воеводу «Олексея Львова», что он «дурует и делает не по указу для своей бездельной корысти. Донские казаки ездят на Царицын город молиться и для своих нужд соли купить, и воевода… казаков на Царицыне бьет и увечит напрасно и в тюрьму сажает для своей бездельной корысти, а соли купить не дает и продавати и возить на Дон запретил».

Таким образом, если казаки, охраняя свое право политического убежища, и позволяли себе своевольства, вроде того, что атаман, находясь еще на московской территории, ударил уполномоченного рабовладельцев, требовавшего выдачи беглых, «в душу», а царскую «погонную» грамоту вырвал и за голенище спрятал, то и воеводы украинных городов, целовальники и др. приказные позволяли себе насилия над казаками и нарушения их привилегий.

Войско всякий раз вступалось за казаков, причем обращения к царю носили иногда весьма ядовитый характер. Так, по поводу упомянутого царицынского воеводы Львова Войско писало: «и такова, государь, воеводы глупова, плута и лихова в той твоей государеве отчине на Царицыне николи прежде сего не бывало».

Для историка Дона небезынтересно отметить, что роковое для Дона столкновение его с Москвою в начале XVIII в. произошло не только на почве политической, из-за республиканского строя колонии и из-за права убежища, но и из-за экономической борьбы за обладание соляными промыслами в Бахмуте (Булавинское восстание).

Глава 12

Разиновщина и присяга 1671 г

29 августа 1671 г. произошло событие, с точки зрения юридической имеющее первостепенное значение. Войско Донское, неоднократно отвергавшее присягу царям московским, присягнуло царю Алексею Михайловичу по «крестоцеловальной записи». Дон вошел в состав государства Российского, а казаки стали подданными царя. Начался длинный период «освоения» колонии, продолжавшийся до XX в.

Событие это настолько важно, что на нем нельзя не остановиться и подробнее изложить причины, повлекшие его за собою. Причин было много, и внутренних, и внешних, и они тесно связаны между собою. Царствование Алексея Михайловича было эпохою укрепления самодержавно-крепостнического строя на Руси. Первый Романов, избранный Земским собором, связанный «записью» ограничительного характера или, по крайней мере, известными обещаниями, в течение всего своего царствования должен был опираться на представительный орган. И недаром в эту именно эпоху земского соборного правления расцвела государственная жизнь республиканской колонии. В царствование Алексея Михайловича Земский собор быстро сходит на нет. Параллельно с падением общенародного представительства идет процесс централизации на местах, процесс вымирания и искоренения местного самоуправления, замены его властью воевод. Раскол 1666–1667 гг. повел к жесточайшим религиозным гонениям. Преследовалось не разномыслие в деле веры: обрядовые различия были не столь велики. Но самая мысль о непослушании, неподчинении приводила в бешенство правящую группу. Церковь призвала на помощь государство, и последнее обрушилось с жесточайшими преследованиями на старообрядцев. Религиозные эмигранты хлынули широкой волною на «тихий вольный Дон», в сторону исконного политического убежища.

Но еще серьезнее было, по причинам и следствиям, нашествие на Дон масс пролетаризованного «бездомовного» крестьянства, бежавшего от закрепощения. Проникнутый глубокою ненавистью к московским государственным и общественным порядкам, темный и невежественный, голодный пролетариат находил себе место в рядах донского казачества. Оно принимало беглых в состав Войска, включало их в станицы, давало им право на долю в жалованье. Потеря людьми в войнах была чрезвычайно велика, и казачество охотно пополняло свои ряды беглецами из метрополии. Но поток людей, стремившихся на Дон, увеличивался несоразмерно ресурсам Дона.

К великорусской эмиграции на Дон прибавилась теперь и малороссийская. С 1667 г., после Андрусовского перемирия, разрезавшего Украину на две части, потянулись на Дон эмигранты из Украины. Постепенно назревал тяжкий экономический кризис: Дон не был уже в состоянии прокормить новых пришельцев.

Рыболовство продолжало кормить казаков, особенно в низовьях Дона. Не только московские люди ехали сюда за соленой и вяленой рыбой, но и чумаки с Украины начинали пробивать новые «шляхи» на Дон. Скотоводство, составлявшее[205] в начале XIX в. преимущественное занятие донцов, уже сильно развилось в начале XVII в.[206] «Новоприходцы» могли бы начать жить земледелием. Но именно в земледельческом труде казачество видело лишь средство к порабощению труда и личности человека. Еще в 1689 г. Атаман Фрол Минаев сообщал: «беглые… приходят к нам на Дон и на Хопер и на Медведицу непрестанно… и завели было всякую пашню и они (казаки) уведав то… во время Съезда всех казаков великих государей к годовому жалованью, послании по всем городкам войсковой свой приговор, чтоб никто и нигде хлеба не пахали и не сеяли, а если станут пахать, и тогда бить до смерти и грабить, и кто за такое ослушание кого убьет и ограбит, и на того суда не давать, а кто хочет пахать, и те б шли в прежние свои места, кто где жил»[207].

Таким образом, «голытьбе» оставалось «добываться» на войне или составлять шайки «воровских» казаков и грабить, что можно и где можно. Можно было бы воевать с окрестными народами, но метрополия, истощенная войнами с Польшей и Швецией, не желала быть втянутой в войну с Турцией или Крымом и категорически запрещала нападение в этом направлении. «Голутвенные» казаки отправлялись в самовольные походы на Волгу грабить персидские и русские суда, на Северный Кавказ и на Каспийское море.

Войско боролось с «воровскими» казаками. В 1627 г. «воровство» на Волге было запрещено Войском под страхом смертной казни. При этом обнаружилось, что воров ссужали «зельем» и свинцом и покупали у них ясырь – атаманы и казаки верховых городков и торговые люди. Этих лиц, организаторов воровского казачества, на круге «били ослопьем и грабили»[208]. В 1628 г. группа воровских казаков в 600 человек «на Дону у Чиру» построила себе даже особый городок. О них сообщалось, что «с донскими-де казаками с нижними городки они не сезжаютца и ни в чем донских казаков не слушают»[209]. Этот городок был уничтожен, но в 1660 г. воровские казаки построили между Паншинским и Иловлинским городками свой воровской городок Рыгин, для уничтожения которого Войску пришлось пустить в ход войска всех трех родов оружия[210]. Это были наиболее крупные предвестники того громадного движения, которое в 1667–1671 гг. охватило часть Дона и все Поволжье.

В 1667 г. доносили в Москву, что «во многие Донские города пришли с Украины беглые боярские люди и крестьяне с женами и детьми, и от того-де на Дону голод большой». В 1670 г. предвещали: «на весну (1670) без воровства, конечно, не будет, потому что на Дону людей стало гораздо много, а кормитца им нечим, никаких добычь не стало»[211]. Впоследствии старица, посланная Стенькою Разиным к царю, объяснила, что «на Дону им у чала быть скудость большая, на Черное море проходить им не мочно, учинены от турских людей крепости», а потому пошли они без ведома войскового атамана на Волгу, а затем на Каспийское море[212].

Мы не имеем возможности, даже вкратце, пересказывать фактическую сторону грандиозного восстания, которое было поднято в Юго-Восточной России «голутвенным» казачеством. Не находя себе выхода на Черное море, остановленное в движении (по Каспию) на берега Персии, «голутвенное» казачество обрушилось внутрь государства и потрясло его до основания. Движение это было колоссально. Оно было явлением более всероссийским, нежели донским. Наша задача выяснить в нем специально донские элементы.

Восстание Разина показало явно, что единая прежде масса донского казачества подверглась расслоению, точнее сказать, что на Дону появилось 2 элемента: старое оседлое казачество, связанное с краем некоторым имуществом, получающее свою долю в царском жалованье, обладающее политическими правами, и новое – голутвенное, пролетарское казачество, формально не принятое в гражданство Донской республики, пользующееся правом убежища на Дону, участвующее в походах с целью добычи и зачисления в ряды казачества, но не пользующееся правом участия в политической жизни. Невольно напрашивается современная классификация – буржуазная демократия, в лице домовитого казачества, и пролетариат оборванцев, «голытьба», «голутвенное казачество». Будь на Дону просторнее, не переживай Дон глубокого экономического кризиса, перейди Дон к земледелию, и социальный взрыв был бы предотвращен или смягчен. Но произошло иначе.

Домовитое казачество весьма дорожило связью с метрополией, царским жалованьем, правом торговли и т. д. Верхушка домовитого казачества, казачья старшина, прилеплялась сердцем к Москве во имя освобождения из-под власти толпы, во имя почета и благ земных. Голутвенное казачество, не могшее забыть всего пережитого на Москве, мечтало о мести московским порядкам, о насаждении всюду казачьего устройства, о социальной революции. Когда Разин явился из персидского похода на Дон и пришел на круг, разговор его с войсковым атаманом Корнеем Яковлевым был весьма символичен.

Убивши царского посланца, на упреки войскового атамана Разин стал ему грозить таким же смертным убийством и говорил ему: «ты-де владей своим войском, а я-де владею своим войском»[213]. Эта выразительная беседа вскрывает пред нами факт несомненного разделения Войска Донского на две группы, интересы которых были если не всегда противоположны, то часто различны. Разин – войсковой старшина, которому Войско в 1660 г. поручило заключение весьма ответственного договора с калмыцким народом, – в силу ли честолюбия, иди из желания отомстить Москве за казненного брата, или по иной причине, стал во главе голутвенного казачества. «Старые домовые казаки» о том «гораздо тужили». Однако они не выступили активно против Разина. На Яике Разина встретили с распростертыми объятиями. На Дону этого не было. Правда, некоторые казаки, «ссужая воровских казаков, голутвенных людей, ружьем, платьем… отпускали для добыч исполу». Когда разинцы вернулись из персидского похода, то «те донские казаки с теми посыльщики своими добычь их делили»[214]. Сохранились даже имена этих разбойничьих антрепренеров. Это были «войсковые казаки Иван Жопин и Исай Рот».

Большинство Войска не приняло участия в деле голытьбы. Оно осталось нейтральным и лишь под конец трагедии выступило против Разина. Московское правительство не простило Войску этого нейтралитета и называло донцов «ворами и изменниками». Торжествуя победу над Разиным, оно не прошло молчанием и «Корнила Яковлева с товарищи, которые с Разиным в том злом замысле были», хотя и сознавалось, что «донские казаки обратились от злоб своих» и сами схватили и выдали Разина на расправу в Москву[215]. Между тем то же самое правительство сообщало для всеобщего сведения, что Разин «прямых старых донских казаков, которые за церковь и крестное целование и за Московское государство везде с бояре и воеводы, и одни они казаки, не щадя голов, бивались и до смерти страдали, их многих побил и пограбил и позорил». Однако эти страдания «домовного казачества» не были зачтены Дону. За нейтралитет в 1670 г. Дон поплатился своим независимым государственным существованием, хотя Москва знала, что нейтралитет «домовного казачества» был вынужденный. 28 февраля 1671 г. Войско прислало царю отписку и челобитную… что «Разин подходил под Черкасской»… чтобы «в Войску учинить многую смуту, а им-де за малолюдством не токмо над ним, вором, и над его единомышленники промыслу учинить, и себя уберечь некем», и просило у царя помощи. Царь указал послать стольника полковника Косогова[216]. Дорого обошлась Дону эта помощь.

Несомненно, что большинство «старожилого, домовного, войскового казачества» не приняло участия ни в походе его на Каспии, чисто разбойничьем, ни в походе его на Москву, имевшем социально-политический характер. Однако казачество, даже «домовное», не сразу почувствовало разницу между своими идеалами и лозунгами Стеньки Разина. В самом деле, Разин пошел во главе «голутвенного» казачества на Москву во имя защиты вольности от «лихих» бояр и воевод. Но ведь вся Донская колония составилась из людей, ушедших из родного государства, именно от лихих бояр от крепостного права, от произвола администрации. Стенька заявлял, что идет истребить бояр, дворян, приказных людей, искоренить всякое чиноначалие и власть, установить на всей Руси казачество и учинить так, чтобы всяк всякому был равен. Действительно, народ прозвал это движение «стеньковщиной», но еще чаще употребляли имя «казатчина»[217].

Название вполне соответствовало сущности. Всюду, куда приходили Разин и его сообщники, они учреждали «казатчину», то есть жители получали числовое деление, общее казакам, на тысячи, сотни и десятки; должны были управляться кругом, то есть всенародным собранием, которое выбирало атаманов, есаулов, сотников и десятников. В столкновениях с воеводами Стенька Разин делал заявления близкие и понятные всякому казаку. «Переписки казакам на Дону, и на Яике, и нигде по их казацким правом не повелось», – сказал он в Астрахани, возвращаясь из персидского похода. «У казаков того не повелось, что беглых людей выдавать»… «Я увижусь и разсчитаюсь с воеводой (астраханским). Он дурак и трус. Хочет обращаться со мною, как с холопом, но я прирожденный вольный человек»[218].

Политическая программа Разина вряд ли вызывала большой протест в казачестве. Я думаю, что довольно искренно жители Астрахани, обращенные в казаков, составили следующий приговор: «атаманы и все казаки Донские, и Астраханские, и Терские, и Гребенские, и пушкари, и затинщики, и посадские люди и гостина двора торговые люди, написали меж собою письмо, что им жить в Астрахани в любви и совете, и никого меж себя не побивать и выводить бояр изменников»[219]. Стенька проповедовал освобождение крестьян. И это не было чуждо желаниям казачества. Вначале Разин мог казаться и, до известной степени, был защитником казачьих вольностей, освободителем закрепощенного крестьянства.

Однако вскоре же обнаружилось, что социальная часть программы Разина противоречила интересам не только всех имущих на Москве, но и среднего казачества на Дону. Разин проповедовал истребление всех, кто возвышался над уровнем бездомовного голутвенного люда, разграбление и дележ всего имущества.

Типичный демагог, он, с одной стороны, по традиции воровского казачества эпохи Смуты пытался создать призрак демократического царя в лице якобы оставшегося в живых царевича Алексея Алексеевича (незадолго перед тем умершего); заявлял, что идет за государя, против бояр изменников; с другой стороны, у него прорывались заявления: «скажи воеводе, что я его не боюсь, не боюсь и того, кто повыше его»… Он жег бумаги, видя в актах всякого рода способ закрепощения темных людей: «не токмо в Астрахани, в приказной палате, дела велел драть, и в Верху-де у государя дела все передерет»[220].

С одной стороны, Разин распускал слух, что в его караване, да особом судне, плывет опальный патриарх Никон; с другой стороны, на Дону он запрещал богослужение и постройку церквей, издевался над верой и Христом, ввел венчание вокруг куста и т. п. Соловьев, в своей «Истории», правильно говорит, что Разин понимал, что церковь на Дону является одною из важнейших связей Дона с Россией (мы скажем: колонии с метрополией), и сознательно рвал эту связь.

Идеи всеобщего раздела наличного имущества и всеобщего поравнения были приятны голутвенному казачеству, но встретили несочувствие казачества «домовного», казачьей буржуазной демократии. Поэтому, сперва нейтральное, домовное казачество активно выступило против Разина. Между тем Московское государство остро ощутило, какую колоссальную опасность представляла для него и социальная, и политическая программа Разина. Разрушить самодержавное царство, и на его месте создать грандиозную казацкую республику; опрокинуть старое общество, целиком построенное на социальном неравенстве, и взамен его создать основанную на уравнительном начале анархическую федерацию общин бездомовного, голутвенного, пролетарского казачества – этого не могли вынести даже в идее Московское государство и московское правящее сословие – дворянство. А Разин захватил всю Волгу. Города Астрахань, Царицын, Саратов, Самара, местности под Нижним были уже «оказачены», восстание крепостных охватило Тамбовский край. Разин мечтал соединиться с запорожцами, а «воровские» атаманы Василий Ус и Федор Шелудяк уже сносились с крымским ханом. Московское государство было на краю гибели.

Поражение, нанесенное Разину Барятинским под Симбирском, одним ударом решило судьбу Москвы и судьбу Дона. Карта Разина была бита, а за его анархическое выступление пришлось расплатиться Дону.

Самодержавно-крепостническая Россия, на красный террор пролетариата и восставшего крестьянства, соблазненного прокламациями («воровскими, прелестными, заговорными письмами») Разина, ответила белым террором. Кроме казненных по суду, без суда было казнено несколько десятков тысяч человек. Всех «воровских» казаков, взятых в плен, казнили; «секли» (то есть рубили), вешали, а иных четвертовали, которые были у них в заводчиках[221].

Что касается колонии, то ее поведение сразу вызвало подозрение Москвы. 14 декабря 1670 г. прибыла в Москву станица с атаманом Иваном Аверкиевым, сообщившая, что в начале ноября Разин пришел из Царицына с 1500 казаков и что «ссылки у него, Стеньки, с войсковым атаманом и с Войском ни о чем не бывало». «Память» (наказ) «жильцу Герасиму Овдокимову», посланному на Дон, предписывала «проведати всякими мерами подлинно, где Разин, и с ним атаманы и казаки с Михаилом Самаренином с товарыщи в совете ли или не в совете, и ссылка меж ими есть ли». Таким образом, Разин, с своей точки зрения, был не совсем не прав, называя Овдокимова «лазутчиком»: Москва Войску не верила.

С одной стороны, на Дон послали грамоту, восхваляющую казаков за то, что они «также, как в прежние времена Великим государем Царем храбро и мужественно служили, и ныне… служат верно…» «И, – писал царь, – по совету всего Донского Войска, до выбору с атаманы, сколь могучи, бусурманских народов теснили и между ими на Дону смелым сердцем стояли, чего и впредь мы, великий государь, на вас, верных, Донское Войско, надеемся в прежнем постоянстве быти»…

«…А воровских шатостных людей за крепким атаманским постереганием и старшин всего Войска, бережением здержите… А вы б нашего царского величества атаман и старшина все Войско Донское… В нашем государском жалованье были надежны… А когда такие воровские ссоры на Дону престанут и казаки в послушании будут, и по нашему… указу с Воронежа к вам все запасы без задержанья будут отпущены…»

Таким образом, посылка жалованья была поставлена в зависимость от прекращения движения на Дону. А пока что станица с атаманом Аверкиевым и 19 человек казаков были сосланы в ссылку «на Колмогоры и к Архангельскому городу»…

Войско не в силах было воспрепятствовать убийству Разиным Овдокимова и воеводы Ивана Хвостова[222], хотя и послало вдогонку за Разиным, уходившим на Волгу, «войскового казака» Фрола Минаева, уговаривать его вернуться назад. Настроение круга было, однако, таково, что «провожатых», сопровождавших Овдокимова от Волуек, после его убийства и отъезда Разина «держали в Черкасском городке 7 недель в крепи» (тюрьме), откуда их «отпустил тайно войсковой атаман Корнилий Яковлев».

Осенью 1670 г. атаман держал в кругу речь, говорил, «что-де мы веры христианские и Соборной и Апостольской церкви отступили, пора-де нам вспокаетца и дурость отложить и Великому государю служить по-прежнему. И тое речь… говорил в кругу трожды со слезами… И хотели Донские Казаки отпустить к Москве станицу, и выбрали было ехать… Родиона Колуженина; и Вольские-де казаки закричали: зачем-де посылать станицу к Москве, разве-де похотел в воду, которые поедут». Подобное заявление задержало посылку станицы.

Между тем отсутствие жалованья и запрещение торговым людям ехать на Дон заставляли донцов писать: «мы… на Дону помираем голодною смертью, потому что к нам… весною… жалованья и торговых людей ни единого судна не бывало». Москва отвечала предложениями: «над ворами промысл учинить, и переимав их воров, прислати к Великому государю к Москве, а иным заводчикам и зачинателем воровству учинити бы указ по-своему войсковому рассмотрению»…

Родиону Колуженину, посланному в Москву, «сказали сказку» в «Казанском Дворце»[223]. В этой «сказке» объявляли Войску: «объявилось ваше многое неисправление, что забыв Бога и его государское крестное целование и его… милость многие люди (из Донцов) к вору пристали, а которые и не пристали, и те над вором поиску не чинили, и от воровства его не унимали, и никаких вестей к государю не писывали и станиц не присылали…; а нынешнее кровопролитие учинилось все вашим нерадением»… Однако Алексей Михайлович объявлял: «видя ваше нынешнее челобитье… и нынешнее ваше начатое дело к добру на разорение Стенькина воровства», он их пожаловал: «вины ваши велел отдать». Казакам было повелено: «учиня войском совет, чинить промысл над вором Стенькою и братом его Фролкою и над иными зачинатели воровству, и поймав тех воров Степку и Фролку, привезть к Москве, а иным бы пущим заводчикам учинить указ по войсковому праву, а милость будет… смотря по службе»…

В приговоре, прочитанном 6 июня 1671 г. Степану Разину, было упомянуто, что он и его брат Фрол… «по должности к Великому государю… службою и радением войска Донского Корнея Яковлева и всего Войска… пойманы и привезены к Великому государю к Москве»[224]. Тем не менее, воспользовавшись случаем, заставили Корнила Яковлева присягнуть на Москве в верности царю. Яковлеву пришлось писать на Дон, чтобы выдали на Москву еще ряд прикосновенных к «Разиновщине» казаков (Лазаря Тимофеева, Лариона Хренова и т. д.). Лиха беда начало!

Помощь Москвы «домовному казачеству», о которой просили в феврале, явилась не рано, только в августе 1671 г., уже после казни Разина.

Когда стольник полковник Косогов, с отрядом в 1000 человек прибыл на Дон, он объявил казакам царское милостивое жалованье. Казаки получили «деньги и хлебные и пушечные запасы». Но, кроме того, было и иное.

«И про обещанье говорили им, как будучи на Москве войсковые их атаманы Корнило Яковлев и Михайло Самаренинов и казаки Великому государю в верных своих службах пред Св. Евангелием обещались, так же бы и они, казаки, ему, Великому государю, пред Св. Евангелием веру учинили ж».

Нелегко было казачеству согласиться на то требование, которое они неоднократно отвергали в течение одного с четвертью века. «На другой и на третий и на четвертый день были круги, и в тех кругах говорили казаки молотчие люди, что они Великому государю служить ради верно и без крестного целования, а креста-де им в том целовать не для чего… И на третьем кругу приговорили, что им великому государю обещанье учинить пред Св. Евангелием всем Войском».

Далее шла обычная войсковая угроза непослушным: «а есть ли кто из них к тому обещанию не пойдет, и того по войсковому праву казнить смертью и животы их грабит…»

29 августа 1671 г. «атаманы и все казаки при них стольнике (Косогове) и дьяке… по чиновной книге, какова с ним послана, веру учинили, Св. Евангелие целовали…». Из другого акта видно, что «Донские казаки нижних и верхних городков и все Войско Донское великому государю крест целовали».

Присяга была учинена на площади перед собором. Имена присягнувших вписаны были в книгу, присланную из Посольского приказа. Другая книга оставлена была в Войске для записывания тех, кто вновь будет принят в казаки.

Главные статьи присяги заключались в том, чтобы «старшинам и казакам все открывшиеся на Дону возмущения и тайные заговоры против великого государя в тож время укрощать, главных заговорщиков присылать в Москву, а их последователей по войсковому праву казнить смертью; если же кто из них, в нарушении этой присяги, изменя государю, начнет ссылаться с неприятелем, или с поляками, немцами или татарами, с таковыми предателями, не щадя живота своего, сражаться; самим к таковым злоумышленникам не приставать и даже не помышлять о том; с калмыками дальнейших сношений не иметь, кроме увещаний служить государю с казаками вместе; скопом и заговором ни на кого не приходить, никого не грабить и не убивать и во всех делах ни на кого ложно не показывать. На здравие государя и всей его царской фамилии не посягать и, кроме царя Алексея Михайловича, другого государя, польского, литовского, немецкого и из других земель царей, королей или принцев иноземных и российских на царство московское никого не призывать и не желать, а ежели услышат или узнают на государя или всю его царскую фамилию скоп или заговор или другой какой умысел, возникший у русских, или иноземцев, и с такими злоумышленниками не щадя жизни своей биться»[225].

Присяга эта, изложенная здесь, к сожалению, в пересказе, хотя и довольно точном, должна дать нам указание на изменения, внесенные во взаимные отношения между Москвою и Доном. Как ни глядеть на широту государственной автономии, которой пользовался Дон в течение еще 50 лет (1671–1721), надо признать, что с 1671 г. казаки стали подданными царя, а Донская колония вошла в состав Российского государства. Автономия эта была гораздо шире той, которой пользовалась Малороссия с 1654 г. под «гетманским региментом».

В самом деле, присяга не коснулась внутренних распорядков республики, прав народного собрания, прав граждан. Цель ее была обезопасить Москву: 1) от самозванцев, ибо и Разин имел в своем багаже «царевича Алексея Алексеевича»; 2) от попыток свержения династии и замены ее другой (русской или иностранной); 3) от организации на донской территории предприятий, подобных разинскому.

Главный удар наносила присяга 1671 г. праву убежища политического. Право принимать беглецов по причинам социальным и религиозным не было пока подвергнуто сомнению. Но враги Московского государства не могли более себе находить приюта на Дону. Они подлежали выдаче на Москву для суждения по законам царства. Даже граждане республики подлежали выдаче, если они были главными «заводчиками». Остальных предоставлялось «казнить смертию» по «войсковому праву».

Второе ограничение, которое налагала Москва, касалось права иностранных сношений. Об «азовцах» не было сказано ни слова. Но «поляки, немцы и татары», то есть король Польский, европейские государства и хан Крымский, попали в список тех, с кем Дон не должен уже был сноситься помимо Москвы. Даже калмыков можно было лишь «увещевать» на предмет «службы государю с казаками».

Таким образом, вместо прежнего устного обещания «служити и прямити, как прежним государям», была дана присяга. Присягу эту нельзя назвать общей присягой на верность, какую давали все подданные при начале нового царствования. Подобная присяга дана была впервые лишь в 1676 г., при вступлении Феодора Алексеевича. Присяга 1671 г. была присягой «на случай», подобно той, которую казаки принесли впоследствии, в 1705 г., по случаю восстания в Астрахани. Но тем не менее и упорный отказ казачества, в течение 122 лет, приносить присягу, и сопротивление круга в августе 1671 г. все это говорит, что обе стороны ясно понимали значение присяги. Она дала Москве основание для постепенного вторжения в область внутренней жизни Войска. Вслед за требованием выдачи по причинам политическим появились требования выдачи раскольников, сперва под политическими предлогами, а потом и просто; потом – требование о неприеме и выдаче беглых крестьян и т. д. Затем стал на очереди вопрос о самом республиканском строе и о государственной автономии.

Интересно отметить еще одну черту в этой картине. В связи с присягой Москва попыталась сделать перепись казаков, при этом в такой форме, чтобы списки исправно пополнялись и впредь. Впервые рука московского правительства протянулась к гражданам колонии через голову ее выборной власти. Недаром одной из основ донской вольности было положение: «число на Дону не живет», и «переписи на Дону не повелось». Беглецы из Московского государства хорошо знали, что значила «перепись». Это был символ отягощения податями потери личной свободы. Для казаков «перепись» была первым шагом по пути превращения их из вольных в служимые. На первое время цель Москвы была весьма скромная, как ей казалось. Ей хотелось прекратить легальный доступ в граждане колонии тем, кто бежал из царства.

Присягою 1671 г. закончился период свободного развития донского народоправства и начался период долгой борьбы – сперва за донскую государственность, потом за автономию и привилегии.

Глава 13

Эпоха государственной автономии. 1671–1721 гг

В период 1671–1721 гг. Войско Донское, признав свою зависимость от царя, сохраняло республиканское устройство и во внутренней жизни своей пользовалось столь широкой автономией, что ее, не колеблясь, можно назвать государственной. Первое время Войско вело довольно самостоятельную внешнюю политику. Так, в 1686 г. оно «замирилось с крымскими и азовскими людьми и черкесы по своему войсковому обычаю». Так, заключало оно союзы с калмыками для совместных действий против татар. Московское правительство довольно терпимо относилось к этим фактам. Ближайшие преемники Алексея Михайловича не были достаточно сильны, чтобы наложить руку на вольную колонию. Но правительство зорко следило, чтобы Войско не вступало в какие-либо сношения с Польшей.

В 1684–1685 гг. шла долгая и упорная переписка Москвы с Доном. Москва требовала присылки «листа» от польского короля к казакам, а когда оказалось, что «лист» адресован был не донцам, а калмыцким «многовладным тайнам», то под подозрение были взяты сношения Дона с калмыками, и посол Войска к калмыкам, Василий Волошенинов «с товарыщи», был арестован царицынским воеводой. Донцы послали «лист» в Москву, но запорожских «присыльщиков», которые этот «лист» привезли, пропустили к калмыкам.

Вслед за послами от запорожского кошевого атамана Григория Сагайдашного пришло на Дон письмо от запорожского полковника Семена Палея, с просьбою пропустить к калмыкам новых посланцев от польского короля. Палей предупреждал донцов: «как около Днепра будет не добро, так и вам худо», почему и просил не мешать желающим из казаков и калмыков идти на турок и татар. Дон, потихоньку от Москвы, послал отписку польскому королю и запорожскому кошевому. Не решившись идти на помощь к польскому королю, Войско объявило самостоятельно войну Турции (азовцам) и Крыму. Это могло бы повести к серьезному конфликту с метрополией, но вскоре сама Москва, по своим собственным соображениям, решила воевать с Турцией и Крымом[226].

Роковое значение для донской вольности имели Азовские походы Петра. С этого времени началась неуклонная и непрерывная работа по объединению вольной и независимой колонии с метрополией. Петр I не пожелал более мириться с независимой внешней политикой Донской республики, с которой все время тщетно боролось московское правительство до него. Довольно искренни были заявления русских послов в Константинополе в ноябре 1699 г., во время мирных переговоров с турками. Они оправдывали желание Петра удержать за собою Азов и другие крепости Приазовья не «желанием какой-нибудь себе славы, но только для унятия с обеих сторон своевольных людей». Далее прямо говорилось, что «если во время мира казаки пойдут войною на турецкие и крымские места, то вольно их побивать, как злодеев; а когда из похода возвратятся, то по царскому указу учинена им будет смертная казнь»[227]. В устах Петра это обещание не было уже обычной «словесностью» русских дипломатов в Стамбуле.

Постройка царских крепостей у устьев Дона, в связи с завоеванием Азова, дала Петру возможность запереть казачьему легкому флоту выход в Азовское море. Устья Дона, предмет вековой кровопролитной борьбы казачества с турками, перешли в обладание России. Но они не были переданы Дону. Приазовский край был превращен официально в Азовскую губернию, в которой числились губернский город Азов, Троицкой, что на Таганьем Рогу, Миус, Павловский, Сергиев и Никонов (последние два – «у Каланчей на Дону»).

Территория Азовской губернии совпадала, в общем, с определившейся впоследствии (1797) территорией Ростовского-на-Дону уезда, Екатеринославской губернии (в 1917 г. это была территория Ростовского и, отчасти, Таганрогского округов Донской области). К Азовской же губернии принадлежала и отделенная от нее землею донских казаков территория Воронежской и, отчасти, Тамбовской губерний.

В лице азовского губернатора у общероссийской власти появился впервые, в непосредственной близости от Войска, свой собственный представитель, который стал вступать с Войском в регулярные местные сношения. Он-то и заместил собою постепенно Войско Донское в сношениях с окрестными народами.

В 1703 г. Петр I запретил Войску посылать своих послов («станичников») к окрестным народам без ведома губернатора Азовского, Толстого. Тем же указом донские казаки, на случай войны, в военное время подчинялись единому командованию того же азовского губернатора. Ему же поручался разбор ссор и нападений между донцами, с одной стороны, азовцами и калмыками, с другой стороны[228]. Азовскому же губернатору Апраксину, как ближайшему высшему агенту своей власти, поручил в 1705 г. Петр I разбор споров донских казаков с соседями из-за земельных владений. В частности, Апраксин должен был решить спор Войска Донского с Изюмским Слободским полком по поводу обладания Бахмутом.

Итак, можно считать, что право самостоятельных внешних сношений (без «обязательного контроля агента общероссийской власти) было утеряно Доном в 1703 г. Однако же, когда Азов снова перешел во власть турок, то азовский паша (в 1713–1736 гг.) одинаково сносился и с Войском и с представителем общероссийской власти, в лице обер-коменданта приазовской крепости («Транжамента», а затем – Св. Анны).

Прутский несчастный поход лишил Россию завоеваний на Азовском море: «Фортеция Азов» – по договору 1711 г., – сдана туркам. «Фортеция Таганрог весьма разорена…» «Фортеция Его Имп. Величества Черкасской (городок) «на краю рубежа обретаетца…» Граница России, «оставляя Леонтьевы «буераки ивлеве», то есть в пределах России, идет «на Саур-Могилу, на реку Тузлов и тою рекою до Каменного броду, оттуда степью на вершину реки Темирника, до впадения ее в Дон, и по южную сторону р. Дона к границам Кубанской «орды, к реке Ее…». В 1713–1735 гг. пограничный пост стоит на р. Темернике, на территории нынешнего города (Ростова-на-Дону, так что Затемерницкое поселение было бы на турецкой стороне. Не желая терять опорного пункта на Дону, Петр I основал на Дону, в 4 верстах ниже Черкасского, крепость под названием Транжамент, куда перевезли все боевые припасы из разоренного Азова (1711). Вскоре, вследствие протестов турок, пришлось перенести его выше Черкасского и назвать Новым Транжаментом (1712–1730 гг.). «Губерния» же, уже в 1711 г., переводится в Воронеж. Воронежский историк начала XIX в. Болховитинов сообщал, что в 1719 г. состоялось причисление к Воронежской губернии не только «Нового правления Азовского» с Транжаментом, но и «Казаков Донских». Болховитинов даже называл «адмиралтейца», губернатора воронежского Апраксина, «Донским генерал-губернатором»[229]. Это – неверно. До 1718 г. донские казаки были в ведении Посольского приказа, а в 1718–1721 гг. – Иностранной коллегии. В составе последней существовало отделение: «повытье казачьих дел».

3 марта 1721 г. Петр указал: «Донским (и Яицким) казакам во всех управлениях быть в ведении в Военной коллегии». Этот, именно, момент и является для юриста решающим. Дон потерял свою государственную автономию, перестал быть государством и перешел на положение провинции, сохранивши надолго свою областную автономию.

После присяги 1671 г. данной, собственно, «на случай», Дон присягнул впервые, по формуле, обычной для всех подданных, в 1676 г. при воцарении Феодора Алексеевича, а затем присягал и последующим государям[230]. Но в царских грамотах по случаю приведения донских казаков к присяге (1676 г. царя Феодора, 1682 г. – Петра; 1682 же года – Петра I и Иоанна V) неизменно содержалось некоторое «уверение», не лишенное некоторого государственно-правового смысла: «а наше, великого государя, жалованье и милость к вам, атаманам и казакам, и ко всему Войску Донскому, будет против прежнего, как было при отце нашем»… Интересной подробностью этих грамот является и просьба к Войску, чтобы сановнику, посланному «в казачьи городки вверх по Дону» и по притокам, из Войска были (помимо охраны) даваемы, «для верности, добрых молодцев» человека три-четыре, и «о послушанье в верхние городки к атаманам из Войска» послана грамота войсковая. В других провинциях России незачем было просить кого бы то ни было о сопровождении царского сановника «для верности» местными людьми и о подтверждении со стороны местной власти, что жители обязаны присягать. Да и самая посылка особого лица в остальной России для приведения к присяге жителей была бы излишней[231]. В 1676 г. сочли нужным указать, что на Москве присягнули новому царю «все люди, также и донские атаманы и казаки, которые ныне на Москве Корнило Яковлев, станичный атаман Иван Семенов и есаулы и все казаки… при Патриархе… и при властях… веру учинили». Для приведения к присяге в конце XVII в. посылали стольников. Формула присяги гласила: «служити и прямити и во всем всякого добра хотети безо всякие хитрости, и быти им в нашем (царском) повелении так же, как были при отце нашем»…

Своеобразным подтверждением донской автономии было пожалование Войску каждым новым царем знамени. 21 сентября 1704 г. Петр I «за верную службу» даровал Войску, кроме того, «новосделанную войсковую серебреную печать» и «насеку Войска Донского». Старая печать: «елень пронзен стрелою» была заменена казаком на бочке, с ружьем в руках. Посылка насеки атаману явилась своеобразной инвеститурой. Теперь уже не Войско только, принимая знамя от царя Московского, становилось в зависимость от него, но и атаман, хотя и выбранный Войском, получал знак власти своей, жалованный царем.

Пожалование, в свое время, королем Стефаном Баторием Запорожскому войску так называемых «клейнодов» означало независимость войска от польских гетманов. До самого уничтожения Запорожской республики, с момента присоединения ее к России, «клейноды» неизменно жаловались Запорожью каждым новым российским монархом, вплоть до Екатерины II (1763). Такое пожалование клейнодов Войску Донскому Петром I подтверждало автономию Войска, и в таком, именно, смысле понимаемо было и правительством, и казаками. Потому донцы в течение всего XVIII в. каждое новое царствование неизменно ходатайствовали о знамени, и знамя им жаловалось. Правда, в Военной коллегии постепенно забывали смысл пожалования знамени, и к XIX в. военное ведомство начало уже рассматривать пожалование знамени Войску наряду с пожалованием знамен воинским частям собственно за воинские заслуги. Однако пожалование клейнодов и принятие их Войском имело и тот несомненный смысл, что Войско этим актом, помимо присяги, признавало свое подчинение монархам российским.

Кроме обычных присяг Войска на верность бывали, в начале, и чрезвычайные присяги, по особенным случаям. Например, в 1705 г., получивши «воровские, прелестные, ложные письма» от стрельцов, восставших в Астрахани, Войско «целовало Евангелие и Крест, чтобы к астраханским бунтовщикам не приставать»…

Сношения Войска с царем продолжались и в XVIII в., но характер их изменился. 14 июля 1707 г. Петр I повелел, «чтобы со всеми просьбами казаки относились в Москву, а не в поход к великому государю». Мера эта состоялась по частному случаю: казаки требовали от царя грамоты на право владения Бахмутом и рр. Красной и Жеребцом. Конечно, Петр I был очень занят в эту эпоху, и создание им вскоре Сената знаменовало попытку создать государственное учреждение, стоящее во главе всего управления. Однако, несомненно, что этот указ наносил удар донской автономии. Отославши донцов в «Москву», вообще, Петр I не дал казакам точного адреса: в Москве они знали лишь Посольский приказ, который не мог сделать распоряжений по ряду дел. Обращение же казаков в другие приказы явилось бы, фактически, умалением прав Войска, отрицанием его автономии.

Своеобразным признаком автономии Дона была посылка ежегодно в столицу так называемых «зимовых станиц», в составе атамана, есаула и 98 человек казаков, ехавших за «жалованьем». По традиции они принимались при дворе, хотя (с 1671 г.) и утратили прежний дипломатический характер. «Зимовые станицы» жили в Москве по 3 месяца. Их трижды подчевали во дворце: на приезде, в день Богоявления и на отпуске. Ввиду перенесения столицы из Москвы, вместо трех столов, казакам зимовой станицы стали с 1716 г. выдавать за то 215 р. 70 коп. деньгами. Членам зимовых станиц жаловались: оружие, серебряные ковши, соболя, ценные материи. Атаману отпускались царские лошади и сани. От Волуек до Москвы и от Москвы до Воронежа давались зимовой станице 103 подводы: три атаману, две – есаулу и по подводе каждому казаку[232].

Иногда, уже в XVIII в., правительство делало попытки отменить посылку станиц, но Войско упорно держалось за свое старое право. До 1672 г. легкие станицы состояли из атамана, есаула и десяти или более казаков. В 1672 г. было повелено присылать впредь в легких станицах по два человека, зимой в Волуйки, а летом в Воронеж, где и отдавать войсковые отписки тамошним воеводам. В случае присылки пленных или выдаваемых преступников посылать станицу до Москвы, имея сопровождающих казаков вдвое более против числа сопровождаемых. В 1685 г. предписали, чтобы больше указанного числа станиц не присылали: накладно было кормить слишком много гостей! В 1693 г. постановлено было непременное правило: в зимовой станице присылать не более 100 человек, в легкой не более десяти. В 1695 г. Петр I повелел писать через почту, и лишь «о нужных великих делах с нарочными станицы».

Члены станиц, ранее неприкосновенные, подвергались с 1671 г. арестам и даже казни по политическим делам. Выдавать рабовладельцам бывших их рабов, сбежавших на Дон и приехавших в Москву в «станице», не решались. Но уже был положен конец тому положению, что зимовая и легкие станицы выводили на Дон с собою десятки и сотни беглых. В 1683 г. начали иметь наблюдение за зимовыми станицами, возвращавшимися из Москвы через Воронеж на Дон; на пограничной с войсковою землею заставе, учрежденной в Коротояке, велено было делать обыск и «вынимать» беглых.

С точки зрения взаимоотношений Дона и Московского государства в эпоху 1671–1721 гг. очень интересны конфликты, возникшие в 1680-х гг. между Доном и Москвою по поводу казачьих монастырей, оказавшихся на царской украине. Таких монастырей было три: Черниев Никольский (основан в 1573 г.), Троицкий Боршев (основан до 1615 г.) и женский Покровский (основан в 1623 г.). Основаны они были донскими казаками для тех, которые «из них постригаютца и которые из них же раненые и увечные в том монастыре будут»… Девичий Покровский монастырь основан был на донские средства для донских казачек. «В тот монастырь, – поясняли казаки в одной из войсковых отписок, – въезжают с Дону наши матери и сродницы»… «девичьих монастырей смежно к Дону нет» (кроме Покровского)[233].

Правительственная колонизация довольно быстро достигла тех мест, где были поставлены монастыри, основанные донцами. Поэтому казаки неоднократно «били челом царю», испрашивая те или иные милости для монастырей. Так, Михаил Феодорович 23 октября 1621 г. дал жалованную грамоту, в коей излагал, что «били челом донские атаманы и есаулы», исчисляли службы свои России, сообщали, что построили они «на Дону Животворящия Троицы Боршев монастырь и при старости и болезнях постригаются в том монастыре. А жалованной вотчинки… и иных угодий к тому монастырю нет…». «И мы донских атаманов Епишку Диглова с товарищи пожаловали», дали монастырю рыбную ловлю «Богатый Затон»…[234] Правда, для поездки в монастырь, наиболее далеко от Дона расположенный на царской украине, в Черниев монастырь, уже в 1640 г., приходилось донцам испрашивать у царя особую «проезжую грамоту»[235].

Но, вообще, донскими казаками, в течение XVII в., испрашивались у царей неоднократно жалованные грамоты на урочища, от которых «кормились» монастыри. Подчиненные формально воронежскому епископу, монастыри «тянули», естественно, к родимому Дону. Казаки и казачки, даже в монастыре, не признавали иной власти над собою, кроме власти Войска Донского, и в случае обиды со стороны соседей «били челом» войсковому кругу в Черкасском. Еще в 1685 г. монахи Троицкого Боршева монастыря не хотели идти на суд воронежского епископа и писали челобитную: «Государем атаманом молодцем Фролу Минаеву и всему великому войску Донскому извещают богомольцы ваши…»

До 1671 г. Москва мирилась с такою экстерриториальностью украинных монастырей, но после 1671 г., когда Дон уже присягнул царю, когда раскол нашел на Дону убежище и призывал казаков к отделению от Москвы, с этой правовою чересполосицей решили покончить одним ударом. На Дон, в Войско, написали, чтобы казаки «вперед в такие дела не вступались», потому что «такие дела им не належат»… С монастырями же решили расправиться по-свойски.

К тому же в том же самом 1685 г., Воронежского Покровского монастыря игуменья Ульяна с сестрами подала челобитную в кругу, в Черкасском, по поводу разорения монастырской вотчины Фарасани жителями г. Коротояка. Войско просило, чтобы «великие государи пожаловали бы их казаков ради войскового прошенья велели вотчину Фарасань принять на себя и пожаловать стариц рукою» (то есть заступничеством). За эту попытку действовать помимо установленных властей Московского государства игуменью сослали в один из северных монастырей, Войску же объяснили, что его не касаются дела, происходящие не на его территории. При этом сделали вид, что позабыли, как, еще 5 лет назад, цари считали уместным писать грамоты Войску как раз в ответ на его ходатайства по поводу этих самых монастырей. Теперь же наступил момент разграничения компетенции.

По отношению к Боршеву монастырю поступлено было еще серьезнее. Казначея и семь монахов повелено было «бить плетьми и сослать в вологодские монастыри под начало бесповоротно»; дьячка, писавшего челобитную на имя Войска, «бить кнутом нещадно и сослать в Холмогоры с женой и детьми (!) на вечное житье», а монахов – «донских казаков Василия Иванова, Ивана Степанова и Ив. Афонасьева из… монастыря выслать на Дон»… «И, – заканчивал указ, – впредь в том монастыре донским казакам никому не быть». Так ликвидировала Москва донской монастырь и казачью богадельню, оказавшиеся на ее территории. Наконец, 9 февраля 1680 г. Троицкий Боршев монастырь был попросту закрыт. Но Покровскому монастырю был дан приказ: «больше трех дней никого казаков не держать»… Метрополия отнюдь не пожелала более терпеть, чтобы вольная Донская колония на московской территории оказывала кому-либо свое покровительство[236].

В области внутреннего управления Дон продолжал быть совершенно самостоятельным. Власть над Войском продолжала принадлежать кругу, фактически до 1709 г. Как мы увидим далее, круг в последней четверти XVII в. стал ареной обостренной борьбы между партией московской, старшинской, и партией независимости, демократической, защищавшей свободу веры, связавшей свое дело с защитой раскольников, религиозных эмигрантов, и получившей поэтому название «раскольничьей». Проводниками московского влияния на круге явились: атаман, которого частое общение с царем поставило в более независимое от казачества положение; затем – старшины. Круг обычно подчинялся внушением Москвы, но были моменты, когда он поступал по своей воле, вопреки ясно выраженному царскому желанию и даже вопреки указу.

Так, в 1675 г. Войско не пожелало строить крепостей на Казачьем ерике и на Каланчинской протоке. Казаки заявляли: «ради-де мы за великого государя и так помереть, без городков». Но на самом деле ими руководило смутное недоверие к постройке крепостей на донской территории, куда затем явились бы стрельцы, а за ними воеводы и приказные. Колония, сделавшая уже первый шаг к соединению с метрополией, опасалась насаждения в ней тех самых порядков, которые заставили ее граждан, в свое время, покинуть родину и в далеких степях искать себе убежища и воли.

Казаки сперва отговаривались необходимостью устроить съезд всего Войска, но и «съезжей круг» расходился много раз, не решая дела. Попытка атамана заставить круг дать тот или иной ответ повела к немедленному свержению атамана (Корнила Яковлева).

Государь тщетно грозил Дону (23 сентября 1675 г.) экономической блокадой и прекращением субсидии: «И к вам нашей государевой милости и присылки… денежного жалования… не будет и из наших верховых городов о не пропуске к вам на Дон всяких запасов наш… указ учинен будет крепко под смертною казнью…» Войско осталось непреклонно. Но блестящий поход его на Крым заставил сложить гнев на милость. В декабре 1675 г. пошла на Дон грамота: «И что вы по нашему указу… городков не построили… и учинились в том нам, великому государю, непослушны, за что вы были достойны всякой нашей государевой немилости и опалы… И те ваши вины за тое-жь вашу… службу жалуем, отпущаем, а впредь те ваши вины вспомянованы не будут»[237].

Точно так же, в 1685 г., когда войсковому атаману Фролу Минаеву повелено было из Москвы принять начальство над походным войском, круг на это не согласился, находя присутствие атамана нужным на Дону. Вместо Минаева послали Ивана Семенова, вопреки указу[238].

В 1685 г., вопреки запрещению царя, Дон порвал перемирие с турками и Крымом. Царь писал по этому поводу, что «не только чинить, но и мыслить о том не годилось». Атаман Фрол Минаев мог лишь, по секрету от казаков, сообщить царскому посланцу, что «он со слезами донских казаков унимал, чтоб перемирья с турским салтаном и с крымским ханом не разрушали, только-де они его не послушали, потому что много голытьбы и наброду, и присланное к ним жалованье многим не достается, и для того унять их невозможно»… Круг же отверг запрещение царя, и Войско продолжало войну независимо от метрополии на свой страх и риск[239].

Что касается атамана, то выборность войсковых атаманов была поколеблена, а затем и уничтожена Петром I. Крюйс пишет, что еще Лукьян Максимов, в 1700 г., был «выбран вольными голосами, но утвержден» царем. Вернее, что Петр I, близко ознакомившийся с Доном во время Азовских походов, умел оказывать неофициальное воздействие на выборы атамана. Естественно, что атаманы, кандидаты царя, чувствовали себя более независимыми от круга.

Важное значение для конституционной истории Дона имело возрастающее влияние совета или собрание старшин. Оно увеличивалось вместе с ростом социально-экономического значения старшин. Самое учреждение – «собрание старшин» – было основано на обычае. На Украине можно найти ему параллель в той «тайной раде полковников», которую устраивал гетман прежде, чем устроить «явную раду всему войску». Уже в 1671 г. Родион Колуженин, видный старшина, советовал боярам в Москве провести его план постройки на Казачьем ерике и на Каланчинском протоке так, чтобы о нем знали лишь «войсковой атаман и лучшие старшины». Так и было сделано, но съезжий круг всего Войска отверг предложение старшин, атаман был «скинут», а Колуженину пришлось, отбиваясь ножом, бежать в Ратный городок под защиту воеводы князя Хованского. В 1695 г., при отправлении генерала Гордона в первый Азовский поход, Петр I писал: «а сей бы наш указ был у вас тайно и кроме тебя, войскового атамана, и старшин, кому надлежит, иным был не ведом…»[240]

Значение, которое имела к началу XVIII в. старшина, особенно ясно видно из грамоты 21 февраля 1706 г. Царь хвалил Войско за поведение во время астраханского бунта. Когда из Астрахани от восставших стрельцов присланы были «подсыльщики», «войсковой атаман Лукьян Максимов с знатною и с разумною старшиною и с прочими добрых сердец казаками… тех подсыльщиков оковав, и с прелестными письмами прислали к Москве, к великому государю…» «И они, войсковой атаман и знатная старшина, с доброго и усердно радетельного своего совету, во все донские верховые городки с низу послали итого-жь времени к станичным атаманом и казаком крепкие войсковые указы с нарочными носильщики, чтобы… отнюдь никто к тому злому делу не приставали…» Как мы видим, к 1705 г. «знатная старшина» уже почти вытесняет круг, на который зовет лишь «прочих добрых сердец казаков», то есть сторонников московской партии. Совет старшин, именем Войска, рассылает запреты по станицам[241]. Таким образом, значение старшин после 1671 г. выросло чрезвычайно. Как воспользовался своею властью старшина, обнаружилось во время Булавинского восстания. Итак, в начале XVIII в., власть собрания старшин уже успешно конкурирует с властью круга.

С усложнением социального строения Войска, с увеличением населения количество дел, восходящих на усмотрение Войска, возрастает. Часть дел подготовляется для круга в собрания старшин, другие же становятся предметом компетенции собрания старшин, особенно тяжбы гражданского характера, дела уголовные и т. п. К числу особенно важных дел относятся: раздача земель под поселение новых городков (выдача «заимных грамот») разбирательство споров между станицами из-за юртового довольствия (выдача «разводных грамот») и т. п. Дела эти решал круг, но голос старшин на круге приобретал все большее значение. Старшины, пользуясь своим влиянием, захватывают войсковые земли, заселяют их беглыми, присваивают себе значительную часть денежного жалованья и всячески угнетают рядовое казачество.

В военном отношении, в течение всего XVIII в., Войско оставалось самодовлеющим организмом. Царские грамоты определяли лишь число казаков, потребных для похода; до 1720-х гг. даже и этот контингент определялся, собственно, Войском. Последнее само определяло, какая станица сколько должна выставить бойцов. Так, в 1672 г., войсковой грамотой приказано было, чтобы казаки шли в Черкасской; из каждого городка по три части, оставляя четвертую часть для охраны городков. В 1705 г. Войско послало «из Черкасского донных казаков более 2000 чел. с атаманом с Максимом Фроловым, и с полковниками, которым приказано взять с собою в прибавку из верховых городков, которые до Паншина, от десяти по два человека, а за Панкиным по Дону, и по Хопру, и по Медведице велено итти изо всякого городка по половине…»[242].

Что касается подчинения казаков в военном отношении главной власти российского военачальника, то походное Войско, досланное по царскому указу на войну, с походным атаманом во главе, подчинялось власти главнокомандующего лишь в оперативном отношении. Вся военно-административная, военно-судебная, дисциплинарная, хозяйственная и интендантская часть оставалась в руках выборного походного атамана и выборных же полковых начальников. Только в 1703–1711 гг. Войско было подчинено, на случай войны, главному командованию азовского губернатора. До того же и после того казачьи отряды включались обычно в состав армии на определенном фронте или действовали самостоятельно, на правах отдельной армии, под начальством своего походного атамана, получавшего указание или от Войска, или от верховной власти.

В 1670-х гг. отправлялись неоднократно на Дон отряды царских войск, и довольно значительные, под начальством воевод, чтобы, совместно с казаками, вести войну с турками и татарами. Воеводам всегда предписывалось «советовать с войсковым атаманом и старшинами». В 1674 г. предписывалось воеводе князю Хованскому «с донскими атаманы и казаки обо всяких делах советовать и их к себе призывать, и мысль свою, что пристойно над неприятели к промыслу, им объявлять и у них, что покажется годно, принимать». Таким образом, до личного появления на Дону Петра отношения царских и донских военачальников носили, собственно, союзнический характер[243].

Что касается славного донского флота, то для него эпоха Петра оказалась роковой. В 1689 и 1690 гг. Войску пришлось просить у царя о присылке из Лебедяни и Воронежа лодок, ибо их флот очень пострадал, но присланные лодки оказались непригодными. Первая морская победа Петра (13 мая 1696 г., на Азовском море) была одержана им при помощи донского флота. Но, по-видимому, тот же Петр I, вслед за усмирением Булавинского восстания, приказал уничтожить донской флот и запретил строить на Дону струги. По крайней мере, с этого момента исчезают всякие известия о донском флоте, который, при всей его примитивности, имел в XVI и XVII вв. столь славную историю. (Петр I заводил уже на Азовском море свой флот, но прутское поражение 1711 г. повлекло за собою его уничтожение.) В период 1718–1730 гг. турецкий Азов и царские приазовские крепости (Транжамент, крепость Св. Анны) закрывали выход донцам в Азовское море.

В 1730 г. вспомнили о славном донском флоте, но приказами из Петербурга о постройке судов нельзя было уже восстановить то, что 30 лет назад было разрушено. Другая попытка возрождения флота на Дону и Азовском море была сделана в связи с началом войны в 1769 г., при Екатерине II, но это касалось более «азовской флотилии», нежели донского казачьего флота. Морской опыт и навыки донцов были бесплодно утеряны и для родного края, и для России[244].

В области духовного управления Петр I нанес донской независимости тяжкий удар. Москва, преследуя раскол, видела в нем не только религиозное, обрядовое инакомыслие, но и политически враждебную силу. В 1688 г. Москва потребовала на свой суд и расправу главнейших вождей старообрядческого движения на Дону, «раскольщиков», которые, защищая свободу веры, защищали единовременно и донскую независимость. Через 30 лет Петр взял Дон из-под власти патриарха и подчинил его митрополиту Воронежскому Пахомию. Указ 8 марта 1718 г. преследовал цели и политические, и полицейские. Петр указал: «церкви, монастыри и тех монастырей властей и монахов, от церквей священников и всех церковников по Дону и по другим рекам, которые были ведомы в патриаршей епархии, ради лучшего смотрения и близости, – ведать в Воронежской епархии для того: известно ему, Великому государю, учинилось, что в казачьих донских городках при церквах, монастырях и часовнях, во многих местах есть, укрывавшись от воровства, расстриженные и непосвященные старцы, которые чинят многие расколы и возмущение, а иные перешли к вору Некрасову на Кубань, и за дальностию от Москвы таковых смотреть и наказывать невозможно…»

Итак, главная цель реформы была – наказывать донских старообрядцев. Войско фактически более ста лет (до 1829 г.) не подчинялось этому указу и вело борьбу с воронежскими епископами. На первых порах оно стало хлопотать, чтобы Дон был зачислен в непосредственное подчинение Св. синоду, сменившему патриарха, но Петр I не пожелал сохранить за Доном этого признака его особости. Казачество по станицам и Войско в центре бойкотировали Воронеж.

Поэтому, по челобитной воронежского митрополита Пахомия, последовал 21 декабря 1720 г. (через Иностранную коллегию) указ, гласивший: «в духовных делах Войску Донскому быть у него, Митрополита, в ведении, и попов, от него свидетельствованных, и в их казачьи городки присылаемых, принимать, и без ведома от него, Митрополита, оных собою от приходов не отлучать, и от места к месту не переводить, и без его Митрополичья ведения и без данных от него, Митрополита, письменных свидетельств собою никаких попов и старцев отнюдь ни в которые города и места не принимать и не держать, чего надобно войсковому атаману самому смотреть и предостерегать…»[245]

Глава 14

Право убежища. Политическое движение на Дону. 1671–1708 гг

Одной из основ донской вольности было право убежища. Признанное Москвой это право позволяло Дону, в известной степени, играть по отношению к метрополии ту же роль, какую играли некоторое время Нидерланды по отношению к самодержавно-королевской Франции. В 1671 г. был нанесен удар праву политического убежища на Дону. В 1688 г. наступил конец религиозного убежища на Дону.

Потеря этого права тесно связана не только с событиями, происходившими на Москве, но и с социально-политическими процессами, имевшими место внутри самой колонии. Экономический кризис, приведший к разиновщине, продолжался. Приток эмигрантов по религиозно-политическим, экономическим и социальным причинам продолжал возрастать. Несмотря на кровопускание, устроенное Дону в 1671 г., социально-экономическая неурядица сказывалась и на политических настроениях казачества. Политическая мысль глухо и тяжело бродила.

Казачество было верно царю, как русскому общенациональному вождю. В 1676 г. на Дону близ Хопра, в раскольничьей «пустыньке», озлобленный – за преследование на Москве – на царя, «черный поп за великих государей Бога не молил и другим запрещал молить». Атаман и все Войско послали схватить попа и, привезя в Черкасской, по своему войсковому праву, сожгли его.

Однако оппозиционный дух силен был среди верховых казаков, раздраженных пребыванием на Дону царских войск. В 1675 г. воеводе Хованскому доносили, что во всех городках по станичным избам все казаки собираются на государевых людей (стоявших на Дону) и московских стрельцов хотят побить, а городовым стрельцам дать волю… «А если государь пришлет на Дон рать большую, то мы замиримся с Азовом, и поднимем Крым; старшин, которые с Разиным не были и государю доброхотствуют, побьем, чтоб они в Москву вестей не давали»… Старшины объяснили Хованскому, что это «некоторые пьяницы казаки в верхних городках начали волноваться», обнадеживали, что «у казаков в нижних городках никаких злых умыслов нет и не бывало, государю по присяге служат…».

Малороссия, неоднократно восстававшая против Москвы, знала о брожении, шедшем на Дону. Гетман Брюховецкий, отлагаясь в 1668 г. от Москвы, послал грамоту и на Дон. Он жаловался на «правоверных бояр» московских, совсем как кубанцы донцам жаловались в 1919 г. на особое совещание Деникина. «Жалуюсь, – писал он, – на них перед вами, братьями моими, и перед всем главным рыцарским войском, подавая к разсуждению сию вещь: праведно ли Москва сотворила, побратавшись с Ляхами»; «постановили… слобожан, захватив как скот, в Сибирь загнать, славное Запорожье и Дон разорить и вконец истребить…».

«…Мы великому государю добровольно без всякого насилия поддались потому только, что он царь православный; а московские царики, бояре безбожные, усоветовали присвоить себе нас в вечную кабалу и неволю, но всемогущая Божия десница, уповаю, освободит нас… Вы, братья моя милая, привыкли при славе, победе, и вольности пребывать; порадейте, Господа, о золотой вольности… и не прельщайтесь обманчивым московским жалованьем. Остерегаю вас: как только нас усмирят, станут промышлять об искоренении Дона и Запорожья… Не прельщайтесь их несчастною казною, но будьте в братском единомыслии с господином Стенькою, как мы находимся в союзе с Заднепровскою братьею нашею…»

Надо отдать справедливость политической дальновидности Брюховецкого. Москва шла по пути объединения при помощи централизации, подавления автономии и политической свободы. Дон не поддержал Украины и лишь в слабой степени пошел за «господином Стенькою».

Один из товарищей Разина, «прежних воров Стенкина собрание Разина казак Миусской», возвратившийся в 1678 г. на Донец с «воровским собранием» человек в двести, попытался выдвинуть против Алексея Михайловича его якобы «сына», «царевича Симеона Алексеевича». Дон не пошел за этим наскоро состряпанным самозванцем, но кошевой атаман Запорожский Серко принял «Симеона» сердечнее и «писал на Дон к черни, чтобы на Дону всех старшин вырубили и к нему приклонились» для совместного похода на Москву. Интересно, что Серко знал уже о розни, возникшей на Дону между «чернью» и «старшинами», и хотел ее использовать. Но Дон не поддержал Серка, и Симеона пришлось с Запорожья послать к «родителю», который его и четвертовал[246].

Москва требовала у Дона выдачи себе на расправу своих политических врагов. Такими были в 1671–1673 гг. разинцы, пытавшиеся укрыться на Дону. Такими оказались старообрядцы, дерзавшие, вопреки указу, молиться по-своему, даже и те, которые еще не превратили свой религиозный протест в протест политический. Таким врагом Москвы оказался и казак Беляевской станицы Семен («Сенька») Буянка. Он отбил силою у боярского сына Клокова арестованных им на донской территории раскольников (1675). Буянка защищал землю «казачьево присуду» от незаконного вторжения царского чиновника, защищал религиозных эмигрантов, искавших убежища в вольной колонии. Он был добрым гражданином Донской республики, но для Москвы это был «вор», и выдачи его требовали весьма упорно.

Посылая стольника Арсеньева на Дон[247], давали ему наказ хвалить казаков за выдачу Разина, что та «верная и радетельная служба, что они такова вора пойман прислали, не токмо в Московском государстве прославилась», «говорить казакам не по один день прилежно и радетельно великих государей указом и своими ласковыми разговоры»…

Но когда было нужно, начинали говорить с Доном и грозно. Нарушивши однажды принцип невыдачи, казаки могли «по своему войсковому праву» казнить лишь второстепенных персонажей, а «главных заводчиков» приходилось отсылать в Москву. В 1703 г. было предписано государственных преступников и доносчиков на них («сказавших государево слово и дело») высылать в Преображенский приказ. 28 марта 1720 г. было подтверждено: «кто из донских казаков будут сказывать за собою государево слово и дело, таковых присылать к розыскам, как о том от Коллегии иностранных дел… указ повелевает»[248].

Влияние Москвы на донские дела возрастало, политический гнет усиливался, и казачество легко верило слухам. Тем более что и на Москве было неспокойно. В 1683 г. прошел слух, что донские казаки, которые были на Москве, в легких станицах все перевешаны, а иные без вести пропали, а зимовую станицу не отпускают. В том же году раскольничий старец говорил, что царя Иоанна «на Москве бояря не почитают, извести хотят…». Казаки говорили, чтоб им «собрався итти в Русь, к Москве»… Таким образом, дело шло о защите царя от бояр. Царь этот считался защитником старой веры.

С другой стороны, бежавшие на Дон и находившие здесь радушный приют раскольники составляли на Дону элемент крайней оппозиции Москве. Жестокие преследования старообрядцев делали из них мучеников за веру. Очень многие казаки сочувствовали старшине Чюрносову, который «на царскую грамоту о разорении раскольных пристанищ на Дону» говорил: «разорять их не для чего», потому что посланец из Войска, расследовавший дело, «никакого воровства и расколу про них не сыскал, кроме того, что они в тех пустынях Богу молятся…». Казаки, даже и не раскольники, не могли проникнуться тем рвением к исправленному обряду, которое воздвигало на Москве костры для сожжения инаковерующих.

В речах раскольников на Дону были ссылки на Библию, на Гедеона, который с тремястами триста тысяч мадианитян победил. Начинались разговоры о походе на Москву, на бояр, Петр Мурзенок заявил: «лучше-де быть на каторге, нежели на Москве». Чюрносов грозился: «так-де учиню, что задрожит от меня и Москва вся…» Поп Самойло и Чюрносов посылали «письма свои на Еик, и на Терек, чтоб не слушали ни царей, ни патриархов, но крепко держались за веру старую. Аще-ли будет на нас какой опал с Москвы, вы к нам тогда придите… станут-де за нас и многие орды и калмыки…». Таким образом, раскольничья партия ставила вопрос о союзе вольных колоний Дона, Яика и Терека против метрополии.

Чюрносов хвалился: «не покинет-де меня и Чаган-Батырь, и Нагай Мурза, как пойду на Московское царство, и замучю-де всеми»… «Куды-де нам итти на Крымского; надобно-де тут первое очистить; лучше-де ныне Крымской, нежели наши цари на Москве»… Чюрносов ставил вопрос о необходимости военного союза с калмыками против Москвы[249].

На Дону, под влиянием раскольников, перестали «в войсковой беседе про государское здравие заздравные чаши пить, о государском здравии древние обычаи отставили[250] три года на церковной службе не поминали государей, и духовенство, и русское воинство»…

На Дону шла ожесточенная борьба партии независимости, защиты республиканских вольностей, «раскольничьей», – и московской партии. К первой принадлежали верховые казаки, голытьба, прибежавшие на Дон старообрядцы. Ко второй – значительная часть низовых казаков и старшины. Казак Ян Грек, строчивший доносы в Посольский приказ князю В.В. Голицыну, писал: «те, которые суть противники апостольские церкви, не есть раби великих государей…»

Московская партия была терроризована. Большинство было против нее – за свободу веры, за народоправство. Побеждало даже течение в пользу отделения от Руси и в политическом, и в военном, и в религиозном отношении. Но за московской партией была идея единства общенационального, религиозного, и – кроме того – мощная поддержка московского правительства. Последнее с интересом наблюдало за развитием событий.

Подчиненные агенты московской власти не смели вмешиваться в донские дела. Московская партия подстрекала воронежского воеводу «управиться с раскольниками» в верховых городках, по соседству, но тот заявил, что над раскольниками на р. Медведице «изгоном промыслу и посылки учинить не мочно, чтоб не возмутить всем Доном от того дела…». Пограничный воевода помнил об автономии Дона.

В 1687 г. Москва, молчаливо ждавшая «оказательства», внезапно и резко потребовала у Дона выдачи раскольничьих вождей. В списке значилось и имя бывшего войскового атамана Самойлы Лаврентьева.

Лаврентьеву ставили в вину не только покровительство старообрядцам, но и то, что при нем был принят на Дон раскольничий проповедник Самойло Ларионов, который стал служить по «старым» книгам, не поминая на великом выходе ни патриарха, ни великих государей. Это было сделано по совету со старшинами из раскольников. Затем, на Пасхальной неделе, Лаврентьев созвал круг, который должен был подтвердить и подтвердил это решение. Московская партия была бессильна, и осмелившиеся выступить за государей «добрые казаки» Василий Инжиров, Фома Голодный и поп Василий едва не были убиты. Тот же круг запретил называть старообрядцев «раскольниками», после чего поп Самойло открыто проповедовал в станичной избе, на майдане и, наконец, по казачьим куреням. Он называл царя Алексея Михайловича орлом, а детей его орлятами, «и что их великих государей один меч пояст вскоре», другим же говорил: «вот-де бывшей царь Алексей быв орел, и се до его подкрылки; один-де уже ищез, а сии вскоре от меча пропадут…»

Другой проповедник, Кузьма Косой, заявлял: «нам-де Христос велит землю очищать: мы не боимся ни царей, ни всей вселенной»… Наиболее ярким выразителем недовольства был Чюрносов, порицавший Алексея Михайловича за борьбу со старообрядчеством, «будто по его государскому рассмотрению чинилось не умно, но яростно, со многим рвением к кроворазлиянию за веру»… Царей он называл «иродами», а «государскую силу Голиафской»… Чрезвычайно интересно, что донские республиканцы, подобно солдатам Кромвеля, искали в Библии обоснование своих политических взглядов.

Вернувшемуся из похода Фролу Минаеву удалось настоять на круге на выдаче в Москву Кузьмы Косого, который призывал казаков идти на Москву. Самойле Лаврентьеву пришлось «покиня атаманство ухорониться». Победа московской партии была не полная. В Москву, во главе зимовой станицы послан был Кирей Чюрносов, вождь раскольников, заявлявший: «не хочет-де нам патриарх жалованья и хлеба прислать, а я-де так помекаю, и не хочет – пришлет, были-б де зубы, я-де знаю и сам, где-то брать…» Самое жалованье он не желал признавать царской милостью: «то-де с миру взято, – говорил он, – в жалованье почитать не для чего»… Он демонстративно отказывался в «государства ангелы», в войсковой беседе про «государское здравие заздравных чаш пить…».

На царскую грамоту о выдаче Лаврентьева семь верховых городков откликнулись, запрещая выдавать атамана, «для того, что наперед-де сего никогда их братию с Дона не выдавали»… Семь городков, в общей грамоте на имя Войска, напоминали об убийстве Карамышева, не имевшем последствий; «да и ныне-де… они и без государского жалованья прокормить себя сумеют»… Едучи в станице в Москву Чюрносов открыто готовил по пути на север силы, которые должны были идти на Москву, – как только вернется он из поездки.

Одну грамоту о высылке Лаврентьева не исполнили, по другой – послали попа Самойлу. По получении третьей состоялось 5 бесплодных кругов, причем Фрол Минаев, опасаясь за свою жизнь, сдал атаманство и ушел из круга. Потом его уговорили принять вновь атаманство, но на царскую грамоту ответить отпиской, что «атаман Самойла, по розыску Войска, расколу не причастен и, притом, болен, и потому не отправлен в Москву».

Члены московской партии, соблюдая чрезвычайную конспирацию, решили послать в Москву донос на Чюрносова, умоляя не отпускать его на Дон, ибо по возвращении его на Дону вспыхнет такой же мятеж, какой был при Разине.

5 марта 1688 г. атаман зимовой станицы Чюрносов был схвачен, вместе с «товарищи»: есаулом Ив. Рабыциным, Петром Смиренным Рыковским, Федотом Морозом Чирским и др.

7 апреля прибыл на Дон толмач Никитин, предъявивший требование о выдаче Лаврентьева. Казак-«новоприходец» стал стращать казаков на круге, что, если отдать теперь Самойлу, то когда съедутся из верхних городков казаки, «посыльщикам будет столько добра, что ничье имя не помянется»… Такая угроза ободрила раскольников, и они стали приговаривать, чтобы остановить указ великих государей. Фрол Минаев и другие члены московской партии, чувствуя, что опасность грозит их жизни, бросились – Фрол с насекою, а остальные с дубьем и обушками – и, избив «новоприходца» до смерти, выкинули его тело с круга[251]. После этого раскольники дрогнули, а круг, а затем и собравшийся через 3 дня съезд всего Войска постановили выдать Лаврентьева и его товарищей.

10 мая 1688 г. на Красной площади и на Болотной, под топором палача, упали головы десятка казаков – Чюрносова и других вождей «раскольничьей» партии. В их числе казнен был и бывший войсковой атаман Войска Донского Лаврентьев. Не Дон казнил «отпадчиков» по своему «войсковому жестокому праву», а московский палач. Яицкое войско, не выдавая в том же году своих попов-раскольников, заявляло: «буде по розыску объявятца у нас какие расколыщики и мы укрывать их не станем, по войсковому своему суду станем смертную казнь (им) чинить»… На Дону же не заикнулись о своем «войсковом суде». Выдача Лаврентьева была предрешена финансово-экономической зависимостью от Москвы: «всем войском (в кругу) закричали: зачем-де нам его, Самойла, с его единомысленники не отдать? Но не помереть бы нам голодною смертью для их»…[252]

1688 г. предрешил на Дону судьбу свободы веры. В 1689 г. пришлось Войску организовать экспедицию для разгрома раскольничьего городка. 14 августа 1688 г. ему повелено было «итти с Чаган-Батырь-тайшею на р. Медведицу и над городком, в котором сидят, собрався с Донских городков, воры и раскольщики» и их «единомысленники», чинить «промысл»… Городок был разгромлен, вожди раскольников – чернецы Досифей, Феодосий и Пафнутий ушли на Куму. Пойманы были: атаман Иван Заец, Семен Колодин, Семен Попилин, Семен Распопин. «За поруки» были оставлены Илья Зерщиков, Иван Терской, Лев Епифановской[253].

Пять лет спустя казак-раскольник Саратовец объяснял крымскому хану, у которого искал убежища: «А как нам на Дону жить? Старую веру ныне выводят, а держат новую веру и крестное сложение не так, как прежде бывало, и для той новой веры с Дону у нас к Москве забрали людей добрых и заслуженных, Кирея Матьеева с товарыщи и показнили неведомо за что, и нам на Дону поэтому жить нельзя…»[254] Таково же было мнение и многих оставшихся на Дону казаков.

Громадное влияние оказало дело раскольников 1688 г. и на внутреннюю борьбу партии. Старшины подняли голову и, опираясь на поддержку Москвы, стали управлять Доном по-своему. Но внешнее спокойствие, воцарившееся на Дону, не означало того, что казачество примирилось с ограничением своей политической свободы и независимости.

То, что происходило на Дону, в 1688–1708 гг. было несомненной прелюдией к восстанию Булавина. В стрелецких бунтах конца XVII – начала XVIII в. возлагали надежду на революционность и свободолюбие Дона. Цыклер, участник и организатор заговора против Петра в 1697 г., предполагал: «как буду на Дону у городового дела в Таганроге, то, оставя ту службу, с Донскими казаками пойду к Москве для ее разорения и буду делать тоже, что и Стенька Разин…» Казак П. Лукьянов из донской зимовой станицы 1697 г. грозился: «дай нам сроку, поворотимся мы (на Дон), как государь пойдет (за границу) и учиним по-своему. Полно, что и преж сего вы нам мешали, как Стенька был Разин, а ныне мешать некому…» Тот же П. Лукьянов говорил: «как вы, стрельцы, пойдете с Москвы на службу (в Азов), и в то число наши казаки зашевелятся», и пояснял, что революционным элементом на Дону являются «голые казаки верхних городков…». Лукьянов повторил и ту мысль, что и раскольники 10 лет назад: «казаки отпишут для помощи Турецкому султану о помощи для московского разоренья, и он пришлет к ним в помощь кубанцев (татар), так они великое разоренье учинят…» 4 марта 1697 г., на Красной площади, вместе с Цыклером и 4 его сообщниками, был казнен и Лукьянов[255].

В 1698 г. московские стрельцы, отбывшие два года на тяжелой службе в Азове и посланные, вместо Москвы, прямо в Великие Луки, возмутившись в походе, требовали: «немцев побить, бояр, идти к Москве, и к донским казакам ведомость послать…» Донцы в Черкасском, узнавши о казни стрельцов, говорили писарю из Воронежа: «Знать и ты – потешный! Дай только нам сроку, перерубим мы и самих вас, как вы стрельцов перерубили…»[256]

Тогда шли повсюду слухи, что Петр I не вернется из-за границы, и казаки говорили: «Если великий государь к заговенам к Москве не будет, то нечего государя и ждать! А боярам мы не будем служить и царством им не владеть, и атаман нас не одержит, и Москву нам очищать – воевод будем рубить…» Таким образом, казаки, признавая национальное верховенство царя, не признавали и в идее боярского правления на Руси.

В 1701 г. на Дону шли разговоры: «Азову за государем недолго быть; Донские казаки, взяв его, передадутся к Турскому султану по-прежнему» (?!)… Другие говорили: «теперь нам на Дону от государя тесно становится; как будет к нам на Дон, – мы приберем его в руки…» Для нас интересно это заявление, что на Дону от Петра «тесно становилось…». По этому делу были затребованы с Дону в Преображенский приказ казаки: городка Тишанки – Андрей Поминов с матерью да Левка Сметанин; городка Нижнего Чиру – Игнат Пчелинец. При розыске оказалось, что Сметанин, со слов раскольничьего пустынника Авноха, поселившегося на р. Белой Калитве, говорил, что «царь Иван Алексеевич жив, и живет в Иерусалиме для того, что бояре воруют. Царь Петр полюбил бояр, а царь Иван чернь полюбил»[257]. И в этих слухах сказалась старая вера в крестьянского и казачьего, «справедливого» царя и старая же ненависть к «лихим боярам…».

В 1705 г. в Астрахани вспыхнуло восстание посланных туда из Москвы на службу стрельцов. Зачинщики восстания, еще до отъезда на Низ, на совещании в Коломне, говорили, что хорошо бы «если в Астрахани людей смутить, и Дон, и Яик потянут с вами же… малые люди того же желают и ради вам будут, можно старую веру утвердить…».

В грамотах к Войску Донскому восставшие заявляли, что восстали за старую веру, против немецкого платья, табаку, брадобрития и непосильных податей. Грамота уверяла, будто бы «воеводы, начальные люди заставливали» астраханцев «кланяться болванным кумирским богам». Кумирские боги эти были на самом деле «столярной работы личины деревянные, на которых у иноземцев и у русских начальных людей кладутся накладные волосы для бережения, чтоб не мялись…». Обращение астраханцев имело кратковременный успех у терских и гребенских казаков, но не на Дону. Помимо того, что «прелестные письма» попали к старшинам на Низ, а не к верховой голытьбе, некоторую роль сыграло и то, что воронежский губернатор Апраксин двинул на Дон войска, а перед ними казацкие слободские полки, не очень расположенные к донцам. «О походе своем» Апраксин написал к донцам «и пустил эха, чтоб их привести тем в размышление…».

В результате «размышления» донцы к бунту не пристали. В сентябре 1705 г. атаман легкой станицы Кочетов объяснял это боярам следующим образом: «Итем-де они, донские казаки, пред иными народами от него, великого государя, пожалованы и взысканы, что к ним и по се число о бородах и о платье… указу не прислано, и платье-де они ныне носят по древнему своему обычаю, как кому из них которое понравится: иные-де любят носить платье и обувь по-черкесски и по-калмыцки, а иные обвыкли ходить в русском стародревнего обычая в платье, и что-де кому лучше похочитца, тот тако и творить, и в том же между ими, казаками, распри и никакого посмехания друг над другом нет; а немецкого-де платья никто из них, казаков, у них на Дону не носит… и охоты-де у них, кроме изволения государского, к тому немецкому платью нет…» Кочетов оговаривался, что в случае повеления, «и они-де его воли государской противны не будут…»[258]. Но, понятно, что Петр I не особенно стремился поднять Дон, посягая на внешние отличия местной жизни. Он послал на Дон громадное «жалованье» и клейноды, но не забыл потребовать, чтобы среди «пущих завотчиков» отнюдь не позабыли донского казака Елисея Зиновьева, которого астраханцы выбрали у себя в атаманы. Зиновьев был колесован в Москве[259].

За потерею права убежища политического и религиозного пришла очередь и за правом убежища социального. На Дон бежали не только крепостные. Туда бежали и стрельцы, и драгуны, и прочие воинские чины. В 1673 г. из отряда воеводы Ивана Хитрово, стоявшего на Дону, бежало до 1500 человек. Войско разослало грамоты, требуя, чтобы беглецов ловили. Верховые казаки делали им вспомоществование, снабжали провиантом, судами, отпускали их в украинные города или же держали по городкам для работ. «Кто не послушает нашей войсковой грамоты, и на той станице наша пеня войсковая: век бить и грабить и суда им не будет и впредь в такой нашей войсковой пене милости не просить…»[260] Однако войсковая грамота была грозной лишь на словах. Дон принимал и беглых воинских людей, и крестьян.

Особенно страдали от побегов крепостных помещики украинных уездов. Отовсюду неслись их вопли к правительству о необходимости не только требовать выдачи беглых рабов с Дону, но и о том, чтобы не пускать казаков на Русь, в украинные уезды, ничего им не продавать, не ссужать, «казакам на городских и уездных всяких чинов жителей суда и управы не давать, кто казаков пришед что принесет также не отдавать…»[261].

Такова была, например, программа, которую тамбовские помещики рекомендовали правительству в 1685 г. Их можно понять, потому что при появлении казаков в украинных уездах за ними бежали на близкий Дон целые села крепостных и холопов. Правящее сословие на Руси требовало от правительства обеспечения его прав на труд и личность крестьянина. Несомненно, что и государство страдало от такой утечки плательщиков податей и воинов в соседнюю вольную колонию.

Результаты побегов на Дон хорошо изображены в «подписной челобитной», которую подали царю в 1690 г. «стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы рязанские, шацкие, рижские помещики, и дворяне городовые, рязанцы, мещеряки, ряшане, копейщики, рейтары и дети боярские, мурзы, татары и солдаты выборных полков…». «Бегают, – писали эти многочисленные представители украинного поместного землевладения, – от нас люди и крестьяне, с женами, с детьми на Дон, и на Хопер, и на Медведицу беспрестанно, многие села и деревни запустошили; домы, животы, лошадей и всякую рухлядь без нас, как мы бываем на службах и в отъездах, грабят, остальных людей и крестьян наших подговаривают жен и детей наших в избах и хоромах заваливают колодами, детей наших режут и побивают до смерти и в воду, ругаясь, сажают. Теперь мы от этого побегу разорены без остатка, а государевой службы отбыли, и за этих беглых задворных людей и крестьян платим ямские и рублевые деньги и стрелецкий хлеб, и делаем городовые поделки…»[262].

13 октября 1684 г. коротоячане подали царям челобитную «всем городам и уездам на разорителей и из городов беглецов и на подговорщиков, на донских казаков. Будучи они, Донские казаки, в легковых и зимовых станицах на Москве и по вашей государской милости обогатясь вашим жалованием, едучи с Москвы р. Доном мимо Коротояка на Дон, и свойственников и работников наших, мужеска и женска полу у нас, холопей ваших и сирот ваших подговаривают с животами нашими с собою на Дон их тайно…»[263].

Правительство вняло жалобам помещиков. С 1673 г. начались требования Москвы о выдаче беглых и до первой четверти XIX в. можно насчитать более сотни указов, посвященных этому вопросу, воспрещающих принимать беглых в казаки и, вообще, укрывать их на Дону. В 1675 г. на требование выдачи в Москву некоторых казаков, обвинявшихся в разбоях и грабежах, Войско отвечало, что наперед сего оно никогда не выдавало людей с Дону, ибо существование Войска поддерживалось приходящими на Дон людьми. Яицкие казаки, в 1684 г., когда Москва потребовала выдачи двух беглых стрельцов («оба Ивашки, а прозвищем Тига да Гога»), «отвели в войсковую избу» подьячего, привезшего царский указ, и «велели посадить его на чепь». Войско Донское поступало менее «независимо». В 1691 г. (8 августа), требуя у Москвы удовлетворения за незаконный арест донцов астраханским воеводой, Войско угрожало, что «от них из войска многие разбредутся куда кому сручно, а в Русь иной и не пойдет для того, что у них люд вольной и беглые от бояр люди и крестьяне, им негде деваться…»[264].

В 1688 г. благодаря разгрому партии независимости («раскольничьей») многие раскольники бежали с Дону на Куму, где стали жить вольно, на территории «шевкала» (шамхала Кабардинского) и в Азове. Эти эмигранты, отчасти звали донцов к себе, отчасти вместе с турками нападали на Войско, желая согнать донцов с Дону и основать свое войско, подвластное султану. Войско предостерегало царя, пробив требования о выдаче с Дону, заявляя, что в этом случае «врогов изменников и дураков явится у них много… туда жь в погибель к раскольникам пойдут…».

В 1682 г. в первый раз последовало запрещение принимать в верховых городках свободных и помещичьих людей. В следующем году стали принимать известные нам более строгие меры против увода беглых зимовыми станицами. В 1685 г. вследствие помянутого выше челобитья «тонбовских» помещиков, Боярская дума приговорила, а царь указал: «людем и крестьяном учинить заказ под смертной казнью, чтоб никто в казачьи городки не бегал, на границе с Войском учинить заставы и сторожи крепкие…»

Ничто не помогало. «Избывая теготы», московские помещичьи «люди и крестьяне» бежали на вольный Дон, заселяя пустопорожние места по Дону, Хопру, Медведице, Бузулуку, Донцу. Равным образом быстро заселялись места по притокам Северного Донца: Бахмуту, Деркулу, Айдару и обеим Калитвам. В последнем районе столкнулись три колонизационных волны: одна была правительственная московская, другая – находившаяся под правительственным покровительством – народная, малороссийская, в лице слободских казачьих полков; третья – вольная донская, великороссийская, народная колонизация. Роковым для Дона оказался вопрос о Бахмутских солеварнях. Но и, вообще, Петр I не только поддержал мощною рукою притязания изюмских слободских казаков против донцов. Он вскоре уже поставил вопрос о независимом существовании Дона. Вольная донская колония снова, как и 100 лет назад, в эпоху великого колонизатора – царя Бориса, стояла на путях великой России к южным морям. Столкновение было неминуемо. И оно вскоре разразилось. Но ему предшествовал ряд мер Петра I московского правительства к постепенному овладению колонией изнутри.

Так как Дон не выдавал беглых, то в 1698 г. состоялся боярский приговор о посылке в донские и хоперские городки сыщиков для поимки беглых людей и крестьян[265]. Это была полумера, потому что «сыщики» не имели права действовать самостоятельно, но должны были обращаться за содействием к войсковым, а затем станичным властям. Можно себе представить, как сердечно их на Дону принимали. В Войске были еще сухо официальны, но в городках делалось все, чтобы миссия «сыщиков» оказалась безрезультатной.

Тогда Петр I посягнул на автономное право Дона распоряжаться внутри Войска землею и постройкою городков. К тому же ему хотелось иметь охрану двух новых почтовых трактов. В 1700 г. он дал указ войсковому атаману Илье Григорьеву (Зерщикову) и Войску Донскому: «указали мы вам сего настоящего лета верховых донских городков казаков, которые живут по Хопру и по Медведице, и по разным рекам, перевесть и поселить по двум дорогам к Азову, одних до Волуйки, а других от Рыбного к Азову же, чтобы те оба пути впредь были населены и жили; а буде вы, атаманы и казаки, нынешнего лета казаков не сведете и не поселите, и по нашему указу те Хоперские и Медведицкие казаки поселены будут в иных местах». Намек был довольно ясный, но Войско не исполнило повеление полностью: оно поселило лишь до 1000 семей на речках: Кундрючье, Лихой, Донце, Каменке, Белой и Черной Калитвах, на Березовой, Тихой и Грязной. Верховые же казаки не были обеспокоены.

Тогда, в 1703 г., Петр послал из Разряда двух стольников – М. Пушкина и М. Кологривова в казачьи городки, лежащие по Дону, Хопру, Медведице, Бузулуку и Донцу до Паншинского городка (вверх) для разбора и переписи «казаков-старожильцев» и «новоприхожих людей, которые в тех местах по наезду явятся…». Посылка царских чиновников из Разряда для «разбора» казаков на Дону была вторжением в донскую автономию. Петр I начинал уже вольных донских казаков трактовать как московских служилых. Более того, стольники должны были выслать с Дону на «прежние места» (то есть к рабовладельцам) тех, кто «зашел на Дон» после 1695 г., наказавши их и отославши каждого десятого в Азов на работы, включая сюда и тех, кто зашел на Дон до 1695 г., но не участвовал в походах под Азов. Городки, поселенные на дорогах от Азова к Волуйкам и Рыбному, оставить на прежнем месте, но выслать тех, кто зашел в эти городки после 1701 г. Станичных атаманов стольники обязывали подпискою, дабы они беглых, под страхом смертной казни, к себе не принимали. Таков был указ 11 июля 1703 г.[266]

Войско запросило царя, сообщая ему, что «верховых казацких городков казаки в великом сумнении пребывают, чая на себя государского гнева». Оно просило оставить тех, кто зашел до 1695 г., так как они хотя и не участвовали в Азовских походах, но оставались для охраны городков. Многие из них и родились в городках. Петр указал «казаков обнадежить, понеже его… гнева на тех… казаков нет…» и (что) имеет «их всегда в своей… милости как и прочих нижних городков казаков…». Переписка же учинена «к лучшей явственной смете, сколько по Дону тех верховых… городков старых и новопостроенных числом и как какому городку имя или звание, и что в них людей, и нет ли откуда каких беглецов и пришлых людей, о чем ему, великому государю, многое есть челобитье разных помещиков и вотчинников, что люди их и крестьяне, бегая со многими их крадеными пожитками, ухораниваются в тех верховых городках…». В успокоительной грамоте дело обстояло так, будто на Дон приехали два ученых географа и статистика. «Однако-жь, – заключала грамота, – великий государь всем по Дону стоящим городкам указал по (то есть после) той переписке быть в прежнем состоянии, где который городок стоит, не перенося тех городков на иные места…»[267]

Грамота 15 марта 1704 г. заканчивалась словами: «только болше того… иных городков и поселений без нашего именного указу строить вам казакам не велеть…» Это был новый удар внутренней автономии Войска. 14 мая 1705 г. Петр I повелел: «впредь на заполных речках на Московскую сторону Северского Донца без нашего указу никому вновь селитца не велеть, а которые поселены по Северскому Донцу городки Старый Айдар и выше Айдара иные, до сего указу, и тем городкам быть по-прежнему…» Что же касается городков Нового Айдара, Осинового Ревенека и – на Тишанке, то Петр I повелел: «жителей тех городков перевесть и поселить за Северским Донцом…»

Войско ничего не сделало для исполнения повеления. Оно просило оставить городки по р. Айдару: Новый Айдар, Беленский, Закотный и Кабаний. 7 июля 1706 г. Петр I снова приказал «городки, которые поселены не по указу и на шляхах, а именно: Новый Айдар, Шюльгин, Осиновой Ревенек, на Красной Кабаньей, и которые построены, кроме старого Айдара, по иным запольным речкам, после Азовской службы, – свесть и старожитных казаков… перевесть за Северской Донец, а новопришлых, которые пришли из наших, великого государя, украинных городов, бегая от службы и от азовских и корабельных работ, распрося, выслать за провожатым (то есть под арестом) в украинные городы, кто отколь пришел». В Закотном и Беленском позволялось оставить лишь «старожильцов».

Не довольствуясь довольно сердитым повторением указа, Петр послал на Дон, для наблюдения за исполнением указов, своего комиссара: «для того ныне послан к вам с Москвы стольник наш Леонтий Шеншин, которому велено у вас быть до тех мест, как по-прежнему и по сему нашему указу то все исполните…»[268]

Еще в майском указе 1705 г. Петр приказывал казакам: «беглецов и никаких пришлых и работных людей ни откуда не принимать; за укрывательство таких беглецов казаки сосланы будут вечно на каторги, а пущие заводчики без милости казнены будут». Таким образом, через голову донской власти Петр грозил уже непосредственно гражданам вольной колонии.

Пока российская верховная власть путем указов и посылки комиссара пыталась вмешаться во внутреннюю жизнь Дона, подчиненные агенты ее, вторгаясь в донскую территорию, действовали еще решительнее. Чиновники Адмиралтейского приказа, присланные в Воронеж, для описи корабельного леса, въезжали на Дон и «самопроизвольно» высылали казаков в Россию. Того же приказа майор Шанкеев, явившись на речку Богучар, уже занятую донцами, не уведомив Войско, стал разорять Богучарский казачий городок, а жителей высылать в Россию. Донская и московская колонизация Дикого поля встретились лицом к лицу.

На западе земли донских казаков завязалась борьба с казаками Изюмского полка. В 1701 г. на территории Бахмутского казачьего городка открылись солеварни, куда потянулись жители из Тора и других мест. Полковник Изюмского полка Шидловский, подкрепляя новых поселенцев слободскими казаками, стал теснить донцов, разорял городки по речкам Бахмуту, Красной и Жеребцу. Наконец, казна сама наложила руку на соль, отбирая ее и у донцов, и у изюмских казаков. Станичный атаман Бахмутского городка, из трехизбянских казаков, Кондратий Афанасьев Булавин, вел неустанную войну со слободскими казаками, терскими жителями и другими переселенцами из-за соляных угодий. В октябре 1705 г. он разорил варницы слободских казаков. Присланного в июне 1706 г. от Адмиралтейского приказа дьяка Горчакова, который с отрядом явился для разбора дела, он посадил под караул, пока не получил ответ от войскового круга на свое донесение. Булавин поступил как добрый гражданин Донской республики, ожидая повелений верховного ее органа – круга – и не допуская чуждого чиновника распоряжаться на Донской земле. Круг не разрешил Горчакову делать опись разграбленных варниц, так как они были учреждены изюмскими казаками на Донской земле. Прибывшие же из Черкасского старшины вступили с Горчаковым в долгие юридические прения и отправили его восвояси. Шеншин, по-видимому, так и не поехал на Дон. Да и что он сделал бы, без войска, среди вооруженного народа. В 1707 г. Петр I принял решительную меру, которая повела к роковому столкновению между вольной колонией и великой метрополией. Он послал на Дон полковника кн. Юрия Долгорукого с отрядом в 1000 человек. Неизбежность грядущего столкновения с Доном была ясна иностранцам еще в 1702 г. Так, австрийский посол (25 декабря 1702 г.) писал в Вену об «опасности казацкого мятежа, ежечасно возрастающей…»[269].

И столкновение разразилось.

Глава 15

Восстание Булавина. 1707–1708 гг

Карательная экспедиция князя Ю. Долгорукого взволновала весь Дон. Атаман Лукьян Максимов и старшины дали Долгорукому в помощь для розыска Ефрема Петрова, идейного вождя московской партии, и еще четверых старшин. Но сами они, и рядовое казачество, все были потрясены фактом военной экспедиции в пределы Войска. Старшины сами приняли на Дон немалое количество беглых и в казаки, и к себе в работники; рядовое казачество, особенно же «новоприходцы», сочувствовало беглым. Казаки же тех городков, куда направлялся Долгорукий, видели гибель неминучую: возвращение в рабство к помещикам и Московскому государству, тяжкие наказания и даже смерть. К тому же Долгорукий мало разбирался в том, кто и с какого года «зашел» на Дон. И вольных граждан Донской республики, которые хотя бы участием в многолетних войнах за Россию приобрели себе право личной свободы, Долгорукий бил, гнал и разорял без пощады. В восьми только городках по р. Айдар он схватил более 3000 человек для отправки в Россию.

По-видимому, не без участия старшин, вслед за Долгоруким, были разосланы по станицам грамоты с призывом бить сыщиков.

Когда эта грамота попала в Бахмут, она попала на почву, вполне подготовленную. Булавин, уже ведший тяжкую борьбу с надвигавшейся на Войско правительственной колонизацией и защищавший вольности Войска и «казачий присуд» от московских чиновников, немедленно стал действовать. Склонив на свою сторону донецкие и по запольным речкам стоявшие городки, он устроил съезд на р. Хопер, где положено было начать восстание.

В ночь на 9 октября 1707 г. в Шульгинском городке на Айдаре князь Юрий Долгорукий и с ним тысяча солдат и офицеров регулярных войск были истреблены. Старшины успели ускакать.

Войсковые казаки с Лукьяном Максимовым во главе выступили из Черкасска и разбили Булавина у городка Закотного на р. Айдар. Верные царю казаки, «переимав многих рядовых, наказание чинили, носы резали больше ста человекам, а иных плетьми били и в русские городы выслали, а пущих заводчиков, близ 10 человек, повесили по деревьям за ноги, а иных перестреляли в смерть, а 12 человек послали к великому государю…».

Булавин, бежавший «в Запороги», звал тамошнее казачество к совместному выступлению. Кошевой, не соглашавшийся на это, был «скинут» радою с атаманства. Его преемник держался по отношению к Булавину благожелательного нейтралитета. Запорожцы решили – позволить Булавину «прибирать» вольницу, а пойти с ним явно на великороссийские города только тогда, когда он призовет к себе на помощь Белгородскую (Аккерманскую) и Ногайскую Орды, горских черкес и калмыков.

В начале 1708 г. Булавин разослал свои грамоты: «От Кондратия Булавина и от всего съездного войска походного Донского в русские города начальным добрым людям, так же и в села, и в деревни, посадским и торговым, и всяким черным людям челобитье; ведомо им чинят, что они всем войском единодушно – вкупе в том, что стоять им со всяким раденьем за дом Пресвятой Богородицы и за истинную веру христианскую и за благочестивого царя, и за свои души и головы, сын за отца, брат за брата, друг за друга, и умирать за одно…»

Булавин призывал «начальных добрых людей и всяких черных людей всем также стоять вкупе» с казаками и не опасаться обид. «А которым худым людем, и князем, и бояром, и прибыльщиком, и немцом, за их злое дело отнюдь бы не молчать и не спущать ради того, что они вводят всех в Еллинскую веру и от истинной веры христианской отвратили своими знаменьми и чудесы прелестными…»

Затем Булавин запрещал «напрасно бить, грабить и разорять…». «А по которым городам по тюрьмам есть заключенные люди, – и тех заключенных выпустить тотчас без задержания…» Приказ об освобождении всех вообще заключенных, независимо от их вины, мало согласовался с призывом бороться за «благочестивого царя». Вряд ли боярский царь казался Булавину «благочестивым». Очень дурной привкус имело заявление, что «Запорожские казаки, и Белгородская орда, и многия орды» обещали помощь свою восставшим.

Действительно, Булавин посылал татар и казаков с письмами «в Ачуев (на Азовском море) к Хасану-паше, на Кубань к Сартлану-мурзе и к Кубанским казакам Савелию Пахомову с товарищи». Последних официальные документы эпохи называют «ворами и изменниками, Окреанами, которые живут на Кубани». На письмо азовского царского коменданта ачуевский паша отозвался, что эмиссары Булавина были высланы с Кубани «с безчестием», и что хан Крымский предписал крымцам и кубанцам жить с (русскими) азовцами «смирно и в дружелюбии».

Хотя Булавин и уверял, что он «за благочестивого царя», старшины в Черкасском истолковали его выступление как сепаратистское. Карательный отряд из Черкасского, под командою старшин Тимофея Федорова и Матвея Матвеева, 8 февраля 1708 г., разгромил булавинцев на Хопре. В своем донесении Войску старшины именовали восставших «ворами, отпадчиками, отметчиками» и сообщали, что они их «под его, великого государя, руку подклонили…».

Затем был созван съезд из верховых городков донских, и хоперских, и бузулуцких, и медведицких, на котором присягали снова Петру, после чего по станицам «учинены приговоры» о смертной казни для «воров», а за попустительство им со стороны станицы – «на той станице по приговору Войска Донского войсковая пеня без пощады, а станицу ту всю разорить…».

Не ограничиваясь внутреннею своею расправой, Войско (вернее, черкасские казаки) отослали в Москву под стражею: и казака Беляевской станицы Кузьму Акимова, выдававшего себя на Хопре за Булавина, с пятью товарищами, и «пойманных пущих бунтовщиков и забойцев Староайдарской станицы Ивана Пожара и Святолуцкой станицы знаменщика Ивана Емельянова», и даже приехавших с повинною представителей Федосеевской станицы. В Москве всех их из Посольского препроводили в грозный Преображенский приказ.

В марте 1708 г. появился на Хопре подлинный Булавин. Здесь центром его войск стал Пристанской городок. Против Булавина был двинут из Азова так называемый Азовский казачий полк (полковника Николая Васильева), из служилых казаков. Васильев, вместе с атаманом Лукьяном Максимовым, встретил Булавина (8 апреля 1708 г.) выше Паншина городка, на р. Лисковатке. Казаки верховых городков из отряда Л. Максимова потребовали «пересылки с ворами». Когда старшина Ефрем Петров собрал войско в круг и докладывал ему о своих переговорах с Булавиным, верховые казаки изменили, а булавинцы внезапно ударили и одержали победу. Васильев еле убежал в Азов, а Максимов с Ефремом Петровым – в Черкасск.

Тогда 26 городков по Хопру, 16 – по Бузулуку, 12 – по Северскому Донцу восстали и присоединились к Булавину. В Тамбовском и Козловском уездах жители деревень выбирали атаманов и есаулов и чинили расправу по казацкому образцу. Снова начиналось насаждение казатчины, как и при Разине.

28 апреля Булавин с 15 000 войска подошел к Черкасску. 1 мая атаман и четверо старшин были выданы Булавину. 6 мая 1708 г. Лукьянову и шести старшинам отрубили головы. Ефрем Петров, идеолог единения Дона с Москвой, заявил пред казнью: «Хотя я от вас и умру, но слово мое не умрет. Вы этот остров такому вору отдали, а великому государю тот остров знатен, и реку великий государь всю очистит, и вас, воров, выведет…»

Из Черкасска Булавин послал «отписки» на имя Петра I «его царского величества в полки полководцам» одинакового содержания. Он сообщал: «в нынешнем 1708 г., мая во 2-й день, пришед мы войском походным в Черкасской, собрався по Дону, по Донцу, по Хопру, по Бузулуку и по Медведице и со всех заполных рек для перемены и выбору иных старшин, атамана Лукьяна Максимова, Ефрема Петрова с товарыщи, видя мы Войском Донским за нами атаманами и старшинами многия к нам неправды, и разорение, и всякие нестерпимые налоги…»

Далее Булавин определял точнее обиды от старшин: «и которое его, великого государя, присылается к нам, войску, годовое денежное и хлебное жалованье, также и за Астраханскую службу двадцать тысяч рублев, также и в нынешнем 1708 г. присланные же десять тысяч рублев, и того… денежного жалованья, нам они, старшины, в дуван нечего не давали. Да они-ж, неправые старшины, Лукьян Максимов с товарыщи против прежних… великого государя указов… о непринимании новопришлых с Руси людей, и они, старшины, с Руси людей многое число принимали и о заимке юртов без нашего войскового ведома письма многия давали, и за те письма многия к себе взятки брали…»

Таким образом, Булавин изобличал старшин в неисполнении того самого указа, из-за которого была предпринята экспедиция Долгорукого. «И, – продолжал Булавин, – по… великого государя указу и по грамотам велено новопришлых с Руси всяких чинов людей с 203 года выслать в Русь по-прежнему в старые их места, откуда кто пришел, и они неправые старшины, Лукьян Максимов с товарищи, не одних пришлых с Руси людей, многое число и старожилых казаков, которые пришли лет по двадцати и больше, и тех всех неволей в Русь выслали, и в воду, ради своих взятков, сажали, и по деревьям за ноги вешали женска пола и девичья, тако же и младенцев межь колод давили и всякое ругательство над нашими женами и детьми чинили, и городки многие огнем выжгли, а пожитки наши они, старшины, на себя отбирали, и то они чинили не против (то есть не согласно) его, великого государя, указу…»

Обвинения против самоуправства старшин были, как мы видим, двоякого рода. Высылка на Русь «старожилых» казаков и насилия были связаны, очевидно, главным образом, с поведением старшин, помогавших Долгорукому в его карательной экспедиции. Но поведение старшин в вопросе о распределении жалованья, о принимании на Дон беглых за взятки, о разграблении войсковых земель – все это показывает, что «собрание старшин» уже в начале XVIII в. подавляло волю круга, что демократический образ правления на Дону превращался уже в аристократический.

Грамота пыталась оправдать убийство Долгорукого. Его «убил не один Кондратий Булавин, (а) с ведома общего нашего со всех рек войскового совету», убил за действия Долгорукого вопреки указу царского. Здесь авторы грамоты поддерживали обычную фикцию, что царский посланец хотел причинить зло Войску вопреки царской воле.

«Также, – писалось далее, – мы войском и своих старшин, за неправду, Лукьяна Максимова с товарищи шестью человек, казнили смертию, а вместо их, по совету, всем Войском Донским иного атамана, Кондратья Афонасьева, и старшин, кто нам, войску, годны и любы, выбрали… и от него, великого государя, не откладываемся (!) и желаем ему… всем войском и всеми реками всеусердно по-прежнему непременно служить… и в том ныне… крест всем войском целовали…»

Итак, выходило, что казаки лучше знали волю Петра, чем Долгорукий. Кроме того, произошло восстановление демократического правления, круг сменил неугодных и казнил преступных старшин, и Войско не помышляло о сепаратизме. Булавин говорил правду, потому что Дон не думал порывать с Россией. Он хотел лишь сохранения автономии. Однако, ввиду вооруженного наступления метрополии на колонию, Булавин считал нелишним добавить в грамоте, что они «и межь себя войском учинили в любви и в совете за братство по-прежнему» присягу. Он просил «великого государя полководцев» не ходить на Дон. Если же они пойдут и «насильно» поступят с Доном, то, – как писал Булавин, – «и в том воля его, великого государя, мы Войском Донским реку Дон и со всеми запольными реками уступим и на иную реку пойдем…». «А будет мы войском ему, великому государю, на реке годны и в винах наших милосердно простит, а на реке жить по-прежнему укажет, и о том, мы ожидать премилосердого указу желаем…»

Итак, повстанцы языком XVII в. уверяли Петра, что они готовы уступить ему всю территорию Дона и уйти «на иную реку». Но в то же время они искали союзников и (17 мая 1708 г.) писали от Войска Донского Войску Запорожскому грамоту, напоминая, что «от себя напред сего писали, чтобы нам дали (запорожцы) от себя руку помощи и быть бы вам с нами вкупе единодушно…». Они напоминали, что во время пребывания Булавина в Запорожье донцы и запорожцы «межь себя советовали и души позадавали, чтоб всем вам с нами, войском Донским, быть в соединении и друг за друга радеть единодушно…». Но из Запорожья никто не пришел. «…А ныне нам, войску Донскому, слышно чинитца, что-де собранием государевы полки пришли разорять наши казачьи городки и… хотят-де итить под Черкасской, и мы всем войском Донским просим у вас… у всего войска Запорожского милости, если вам слышно про приход царевых полков на наше разорение, и вы нам дайте помощи, чтоб нам стать вкупе обще, а в разорение нам себя напрасно не отдать… Если государевы полки станут нас разорять, и мы им будем противиться, чтоб они нас в конец не разорили напрасно, также-б и вашему войску Запорожскому зла не учинили…» В конце грамоты донцы повторяли формулу союза: «чтоб нам жить вкупе и во всяком добром совете и друг за друга постоять в правде и свое здоровье нам межь собою оберегать купно».

Булавин пытался поднять бунт в Азове, сносился с таганрогским протопопом о том же относительно Таганрога, писал к татарам. Но переписка его была перехвачена. Запорожье осторожно выжидало результатов. Увлекшись желанием быть избранным в атаманы на Черкасском майдане и ниспровергнуть старшинское правление, Булавин раздробил свои силы.

Этим временем бригадир Шидловский, во главе слободских служилых полков, 1 июля разбил отряд Драного, а вслед за тем 1500 запорожцев в Бахмуте, и с радостью доносил царю, что им «конклюзию учинил: Бахмут выжгли и разорили», то есть уничтожили донской Бахмутский городок.

6 июля сам Булавин потерпел поражение под Азовом. Тогда черкасские казаки избрали в войсковые атаманы Илью Зерщикова, одного из видных вождей раскольничьей партии 1688 г. 11 июля Зерщиков осадил курень Булавина, и он «видя свою погибель застрелил себя из пистоли до смерти…».

Схваченные «советники его проклятые» были выданы в Азов[270].

Петр I отправил на Дон князя Василия Долгорукого, брата убитого Юрия, повелевая ему «ходить по тем городкам, которые пристают к воровству, и оные жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колеса и колья, дабы тем удобнее оторвать охоту к приставанью к воровству людей; ибо сия сарынь, кроме жесточи, не может унята быть…». Давши такую программу и такую оценку донцам, Петр I рекомендовал узнать, «как казни вершить», из донесения князя Юрия Долгорукого, усмирявшего разинский бунт. Вообще, у Дона с именем князей Долгоруких связаны воспоминания малоприятные.

Меншиков очень скептически расценивал положение дел на Дону. 7 мая 1708 г. он писал царю о замыслах Булавина насчет Азова и Таганрога и заключал: «по всему признаваем, что уже все они (онские) казаки заодно…» 27 мая Петр отвечал: «необходимая мне нужда месяца на три туда (на Дон) ехать, дабы с помощью Божией безопасно тот край сочинить, понеже сам знаешь, каково тот край нам надобен…»[271]

Итак, считая положение весьма серьезным, Петр хотел сам ехать на Дон. В день нападения Булавина на Черкасской один из его помощников, Лукьян (Лучка) Хохлач, был разбит на р. Курлаке. Казаки отряда Хохлача заявляли: «если побьем царские полки, пойдем на Воронеж, тюремных сидельцев распустить; судей, дьяков, подьячих и иноземцев побьем…» В прокламации («прелестном письме») к солдатам они писали: «Идете вы к нам в Донские городки для разоренья. За что вам (нас) разорять? нам до вас дела нет, ни до бояр, ни до солдат, ни до драгун. Мы стоим за веру христианскую, что почали Еллинскую веру веровать. Нам только дело до Немцев и до прибыльщиков и до неправых судей»[272]. Из этого воззвания выходит, что в 1708 г. Войско не стремилось уже насаждать свои порядки в метрополии, а хотело лишь отстоять свободу веры, право убежища и автономию для Дона.

19 июня 1708 г. Петр I послал князю Василию Долгорукому следующий приказ: «Как будешь в Черкасском, тогда добрых обнадежь, и чтоб выбрали атамана доброго человека, и, по совершении оном, когда пойдешь назад, то по Дону лежащие городки по сей росписи разори и над людьми чини по указу: надлежит опустошить по Хопру сверху Дристанной по Бузулук; по Донцу сверху по Луган; по Медведице – по Усть-Медведицкой, что на Дону. По Бузулуку – все. По Айдару – все. По Деркуле – все. По Калитвам и по другим Задонным[273] рекам – все. А по Илавле, по Илавлинской, по Дону до Донецкого надлежит быть так, как было…»

Если взглянуть на карту, то станет ясно, что, в лице Петра, великая метрополия, охватившая вольную колонию со всех сторон, пыталась уменьшить на третью часть территорию колонии. Князь Долгорукий, с пути в Черкасской, писал Петру 15 июля, что «пошел к Черкасскому для лучшего укрепления казаков. Вашему величеству известно, какие они шаткие люди, и нынешний атаман» (Зерщиков) «какого он состояния…». На Дону «все изменили сплошь…». Ссылаясь на пример стрелецких бунтов, Долгорукий писал, что и на Дону «в лице выберут дураков, а сами из-за них воруют; так (собственно) как в Черкасском, так и во всех станицах первые люди все сплошь воровству (измене) причастны…». «Надобно определение с ними сделать, чтоб и впредь им нельзя не токмо делать, (но) и мыслить и вольность у них убавить…» Особенно важной мерой для России Долгорукий считал: «которые городки вновь поселились верхние близ наших городов, – чтобы конечно у них отнять…» В этой программе действий, начертанной Долгоруким, с чрезвычайной ясностью вскрывается противоположение Дона и России, «их» городков и «наших» городов, намечается аннексия той части колонии, которая приблизилась к пределам царства, и – план борьбы с республиканским строем вольной колонии.

26 июля под Черкасским атаман Зерщиков, с всею старшиною и знаменами, встретил Долгорукого знаками рабского подчинения. 29 июля были выданы представителю царя 26 человек «пущих заводчиков». «Все сплошь черкасские, – писал Долгорукий царю, – в том воровстве равны, и сам атаман Илья, и есаул Соколов, будучи у меня, сказали, что они все этому делу виновны…» «…А что ваше величество изволил ко мне писать, чтоб выбрать атамана человека доброго, – и ручаться по них невозможно… Одно средство – оставить в Черкасске полк солдатский…» На это Петр отозвался: «Оставили вы полк в Черкасском, а то, кажется, не добро ради многих причин, а лучше оному быть в Азове, а когда понадобится, только тридцать верст оттуда…» Петр I хотел иметь орудие против непослушного Дона, но не желал раздражать присутствием оккупационного отряда в самой столице Войска.

Что касается репрессий, то Петр полагал, что, вместо того, чтобы «всех сплошь рубить», надо «заводчиков пущих казнить, а иных на каторгу, а прочих высылать в старые места, а городки жечь по-прежнему указу. Сие чинить по тем городкам, которые велено вовсе искоренить, а которые, по Дону старые городки, в тех только в некоторых, где пущее зло было, заводчиков только казнить, а прочих обнадеживать, а буде где какую противность ныне вновь сделают, то и всех под главу…».

Гибель Булавина Петр I торжествовал молебствием 23 июля. Азовского губернатора Толстого повысил чином, Долгорукого произвел из майоров в подполковники, солдатам дал трехмесячное не в зачет жалованье. Разрозненные отряды булавинцев – Голого, Драного, Некрасова – были разбиты один за другим, хотя они и имели временные успехи, успели «показачить» города Камышин, Царицын и подымались даже вверх по Волге. Некрасов бежал на Кубань, где отдался под покровительство крымского хана. Он был выдворен на Таманском острове между Таманью и Копылом, в 30 верстах от моря, где основал три станицы: Себелей, Кара-Иггат и Контиде. Здесь нашел он донских эмигрантов-раскольников, бежавших в 1688 и 1692 гг.[274]

К осени отправлены были в Москву переловленные, оставшиеся в живых, Никита Голый, Максим Маноцков и другие булавинцы. По оговору Голого был схвачен и отправлен в Москву сам войсковой атаман Илья Григорьев Зерщиков. Всем им на Красной площади отрубили головы.

«Усмирение» Дона носило демонстративно жестокий характер. Долгорукий с регулярными солдатами, слободские (малороссийские) служилые казаки, калмыки ходили по Дону, жгли, резали, вешали казаков, спуская по Дону плоты с повешенными. От 7 до 10 тысяч казаков было истреблено в порядке репрессии, не считая погибших в бою. Обозначенные в «росписи» Петра «городки» были сметены с лица земли. Бассейн Донца, отрезанный от Войска, был присоединен к Бахмутской провинции; земли по Айдару пожалованы Острогожскому казачьему полку, потрудившемуся при усмирении; земли в верховьях реки Хопра, опустевшие после разорения станиц Пристанской, Белявской, Григорьевской и прочих, прирезаны были к Воронежской губернии. Граница Дона с северо-запада, севера и востока определилась на долгое время.

Но еще важнее, чем потеря миллиона десятин земли, чем эмиграция одних и гибель других казаков, были для Дона результаты в области внутреннего управления Дона и внешнего его положения.

Метрополия готовилась проводить в жизнь программу кн. В. Долгорукого: на Дону нужен был атаман, хотя и выборный, но «добрый человек», то есть сторонник Москвы. Затем нужно было Дону «вольности убавить». Высоко символический характер имела сцена, происшедшая 19 апреля 1709 г. в Черкасском, на месте собраний круга («войсковом майдане»). Только что лично прибывший туда Петр I приказал взоткнуть на колья головы обоих атаманов революционной эпохи: Булавина и Зерщикова. Грозный царь, окруженный «знатною и разумною старшиною», пришел на майдан полюбоваться на поверженное в прах донское народоправство. Юридически оно просуществовало еще 14 лет (до 1723 г.). Но ему уже не суждено было воспрянуть после 1709 г. Наставал период правления старшин и атаманского самовластия, автономии окраинного сатрапа, раба самодержавного владыки[275].

То обстоятельство, что донские политические эмигранты нашли себе убежище в Турции, очень волновало Петра. 1 сентября 1709 г. Толстой вел из Азова переговоры с турками насчет некрасовцев. Объявляя 22 февраля 1711 г. войну Турции, Петр ставил в вину султану намерение его «войну продолжать и чрез бунтовщиков-казаков мазепинцов и булавинцов, в Турскую область ушедших, возмущение в его царского величества государствах сочинить…». Не оставлял Петр некрасовцев своим вниманием и после прутского поражения[276].

Глава 16

Дон в эпоху областной автономии. 1721–1775 гг

В 1721–1775 гг. Дон не менял своих границ. Во время турецкой войны, при Анне, был взят при помощи донских казаков Азов, находившийся, фактически, до 1741 г. в обладании России. Но он не был присоединен к Войску, находясь в управлении комендантов. По Белградскому миру 1739 г. укрепление его пришлось разорить и сдать туркам. В 1741–1766 гг. Приазовье именуется «барриерою», землею «лежащею впусте между двумя империями». С 1769 г. Азов и восстановленный Таганрог отходят наконец в полное и окончательное обладание России, закрепленное в 1771 г. Кючук-Кайнарджийским миром.

Передача сношений с Доном из Иностранной в Военную коллегию (3 марта 1721 г.) знаменует для юриста утрату Доном его государственности[277]. Государственная автономия сменилась областной, довольно широкой, просуществовавшей в полном объеме до 1775 г. Потеря государственности немедленно же сказалась на сношениях Войска с окрестными народами.

В 1726 г. «комисальные дела об обидах с турской стороны» производил генерал-кригс-комиссар и воронежский губернатор Чернышев. В 1728 г. некоторыми дипломатическими правами был облечен обер-комендант Транжамента генерал Тараканов по делам с ханом Крымским, пашою Азовским, а также с калмыками. В 1730 г. казакам было предложено из Петербурга вести дело с дербетовскими калмыками «через Иностранную коллегию». В 1733 г. была сделана попытка отнять у Войска право выдачи заграничных паспортов, которое хотели передать обер-коменданту крепости Св. Анны, но Войско резко протестовало, заявляя, что право это древнее и теперь «яко бы за какие прослуги отнято». Поэтому право это было Войску возвращено с извинением, что «в Коллегии иностранных дел о прежних обыкновениях» Войска насчет «пашпортов нималого известия не обретается…». Но вместе с тем предписано было выдачу паспортов чинить «с твердым о шпионстве рассмотрением» и сообщать о выданных паспортах обер-коменданту крепости Св. Анны к сведению.

Таким образом, постепенно исчезло право внешних сношений Войска. Правда, в XVIII в. Войску поручалось посылать «добрых шпионов» для разведывания. Более того, войсковой атаман Данило Ефремов был облечен полномочиями сноситься по всем делам с калмыками, кубанским мурзою и ачуевским агою. Он самостоятельно решал пограничные дела, входя в сношения с Иностранной и Военной коллегиями. Но «положенные на Ефремова по-тамошнему пограничию дела» были ему поручены в силу особого доверия к нему лично императрицы и правительства. И он действовал уже не от имени Войска, не в силу собственного права, а по поручению общегосударственной власти, как ее агент.

Остатком былых посольств в Москву были станицы, ездившие ко двору, но совершенно утратившие дипломатический характер. В 1731 г. установили заново число этих станиц: одну зимовую и по пяти легковых в год. В 1734 г. предложили заменить провиант деньгами. В 1739 г. пытались отменить зимовые станицы в Москву, но затем восстановили. Станицы просуществовали до самого конца XVIII в.[278] Привозили в «бударах» царское жалованье, устраивали им «встречу» по станицам и в Черкасске. Все это проделывалось в силу упорства казачьей массы: дух уже отлетел от этого учреждения; жалованье давно уже можно было перевести на деньги; порох и другие воинские припасы поставляли Войску приазовские царские крепости. Но казачество не хотело расстаться с обрядами, в которых жила память о былой независимости Дона.

Главным средством для подчинения вольной колонии власти Петербурга явилось сперва воздействие на выборы войскового атамана. На место арестованного Зерщикова, по личному желанию Петра, был избран Петр Емельянов Рамазанов. Царь выразил также желание, чтобы Рамазанов атаманил до смерти, без смены. Круг исполнил волю царя. В 1715 г. комендант Транжамента доносил, что «после погребения Емельянова, по их обыкновению, был войсковой круг для избрания атамана. Собрались все станицы, и большая часть приговорила быть атаманом из старшин Василию Фролову; меньшая же часть за старшину Максима Кумшацкого; однако-жь решено было у них быть войсковым атаманом Кумшацкому и насеку ему вручили впредь до указа…». Последние слова показывают, что с 1709 г. атаманы уже утверждались царем. Кумшацкий был, по-видимому, казачьим кандидатом, а Василия Фролова, сына знаменитого Фрола Минаева, выдвигала, очевидно, московская партия. В 1717 г. атаманом избрали Василия Фролова. И Войско просило «для подтверждения того себе указу, понеже им без войскового атамана пробыть невозможно…». В ответ прислана была грамота 18 января 1718 г.: «Указали мы, Великий государь, на Дону у вас войсковым атаманом быть тебе, Василью Фролову, по выбору всего Войска, впредь… до нашего указа беспеременно…» Это первый указ, который мы знаем, об утверждении атамана, притом без права перемены его кругом, до царского указа. Этим актом наносился новый удар автономии Войска, правам круга.

Когда Василий Фролов «умре», то казаки «выбрали и учинили войсковым атаманом» донского героя Ивана Матвеевича Краснощекова (1723), но Петр I его не утвердил, а «в атаманах быть, впредь до нашего указа» повелел «из старшин Андрею Лопатину». Таким образом, последним (до 1917 г.) правившим на Дону выборным войсковым атаманом был Василий Фролов, а последним избранником круга – Краснощеков.

Андрей Лопатин правил Доном до 1735 г., до дня смерти. Сменил его наказный атаман Иван Фролов, брат Василия. Оба эти наказных атамана, как ставленники верховной власти, чувствовали себя в полной зависимости от нее.

4 марта 1738 г. в именном указе своем Анна объявила: «понеже Мы за благо и потребно рассуждаем, при Донском войске особливого для нынешнего военного случая, вместо наказного атамана, которым доныне войсковые дела управляемы были, определить войскового атамана; того ради Мы оного войска старшину Данилу Ефремова за долговременные и ревностные ево нам и предкам нашим службы, в оный чин войскового атамана всемилостивейше жалуем»[279]. Таким образом, петербургские канцелярии, после 30-й летней практики утверждений, а потом назначений атаманов на Дон, стали рассматривать звание и должность войскового атамана как какой-то «чин». В грамоте на Дон это было изложено несколько приличнее: «пожаловали мы Войска Донского старшину Данилу Ефремова… к оному войску Донскому настоящим войсковым атаманом…»

Данила Ефремов был сыном удавленного в 1708 г. за преданность России Ефрема Петрова и, в свою очередь, преданным слугою престола. Он правил Доном с 1738 по 1753 г., оказывая до самой смерти (1763) сильнейшее влияние на донские дела. Уже в 1749 г. сын его, Степан Ефремов, назначен был «войсковым наказным атаманом» и заменял отца во время отлучек того с Дону.

Отмена выборности войсковых атаманов превратила окончательно государственную организацию Войска в военную и хозяйственную общину донских казаков. Смерть Петра, ослабление России при ближайших преемниках великого императора, приостановка движения России к южным морям, превращение Дона на полвека в пограничную область России – все это явилось причиной того, что историческое донское право сохранилось в неприкосновенности еще полвека (1725–1775). К сожалению, политика Московского царства, а потом и империи, построена была на подавлении местных автономий, на политике внешнего механического объединения и подавления. Благодаря этому все, что было самобытным, своеобразным, подавлялось насильственно и истреблялось. В частности, демократические республиканские колонии оказывались препятствием для движения империи к морям, хотя именно высокое религиозное и национальное самосознание донского казачества и других вольных казачьих «войск» обеспечило русскому народу обладание Юго-Востоком Восточной Европы.

Яицкие казаки говаривали: «живи, пока Москва не узнала». Донцы пережили период, когда Москва «узнала» о них, когда самодержавие протянуло руку для подавления республиканского уклада, когда помещики заставили правительство нарушить право донского убежища и посылать отряды «сыщиков для выимки беглых» рабов и крепостных. При самодержавно-крепостническом укладе метрополии временное ослабление ее давало передышку вольной колонии. А между тем Дон всегда желал процветания России и боролся за это.

Положение России при преемниках Петра Великого способствовало увеличению власти атамана и ослаблению значения центральной власти. Вместе с тем власть круга была почти сведена на нет. Естественно, что Ефремов, пользовавшийся полным доверием общегосударственной власти, сделался на Дону владетельным князем, своего рода «великим герцогом Донским».

Психологически понятно, почему в 1753 г., покидая по своему желанию пост атамана, Данила Ефремов пожелал передать Дон сыну в наследство. 8 мая 1753 г. Данила Ефремов просил: его «за старостию от управления атаманского уволить». 12 августа 1753 г. вышел прелюбопытный указ Елизаветы, которым устраивались семейно-служебные дела Ефремовых, а за компанию и – Войска Донского. Степан Ефремов назначался войсковым атаманом. «А также, – говорилось в указе, – Данило Ефремов, сам желая ее императорскому величеству услугу показывать, представил себя в случаях, бываемых по донскому пограничному месту, против неприятеля Войском Донским командовать и во всяких нужных приключениях распоряжения чинить, и для того ее императорское величество, видя его в воинских и пограничных делах искусство, которому должен он и сына своего, Степана, обучать, пожаловала его, Данилу Ефремова, за многие его и верные службы, чином армейского генерал-майора, под которого командою, доколе он жив, должен быть сын его, войсковой атаман Степан Ефремов, со всем Войском Донским, и в нужных делах по его ордерам и наставлениям поступать, и обо всем им обще обстоятельно доносить Военной коллегии. Даниле Ефремову давать жалованье по чину генерал-майорскому с рационами и деньщиками из воинской суммы, а для отправления секретных дел дать ему писаря и адъютанта, тако-жь сто человек казаков из Донских, кого он сам выберет…»

Удивительный документ, установивший лет на десять двоевластие Ефремовых. Точно в предчувствии грядущего, автор указа напоминал обоим Ефремовым о совместной подчиненности их Военной коллегии. В 1759 г. Даниле Ефремову пожалован был чин тайного советника, совершенно странный для донского атамана, да еще за участие в Семилетней войне[280].

Каково было правление Данилы в области внутренней жизни Дона, видно из донесения, посланного в Петербург старшиною Серебряковым. «Войско Донское, – писал Серебряков, – пришло в наибеднейшее состояние и крайнее разорение от наглого нападения, неутомимого лакомства и нестерпимого насилия атамана Данилы Ефремова. Посылаемые от него старшины и прочие его люди, вверх по Дону, Донцу, Медведице, Хопру, Бузулуку и во всех станицах делают великие притеснения; станичных атаманов и казаков немилосердно бьют понапрасну и берут большие деньги, которые делят с атаманом, отчего почти все станицы сильно задолжали, бедные казаки принуждены юрты (земли) свои, сенокосы и прочие угодья заложить у старшин с большими процентами, и горько все плачут, не имея ни откуда защиты. Старшины не только имение, но и законных жен у бедных казаков отнимают».

«Жалованья государева присылаются на все Войско Донское ежегодно по 7000 руб., да хлеба по 7000 четвертей; из этой присылки атаман раздает по малому количеству хлеба, и то на половину Войска, а 65-ти станицам ни денежного, ни хлебного жалованья не производит. Рыбные ловли атаман у казаков отнял и отдает от себя на откуп за большие деньги; лавки, где съестные припасы продаются, у всех отнял и продает припасы, какою ценою хочет. От его злобы двое старшин – Котлюбанцев и Фальчинский – с Дону сбежали неведомо куда. Атаман отдает кабаки откупщикам…»

«Сын его, Степан Ефремов, наказный атаман атамана Терского в тюрьме уморил, и от этого страха восемь человек казаков на Кубань ушли; да он же Степан, с женою развелся без всякой вины, и женился на другой, а первая его жена пропала».

«Почти во всех станицах беглых бурлаков умножилось до несколько тысяч, и атаман дает им паспорты. Ежегодно в верховых станицах казаки заготовляют множество леса и водою сплавляют до Черкасского под предлогом, что тот лес надобен на городовое строение» (то есть на крепостные укрепления в Черкасском). «Но атаман употребляет его на свои постройки. Атаман войсковых старшин в тюрьму и на цепь сажает, и морит безвинно, и старшинство отнимает, а других сын его бьет смертельно…»[281]

Из этого донесения выясняется яркая картина экономического всевластия донской старшины и атаманского произвола. Рыбные ловли, съестные лавки, приготовление и продажа вина, царское жалованье и т. д. – все это было общим достоянием Войска, а распоряжение ими – прерогативой круга. Между тем Ефремовы распоряжались по-свойски и с рядовым казачеством, и с войсковым имуществом, и с самими старшинами – правящим сословием на Дону.

Благодаря отмене выборности атаманов войсковой атаман внутри Войска стал независимым и от круга, и от старшин. Назначенные атаманы были поставлены зато в подчинение центральной власти. В эпоху Лопатина, Ив. Фролова и Ефремовых стало обычаем, чтобы атаманы ездили в Петербург, как они писали, «по всеподданнейшей рабской их должности для всенижайшего рабского поклонения». Проще говоря, они присвоили себе звание атамана зимовой станицы.

Переход в ведение Военной коллегии унизил атамана, которому стали писать из коллегии угрозы, что за молчание на запросы коллегии «вы (атаман) истязаны будете жестоко». Или угрожали атаману, что «и он без тяжкого штрафа не останется» за неаккуратную высылку беглых. Уезжая из Войска, войсковые атаманы, по своему усмотрению, оставляли, вместо себя, наказного атамана. Военная коллегия вмешивалась и в это дело и предписывала, например, Даниле Ефремову, чтобы наказного атамана Емельянова, «как человека торопливого и неудоб дознанного наказным атаманом вместо себя не оставлял».

Подчинение Войска Военной коллегии сделало донцов и яицких казаков из вольных служилыми. В составе Военной коллегии было образовано «казачье повытье» (отделение), преобразованное впоследствии в «казачью экспедицию». В подчинении коллегии Войско находилось с 1721 по 1812 г. Военная коллегия вела казакам только учет, выплачивала жалованье деньгами и провиантом. Она совершенно не касалась внутренних распорядков Войска, отношений казаков к их будущим начальникам из казаков же и подготовки этих последних к начальствованию отрядами[282].

В 1722 г., вслед за подчинением Войска Военной коллегии, вместо дьяка, для письменных дел и управления Войском учреждена была войсковая канцелярия, или канцелярия Войсковых дел, как ее изредка называли. Все войсковые дела сосредоточились в этом бюрократическом учреждении, сменившем войсковую избу. Войсковой дьяк остался начальником войсковой канцелярии. С момента основания войсковой канцелярии Военная коллегия начала требовать от нее срочных ответов, как от губернии и провинции. С большим трудом, после ряда грамот с напоминаниями, Войско входит в новое для него положение провинции Российской империи.

Совет старшин, негласно и неформально состоявший при атамане, стал отныне называться «Сбором старшин в войсковой канцелярии». В приговорах сбора мы находим перечисление присутствовавших на нем лиц: войсковой атаман, человек 15–20 старшин; «для докладу – войсковые есаулья…». Старшины слушали судебные и административные дела и постановляли приговоры, которые дьяком заносились суммарно в книгу. Порядок управления был весьма патриархальный.

Несмотря на возраставшее самовластие атамана и старшин, Дон производил на сторонних наблюдателей впечатление «республики», «страны народного правления». Еще в 1730-х гг. Манштейн называл Дон «республикой, добровольно подчинившейся покровительству России…». «Двор обращается с ними с большою мягкостию и обходительностию», – писал он. Донцов называл он «нацией», из «главных офицеров» (старшин) которой избирается «глава их республики», утверждаемый двором[283].

Академик Гмелин (в 1769 г.) говорит о Черкасске как о месте, где казаки, «рассуждая по образу общенародного их правления, собираются в важных случаях, советовать между собою, где также находится верховный их суд, которому они все подчинены…»[284].

Войсковой круг собирался в эту эпоху гораздо реже. Состав его был традиционный: жители 11 станиц города Черкасска, станичные атаманы и «старики» ближайших к Черкасску станиц. В случаях, когда делались торжественные объявления наград, прием «будар», чтение манифестов, в круг допускались, помимо выростков и малолетков, «приписные станищные малороссияне». 1 января продолжали производиться в кругу выборы всех административных лиц, кроме атамана. В мае, в присутствии представителей станиц, происходило распределение жалованья. В этом же кругу происходило разбирательство важнейших судебных, особенно же межевых дел. Иногда, по случаю половодья, майский съезжий круг фактически происходил на Аксайских буграх, у ст. Аксайской.

Как быстро падало значение круга, видно из ходатайства 1740 г. о знамени. Войско просило (29 апреля) пожаловать ему знамя, которое «при публичных церемониях в круг выносится». Но пожалованию знамени сами казаки придавали большее значение, нежели Военная коллегия. Они настаивали на пожаловании «против прежних примеров», то есть с прежним значением[285].

Политическое значение круга упало, но было еще довольно значительно. Круг избирал зимовые станицы, до 1754 г. – старшин, до 1765 г. – в военные должности, независимо от избрания им также всей войсковой администрации (кроме атамана).

Во внутренних делах своих, в эпоху преемников Петра, Войско было предоставлено само себе. В то время, когда Малороссия пережила ряд перемен в 1726–1727, 1747, 1764 гг., то направленных к укреплению связей ее с Россией, то восстановлявших ее автономию, Войско Донское жило и развивалось (1725–1775) под властью назначенных атаманов. Последние правили сперва по совету со старшинами, а потом стали обходиться и без него. Самовластию Ефремомых не было границ. Центральной власти было не до Дона. Он жил, управлялся и судился по своим обычаям, на своем историческом праве, «по ихнему нерегулярству», как выражались в питерских канцеляриях.

В политическом отношении это была эпоха тихая, но особого доверия к Дону не было. В 1717 г. один из «прибыльщиков» подал Петру I записку, «каким образом донских казаков воздержать от мятежей и пресечь их бунты и непостоянство и прием из Российских городков сходцев и беглецов»[286].

В прямой связи с восстанием 1707–1708 гг. Дон охватили рядом крепостей: Новой Павловскою на р. Осереде, Бахмутской, Лютиком (1708–1713 гг., на Дону), Хоперской, Транжаментом. Из них лишь Транжамент поставлен был на Донской земле близ Черкасска[287]. Державное право Дона создавать новые городки подверглось ограничениям уже в начале XVIII в. В 1734 г. Войско испросило разрешение Сената Кабинета министров на то, чтобы «Беляевскую станицу никуда не переводить», но Военная коллегия предписала переименовать ее в Трех-Островянскую. В 1742 г., по поводу предположения Войска поселить по Донцу меж Усть-Быстрянской и Усть-Белокалитвенской станицами вновь казачью станицу, Войску из Петербурга напомнили указ «блаженные памяти» императора Петра I его «жесточайшее запрещение», а проверку, надо ли и «для каких имянно резонов новую станицу селить», поручили обер-коменданту крепости Св. Анны. Образование в начале XIX в. в Задонской степи станиц Махинской, Кагальницкой, Мечетинской и Егорлыцкой произошло уже по высочайшему повелению.

Вместе с тем при Петре I продолжалось вмешательство во внутреннюю жизнь Войска. В частности (3 февраля 1721 г.), предписывали «Донских казаков с реки Бузулука за дальностию свесть и поселить ниже Паншина по казачьим прежним городкам «сколько где пристойно…»[288].

Из политических выступлений эпохи можно отметить лишь некоторые весьма слабые связи между Доном и царевичем Алексеем Петровичем, а также дело о самозванстве 1732 г. Последнее дело объяснялось, во-первых, непривычкою народа видеть на троне женщину, во-вторых, жаждою демократического народного царя, который освободил бы казаков от чрезмерных тягостей службы, защитил бы старую веру от гонений, а «чернь» от бояр.

В 1732 г. атаманом Яменской станицы был арестован казак (из «новоприходцев», беглый драгун) Ларион Стародубцев, выдававший себя за царевича Петра Петровича, сына Петра I. Он хотел набрать «охочих людей» и идти к Москве, побивая тех, кто не будет к нему приставать. На мысли о самозванстве его навел странник Тимофей Труженик, объявивший вскоре себя царевичем Алексеем Петровичем в селе Чуеве, Тамбовского уезда. Собирая вокруг себя группу приверженцев, Стародубцев заявлял, «батюшкино царство службами растащили, а как я сяду на царство, то служба уймется на десять лет…». Самозванцем было составлено два манифеста («ярлыка»), один к казакам донским, другой, вообще, ко всему народу и казакам. В «ярлыках» Стародубцев писал: «проявился Петрович старого царя и не императорский, пошел свои законы искать отцовские и дедовские… Мы, Петр Петрович, покладаемся на казаков, дабы постояли за старую веру и за чернь, как бывало при отце нашем и при деду нашем, и вы, голутвенные люди, бесприютные бурлаки, где наш голос ни заслышитя, идитя со старого закону денно и ночно…» Самозванец обличал Петра, который заставил его, «царевича», и народ страдать за старую веру, который «излюбил себе властников, кормных боровьев…». Стародубцев заявлял, что он «тогда же от императорских законов пошел на вольную реку, а теперь я хочу умышлением своим вступить на отцовское и дедовское пепелище и вам бы, всякому нашему государству, сему ерлыку верить и поступать смело не опасая себя ничего…».

Стародубцева отослали из Черкасского в Москву в контору Тайной канцелярии. 27 октября 1733 г. Тайная канцелярия положила резолюцию – отрубить самозванцам головы, взоткнуть головы на кол, а тела – сжечь. Казнь Стародубцева совершена была по месту преступления, в станице Яменской. Там же отрубили головы девяти его сообщникам, казакам станиц Дурновской и Березовской и бурлакам[289].

Глава 17

Система жалованных прав и привилегий в XVIII–XIX вв. Право на землю и угодья

В момент соединения Донской республиканской колонии с империей (1721) не состоялось никакого акта, который определил бы конституцию края и права граждан его в составе империи. Не было издано ничего подобного тем пунктам, которые, с 1654 г., подтверждались царями в отношении Малороссии[290]. Взамен этого, в течение всего XVIII в. издан был ряд жалованных грамот Войску, сделавших донских казаков привилегированным почти во всех отношениях сословием империи, включая сюда, конечно, и одиозную привилегию поголовной и пожизненной военной службы со снаряжением за свой счет.

Сперва это были царские грамоты, потом указы, наконец, в XIX в., решение высших судебных учреждений империи по вопросу о применении этих прав и привилегий. «Акты, относящиеся до истории Войска Донского», собранные генерал-майором Лишиным, состоят в значительной части из груды разновременно изданных по отдельным случаям грамот XVII–XVIII вв., подтверждавших то или иное право Войска. Историки русского права совершенно не занимались до сих пор историей права на Дону, и ни один из них не изложил основ того сепаратного имперского законодательства, которое определяло жизнь Донского края.

Располагая эти грамоты по отдельным вопросам и рубрикам, мы получаем в результате целую систему жалованных прав и привилегий. Все эти акты имперской власти хранились в войсковой канцелярии, в войсковом архиве (в соборной колокольне, в Черкасске). Но архив неоднократно страдал от пожаров, и тогда Войско просило и получало подтверждение своих прав и преимуществ. Тем не менее Дон и Войско хорошо знали и помнили свои права, хотя они и не были сведены в какой-либо общий Свод или Уложение. Причина этого заключалась в том, что все разновременно высочайше пожалованные Дону права и привилегии были не что иное, как естественные права, которые издавна были присущи и власти, и населению края. Дону и казачеству эти права были известны искони. Высочайшие грамоты делали изьятие из имперского права, основами которого были: самодержавие, централизация, крепостное право. А основами неписаного донского казачьего права были народоправство, самоуправление, свободное использование естественных богатств, политическая и гражданская свобода. Таким образом, российская власть повелевала признавать в пределах империи те права, которые принадлежали донским казакам, как гражданам вольной колонии, но противоречили имперским нормам. Признание прав казачества имперской властью было неполное, да и не могло быть полным, ибо суверенные нрава Войска перешли к российским монархам, а Дон из государства стал лишь провинцией, хотя и автономной.

Система жалованных прав и привилегий, создавшаяся естественно в начале XVIII в. и развивавшаяся в течение XVIIIXIX вв., составилась из трех элементов: 1) прав исконных, 2) прав, полученных от царя в эпоху вассалитета (1614–1671); 3) прав, пожалованных «за службу» в XVIII в. К исконным правам, естественно принадлежавшим Войску, как государству, относились право Войска на землю, на всю территорию Войска; право свободного использования естественных богатств и угодий, в частности право рыбной и звериной ловли. Важнейшими исконными правами Дона были «особое управление» в военном и гражданском отношении и право суда на основании «войскового права»; особый образ служения казачества.

Исконные естественные права Войска – на землю, воды, охоту, рыбную ловлю и использование прочих угодий (лес, впоследствии – недра) – приняли форму жалованных привилегий уже тогда, когда край постепенно утрачивал свою государственную автономию и становился автономной провинцией царства. У исторических границ Войска появились «новопришельцы»: запорожцы, вернувшиеся при Анне в российское подданство; возрожденное в XVIII в. волжское войско; малороссийские слободские казаки; жители приазовских крепостей; воронежские однодворцы и т. п.

Спор из-за земель с новопришельцами вынудил казаков, еще в начале XVIII в., обращаться неоднократно к верховной власти с домогательствами и просьбами закрепить за Войском его право на его земли и воды. Попытка вооруженною рукою отражать притязания пограничных граждан метрополии и самой метрополии, предпринятая Булавиным, кончилась печально. Ставши подданными той же власти, коей подчинялись и «новопришельцы», надо было поражать захватчиков юридическими, а не палочными аргументами. Поэтому приходилось прибегать к авторитету – верховной власти. Таким образом, естественное право Войска переставало быть самодовлеющим, становилось в зависимость от подтверждения его царской властью.

Особое управление Войском заключалось в самоуправлении Дона в центре и на местах; в выборности всех (кроме атамана) властей военных, гражданских и духовных; в войсковом происхождении всех, без исключения, местных властей; в управлении и суде на основе местного донского права, местными людьми; в свободе граждан от податей, налогов, повинностей и постоя и в полной финансовой и хозяйственно-административной автономии Войска; в полном равенстве всех граждан, независимо от временного исполнения ими тех или иных обязанностей.

Особое служение донского казачества заключалось в сохранении за Войском Донским значения самодовлеющей военной, административной и хозяйственной единицы. Внутренняя военная организация Войска и отдельных отрядов, подготовка и назначение командного состава, снабжение казаков оружием, лошадьми, провиантом и боевыми припасами – все это было делом Войска, но не имперской администрации, которая присылала лишь по-прежнему жалованье на все Войско, не касаясь распределения его, и давала выходящим с Дона на государеву службу отрядам годовое жалованье, не входя в рассмотрение вопроса об использовании и распределении его. Все казаки, сохраняя в рядах отряда строгую дисциплину, оставались вольными гражданами, которые судились лишь войсковым казачьим судом, которых никто, даже царь, не мог закрепостить кому бы то ни было. Все воинские чины, вплоть до походного атамана, были избирательными. Донские казаки сохраняли обязанность, лежавшую на них, как на гражданах вольной республики, – поголовно и пожизненно защищать родной край, выходя на службу по первому же требованию Войска со своим конем, снаряжением и вооружением.

В этих чертах ясно видны все признаки свободных граждан и вольного, республикански организованного края. Когда монархи российские в грамотах своих, при начале своего царствования, подтверждали неизменность «особого служения казачества», то казачество видело в этих словах обещание соблюдать его исконные права в области управления, суда и военной службы. По горькой иронии судьбы, почти все черты автономии были уничтожены в период империи, одна лишь одиозная привилегия – службы за свой счет, со своим конем и снаряжением, пожизненно и поголовно – была сохранена за казачеством до самой великой революции.

Правами, полученными в эпоху вассалитета, были жалованье Войску и беспошлинная торговля. Жалованье предназначалось Войску, как единому целому. Правами же, принадлежавшими гражданам Войска, приезжавшим на Москву и в украинные города, были право беспошлинного привоза и вывоза товаров, свобода от податей и налогов, уплачиваемых российскими подданными; право свободного приезда на Москву и в пограничные (украинные царские) города для торговли, для свидания с «родимцами» и на богомолье. Последнее право было важным в эпоху раздельного государственного существования Дона и России. Оно стало естественным, когда Дон присоединился к России, когда донское казачество стало сословием империи. Но таможенные льготы, в отношении внутренних российских таможенных пошлин, сохранили свое значение для донцов до момента уничтожения последних, до 1753 г.

Жалованными, в истинном смысле слова, могут казаться лишь права, данные казакам в эпоху империи, «за службу». К таким правам, данным в XVIII в., относится право на добывание соли и потребление вина. Но, по существу, и эти оба права были исконными правами донских казаков, и они были лишь защищены от общеимперского обложение сепаратными законами (жалованными грамотами).

Таким образом, наивно было бы думать, что казачьи «права и привилегии» появились в результате «милости», пожалования казакам чего-то нового, каких-то прав, коими они не обладали ранее. Наоборот, до присоединения к России донскому казачеству принадлежали все права свободных граждан свободной республики. А после присоединения лишь часть этих прав была «признана» за казачеством, но и это было сделано не сразу, в общем акте, а по частям, по «случаям», в порядке разрешения конфликтов между имперским и донским историческим правом. Да и эти, частично признанные и закрепленные права, которые для нас воплощаются в общем термине областной автономии, немедленно же начали подвергаться урезкам, ограничениям, и к концу периода империи от всей системы жалованных прав и привилегий ничего не осталось.

Первые споры с новопришельцами у донских казаков, естественно, произошли из-за угодий. Мы знаем уже о столкновении донских казаков с изюмским слободским полком из-за бахмутской соли, которую в конце концов присвоила метрополия. Споры из-за рыбной ловли начались в конце XVII – начале XVIII в. с жителями крепостей Азова и Таганрога, которые попытались захватить в свое исключительное пользование многорыбные гирла Дона. Казакам пришлось поступиться частью прав в пользу новопришельцев, однако основное право их на гирла Дона было за ними признано. Дело было решено указом 1702 г. С 1713 г. по 1738 г. над устьями Дона возобновилась власть турок. Но с 1738 г., когда Азов стал русским, снова возобновились споры из-за рыбной ловли, кончившиеся в 1741 г. Одновременно, с 1730 г., начались препирательства с жителями крепости Св. Анны, с 1761 г. с жителями крепости Св. Димитрия и его пригородов (форштадтов), Ростова и (с 1782 г.) Нахичевани. Обычно верховная власть, подтверждая права Донского Войска на устья Дона, оговаривала право крепостных жителей ловить рыбу для пропитания (не для продажи на сторону). Последним актом имперской власти, в котором были подробно изложены все жалованные грамоты Войску и вся история вопроса, а также окончательно размежеваны права Войска и городов Ростова-на-Дону и Азова, был указ Правительствующего сената от 20 февраля 1819 г.[291]

Меньше результатов для Войска дал спор из-за земли с приазовскими крепостями. Крепость Св. Анны, сменившая собою Транжамент (1730–1761), стояла, собственно, на казачьей земле (несколько верст выше Черкасска). Однако под ее защитою началось поблизости поселение приходивших из России однодворцев и из Украины, так называемых «малороссиян». Войско повело с новопришельцами, оседавшими на его землях, упорную борьбу, которая закончилась лишь через 50 лет выселением однодворцев с рек Тузлов и Санбек за Дон. Гарнизонная канцелярия крепости Св. Анны вступалась за однодворцев. В 1750-х гг. она доносила в Военную коллегию: «Знатно (то есть очевидно), Войско Донское, домогаясь всякими меры, дабы они, однодворцы, яко люди безгласные, по причинимости нападков и совершенно из поселенного их жилища согнаны были» – действует неправильно. «По происхождению тамошних случаев гарнизонная канцелярия довольно известна: весьма более они, однодворцы, приемлют утеснения, нежели как Войско Донское от них обижено…» Канцелярия писала, что к переселению с Дона однодворцев она «никакого резону не признавает…»[292]. Однодворцы выселены были в 1780-х гг. на землю крепости Св. Димитрия за Доном, образовавши селения Батайское и Койсуг.

Крепость Св. Анны страдала от наводнения. Поэтому в 1761 г. основана была на буграх, над так называемым Богатым Источником, у берега Дона, крепость Св. Димитрия Ростовского. Солдатский форштадт крепости с самого начала назывался Ростовом и с 1797 г. стал городом Ростовом-на-Дону. С основанием «Ростовской крепости» споры Войска из-за земли приняли еще более резкий характер. Крепости было отведено значительное количество земли к северу, югу и западу от нее. На восток от Войска отделяла крепостные земли так называемая Кизитеринская балка.

Энергичные обер-коменданты крепости пытались заселить «округу крепости Св. Димитрия», которая причислена была по традиции к Воронежской губернии. Войско упорно боролось против захвата. В 1768 г., под влиянием резких протестов Войска, в Петербурге усмотрели в домогательствах обер-коменданта генерала Потапова «единое искание таких земель и угодий, чтоб на владелых Войска Донского землях сочинить уезд и сделать земское правительство, которого ни по каким «указам и заводить не дозволено…». Коменданту предписали: «сколь можно Войску Донскому, яко уже несколько (!) лет там живущему и службу нашего императорского величества верно производившему показывать дружелюбное пребывание». А на второе засим место отнесено было в этом перечне обязанностей коменданта – «и попечение о крепостных жителях». Вместе с сим «округа крепости Св. Димитрия» была сильно урезана[293].

Однако в связи с окончательным завоеванием в 1769 г. Азова, Таганрога и всего Приазовского края, закрепленных в 1771 г. за Россией миром в Кючук-Кайнарджи, восстановилось положение, создавшееся при Петре (1698–1711).

Гражданские учреждения «округа крепости Св. Димитрия» с 1761 по 1775 г., равно как гражданские учреждения и лица крепости Св. Анны (1730–1761) и Темерницкого порта (1749–1776), подчинялись воронежскому губернатору. В Екатерининскую законодательную комиссию (1767) Ростов (крепость Св. Димитрия) послал трех депутатов: одного от ростовских купцов, одного от однодворцев, одного от Азовского казачьего полка[294].

Чтобы не возвращаться более к Приазовскому краю, упомянем вкратце о судьбах его с 1775 по 1887 г. 14 февраля 1775 г. была образована Азовская губерния, в составе которой в 1777 г. упоминается, как составная часть Азовской «провинции», и «Дмитриевский (то есть крепости Св. Димитрия) уезд». В той же Азовской «провинции», Азовской губернии, числились, на бумаге, и «донские казаки». В 1780 г., вместо Дмитриевского, упоминается уже Таганрогский уезд.

В 1783 г., при создании Екатеринославского наместничества, Приазовье именуется уже Мариупольским уездом, Азовской губернии. В 1797 г. поселение при крепости Св. Димитрия официально именуется «городом Ростовом на Дону», а Приазовье входит в Новороссийскую губернию, как Ростовский уезд. В 1802 г. создается Екатеринославская губерния, куда зачисляется и Ростовский уезд, но Таганрог, как крупный коммерческий порт, выделяется в особое градоначальство. Земли эти населяются при Екатерине отчасти греками (близ Таганрога), отчасти армянами (близ Ростова, 1782), отчасти помещичьими крестьянами, отчасти бурлаками и беглыми из России. Ужасающая административная и земельная чересполосица существует до 1887 г., когда Приазовье присоединяется к Донской области. Через 192 года после взятия Азова царскими войсками донские казаки видят, таким образом, воссоединение Приазовского края, который они всегда считали своим достоянием, с землей донских казаков. Правда, воссоединение это вышло довольно механическим и не имело в виду ни удовлетворить исторические притязания Дона, ни воссоздать административное и хозяйственное единство Донского края.

Что касается прав Войска на земли, отрезанные при Петре, после Булавинского восстания, то Войско не осмеливалось упоминать о них в обращениях к власти верховной. Память о своем донском происхождении хранили казаки, оставшиеся в Хоперской округе, прирезанной к Воронежской губернии, и «прибранные» на службу в казачий Хоперский полк, при Новохоперской крепости[295]. Впервые заявил гласно Дон свои притязания на «дезаннексию» донских земель в эпоху великой революции. В 1918 г., отправляя в Западную Европу генерал-майора Свечина с особой миссией, донской атаман П.Н. Краснов поручил ему требовать присоединения к Дону соответствующих частей Екатеринославской, Воронежской и Саратовской губерний. В частности, Краснов предписывал Свечину отстаивать и присоединение Царицына, оправдывая это требование торговыми, экономическими, а больше всего стратегическими соображениями[296]. Последние соображения были наиболее вескими, ибо исторических прав на Царицын Войско Донское не имело никаких.

При Екатерине с имперской властью, подчинившей себе Приазовский край, донским казакам спорить не пришлось. Удалось лишь отстоять для себя гирла Дона, часть побережья ниже Ростова да право рыбной ловли и звериной охоты. Гораздо удачнее оказалась борьба с казачьими войсками: Запорожским и Волжским.

Правый берег устьев Дона от Темерника на запад, равно как и часть побережья Азовского моря до устья реки Миуса перешли в фактическое обладание России уже с 1737 г. Казаки немедленно же заняли этот район и стали продвигаться за р. Калмиус, но встретились с передовыми ватагами запорожцев. Запорожское войско, отложившееся от России в 1709 г., по 1739 г. жило в пределах так называемой «барьерной земли», в подданстве султана.

За это время запорожцы ловили рыбу в Азовском море не только на северном его побережье, но и на кубанском, близ Ачуева и т. д. Вернувшись в российское подданство, они заняли былые земли (так называемой вольности) Войска Запорожского и стали притязать на все побережье Азовского моря, то есть на всю дельту Дона, вплоть до р. Темерник, и на кубанское побережье. Претензия эта была совершенно необоснованной.

12 мая 1746 г. состоялось оглашение грамоты императрицы Елизаветы, утверждавшей решение Сената по делу о спорах Дона и Запорожья. Донцы, в свою очередь, простирали свои притязания на побережье Азовского моря до р. Берды, ссылаясь на свое владение спорными местами «из давних лет, а в свежей-де памяти от самого первого взятья Азова» (1637). Сперва была сделана попытка поручить развести оба Войска ближайшему агенту имперской власти, обер-коменданту крепости Св. Анны. Но старожилы каждой спорящей стороны хорошо помнили лишь о выгодах своего Войска и забывали все, что было им противно. Поэтому Сенат, «смотря в ланд-карту», разрубил гордиев узел пополам, отдавши донцам земли к востоку, а запорожцам – к западу от реки Калмиус[297].

В 1731 г. было образовано из части донских казаков так называемое Волгское (Вольское) Войско для содержания так называемой «Царицынской линии» между Доном и Царицыном. Размежевание с этим новым войском повлекло некоторые споры, закончившиеся, впрочем, переводом Волгского Войска на Кавказ (1775).

Гораздо серьезнее для судьбы Войска оказались внутренние захваты войсковой земли, совершившиеся с конца XVII в. старшинами. Один из этих захватов любопытен и по юридическим основаниям, и по размерам. Захватывая свободные войсковые земли, а иногда и части станичных юртов, в частную свою собственность, старшины умели всегда получить на владение ими войсковые грамоты, которые, при попустительстве атаманов, щедро раздавала войсковая канцелярия на основании постановления «Сбора старшин». Но старшина Серебряков, в 1762 г., ухитрился получить от Петра III «за услугу» громадный участок войсковой земли в несколько десятков тысяч десятин. Войско начало в Сенате процесс с Серебряковым, тянувшийся много лет, доказывая, что Серебряков ввел в обман монарха и что войсковая земля неотчуждаема и не может быть жалуема отдельным лицам, даже монархом. Но Сенат был формален, а грамота Петра III очень ясна и отчетлива.

Подобный случай более уже не повторялся, но земля осталась за Серебряковым и его преемниками.

15 марта 1766 г. состоялся указ Екатерины II о размежевании земли Войска Донского от всех соседних земель. 10 октября 1786 г., после двадцатилетних работ, пределы земли Войска Донского были установлены в том объеме, в котором они существовали до 1887 г. (до присоединения Приазовья). Наконец, 27 мая 1793 г. дана была Екатериною II грамота «на Дон, в нижние и верхние юрты, всем атаманам и казакам, атаману Алексею Иловайскому, правительству Войска Донского и всему оному Войску». Екатерина писала, что Потемкин, в свое время, поднес ей на подтверждение карту земель, «от предков наших Войску пожалованных, и коих владением казаки донские издревле спокойно пользовались, доколе народное из разных стран стечение и сооружение на окрестных степях градов и селений не произвели соседственных между ними споров о межах…» Эта «карта пограничная войсковая» вмещала в себя все те земли, «на которые казаки донские от давних времен простирали права свои»[298].

Вряд ли обоснованными были в этой грамоте Екатерины II утверждения о пожаловании казакам земель их «от предков» ее. И «права свои простирали» казаки не только на те земли, что попали на карту.

Екатерина II, «желая Войску Донскому доставить бесспорное на вечные времена владение принадлежащими оному землями и чрез то изъявить монаршью свою признательность к ревностной его службе», утвердила карту еще в 1786 г., а «ныне» (1793) препровождала карту эту Войску. «И сию грамоту, – торжественно заканчивала императрица, – собственною нашею рукою (мы) подписали и государственною нашею печатью утвердить повелели». В такой форме урегулирован был империей вопрос о границах Войска и праве Войска на его земли. Согласно грамоте этой, все Войско было признано владельцем всей «Земли Войска Донского».

Таким образом, колония, вошедшая в состав метрополии, постепенно, путем разрешения верховной властью возникающих конфликтов, переходила от владения и пользования землею и различными угодьями на своем праве к целой системе «пожалованных» прав и привилегий[299].

Глава 18

Автономия в области управления и суда

Особый «образ управления» Войска был не чем иным, как областной автономией. В период 1711–1771 гг., если исключить малоудачную по результатам войну с Турцией при Анне, Россия отошла от Азовского моря. Это внешнее обстоятельство сыграло видную роль в продлении Донской автономии. Бессильные продолжать работу Петра, преемники его предоставили, в общем, окраинам свободно жить на основе их собственного права. Местные автономии Прибалтики (Эстляндии и Лифляндии), так называемой старой Финляндии, завоеванной при Петре I, Елизавете, Украины, продолжали свое существование до времен Екатерины II[300]. На юго-востоке и юге продолжали свое существование автономии Дона, Яика, Терека и Запорожья[301]. Широкое народоправство сменилось на Дону правлением старшин. Круг собирался довольно редко, но старшины не совсем еще забыли о своей зависимости от круга. Да и правительство, в отдельных случаях, напоминало атаману, что то или иное действие предпринял он самовольно, «без совету Войска», то есть без согласия круга.

Если бы на Дону укрепился обычай посылать на круг, в Черкасской по 2 человека выборных от станиц, то на Дону мог бы развиться своеобразный конституционный порядок: атаман – назначенный сверху представитель верховной власти; при нем собрание старшин, как совет, представляющий интересы местной аристократии; и – круг, как краевой представительный орган.

Этого не произошло. Атаман делил свою власть со старшинами, но и он, и старшины в равной мере стремились свести к нулю значение круга. Степан Ефремов перестал считаться и со старшинами. Так, вдали от Петербурга, от глаз Военной коллегии, развивалось самодержавие атамана.

Но, несмотря на последнее обстоятельство, выражавшееся в назначении иногда атаманом станичных атаманов, в присвоении им войсковых имуществ и в насилиях над личностью казаков и даже старшин, все же основою управления на Дону было самоуправление. Неписаное донское право было законом и для самовластных Ефремовых.

В этот период умалению подверглась одна из основных черт автономии: выборность всех должностных лиц. Атаманов круг выбирал до 1723 г., старшин – до 1754 г., когда выборы заменили назначением сверху (из Военной коллегии).

В 1765 г. ответственность за состояние военных сил казачьих возложена была лично на начальников. Тогда же предписано было «во всякие чины выбирать достойных, заслуженных и неподозрительных людей по порядку из десятников в сотники, из сотников в есаулы, из есаулов в старшины, из старшин в войсковые старшины по общему приговору…». «Кроме старшин в протчие чины производить атаману с прочею старшиною, по учиненным приговорам, а о старшинах представлять и резолюции ожидать от Военной коллегии, а собою отнюдь не производить…» Было предписано также на службу командировать старшин по распоряжению войскового атамана, «а не по выбору войсковому, ибо до сего казаки начальников себе выбирали из таких, которые слабы были и попустительны и делают единственно то, что казакам угодно…» Указом этим у круга было отнято и передано атаману право избрания походных атаманов; подтверждено право коллегии и назначать в «чин» старшины, но оставлено за Войском право избирать во все чины, кроме старшин.

Избрание становилось действительным, когда атаман и собрание старшин «произведут» избранного кругом «по общему приговору». Это было тоже некоторым ограничением для круга. Кандидатов в войсковые старшины, избранных кругом, можно было лишь представлять коллегии.

Выбор войсковых есаулов, дьяка и всех прочих чинов войсковой администрации оставался за кругом. В 1767 г. старшина и войсковой дьяк Янов жаловался, что «войсковой наказный атаман Сулин, не взирая на приговор многих старшин, станичных атаманов и всего круга казаков, и, не приняв от него, дьяка, представление, имея в руках своих войсковую насеку, безрассмотрительно сыну своему Дмитрию оную из собственного своего произволения ему отдал».

Это назначение (в есаулы войсковые), учиненное «казацким обрядам в противность», было Военной коллегией отменено. Таким образом, коллегия защитила казачье самоуправление и права круга от произвола атамана. В кругу же производился выбор зимовых станиц и эмиссаров и комиссаров Войска (так называли старшин с особыми поручениями от Войска).

Существенным признаком автономии Войска было донское казачье происхождение всех чиновников, церковно– и священнослужителей.

Агенты императорской власти не имели своей компетенции на Дону. Политическими агентами имперской власти в отношении Дона были, в XVIII в., сперва воронежские губернаторы, а затем обер-коменданты приазовских крепостей. Характер поручений, которые давались из Петербурга этим обер-комендантам, виден из инструкции, данной в 1728 г. ген. Тараканову, назначенному в Транжамент (на Дону)[302]. Ему поручалось, помимо военного командования, «при том смотреть, чтоб от донских казаков какой шатости и никаких противных поступков не происходило и о том всякими образы разведывать и, буде что противно усмотрит или за подлинно уведает, до того их не допускать…». Впоследствии эта роль политического наблюдателя и осведомителя переходила последовательно к обер-комендантам крепостей Св. Анны (1730) и Св. Димитрия (1761)[303]. Тараканову же поручили было и сыск беглых на Дону. Последнее обстоятельство едва не вызвало открытого возмущения среди казаков, и Тараканову пришлось спасаться в Транжамент под защиту гарнизона и крепостных орудий. И, по прошению войскового атамана и всего Войска, «за верные их службы» было высочайше повелено «чинить» высылку «зашедших на Дон» лишь с 1710 (а не с 1695) г.[304]

Иногда из крепости производилась своеобразная политическая разведка среди донских казаков. В ноябре – декабре 1773 г. обер-комендант крепости Св. Димитрия генерал Потапов разослал «для наблюдения за донскими казаками» своих офицеров, которые поехали по Дону, Северному Донцу, Хопру, Медведице и Бузулуку. Сделано это было в связи с пугачевщиной, и являлось это событием необычным. Впрочем, в августе 1731 г. Тараканов посылал своих офицеров по станицам для записи желающих переселиться в Волгское Войско[305].

6 февраля 1774 г. в станице Зимовейской, в присутствии присланного от обер-коменданта крепости Св. Димитрия штаб-офицера (майора Рукина) и Войска Донского старшины Туроверова, был сожжен дом Пугачева. Несколько ранее, в 1772 г., в крепость Св. Димитрия увезен был схваченный по высочайшему повелению войсковой атаман Степан Ефремов[306].

Но попытки генералов вмешиваться во внутренние распорядки Дона, хотя и редкие, вызывали сопротивление Войска и не находили себе поддержки в Военной коллегии. Так, в 1737 г., командир корпуса, стоявшего, по случаю войны с турками, в крепости Св. Анны, генерал-аншеф Левашов уволил своею властью в отставку казака Осипа Черного, подавшего ему о том прошение. Войско энергично восстало против подобного вмешательства в его дела и определило Черного на службу вновь. Распоряжение Левашова отменено было Военной коллегией[307].

При Екатерине II были посылки на Дон, от Военной коллегии, генералов для производства следствия о тех или иных непорядках в Войске. Так, в 1763 г. был прислан на Дон генерал Романус для расследования вопроса о хищении старшинами войсковых земель и о поселении на этих землях малороссиян. 7 марта 1772 г. под предлогом заразных болезней и борьбы с ними и «прочих резонов», а также под предлогом «отозвания» в Петербург войскового атамана Степана Ефремова, послан был на Дон недавний усмиритель яицких казаков генерал-майор Черепов, как «особа, которая бы поспешествовала безостановочному течению дел». Ему, однако, при этом деле «не велено было входить ни в какие внутренние собственно войсковые дела, ниже в выборы, наряды и правление…». Это был соглядатай за атаманом, своего рода комиссар петербургского правительства при атамане, а быть может, и кандидат в назначенные атаманы «со стороны», то есть не из донцов. Он прожил на Дону с марта до октября 1772 г. и был изгнан казаками с Дону, при благосклонном попустительстве атамана. Казаки, изгоняя Черепова, защищали себя от «регулярства», а донскую автономию от нарушения.

Борьба с приемом в казаки беглых великороссийских людей повела к усложнению донской администрации. Произошло это так: Войско всегда рассматривало посылку на Дон регулярных воинских команд как попытку нарушить местную автономию. По мнению Войска, на донской территории имели право и должны были действовать лишь местные донские власти.

В XVIII в. Дон был наполнен «бурлаками», беглыми, не принятыми в казачество. Правительство настойчиво требовало выдачи «беглых Российских людей». 20 февраля 1729 г. было повелено привозить их и «отдавать стоящим в городках по квартирам полковникам и офицерам», угрожая «доправить» с атамана и виновных в задержании («передержательстве») беглых «пожилые деньги»[308]. В 1742 г. на Дон был отправлен генерал-майор и 300 драгун для сыску беглых[309]. Такие рейды не могли нравиться казачеству, и в 1749 г. войско, видя в посылке команд в пределы земли донских казаков недоверие к себе со стороны правительства, протестовало и добилось отмены на будущее время подобных распоряжений. Зато Войску пришлось взять на себя заботу о точном исполнении указов о высылке с Дону беглых. Войско прибегло с этою целью, в 1743 г., к учреждению должностей «старшин, находящихся у сыска и высылки беглых». Одновременно Войско стало требовать от станичных обществ «подписки» о недержании беглых. Подписку эту давали станичный атаман и «лучшие старики».

Благодаря этому решению Войска с 1743 г. усложнился административный аппарат Войска. А именно старшины «для сыска беглых», посылавшиеся сперва периодически для объезда известного района, а затем, по исполнении поручения, возвращавшиеся в Войско, стали превращаться в так называемых «сыскных начальников», ведавших делами известного округа. Этим местным агентам Войско стало поручать не только «сыск и высылку беглых великороссийских людей», не только заведывание делами о малороссиянах и бурлаках, не принятых в казаки, но и некоторые чисто казачьи дела (следствия по выдающимся делам уголовным и касающимся Войска, административные дознания) и т. п. При «сыскных начальниках» стали создаваться учреждения – «сыскные начальства» (канцелярия и исполнительный аппарат). Сперва «сыскные начальства» ездили по станицам своего района, и станицы обязаны были отводить им квартиру и давать довольствие натурой. Потом они осели в определенных, более крупных станицах, которые и стали центрами будущих округов. Процесс этот продолжался с 1743 г. по начало XIX в., но уже в 1773 г. «сыскные начальники» сидели в определенных пунктах[310].

Что касается станиц, то, помимо атамана и писаря, «подписные старики», избиравшиеся сбором, стали, естественно, советниками при атамане, членами «станичного правления», и станичными судьями. По-видимому, в тесной связи с переходом Войска в ведение Военной коллегии стоит первая грамота Войска (1721), которою Войско пыталось урегулировать ряд вопросов станичной жизни, вопросов управления в казачьих городках. На первый план грамота войсковая ставила запрещение станицам принимать беглых. За принятие угрожала станичным атаманам и «лучшим людям» смертной казнью. Затем шли предписания: «из своей станицы никуда (казаков) без писем (удостоверений личности) не распускать, а которые у вас есть бурлаки и у их бы были ружья и самим бы вам быть во всякой готовности, вина въявь не курить и на хлеб не выменивать… Выборных станичных годовых атаманов почитать и во всем им быть послушными… Городок крепить, а ежели уде будут в вашем юрту какие неприятельские люди, и их поймать и того же бы часу через степь прямо с письмом доброконных казаков присылать к нам, Войску, в Черкасск немедленно… Попов и дьяков с Руси без указа и без перехожих (грамот), не объявляя нам, Войску, не принимать. У которых же ваших казаков есть пчельники по буеракам и по речкам хутора – разорять… и жилым казакам учинить переписку, и знатным бурлакам также особливую, и ту переписку к нам прислать; пустынников вам в своем юрту не держать. Если же вы… о чем писано вам в сей грамоте, того исполнять не будете, то всеконечно ваша станица будет разорена и выжжена, без остатку, а атаман и лучшие люди будут казнены смертию безо всякой пощады и милосердия…»[311]

Все распоряжения этой грамоты продиктованы чисто полицейскими соображениями. Запрещение самовольного приема священно– и церковнослужителей «с Руси», запрещение проживания «пустынников», требование разорить хутора и пчельники и всякие «уметы» – все это вызвано было желанием лишить на Дону убежища и раскольников, и беглых людей. Ту же цель преследовало и предписание вести списки и служилых казаков, и бурлаков. Вообще, грамота отразила желание старшин исполнить все требования общеимперской власти. Таким образом, с 1721 г. началось, через посредство войсковой канцелярии, более заметное влияние центральной власти на казачество.

В делах судебных войсковая канцелярия и собрание старшин при ней продолжали руководствоваться «войсковым правом», «казацкими обыкновениями» до 1775 г. – всецело, а отчасти и позже. Станичные же судьи («подписные старики») применяли «станичное право» в течение всего XVIII и XIX вв.[312]

По делам политическим, как это было и в предыдущем периоде, казаки должны были высылать преступников в Петербург. В 1744 г. на Дон дали знать, чтобы виновных высылали в канцелярию тайных разыскных дел. В 1772 г. даже войсковой атаман был схвачен драгунами, под командою специально присланного гвардейского офицера, и отправлен для суда в Петербург. Но иногда предоставляли и Войску судить самому казаков – государственных преступников. Так, в 1773 г., Екатерина II посланного на Дон от Пугачева «с возмутительными письмами» казака Черникова «дала собственному сего Войска суду и поступлению с ним по государственным узаконениям». К Черникову применили, в виде исключения, не «казацкие обыкновения», не «посадили в воду» и не отрубили голову, а воинский артикул и, согласно артикулу, повесили.

По делам уголовным и гражданским Дон действовал и в 17211775 гг. независимо от имперского уголовного права. Местному донскому суду подчинялись все казаки, начиная с «наказного атамана», старшины, не имевшие армейских чинов (а по гражданским делам и те, кто имел из старшин армейские чины), казаки, бурлаки, крестьяне, жившие на донских землях, и донское духовенство. В 1744 г. наказный атаман Роман Емельянов за недостаточную распорядительность во время громадного пожара (12 августа) в Черкасске был отдан Военной коллегией под суд Войска с тем, чтобы «судить его по казацкому обыкновению и какого наказания достоин он будет, до о том отписать в Военную коллегию». Последняя присваивала, очевидно, в данном случае, себе утверждение приговора Войска по отношению к наказному атаману.

Старшины, произведенные в офицерские чины российской армии, стали постепенно выходить из-под власти Войска в судебном отношении. Пожалование армейских чинов старшинам началось при Петре Великом, вслед за установлением «табели о рангах». Обер-офицерский чин давал уже дворянское достоинство. Понятно, что старшины, ставшие благодаря чину дворянами, пожелали уйти из-под суда Войска. Бригадиры И. Краснощеков и Д. Ефремов, под предлогом своей неподсудности Войску, учинили немало безнаказанных самоуправств в период 1721–1738 гг. и немало доставили неприятностей и войсковой канцелярии, и атаманам. Глядя на старшин в армейских чинах, и другие старшины стали искать правосудия у ближайшего высшего военного имперского начальства – у обер-комендантов крепости Св. Анны, позже Св. Димитрия. К 1766 г. в крепости создалась по разным следствиям целая комиссия, во главе которой стоял особый генерал-майор. Но, кроме особых «криминальных», туда стали поступать и «тяжебные», то есть гражданские, дела. Комендант жаловался в Петербург на обременение. Правительство предписало (1766) закончить старые дела, а вновь «челобитень того Войска на старшин и казаков не принимать, ибо оные должны свои удовольствия требовать (то есть искать удовлетворения) и суд иметь в войсковой канцелярии…». Допущены были временно лишь кассационные жалобы, и то для препровождения, через обер-коменданта, в Военную коллегию.

Суду Войска не подчинялись офицеры и нижние чины российской армии, находившиеся на донской территории или же следовавшие через нее. В случае тяжкого уголовного преступления эти лица арестовывались и препровождались к ближайшему имперскому начальству: к комендантам крепостей Царицынской, Св. Анны и Св. Димитрия. О менее важных проступках писало Войско или тем же комендантам, или непосредственно начальству провинившегося. Вся эпоха до 1775 г. наполнена перепискою Войска с начальством офицеров, учинявших самоуправства при проезде через донскую территорию. Иногда казаки довольно неучтиво и самоуправно давали почувствовать тому или иному буйному офицеру, что они не мужики, а вольные казаки, и начиналось новое дело, уже о буйстве казаков. Но переписка Войска по делам о буйстве офицеров была довольно бесплодной и тянулась годами.

Дела о запорожцах, учинивших преступление на Дону, до 1775 г. отсылались в Киев. Дела об уголовных преступлениях так называемых иногородних (дворянах, купцах и т. п.) отсылались к губернаторам в Воронеж и Астрахань. О восточных купцах – дела шли в Астрахань.

Над проживавшими в Войске малороссиянами Войско имело полную власть. Но в 1743 г. «базовые калмыки», несшие вспомогательную службу, были изъяты из власти атамана и подчинены юрисдикции крепости Св. Анны. С 1761 г. они перешли в ведение крепости Св. Димитрия. Потом (1803) их вернули в Войско. Однодворцы, поселившиеся на Тузлове (у Каменного брода) и на Самбеке, подчинялись коменданту крепости Св. Анны и Св. Димитрия.

С другой стороны, казаки до 1775 г. пользовались безусловной привилегией: где бы они ни совершили преступление, быть судимыми на родине, «в Войску». И лишь постепенно стали возникать притязания российских судов – судить казаков по месту совершения ими преступления, да и то приходилось постоянно писать через Военную коллегию напоминания, понуждения и т. п. о высылке казака в такой-то суд. Что касается казаков в отрядах, вне территории Войска, то и в XVIII, и в XIX в. их судили лишь казачьи власти, а по тяжким преступлениям лишь Черкасская войсковая канцелярия. Дела тянулись годами и решались на основании документов.

По коммерческим делам с купцами казаки обращались в Темерницкую портовую таможню (1749–1776). Последняя передавала дела на третейский суд местным купцам (1749–1761 – Темерницкого порта, 1761–1778 – ростовским).

По гражданским делам Войско еще в XVIII в. руководствовалось обычным донским правом, особенно по делам наследственным. Но уже до 1775 г. Войско применяло соборное уложение по делам об исках посторонних лиц к казакам и подчиненным Войску базовым татарам. В 1760 г. по казусному делу о взыскании греческим купцом долга с имущества убитых должников-казаков войсковая канцелярия обращалась в Военную коллегию «по неимению к сему делу в соборном уложении приличных статей» и получила оттуда разъяснение со ссылкою на вексельный устав 1729 г. В 1768 г. Сенат затребовал от войсковой канцелярии, видимо впервые, ведомость «о производившихся в канцелярии челобитчиковых решенных и не решенных делах», и канцелярия не знала, в каких же департаментах Сената и какие именно дела производятся[313].

Религиозная свобода на Дону кончилась, в сущности, в 1688 г. Весь XVIII в. ознаменован гонениями на раскольников. Особенно усердствовал в этом отношении атаман Данило Ефремов. Раскольникам приходилось бежать с Дона на Яик, на Кавказ. Старообрядцы жаловались на Ефремова: «он нас, христиан, так гонит немилосердно, что уже нигде от него отцам» (старообрядческим священникам и вероучителям) «скрытца невозможно…» (1752)[314]. 25 мая 1765 г. казакам подтверждали из Петербурга о строгой ответственности за переход «в раскольничью веру». Наказывали плетьми «за возмущение к переходу в раскол». На реке Сале учреждена была застава «к пресечению побегов находящихся в расколе казаков…».

В атаманство Степана Ефремова стало легче. Войско пассивно противодействовало жестокостям по отношению к раскольникам. Епископ Тихон Воронежский учредил на Дону комиссию по раскольничьим делам, но поместил ее в крепости Св. Димитрия. После двухлетних хлопот (1764–1766) Войско добилось закрытия этой комиссии[315]. «Увещеватели раскольников», присланные из Воронежа святителем Тихоном, делали набеги на ближайшие станицы с командою из крепости Св. Димитрия и пытались внушить истинную веру привезенным из наезда раскольникам, при посредстве дыбы, огня и т. п. «увещевательных» средств. Войско не только отправляло «увещевателей» восвояси, но и старшина Денисов «за избиение казаков, чтобы они от раскола отступили» был арестован. Ему был дан «при собрании старшин крепкой реприманд» за его усердие в гонении на казаков-старообрядцев. Застава на р. Сале была снята под предлогом недостатка лошадей.

В 1767 г. Ярыженской станицы поп Алексей был послан в Острогожский монастырь на три года, а дьякон Влас Федотов, как «явный богохулитель и мерзкий суеверец, по лишении сана, отослан в Воронежскую губернскую канцелярию». Найденные же у них «волшебные тетрадки» были «при них же» сожжены. В 1769 г. Св. синод по докладу Воронежского епископа решил большое дело «о донских раскольниках». Вообще, в XVIII в. казаков продолжали преследовать за старообрядчество, «за безумное их суеверие и упрямство». А «упрямы» были верховые казаки в своем старообрядчестве «до изступления»[316].

В области церковного управления Войско сохраняло в течение всего XVIII в. свою автономию. Опираясь на свои привилегии, Войско, фактически, не подчинялось воронежским епископам. Военная коллегия и Сенат, в споре Войска с епископами воронежскими и Синодом, становились на сторону Войска. 6 сентября 1737 г. грамотою из Военной коллегии было велено «донских казачьих городков священно-церковнических детей и самих церковников не переписывать» (на что претендовал епископ), «а быть им в их войсковом порядке».

В 1745 г. Войско жаловалось на воронежского епископа, по указу которого «в Хоперских и Бузулуцких казачьих городках закащик» (благочинный) «протопоп Новохоперский… перепись чинит поповским, диаконовским и церковно-причетническим детям, от 7 до 15-летнего возраста, для обучения при архиерейском доме… также и хлебу их опись чинит» для взимания одной тридцатой части его «на славено-латинскую школу», и «принуждает их, чтобы они детей своих на Воронеж поставили…». Войско требовало отмены этих распоряжений, «для того, что те церковнические дети всегда на службу ее императорскому величеству употребляются в обществе с казаками, а иные записываются в действительные казаки и в службе находятся в равенстве с прочими…». Вместе с тем Войско протестовало против обложения казаков воронежскими епископами (против взимания «пошлинных» денег с «новоявленных памятей» – о назначении или утверждении избранных станицами священно– и церковнослужителей, – «лазаретных» и пошлинных денег с «венечных памятей», судных и исковых пошлин, и «почеревных»). Войско заявляло, что оно еще в 1737 г. отказало епископу в подобных требованиях, и требовало возвращения епископом взысканных уже денег.

Пререкания между Синодом и Военной коллегией, стоявшей за казаков, разрешены были Сенатом в пользу казачества. Синод пытался предложить компромисс; он предлагал, чтобы Войско само избирало кандидатов в семинарию, которые содержались бы в Воронеже на «войсковом коште». Наконец, предлагал Войску учредить собственную войсковую семинарию в Черкасске. Но и на это, вследствие протеста Войска, Сенат не согласился.

Не довольствуясь легальной борьбой за автономию, Войско прямо не исполняло требований епископа. В августе 1747 г. в Синоде рассуждали о том, что Данило Ефремов оженил сына Степана от живой жены, на «вопросные пункты» епископа Воронежского по сему поводу не только не дал ответа, но и самые «пункты» не возвратил. Равным образом не исполнил Ефремов требование епископа выслать под караулом в Воронеж на суд епископа – сына своего двоеженца Степана и казаков, оженившихся четвертым браком. Более того, Ефремов не выслал даже черкасских священников, диаконов и причетников, не желавших исполнять приказаний епископа, ни даже «раскольничьих учителей», которых он же сам в другое время усердно преследовал. Дошло до того, что Синод разрешил воронежскому епископу, ехавшему на Дон, для обозрения епархии, «требовать от Воронежской губернской канцелярии себе конвоя из солдат, только без излишества…» (!)

В данном частном случае атаман очень искусно, в личных интересах, использовал автономные права Войска. Дело о разводе Степана черкасскими попами (!), без благословения епископа и Синода, было возмутительное. Разведенную жену убрали так, что и следы ее пропали. Степан отпраздновал свою женитьбу на знаменитой Мелании Карповне с таким громом и блеском, что по всей Руси пошла поговорка: «Напекли, как на Маланьину свадьбу». И юридически, и по существу воронежский епископ был прав. Но достать знатного преступника и самоуправца можно было лишь путем военной экспедиции. Ефремов, в борьбе с епископом, опирался на твердое самосознание казачества, защищавшего свою автономию от центральной власти в лице епископа. И, сильный сочувствием Дона, атаман укрыл от епископа не только сына, но и всех религиозных преступников-казаков, даже раскольников.

Тщетны были и позднейшие жалобы епископа в Св. синод. Последнему приходилось лишь отмечать «ослушания, делаемые казаками Донского войска и тамошними священниками епископу Воронежскому» (11 августа 1747 г.), но ничего действительного Синод сделать не мог. Тщетно, по настоянию Синода, Военная коллегия подтверждала Войску: «не вступаться Войску ни в какие дела, принадлежащие до духовного суда» (1765). Все Войско, от атамана и до последнего казака, стояло дружно за автономию края и в области церковного управления. Насколько решительно действовали казаки, защищая свободу веры, видно из того, что в 1765 г. священник Терновской Архангельской церкви за донос о раскольниках той станицы был станичным атаманом и казаками забит в большую колоду и отослан в войсковую канцелярию[317].

Глава 19

Финансовая автономия и привилегии Войска

В финансовом отношении Войско сохранило свою замкнутость, обособленность, свой бюджет в течение чрезвычайно долгого времени. Еще в 4-й Государственной думе шла борьба между депутатом В.А. Харламовым и представителями Военного министерства по вопросу об употреблении на государственные нужды так называемого войскового капитала, остатка государственных капиталов Донской республики. В промежутке между этим моментом и 1721 г., когда Дон стал провинцией империи, лежит долгая и длинная эволюция донского бюджета и донских финансов.

Сравнивая судьбу финансовой автономии Малороссии и Дона, мы видим, что не в пример Малороссии Дон надолго отстоял свою самобытность и самостоятельность в финансовом отношении. В 1708 г. Петр I, в борьбе с отложившейся Украиной, полемизируя с Мазепой, который упрекал его в нарушении «привилии (привилегии) и вольностей», писал: «можем (мы) нестыдно рещи, что никоторый народ под солнцем такими свободами и привилиями и легкостию похвалитися не может, как по нашей царского величества милости (народ) малороссийский, ибо ни единого пенязя в казну нашу, во всем Малороссийском краю, с них брать мы не повелеваем, но… своими войсками… обороняем…»[318] Войско Донское, как мы знаем, искони не платило «ни единого пенязя» в царскую казну. Наоборот, и в эпоху империи донское казачество за службу свою продолжало получать жалованье.

В эпоху империи казаки свободу свою от податей и повинностей основывали на легендарной грамоте царя Иоанна IV. Независимо от существования подобной грамоты, вполне понятно происхождение подобного притязания казачества. Население Донской колонии, бежавшее сюда от непомерной тяготы налогов и повинностей, одним из основных элементов своей вольности считало свободу от податей, налогов и повинностей. Живя охотой, рыбной ловлей, пчеловодством, скотоводством, при полной примитивности государственного аппарата, донцы могли долгое время обходиться без налогов. Впоследствии сдача в аренду войсковых земель и угодий успешно заменяла обложение. Со времени введение в России подушной подати, являвшейся символом экономического, личного и сословного закрепощения, свобода от податей стала для казаков символом личной свободы. Понятно поэтому, что казачество и во внутренней жизни, и в отношениях к общеимперской власти отстаивало свою свободу от податей.

Право это вошло в плоть и кровь казачества, и оно неоднократно выражало свою мысль об этом праве. Разин, возвращаясь из персидского похода, говорит царицынскому воеводе: «Если ты станешь вперед нашим казакам налоги чинить, то тебе от меня живу не быть» (1669). И сто лет спустя (1762) кременской поп выгоняет консисторского копииста, ездившего за сбором окладных денег на содержание Воронежского соборного штата, и кричит ему «по какому-де указу Архиерей на них, донских попов, ту дань накладывает, понеже-де та их река Дон жалованная и никаких пошлин с ней сбирать не велено…»[319].

Обращаясь от народного убеждения к юридическим актам, мы находим грамоту 21 декабря 1720 г., в которой, по частному случаю, по поводу попытки воронежского епископа брать с казаков платеж за «венечные памяти» (брачные свидетельства), было установлено, что «на казаков денежного сбору накладывать не велено, для того, что-де с них не только никаких государевых податей и сборов не было и не сбирается, но еще и жалованье (им) повсегодно платится…».

Грамотой 16 июня 1746 г. было подтверждено, чтобы войсковой атаман писал к воронежскому архиерею «токмо не на гербовой (бумаге), но, как и прежде писывано, на простой бумаге, понеже при всех казацких войсках гербовой бумаги издревле не бывало и ныне нет…». Св. синод возражал, что он доношение на простой бумаге принимать будет, но «по челобитчиковым и тяжебным и им подобным делам оные производить на простой, а не на гербовой бумаге» Синод позволить не может, потому что «в том состоит интерес (казны) и то следует до рассмотрения Сената…». Однако Военная коллегия решила, что в силу приговора Иностранной коллегии и грамоты 1720 г. «с даемых Войска Донского казакам венечных памятей пошлинных и лазаретных денег на казаков накладывать не надлежит…». Правда, в 1731 г. установлен уравнительный во всем государстве сбор с венечных памятей, но, – писала коллегия атаману и Войску, – «вы, Войско Донское, на особливых, данных вам, привилегиях состоите…»[320]. Коллегия отменяла всякие сборы, поясняя: «дабы вы, Войско Донское, яко будучи всегда в службе, не имели причины более о том жалобы произносить и таковые, вновь наложенные, сборы в отягощение (себе) причитать…»

14 февраля 1766 г. Екатерина II подтвердила: «как о произвождении челобитчиковых дел, за неимением гербовой, на простой бумаге, так и о имении с губернскими канцеляриями сношение промемориями, поступать на основании указов, так как и до сего оное при оном войске нашем издревле происходило…» Привилегия насчет простой бумаги была подтверждена Сенатом 21 сентября 1817 г.[321]

Все имперские подати и налоги не касались казаков. Они беспошлинно содержали мельницы на реках, торговые лавки, бани, кузницы, перевозы через реки – все это без платежа в казну. Когда возникли пошлины по судоходству, то особым законом 11 сентября 1822 г.[322] донские казаки были освобождены от платежа этих пошлин по судоходству по р. Дону в пределах земли Войска Донского, а старочеркасскую пошлинную заставу было приказано вывести в слободу Красногоровку (Воронежская губ.) и учредить в Таганроге (тогда не принадлежавшем к земле Войска Донского).

Освобожденное от прямых налогов казачество, резко отвергавшее все прямые, особенно личные, подати, и не заметило совершенно, как начало, вместе с остальным населением империи, платить налоги косвенные.

Привилегией, за которую Войско упорно боролось, была свобода станиц от постоя регулярных войск. При Алексее Михайловиче для приходивших на Дон вспомогательных русских войск был выстроен Ратный городок. Позже войска стояли в Транжаменте и других приазовских крепостях. В эпоху Булавина постой был кратковременным и имел карательный характер.

Станицы смотрели недоверчиво не только на постой войск, но и на другие имперские учреждения, которые пытались устроиться на казачьей земле. Так, указом 30 июля 1697 г. повелено было Войску отвести Григорию Строгонову для постройки четырех кораблей в Паншинском городке «плодбища», а также дать ему и мастерам место для постоя. Однако станичный атаман и казаки, и царскому указу, и войсковой грамоте «учинились непослушны», «плодбищ» не отвели и постою в городке не дали. Пришлось строить суда не на Дону, а на Воронеже[323].

6 марта 1727 г. грамотою из Военной коллегии повелено было: для полков, расположенных в казачьих городках, «провиант неволею не сбирать, разве которые сами продавать будут». В 1730-х гг. был обычай собирать у крепости Св. Анны корпус регулярных войск, который оставался там под предлогом летних маневров 5–6 месяцев. Но это была лишь временная мера ввиду возможности войны с Турцией, которая и разразилась вскоре[324]. Проект князя М.М. Голицына поставить на постой в верховых станицах драгунские полки был отвергнут, и в 1735 г. было повелено не располагать полков на Дону на «винтер-квартиры» (на зимовку). Тоже повторено было и в 1743 г. В 1781 г. стоявшие на Дону пять пехотных полков были сведены. В связи с восстанием на Дону в 1793 г. на Дон в верхние станицы был прислан корпус генерал-майора князя Багратиона и кавалерийский легион бригадира Бринка[325]. Однако в XIX в., при усилении власти атамана и подчиненности его центральной власти, на Дон перестали посылать регулярные части.

Казаки считали себя свободными также от почтовой повинности. Хотя линия к Азову заведена была после завоевания Азова, но казаки держали ее за особую плату от правительства, которую получало и распределяло Войско. При Анне Иоанновне издан был ряд указов, ограждавших казаков от тяготы почтовой повинности[326].

Жалованными правами эпохи вассалитета были, как указано выше (гл. XVII), жалованье и беспошлинная торговля. В XVIII в. задержка жалованья произошла лишь во время восстания Булавина. Уплата его в натуре продолжалась до начала XIX в. Окладное жалованье казачье 21 декабря 1808 г. было переведено на деньги и выразилось в 21 311 руб. В 1809 г. на вспоможение изувеченным в сражениях воинам было добавлено по 20 000 руб. в год. В 1822 г., вместо 10 000 четвертей провианта, было положено давать Войску ежегодно по 90 000 руб., а порох, сукно, вино и свинец были отменены. В начале 60-х гг. XIX в. жалованье Войску выражалось в 131 311 руб. 60 коп. ассигнациями. Таким образом, уже к началу XIX в. содержание донского казачества, как военной силы, почти ничего не стоило государству[327].

Занятие Приазовья царскими войсками в 1695 г. повело к первым трениям по вопросу о беспошлинной торговле, которая была естественным правом Войска и казачества в эпоху его государственного бытия. Это право, в отношении России, было установлено известной нам грамотой, данной в сентябре 1615 г. Российские власти, заняв Приазовье, на Дону, на верхнем изголовье р. Мертвый Донец, то есть на территории нынешней станицы Гниловской, поставили таможенную заставу из Азова, на которой присланные к казакам из русских городов и из иных мест хлебные и харчевые запасы, и вино, и пиво, так же и присланное от царя жалованье (хлебные запасы, вино и порох), которое «везли вниз по р. Мертвому Донцу казачьему гарнизону крепости Лютик», – отнимали у казаков и у ехавших к ним торговцев. В феврале 1703 г., по жалобам Войска, было приказано хлеб, вино, пиво и царское жалованье для казаков пропускать в обе стороны беспошлинно. Таким образом, выходило, что р. Темерник являлась таможенной границей между Войском и Приазовьем.

Когда Приазовье было утеряно Россией, то в Транжаменте (близ Черкасска) стали взимать имперский таможенный и кабацкий сборы. Екатерина II 28 февраля 1727 г. повелела с казаков, провозящих мимо Транжамента хлеб, «и протчее харчевое» и со «слободских и малороссийских полков всякого чина людей», везущих те же припасы, а «не купеческие другие какие товары, пошлин, такожь привалного и отвалного не брать и на заставах задержание и турбации не чинить…»[328]. Тут же была сделана оговорка, что заставы стоят для того, чтобы «с заграницы заповедных товаров не возить» и брать пошлину с торговых людей, «кроме донских казаков…». То же подтверждено было и императором Петром III, 18 мая 1728 г., так как Войско жаловалось на «целовальников транжаментских, кои на откупу держат таможню ниже Черкасского» и устроили около самого Черкасска ряд застав, на казачьей территории.

В 1734 г. казакам донским дана была грамота: «в Черкасском между собою, также и при границе с приезжими греками, турками и армянами, торговать вам незаповедными товарами, по-прежнему вашему казацкому обыкновению, беспошлинно…» «А старшинам и казакам валовыми товары, которых по указам к чужим портам отпускать не велено, не торговать и за границу в турецкую область не отвозить, а с рыбы, которую вы ловите в Дону, и с икры, и с меду, и с воску, и с протчого, что вы готовите в домах своих сами без покупки, пошлин с вас не брать, а которые казаки будут торговать в крепости Св. Анны, с тех пошлину брать… по торговому уставу…»[329]

Из этих указов видно, что Транжамент, а за ним крепость Св. Анны были островками имперской таможенной территории среди Донской земли. 18 августа 1749 г. состоялся интересный указ Елизаветы, показывающий, что в половине XVIII в. Дон все еще был вне Российской таможенной границы. Было повелено учредить пограничные таможни в Воронеже, Хоперской крепости и Павловске и «близ острова Черкасского, которой… из давних лет Российскою границею есть», «для сбору по тарифу и внутренних пошлин с привозимых из турецкой области и отвозимых из России заграницу товаров». Таможню эту было повелено (18 октября 1749 г.) учредить в Черкасске, временно, до постройки новой крепости ближе к Азову[330].

Войско энергично протестовало, прося «о неучреждении в гор. Черкасску той таможни, представляя при том, что-де издревле никогда, тако-ж и в то время, когда Азов и Таганрог были во владении за Россией, не было…». Поэтому указом 15 декабря 1749 г. проектированная таможня была учреждена на Дону, «от устья р. Темерника, против урочища, называемого Богатого Колодеза». Это было первое поселение на месте будущего большого города Ростова-на-Дону. Войску же грамотою от того же 15 декабря 1749 г. были подтверждены все его привилегии беспошлинной торговли. Вскоре Войско поняло, что Темерниковский порт и Темерницкая таможня отрезали его от Турции (от Азова) и возбудило ряд ходатайств об уничтожении Темерниковской портовой таможни. Однако Елизавета таможни не уничтожила. Зато «излишне учрежденные» таможенные заставы близ Черкасова, на казачьей земле, и близ Аксайской станицы были уничтожены. Войско все же продолжало вести торговлю с приезжавшими с Кубани купцами всех национальностей беспошлинно и не допускало таможенных чиновников из Темерниковского порта к досмотру товаров, прибывших на Дон степью, с юга.

7 ноября 1756 г. состоялся указ о невзимании с казаков пошлин за производство торговли внутри России. 21 июня 1766 г. последовало запрещение брать пошлины с казаков за ловлю рыбы. 31 января 1757 г. были подтверждены все предыдущие льготы и постановлено изъять казаков от платежа вновь установленных внутренних пошлин со всего, что в Великороссии, Малороссии и во владениях Донского Войска родится. Там же было добавлено: «ибо, в силе (в силу) вышеписанных указов вам, Донскому Войску, во внутренней торговле… не токмо при нынешнем сложении во всех российских городах внутренних пошлин такого запрещения и взятия пошлин чинить, но и до оного сложение с вас брать не надлежало…»

Торговые льготы казачества нашли себе выражение и в Уставе торговом (Св. зак. Т. XI. Изд. 1857 г.), где в ст. 368 сказано: «по силе дарованных Донскому Войску привилегий всем жителям оного принадлежит право свободной торговли и промышленности, как внутри войсковых пределов, так и вне оных…» И в ст. 372 там же: «Торговля донских казаков, производимая сухопутно и по рекам в пределах Войска, изъемлется от всяких в казну пошлин…» Таким образом, эта привилегия уцелела и в XIX в., хотя и утратила всякое практическое значение.

К привилегиям Войска, дарованным в XVIII в., а по существу являвшимся исконным правом Войска, принадлежали свободное изготовление вина и беспошлинное добывание и потребление соли. Грамотой 1748 г. дозволено было казакам не только изготовлять, но и брать в Россию «по прежнему обыкновению вино с собою и на одни свои удовольствия…». Много раз грамотами подтверждалось, чтобы казаки, находясь в России, не продавали и не ссужали вина русским. Доход на Дону от кабаков, «зимников и чуланчиков» был присвоен себе войсковыми атаманами, до 1775 г., когда Войско ввело винный откуп, ставший источником неокладного войскового дохода.

18 февраля 1801 г. был введен сбор с вина, ввозимого на Дон. В 1821 г. по настоянию так называемого «Комитета 1819 г.», вследствие злоупотреблений суммами, получавшимися от винного откупа, последний был на Дону уничтожен. В 1843 г. его снова восстановили.

До 1860-х гг. винная регалия находилась всецело в распоряжении Войска, и доходы с нее шли, частью, в войсковую казну, частью, в доход станичных казачьих обществ. Однако, с введением в 1862 г. акцизной системы, регалия эта была отнята государством и, взамен ее, были ассигнованы Войску 1 239 000 руб. В 1868 г. право винокурения было предоставлено всем, имеющим право на фабричный и заводский промысел. Таким образом, исчезло особое право казаков свободно курить вино.

В конце 90-х гг. XIX в., в 1897 г., введена была государственная винная монополия. С введением ее станичные общества потеряли остававшееся еще за ними (с 1862 г.) право давать разрешение на открытие питейных заведений на своих землях, за что получили вознаграждение в виде ежегодной фиксированной ассигновки в сумме 230 000 руб. Между тем доход от акциза, к 1900 г., возрос с 1 239 000 руб. до 7 000 000 руб., а к 1907 г. равен был 14–16 миллионам рублей. Таким образом, Войско лишено было в пользу государства и своей привилегии, и крупной статьи дохода[331].

Право на беспошлинный вывоз соли из Руси на Дон казаки имели еще в XVII столетии. В мирное время низовые казаки получали соль из Азова, верховые (с Дону, Хопра, Медведицы и Бузулука) привозили соль с Эльтонского озера через Царицын и Саратов. С 1680-х гг. по 1707 г. они разрабатывали бахмутскую соль, на которую, пред восстанием Булавина, наложила руку казна. Грамотами 1720 и 1732 гг. указано было донским казакам свободно «торговать солью промеж себя в своих жилищах», а в 1732 г. запрещено было пользоваться эльтонской солью. Ее стала заменять соль манычская. В 1732 г. запретили ввозить на Дон (беспошлинно) эльтонскую соль, но в 1737 г. по докладу Соляной конторы Кабинет министров временно разрешил это[332]. Затем подтвердили право казаков беспошлинно разрабатывать и довольствоваться «даром мануцкой и прочей тамошней солью» с запрещением вывоза в российские города[333].

Соляная привилегия имела в свое время большое значение, но в 60-х гг. XIX в. утратила свое значение, так как манычская соль оказалась не в состоянии конкурировать с привозной российской солью, менее вкусной, но более чистой и более дешевой. Отмена акциза на соль в империи, в 1880 г., лишила эту привилегию всякого смысла[334].

Подводя итоги финансовым льготам, мы видим, что империя «обеляла» (освобождала от податей и пошлин) донское казачество во всех отношениях без исключения. Основами доходной статьи имперского бюджета были сборы: подушный, питейный, соляной, таможенный и канцелярский. Все эти сборы не касались казаков[335]. Между тем не только самые сборы эти, но и способ их собирания являлись тягостью для населения империи. Стоит вспомнить, что творили с населением винные откупщики и их команды, имевшие право обыскивать подводы и дома даже дворян, чтобы понять, как велико было значение казачьих льгот для того времени[336].

Глава 20

Особое служение казачества. Сословия на Дону в XVIII в

«Особое служение» казачества, сохранение которого обеспечивалось и удостоверялось до самого конца периода империи, заключалось не только в поголовной службе казаков, на своих конях и со своим вооружением. Этот термин обнимал собою все особенности военного управления, обучения, комплектования и службы казака. Основою «особого служения» была автономия Войска в военном отношении и личная свобода казачества. Подтверждение именно этих прав и требовало донское казачество от каждого нового государя в XVIII и XIX вв. Военная автономия Войска выражалась в том, что во всех без исключения вопросах воинского устройства, снабжения, снаряжения, подготовки служилого и командного составов, назначений, перемещений и т. п. Войско было самодовлеющей единицей, управлявшейся на основе своего донского права.

Из Петербурга XVIII–XIX вв., как и из Москвы XVI–XVII вв., приходили лишь требования на посылку того или иного количества воинских частей. Требования эти согласовались, конечно, со списочным составом Войска, но весьма часто, во время войн, превышали его. В такие исключительные моменты все, кто мог носить оружие, вплоть до глубоких стариков, выступали в поход на защиту общего отечества – России, как, бывало, выступали предки на защиту родного края – Донской республики.

Требование о присылке казаков облекались в форму высочайших грамот (как, впрочем, и все акты управления до 1775 г., посылавшиеся на Дон от центрального правительства). По этим требованиям Войско само чинило «наряды», определяя, какие станицы и в каком количестве должны прислать казаков. Во главе «походного войска» отправлялся «походный атаман», который и был главным начальником этой части, подчинявшимся непосредственно власти главнокомандующего. Жалованье «за выход» и годовое содержание отряда посылалось в Войско одновременно с требованием[337].

На время войны, начиная с 1703 г., Войско, в военнооперативном отношении, подчинялось высшей власти главнокомандующего: в 1706 г. – фельдмаршала Б.П. Шереметева, в 1723 г. – фельдмаршала кн. М.М. Голицына; в 1735 г. – фельдмаршала Миниха. При назначении главнокомандующим на Украине ген. Бисмарка (временно служившего в России, при Елизавете, предка объединителя Германии), а также при назначении туда же впоследствии Румянцева (1764), «генералитету и Войску» предписывалось лишь иметь «по часту надлежащее сношение и друг другу чинить вспоможение». Главнокомандующие могли распоряжаться донскими отрядами, но не имели права изменять их внутреннего строения и распорядков. Казаки имели свою интендантскую часть.

С момента присоединения к России Войско состояло на положении особого военного округа. Привыкшее жить на своей воле и организовывать охрану края, ни у кого не спрашиваясь, Войско считало себя вправе укреплять городки для защиты от нападения кочевников, продолжавшихся до 1790-х гг. Поэтому оно было неприятно удивлено, когда в 1743 г. грозно запросили из Петербурга, как смел атаман, без особого разрешения и ведома высшей военной власти, строить крепость в Черкасске, когда и сам генерал-фельдмаршал не может этого сделать без высочайшего повеления. Между тем деревянные стены и палисад вокруг Черкасска сильно обветшали, а нападения кубанских татар продолжались, и Войско с 1738 г. писало тщетно в Петербург. Тогда, в 1743 г., войсковой атаман Данило Ефремов, посоветовавшись со старшиной, но не собирая круга, начал постройку каменных стен вокруг Черкасска.

Комендант крепости Св. Анны донес в Петербург, что «оная ограда строится формально дефензиею во всем яко крепости быть надлежит». Конечно, это и была цель Данилы Ефремова, который думал о защите столицы Войска, но вовсе не о провозглашении независимости Дона, и никогда и в мыслях не был сепаратистом («отпадчиком»). Тем не менее в Военной коллегии началось целое дело, атамана и станицу задержали в Петербурге. Дело производилось в Сенате и закончилось приговором, в котором довольно явно сказались недоверие к Дону и боязнь донского сепаратизма. Хотя атамана и оправдали, но поставили ему в вину то, что он позволил себе «с некоторою старшиною без указу и без совету Войска Донского» постройку каменной крепости[338]. Простивши Данилу Ефремова, ему разрешили закончить стену «со стороны Турецкой», но «больше того, вокруг, со стороны Российской каменного строения накрепко» запретили. В 1767 г., при Степане Ефремове, произошла та же история: разрешили лишь поддержать укрепление в пределах необходимости. Эти случаи показывают, что на вольный Дон, хотя и ставший уже провинцией империи, смотрели в Петербурге подозрительно и недоверчиво[339].

Велики были жертвы казачества во имя русского общенационального дела, для защиты великой России. Писать историю «нарядов» на службу значило бы писать военную историю Войска. В Польше, Финляндии, на Кавказе, в Персии, в Грузии, не говоря уже о походах, в мирное время несли донцы тяжкую сторожевую службу. Количество казачьих частей, выставленных за время войны и в мирное время за два века эпохи империи, не говоря уже об эпохе 1549–1721 гг., подсчитанное и сведенное в одно целое, могло бы дать понятие о жертвах донского казачества для России.

Помимо чисто военной службы, в описываемый период началась та служба донцов, которая была для них нелегкой, а в 1904–1917 гг. стала особенно тяжкой. Это была посылка донцов на внутренние усмирения. В 1755 г. были посланы 3000 донцов к Оренбургу. Тамошний губернатор писал, что «пламя бунтовливое распространяется, и вся Башкир сумнительна, и притом от легкомыслия киргизского небезопасно». Эта посылка имела все же некоторый вид участия в охране внешней безопасности. Пять лет позже донских казаков двинули на усмирение заводских крестьян на Урале (1760–1764)[340].

Чертою автономии Войска в военном отношении была выборность всех чинов, просуществовавшая до 1775 г. В соответствии с этим основной чертой «особого служения» казачества была личная свобода казака. Политические права казачества в эпоху 17211775 гг. все более утрачивались. Но тем более остро чувствовало Войско значение той «привилегии», за которую оно готово было умереть, которую берегло как зеницу ока, – значение личной свободы.

Обычный прием Екатерины II при уничтожении местной автономии заключался во введении губернского управления и подушной подати. Если учреждение в 1775 г. так называемого войскового гражданского правительства было робким шагом по пути приближения управления Доном к типу общегубернскому, то второй части программы, примененной в Малороссии, балтийских провинциях, старой Финляндии и т. д., на Дону никто не осмелился применить. Десятки тысяч крестьян, бежавшие на Дон, в XVIII и XIX вв., в поисках свободы и звания казака, не были правительством и покорными ему старшинами допущены в число донских казаков. Они оказались закрепощенными, стали рабами казачьей старшины. Но сделать крепостным или даже свободным крестьянином вольного казака не дерзнул никто! Причина этого вовсе не заключалась в недостатке желания, или, как полагал Дрогоманов, в покровительстве казачеству великороссийскому преимущественно пред украинским. Охотников обратить донцов в «регулярство» было немало. Но вольных некогда граждан республиканской колонии, вооруженный народ воинов, не так-то легко было лишить личной свободы.

Только Войско могло лишить казачьего звания, только оно могло его даровать. Ведение станицами списков «служилых» или «действительных» казаков и представление ими Войску списков кандидатов из «озимейных бурлаков» облегчило контроль центральной власти над составом казачества. В 1740 г. последовало воспрещение жить в казачьих городках даже малороссиянам, а в 1785 г. – и польским выходцам[341]. Но потери казачества в войнах были велики, и правительство вынуждено было закрывать глаза на нарушение Доном указов насчет беглых и приема их в казаки.

Несомненным покушением на права Войска и казачества были так называемые переселения казачества, начало которым положил Петр I. В интересах защиты новых окраин, за время 1721–1775 гг., правительство трижды изымало из среды донского казачества некоторое число людей, для переселения в другие места. Петр I смотрел на донцов уже как на служилых казаков. В первый раз он повелел переселить часть казаков в 1724 г. на р. Аграхань (приток Терека), всего 1000 семейств[342]. Переселение это не вызвало волнений, так как: 1) казаки остались в своем звании и образовали, по переселении, так называемое Аграханское войско (вошедшее затем в состав Терского войска); 2) «наряд» сделан был внутренним распоряжением Войска с соблюдением интересов переселяемых.

Первоначально на это дело в Петербурге взглянули довольно просто. Решили о переселении «дать указ атаману приезжему, призвать его в Сенат и велеть дать ведомость, из которых казаков… тех казаков перевесть способнее». Атаман Лопатин указал, как именно надо действовать, и Войску было предоставлено самому осуществить задание[343].

В 1731 г. (указом 3 августа) были вызваны с Дона охотники для образования Волгского войска. Было указано «заселить Царицынскую линию» теми, «кто пожелает охотою своею селиться» (5 ноября 1731 г.). Вскоре подтвердили, чтобы «принуждение никак не чинить» (31 декабря 1731 г.). Из этого видно, что собрание старшин отнеслось не очень благосклонно к переселению. Всего перевелось на Волгу 520 семей (частью малороссиян). Войско организовано было на манер Донского, с выборными атаманами и старшинами. Но было запрещено выбирать много старшин, чтобы «во многом числе старшины казакам отягчением не были».

Волгское войско просуществовало до 1777 г.[344]

Наконец, в 1769 г., при отнятых у турок крепостях Азовской и Таганрогской, Екатерина II повелела образовать два казачьих полка – Азовский и Таганрогский. Существовавший уже (с 1698 г.) Азовский полк, числившийся с 1711 г. в составе приазовских крепостей, был окончательно причислен к крепости Св. Димитрия. Как и другие подобные же полки (Кизлярский, Хоперский и т. п.), эти два полка, составленные из донских казаков, были – каждый – поселены «при крепости» и сделались служилыми полками. Во главе их стояли не атаманы, а полковники по назначению, не старшины, а ротмистры. Некоторые хозяйственные дела решались самими казаками. Вообще же, это был несомненный шаг к «регулярству», то есть к превращению казаков в драгуны. Именно таким образом в свое время совершилось превращение в крестьян украинского населения, причем «посполитые» стали крепостными, а казаки – свободными крестьянами. Донские казаки, насильственно набранные для переселения, независимо от трудностей переселения, жаловались горько на «нарушение их привилегий и древних обычаев», «обыкновений казацких». Они всячески уклонялись от переселения, бежали на Терек и в Запорожскую Сечь.

Недовольство Дона вылилось в серьезное восстание в октябре 1772 г., под влиянием которого правительство сперва сократило требование относительно числа переселяемых, а затем расформировало и зачислило в Войско все три полка: Азовский и Таганрогский (1775) и Дмитриевский (1777). Таким образом, донское казачество отстаивало личную свободу на Дону и свои привилегии[345].

Естественная обязанность вольного казака, свободного гражданина военно-демократической республики, – поголовно являться в полном вооружении, на своем коне, со своим снаряжением, на защиту республики – превратилась в XVIII и XIX вв. в одиозную привилегию донского казачества. Этой привилегии не оспаривал, на нее не посягал ни один сторонник самодержавного централизма. Эту обязанность поголовной службы казачества, в эпоху империи, стали объяснять тем, что казачеству, не в пример другим сословиям, пожалованы царями именно за эту службу обширные земли, воды, угодья и привилегии. Поскольку можно было говорить о жаловании царями служилого казачества, донские казаки могли ответить, что им «бьют челом их же добром». И земли, и воды, и права, и привилегии – все это принадлежало донцам до присоединения их к России. «Пожалование» закрепили за казаками далеко не весь объем природных и законных их прав. И тем не менее и в эпоху своей независимости и государственности, и позже, в эпоху урезываемой автономии, донские казаки беспрекословно несли свою тяжкую службу, сражаясь с врагами России во всех войнах. Казачьи кости лежат и в долине Ломбардии, и под Парижем, и за Балканами, и у берегов Каспия, и в Германии, и в Грузии, и в Финляндии, всюду, куда Россия посылала вольных донцов.

Срок казачьей службы, в XVIII в., не был определен. Служили до полной дряхлости. Только в 1802 г. определили срок в 30 лет[346].

В нашу задачу не входит история сословий на Дону. Это – тема, заслуживающая особого очерка. Однако необходимо отметить, что XVIII в. был для Дона эпохой постепенного образования сословий. Правда, сословия эти не отличались тою определенностью и организацией, как сословия империи, но все же единая масса казачества окончательно раскололась на привилегированную, правящую группу старшин и «рядовое казачество». Что касается духовенства, то еще в первой четверти XIX в. оно продолжало быть тесно связано с казачеством, к которому оно по рождению принадлежало. Кроме того, произошла инфильтрация, насыщение казачьей массы просачивавшимися отовсюду беглецами, которых нельзя уже было принимать в казаки, а также крестьянами, которых селили на войсковой земле старшины.

Выделение старшины из казачьей массы пошло в XVIII в. быстрым путем. Сперва старшины избирались кругом, и в отличие от старшин полковых, избиравшихся полками, они именовались «войсковыми». По окончании полномочий они снова переходили, формально, в ряды казачества. Но уже в начале XVIII в. они стали сохранять звание старшины. В России (в Военной коллегии, в армиях) стало создаваться постепенно убеждение, что у казаков существуют «чины» старшины, есаула, хорунжего и т. д., подобно армейским чинам, но только эти чины иррегулярных войск нельзя ставить вровень с чинами армии. Понемножку начинали «назначать» в «чины» старшины и войсковой атаман, пытавшиеся присвоить себе прерогативы круга, и Военная коллегия, и командующие армиями на театре военных действии. До 1754 г. Войско не только избирало в старшины, но и разжаловывало старшин в рядовые казаки на срок и пожизненно. В 1730-х гг. звание старшины было уже, в сущности, пожизненным. Вследствие жалоб и пестроты практики Военная коллегия взяла в свои руки утверждение, а затем и назначение старшин.

Заветной мечтой старшин было получение армейского чина, сопряженного с ним дворянства, а главное, права владеть крепостными. Старшины не были только чиновной аристократией. Они были крупными владельцами табунов, скота, наконец, земель, которые были захвачены ими. Для ведения хозяйства на этих землях старшинам нужны были работники. Казаки не могли стать таковыми. Это были люди вольные. И хотя они и писали на себя старшинам кабальные записи и обязывались отрабатывать свои долги, однако казака нельзя было фактически закабалить. По словам Гмелина, посетившего Дон в 1769 г., «возвратившись домой, казак работает, как крестьянин, однако должен по врожденному свойству твердо содержать в памяти, что он казак и притом вольный казак, что он рожден не иначе как к войне, а к работе только для удовольствования необходимых нужд…»[347]. Казака нельзя было сделать рабом.

«Люди» или рабы («ясыри») продолжали существовать на Дону и в XVIII в… Это по-прежнему были военнопленные, но их было мало, даже для домашних услуг знатных старшин. К тому же международные договоры России, с 1700 г., содержали в себе обязательную оговорку о размене пленными, особенно же пленными христианского вероисповедания. Однако старшины удерживали у себя в рабстве пленных татар и калмыков, тем более что указ 1737 г. разрешил всем покупать, крестить и держать у себя калмыков. В самом незначительном количестве застряли на Дону взятые в плен финны и даже пруссаки.

Старшины жаждали иметь людей и крестьян на законном основании. Мало заботившиеся о соблюдении закона великороссийские помещики продавали старшинам своих дворовых. Многие везли их на Урюпинскую ярмарку, которая, с половины XVIII и до первой четверти XIX в., стала крупнейшим на Юго-Востоке России рабовладельческим рынком. Здесь донские старшины покупали и продавали рабов. Все это делалось, несмотря на указ 1746 г., в котором ясно предписывалось: «впредь купечеству… и крестьянам… тако-жь казакам, людей и крестьян с землями и без земель, покупать во всем государстве запретить»[348].

Однако старшины, владея людьми уже в 1720—1740-х гг., хотели легализовать свое фактическое владение. Отсюда их усиленные ходатайства о праве владеть крепостными в Екатерининской законодательной комиссии 1767 г. На помощь старшинам пришли внешние обстоятельства.

В Малороссии и на Слободской Украине процесс закрепощения посполитых местною войсковою старшиною шел с тем большею быстротою, что в этом отношении совпали интересы украинской старшины и самодержавно-крепостнической империи. Раздача Екатериною своим фаворитам населенных земель на Украине довершила местный процесс. Наконец, свободные переходы крестьян были запрещены в 1705 г. в Слободской Украине и в 1783 г. в Малороссии[349]. Результатом официального прикрепления к земле посполитых было массовое бегство малороссийского крестьянства в Новороссию и на Дон.

Старшины донские радушно принимали беглецов, предлагая им осесть на своих землях, захваченных у Войска, а иногда и у станиц. Более того, они посылали осадчих закликать к себе малороссиян, обещая им свободу от повинностей в течение довольно долгого времени (чаще всего от 2 до 5 лет). Поэтому поселения эти именовались «слободами». Малороссияне надеялись, прежде всего, по примеру былых времен, отстоять личную свою свободу путем поступления в донские казаки. Но еще в 1736 г. указом Анны Иоанновны запрещалось принимать и селить в казачьих городках малороссиян из слободских полков[350].

Указ этот соблюдался плохо. Пополнение рядов донского казачества происходило за счет и малороссийской, и великороссийской эмиграции. Войско продолжало, по ходатайству станиц, зачислять в «жилые казаки» так называемых «знатных» (то есть известных) и «озимейных» бурлаков. Проживавшие в станицах малороссияне постепенно переходили на наложение казаков, принимая участие в отражении татарских набегов, в станичном сборе, в походах.

Однако интерес старшин заключался вовсе не в пополнении рядов вольного казачества, а в обеспечении себя дешевой и бесплатной рабочей силой. Еще в XVIII в. на Дон шли на летние заработки крестьяне из Воронежской, Тамбовской, Калужской губерний. Но старшинам нужны были не эти временные «сроковые» рабочие, остававшиеся по большей части до Покрова. Им нужны были крепостные крестьяне, сидящие на их земле.

К 1762 г. расхищение войсковых земель и заселение их «малороссиянами» или «черкасами» достигло уже такой степени, что Военная коллегия нарядила особую комиссию для осмотра старшинских хуторов и для отобрания зашедших туда черкас. В 1763 г., в связи с третьей ревизией, было повелено произвести перепись проживающих в пределах Войска черкасам и положить их всех в оклад. Черкасы оказались проживающими в 232 местах на землях Войска, станиц и частных лиц. Подушная подать с малороссиян называлась «семигривенным окладом». Всего записанных в оклад оказалось в 1763 г. – 20 422 души. В том же 1763 г. была дарована малороссиянам свобода передвижения, и наплыв их на Дон продолжался до 1796 г.

С 1763 г. малороссиян на Дону стали звать «приписными», «сказочными» (ибо о них подавались «сказки»), «подданными». Факт переписи и «положение малороссиян в оклад» имел двойное значение: во-первых, государство потребовало от владельцев земель, на которых оказались малороссияне, обязательства платить за них подушную подать и создало, таким образом, связь между ними (землевладельцами) и малороссиянами; во-вторых, эта мера сблизила несколько положение Дона с положением российских губерний. Старшины с особой охотой изъявили согласие платить оклад в войсковую канцелярию, которая (до 1775 г.) препровождала деньги в Петербург через ближайшего агента имперской власти, обер-коменданта крепости Св. Димитрия. Неформально крестьяне, «подданные» старшин, стали их крепостными. В 1796 г. их прикрепили окончательно, до тех же пор, исправивши свои повинности, они – формально – имели право перехода.

Равным образом, владельцами душ оказались Войско, на землях которого проживала часть малороссиян, а также станицы. Приписные за Войском малороссияне, которых было немного, довольно быстро стали казаками. За станицами числилось в 1782 г. – 7456 душ, а в 1795 г. лишь 3864 души. Уменьшение произошло потому, что станицы охотно зачисляли в казаки станичных малороссиян. Хотя они и числились своего рода крепостными станиц и обязаны были отрабатывать свой семигривенный оклад, положение их оказалось гораздо лучшим, нежели положение тех, кого «приписали за» старшинами. Главная масса станичных малороссиян была в 1811 г. перечислена в казаки и составила население задонских станиц (Махинской, Кагальницкой, Мечетинской и Егорлыцкой).

По переписи 1782 г. было показано на Дону за частными лицами 1106 душ великороссийских крестьян и 19 123 душ малороссиян, а с 7456 станичными всего 27 685 душ. В 1795 г. было за частными лицами – 54 628 душ податного сословия, а с 3864 душами станичных малороссиян – 58 292 души. К 1797 г. было 60 566 душ податного сословия на Дону[351].

Таким образом, благодаря проникновению на Дон значительных масс бесправного и безземельного крестьянства, создался в крае тот социальный узел, который не был ни развязан, ни разрублен к 1917 г. Фискальные интересы метрополии, в связи с классовыми своекорыстными интересами донской старшины, были причиной того, что казачество было насильственно лишено возможности ассимилировать, растворить в своей среде новопришельцев. Рядом с вольными гражданами некогда вольной колонии появились из среды казачества привилегированные рабовладельцы, а в лице пришлого крестьянства – бесправные рабы. В промежуток между 1763 и 1796 гг. это были полудворяне – старшины и полукрепостные – крестьяне. 12 декабря 1796 г. Павел I запретил переходы крестьян во всей Южной России, а также на Дону. 22 сентября 1798 г. казачья старшина получила право на офицерские чины, дворянство и право владения крепостными. В XIX в. Донской край вступил, имея в составе населения свежеиспеченных дворян, только что закрепощенных крестьян, и бывших вольных казаков, превратившихся в служилых.

Подобно духовенству, и торговое сословие не отделилось еще в XVIII в. от казачества. Торговля была для казака занятием, равно как и исполнение религиозно-пастырских обязанностей, но не основанием для выделения в особое сословие. Впрочем, только в 1713–1749 гг. Черкасск имел некоторое торговое значение. Туда стали приезжать, кроме турок, татар, армян, греков, калмыков, также венецианцы и даже французы. Но учреждение Темерницкой таможни (1749), а затем и крепости Св. Димитрия (1761) с торговым форштадтом Ростовом уничтожили торговое значение Черкасска. Академик Гмелин, путешествуя в 1769 г., отметил, что «Черкасск теперь не почитается более торгующим городом с Турками, но крепость Св. Димитрия присвояет себе это имя…»[352].

Глава 21

Попытки кодификации казачьих прав. Екатерининская законодательная комиссия 1767 г. и казачество

То, что мы назвали «системой жалованных прав и привилегий», существовало в XVIII в. в форме груды разрозненных, «на отдельные случаи» данных царских жалованных грамот. Казачество хорошо знало свои права и не нуждалось в таком своде, где все его вольности расположены были бы в порядке и по параграфам. Грамоты хранились в войсковой канцелярии и «вычитывались» всенародно, в кругу в соответственные дни. Но очень необходимым оказывался свод всех привилегий при столкновении донского и имперского права.

Общеизвестна политика Петра, направленная к объединению и централизации управления. Но и он, учреждая коллегии и давая им генеральный регламент (28 февраля 1720 г.), счел нужным особо сказать «о разности всех провинций»[353]. «Понеже, – писал император, – владением обретаются, которые особливые привилегии имеют, того ради долженствует каждый коллегиум о том осведомиться и с привилегии их взять списки, и каждый народ по их подтвержденным от Его Величества привилегиям управлять…» Несомненно, донцы были таким «народом», состоящим на особых, данных ему привилегиях.

Сам Петр I, в общей форме, дважды подтверждал договорные статьи, касающиеся Малороссии[354]. Но, поскольку нам известно, ни сам император не сделал ничего для сведения воедино донских привилегий, ни коллегии (Иностранных дел, а затем Военная) не исполнили предписаний Генерального регламента, приведенных выше. Только 31 мая 1744 г. Военная коллегия потребовала от Войска подать в Сенат известия, «какие Войску вашему на вольности ваши прежние грамоты даны…». Войско, не в пример Малороссии, не сумело ответить на этот запрос. Впрочем, результат был одинаковый в смысле постепенного разрушения автономии: и малороссийской, и донской[355].

Ничего подобного договорным пунктам гетманов или «правам, по которым судится народ малороссийский», Дон не знал и не создал. Вопрос об акте, подтверждающем вольности Войска и сводящем воедино разновременные грамоты, возбужденный при Елизавете, заглох до 1767 г., когда он поставлен был довольно широко в законодательной комиссии, но уже не по отношению к одному лишь Войску Донскому, а по отношению ко всем казачьим войскам. Впрочем, несколько раньше, с проектом положения об управлении Войском Донским выступил войсковой атаман Степан Ефремов.

Во время пребывания своего в Петербурге в 1765 г. атаман Степан Ефремов представил в Военную коллегию проект коренного преобразования управления Войском. Он предлагал: «1) в войсковой канцелярии, по назначению атамана и под его председательством, присутствуют восемь искусных и сведущих в законах старшин, для заведывания текущими военными и гражданскими делами; 2) все Войско Донское разделяется на 20 постоянных полков, по 600 человек и по 100 резервных каждый, всего рядовых 12 000 человек, готовых выступить во всякое время, в несколько дней, по первому требованию; название этим полкам дать по главным казачьим городкам, а платье они должны иметь казачье одноцветное. Остальные же затем казаки, во время командирования всех 20 полков на службу, должны оберегать русские границы и казачьи городки от набегов татар. Назначение полковников, старшин и других чинов в полки вполне зависит от атамана. Также суд и расправа в полках должны производиться по войсковой канцелярии». Для содержания этих полков Ефремов указывал на следующие источники: 1) назначаемое в подарки зимовой и легковой станицам, присылаемым в Петербург, передать в распоряжение войсковой канцелярии; 2) семигривенный оклад с черкас, записанных при Войске Донском, причислять к войсковой сумме и, наконец, половину станичных доходов зачислять в войсковую сумму.

Проект принадлежал перу войскового дьяка Ив. Янова, но идея его была дана самим Ефремовым. Атаман желал уничтожить остатки народовластия, в лице круга, и патриархально-аристократическое правление старшин. Атаман должен был назначать и состав войсковой канцелярии, и всех чинов Войска. Между престолом, Военной коллегией и Войском должен был стать всевластный атаман. Подарки за службу и станичные суммы должны были пойти в войсковую сумму в безотчетное распоряжение атамана. Таким образом, автономный Дон был накануне превращения в вотчину Ефремовых, наследственных и самодержавных «герцогов донских». Но центральная власть не могла согласиться на такое увеличение власти атамана. Проект Ефремова не осуществился[356].

Войско Донское участвовало в Екатерининской законодательной комиссии 1767 г. В манифесте о созыве комиссии было сказано, что определение числа депутатов от казацких войск и от войска Запорожского возлагается на высшее их начальство. Число депутатов от Дона определилось в 6 человек, которые были избраны двухстепенной подачей голосов, то есть сперва – представители станиц на станичных сборах, а потом – съезд выборщиков в Черкасске.

Избранными оказались видные старшины: Никифор Сулин; бывший войсковой дьяк Иван Янов; известный впоследствии Димитрий Мартынов и П. Дулимов; кроме того, были избраны и два «старика»: Тимофей Небоков и Василий Ерофеев[357].

Деятельность казачьих депутатов в законодательной комиссии заслуживает особого очерка, равно как и сводка пожеланий казачества на основании наказов (последние еще не изданы). Донские депутаты оказались довольно малодеятельными. Они выступили с заявлением о необходимости определить в Уложении права казачества. Янов и Сулин были руководителями донской группы, защищали интересы исключительно казачьей старшины, требовали для нее офицерских чинов, а для офицеров армии прав на дворянство, и жаждали права владеть рабами. Трудно представить себе более откровенных и эгоистичных защитников исключительных прав казачьей аристократии.

Вместе с донцами выступал всегда депутат Азовского казацкого конного полка (из крепости Св. Димитрия) Степан Беляев. Что касается казачьего вопроса вообще, то он был поставлен достаточно определенно рядом депутатов, но один лишь представитель Запорожского войска Скапа поднял вопрос о правах Запорожья на настоящую высоту исторических прав Запорожской республики и договорных обязательств русского правительства. Остальные, в том числе и донцы, говорили о необходимости определения в законе прав казачества, как свободного сословия, о «древних обыкновениях» Войска в области управления, о привилегиях, но не о политических правах казачьих республик, не об автономии казачьих войск.

В 45-м заседании Большой комиссии (22 октября 1767 г.) депутаты Донского Войска сделали представление, в котором писали: «Предки наши Донского Войска из древних лет высокославным государям противу воюющих на Россию неприятелей оружием производили верноусердные и ревностные службы…»

Депутаты обращали внимание комиссии на то, что «о российском дворянстве и о гражданах читаны законы и о разобрании оных учреждены частные комиссии, а о Донском и прочих нерегулярных войсках, хотя оные и военнослужащие, никакого распоряжения не предвидим, и в каком бы роде оные войска состояли, того нигде не упоминается…»

Представляя об этом «благопочтеннейшему господ депутатов собранию», донцы просили, «дабы повелено было ныне, при том освященнейшем законоположении Донское Войско… так, как и прочие роды узаконены существом, узаконить же; ибо нерегулярные войска с прошедших времен до нынешнего века, в котором… монархиня… сугубо законом сынов российских утверждать соизволит, ни в каком праве с прочими родами участия не имели…».

Казаки желали, чтобы вопрос о казачестве был передан в комиссию о государственных родах, на что Большая комиссия и согласилась[358].

Представление донцов было поддержано двумя депутатами Волгского войска и «депутатом Азовского конного казацкого полку» Беляевым. Помимо донцов, депутат Уфимского казачьего войска Бурцев просил об учреждении особой комиссии о казаках (в 99-м заседании – 18 марта 1768 г.)[359]. Особой комиссии о казаках не было создано, но вопрос обсуждался в так называемой частной комиссии «о родах государственных» и закончился составлением целого проекта. В своих выступлениях казачьи депутаты обосновывали боевою службою своего казачества притязания казачьей старшины на дворянство.

Депутат Терского семейного войска Никита Миронов, по поводу мнения о том, что не следует давать дворянства с обер-офицерским чином, поддержанный представителями казачьих войск, подал «возражение», в котором говорил: «Как предки (дворян), так и в новейшее время… не с ними ли и другие венчались тою же кровию?..» Он напоминал о пограничной ежедневной боевой службе казаков «близ горских, беззаконных, зверообразных диких народов». Его поддержало 10 казачьих депутатов[360]. Таким образом, Миронов стоял за право всех казаков на дворянство.

Все донские депутаты выступили совместно и в 156-м заседании (17 июня 1768 г.), поддерживая требование депутата Нартова о внесении в «права благородных» права на дворянство всех тех, которые получили его благодаря военной и статской службе, согласно узаконений Петра Великого[361]. Вместе с ними выступил и депутат Азовского полка Беляев, а также 12 казачьих депутатов (Гребенского, Терского семейного и др.).

В 48-м заседании депутат «Хоперской крепости казаков» Алейников протестовал против предоставления купцам, приказным, а равно и казакам права покупать и иметь крепостных людей. Он объяснял, как тяжело будет рядовым казакам, когда «чиновные» на их землях будут селить покупных крестьян. Он предлагал тех крестьян, которые были уже поселены на казачьих землях, «описать на ее императорское величество», равно и запретить всем казакам покупку деревень и дворовых людей[362]. Казак Алейников явился одним из выдающихся депутатов XVIII в. и крупным борцом за свободу крестьянства и за интересы рядового казачества. Среди казачьих депутатов он был единственным в своем роде.

Мнение Алейникова вызвало немедленно же «возражение» Никифора Сулина, представителя донской старшины, поддержанного 18 исключительно казачьими голосами. Сулин объяснял, что «хотя в Донском Войске, как, вероятно, и в прочих нерегулярных казацких войсках, и имеется небольшое число купленных великороссийских дворовых людей и крестьян обоего пола, ибо по случаю командировок для службы и для других важных дел и долговременной от дома отлучки, в этих людях и крестьянах настоит крайняя потребность для домашней службы и хозяйства; но от них казакам ни малейшего притеснения, нужды и озлобления не бывает, потому что они по большей части находятся для домашних услуг…».

Сулин просил депутатов, «дабы, как Донского Войска, так и других нерегулярных казацких войск, дозволено было войсковым атаманам и старшинам, по крайне необходимой нужде, за неимением у них собственных служителей для домашних услуг и работ, покупать дворовых людей и крестьян небольшое количество, как будет заблогоразсуждено, с платежем за них указной подати, и это внести в закон, дабы помянутые войсковые атаманы и старшины, пользуясь таковым правом, могли иметь к службе всегдашнюю исправность и поощрение»[363]. Таково было одно из самых ярких общеказачьих выступлений в законодательной комиссии.

Депутат «от четырех линий сибирских казаков» Федор Анцыферов (в 72-м заседании, 5 декабря) поддержал предложение донцов, дабы, «в закон предписать, в каком бы, именно, роде казацкий корпус имел преимущество». Он жаждал офицерских чинов для старшин («казацких командиров»). Он энергично присоединялся также к возражению Сулина против Алейникова и считал запрещение казакам покупать крестьян «с должным человеколюбием и добродетельми», а равно и с самим Наказом, «нимало не сходственным»[364]. Можно сказать, что вольный защитник рабовладельчества перестарался! Во имя «человеколюбия и добродетелей» он требовал, чтобы казаки (то есть старшины) могли иметь рабов.

В 75-м заседании (12 декабря) Алейников ответил Сулину и всем, возражавшим против него, блестящей отповедью. Он говорил о закрепощении «Малороссийского народа» и полковыми командирами слободских полков и великороссийскими помещиками, о бегстве малороссиян на Дон, а именно: в крепости Св. Димитрия Ростовского 4000 малороссиян положены в 1763 г. в подушный семигривенный оклад… «В Донском войске находится малороссиян по разным станицам, тысяч до пяти, которые в том же году тоже положены в подушный оклад, но земли, лесов и других каких-либо угодий на пропитание им в Донском войске не отведено нисколько и они не имеют ни в чем участия с донскими казаками, а кормятся только от одного рукоделия; те же, которые не имеют у себя никакого ремесла, нанимаются в работники у донских казаков для пастьбы скота и всяких домашних надобностей…» Алейников скорбел об этих обездоленных малороссиянах. Малороссиянин «предается горьким слезам и сердце его обливается кровью», – говорил депутат о народившемся донском крестьянстве.

Алейников заявлял, что рабы не нужны донским казакам, «ибо донские и прочие казаки снабжены для своего содержания довольным количеством земли, рыбными и звериными ловлями, винною продажею, имеют достаточное число разного скота, пользуются вольною солью, по рекам содержат мельницы, а в надлежащих местах торговые лавки, бани и кузницы, без уплаты в казну оброчных денег. Одни из них торгуют всякими товарами без запрещения, другие получают денежное и хлебное жалованье. Одним словом, донские казаки и прочие казачьи войска и полки перед великорусским народом во всем пользуются большими выгодами и лучшими вольностями…»

Никакого отличия в службе старшин и рядовых казаков Алейников не видел. «Во время сражения с неприятелем рядовые казаки такою же кровию венчаются, какою и предводители; но рядовые производят и больше действия…» Таков был голос демократического казачества!.. «Хотя помянутые господа депутаты и представляют, что казачьим войсковым атаманам и полковым командирам без крестьян быть предосудительно; но… мы видим целую Европу, которая в крепостных крестьянах никакой нужды не имеет. И не большее ли будет предосуждение всем господам депутатам и всему нашему государству перед другими европейскими странами, когда по окончании сей высокославной комиссии узаконено будет продавать и покупать крестьян, как скотину, да еще таких же христиан, как и мы сами?!»

Алейников предлагал «великороссийских крестьян и крепостных дворовых людей, а также государственных однодворцев, вывести из Малой России и слободских полков в крепость Св. Димитрия Ростовского и причислить их к тамошним государственным однодворцам; ибо при этой новопостроенной крепости множество ненаселенной и необработанной земли…»

«Вольных малороссиян, которые состоят за казачьими старшинами в казачьих войсках и полках и в Донском Войске, вывести в Малую Россию с женами и детьми и со всем семейством и причислить к Малороссийскому народу по-прежнему, а великороссийских крестьян в великороссийские города с причислением их к государственным однодворцам…»[365]

Таким образом, еще в 1767 г. казачий депутат предвидел гибельные последствия от заведения казачьих войсковых земель пришлыми крестьянами. Но еще важнее, конечно, его горячая защита личной свободы крестьянства.

В противоположность донским депутатам запорожец Скапа «на случай присланной из дирекционной комиссии записки, в которой о казацких войсках упоминается, что они основались на так называемых древних обыкновениях, а в самом деле на весьма переменчивом», сделал в 157-м заседании (23 июля 1768 г.) заявление о правах войска Запорожского. «Оно, – говорит Скапа, – состоит на основательных обыкновениях и сверх того утверждается на особливых правах и вольностях, не в пример прочих (!) казацких войск, поелику оно с самого времени добровольного подданства под Российскую державу с своими собственными землями всегда в числе шляхетства, а не черносошных пребывало, на что и подлинные от королей польских имеются у них привилегии, подтвержденные от российских государей договорными статьями…»[366]

Скапа был поддержан всеми «Малороссийских полков казачьими депутатами», которые помнили хорошо о договорном происхождении прав всей Украины. Трудно отказать заявлениям Скапы в отчетливости политического мышления, в основательности юридических притязаний. В 130-м заседании Большой комиссии (20 мая 1768 г.) депутат Янов подал «примечание» об организации управления Дона.

Он ссылался на то, что «начертанием» Екатерины «повелено казацкие войска по свойству их служб, прокормления, по образу жизни и обращения, снабдить такими постановлениями, дабы они так, как и другие Российскому скипетру подвластные подданные, пользовались блогоденствием, тишиной и спокойствием».

Янов объяснял, что «Войска Донского войсковая канцелярия с начала древнего времени, не имея никакого нормального законом ограничения, доныне, яко в нерегулярном народе по введенным и застарелым древним обыкновениям состоит совсем на беспредельном основании, как-то: сколько ни есть в наличности в домах войсковых старшин, оные все, в том числе и грамоте незнающие, а притом и без судейской присяги, в войсковой канцелярии имеют присутствие и по текущим воинским и гражданским делам чинят без подписывания определений, с одною только на делах пометою и краткою в книгу от писаря запискою; почему в письменных делах и порядочного течения, как в прочих присутственных и снабженных регламентами местах, нет…»

«В отвращение» этого Янов предлагал, «не соизволено ли будет при нынешнем сочинении проекта Нового Уложения, для порядочного и формального правления всех текущих по Войску Донскому воинских и гражданских дел и всего того Войска общественной полезности, предписать в законе» то, что он излагал в своем проекте.

«По обширности Войска Донского, – писал Янов, – и как оное составляет немалое число воинских людей, к непременному в войсковой канцелярии вообще с войсковым атаманом присутствии определять войсковых старшин искусных, грамотных и законы сведущих восемь человек и оным, учиня судейскую присягу, велеть вообще с войсковым атаманом всякое по войсковой канцелярии текущее дело рассматривать, решить и определение крепить по законам, и о том снабдить их регламентом, а прочим старшинам отправлять воинскую службу. Но дабы и в том одному пред другими в командированиях излишнего отягощения не было, а отправляли бы оную по надлежащему порядку, о том сделать единственно навсегда постановление…»

Из этих предположений Янова видно, что старшинское правление, в форме неорганизованного, но властного совета старшин при войсковой канцелярии продолжалось и в 1760-х гг., умеряемое, конечно, произволом самого атамана. Янов, как многолетний войсковой дьяк, острее других чувствовал необходимость создания определенного порядка, как в форме учреждения канцелярии на точных началах, так и в применении законов. Последние не применялись в управлении Войском и в области суда, заменяясь «застарелыми древними обыкновениями».

«К присутствию же определенным старшинам быть не переменным, – полагал Янов, – для того, чтобы оные наилучше законы познать, к правлению дел приобыкнуть и свободный голос иметь могли. А если им в том присутствии быть по какому-либо времени с переменою других, то, мнится, из оных многие находиться будут и такие, кои довольно законов и несведущие, и потому им в подробное рассмотрение дел входить, кольми же паче и во время присутствия свободного голоса, как непременно присутствующим, иметь будет невозможно, и через то могут происходить неудобства, а из того главным правительствам затруднение».

Таким образом, депутат из войсковых дьяков просил комиссию не только уничтожить старшинское правление и заменить его чиновничьим, хотя и из старшин, но и отменить вовсе начало избрания войсковой администрации.

Во 2-м пункте своего «примечания» Янов предлагал заменить одного войскового дьяка, существовавшего «по древнему войсковому обыкновению», двумя войсковыми дьяками; «да из находящихся в войсковой канцелярии канцелярских служителей 20 человек, и разделить письменное правление на две экспедиции – на воинскую и гражданскую».

В 3-м пункте Янов говорил: «ежели войсковая канцелярия на законном управлении учреждена и из старшин в общее присутствие с войсковым атаманом непременные (члены) определены будут, то необходимо как оным, так войсковым дьякам и канцелярским служителям определить надлежит из войсковой суммы жалованье, понеже оные в промыслах и в вольностях своих уже столько времени, как другие, иметь никак не могут».

Затем Янов полагал необходимым «в законе предписать и в регламенте изъяснить» об учреждении «для малых дел» словесного суда. Наконец, он просил подтверждение старой привилегии о производстве «всяких челобитчиковых дел на простой бумаге…»[367].

Мы уже отметили выше совпадение проекта Степана Ефремова с проектом Янова. Весьма характерно, что донской войсковой дьяк заботился лишь о создании бюрократической канцелярии, а вовсе не о правах Войска. С точки зрения хорошо организованной администрации старшинское правление было беспорядочно, произвольно, хаотично. Но в контроле местного общественного мнения, в «застарелых» казачьих «обыкновениях» была все же некоторая гарантия автономных прав колонии. Предложение Янова вполне соответствовало объединительным и централизаторским видам правительства Екатерины и было осуществлено 8 лет спустя (1775).

Во время заседания законодательной комиссии профессор Московского университета Десницкий сделал Екатерине II чрезвычайно интересное «представление о учреждении законодательной, судительной и наказательной власти в Российской империи». «Представление» это было не лишено конституционного характера[368].

В 3-м приложении к этому представлению говорилось специально «о казаках». Десницкий писал: «находятся в России особливые народы, занимающие от упражнения всех трех государственных родов жителей. Их вообще не можно причислить к единому из оных… Разные суть народы или в округах оных обитающие, носящие всегда воинские службы, и охраняющие отечество от внезапных внешних предприятий… Сии народы состоят по двум званиям: одни именуются казачьими войсками, куда относится и войско запорожское, другие слывут некочующими народами… Между ними находятся, наподобие штаб– и обер-офицеров, разных чинов предводители, коим потому следует иметь некоторые офицерские выгоды… Казаки – и воины, и купцы, и оратели…»

«…Те народы, имев совсем особливое основание, предлог, род жизни и будучи в отменных от прочих наших подданных обстоятельствах, долженствуют иметь особливое положение, или права и преимущества в рассуждении лиц…»

«Хотя, – писал Десницкий, – казачьи войска и именуются народными, однако, они суть единственно на особом основании состоящие граждане, и все их количество составляет только часть Российского народа». Таким образом, первый русский «законовед» XVIII в., правильно отметивши русское происхождение казачества, смешивал служилое и вольное казачество и считал казачество лишь сословием. Он не знал, очевидно, исторического происхождения вольного казачества и не понимал, почему жители некоторых казачьих войск именовались «народами». В этом наименовании сохранялась память об эпохе, когда казачьи «войска» были государствами иного склада, чем Россия, а жители казачьих республик, хотя и русские по происхождению, были особыми «народами» в смысле их личных и политических прав.

Десницкий предлагал «взирать» на казаков, «как на сообщества, имеющие с Российскими гражданами отличное на своем месте пребывание, не одинакое упражнение и разный жителей род…».

Десницкий предлагал учредить комиссию о «войсковых государственных жителях». Такое название придумал он для казаков и «небродячих» народов. Комиссия эта должна была составить «положение казачьих войск».

В качестве руководящего начала государственной политики в отношении казаков Десницкий предлагал: «избегая всякого насилия, не можно ли казачьи войска поощрить к земледелию…» Он пояснял: «искусства и рукоделия могут ослабить военный дух, а земледелие вящще его подкрепляет…» Таким образом, Десницкий расценивал казачество лишь с точки зрения его военной полезности для России, но отчетливо понимал, что казачество не принадлежит «ни к единому» из сословий крепостной России.

Вопрос о «казацких правах» рассматривался в «Частной комиссии о разборе родов государственных жителей». Первоначальный проект был составлен членом комиссии от воронежского дворянства Ст. Титовым и внесен 11 августа 1769 г. в дирекционную комиссию. При обсуждении проекта было принято во внимание мнение представителя г. Москвы, князя А. Голицына, «в помощь которому» в свое время был избран донской депутат Янов[369].

«Проект законов о правах войск казачьих», составленный комиссией о родах государственных, разделяется на пять глав[370].

Комиссия пыталась, прежде всего, посильно определить, чем являются казаки в ряду других сословий Российской империи.

Казацкие войска, писали авторы проекта, суть «люди, служащие к обороне границ Российской империи, и во время войны бывают против неприятеля с прочими регулярными войсками». Таким образом, комиссия о родах государственных стремилась изгладить прежнее разделение казаков на вольных и служилых и относила всех казаков к разряду служилых.

«Происхождение свое имеют казаки из разных званий народов, пропитание свое получают от разных промыслов, звериных и рыбных ловель, от скотоводства и земледелия. Из оных многие имеют земли и принадлежащие к оным всякие угодья, данные им на целые общества» (ст. 1). Таким образом, комиссия считала все казачьи земли пожалованными. «По службе своей, – гласил далее проект, – могут казаки причисляться к военнослужащим, а по промыслам – к мещанству, также и земледельцам».

Комиссия разделяла войска «по состоянию их прокормления и тех мест, где они обитают, на две части», а именно: а) на жительствующих целыми войсками в обширных округах земель общих владений, б) на жительствующих при крепостях. К первым проект относил казаков: запорожских, донских, волгских, яицких, гребенских, терских семейных, «Оренбургской, Сибирской и Иркутской губерний казаков», а также селенгинских братских иноверцев. Ко вторым – терских, окончанских, хоперских, астраханских и др.

Вторая глава была посвящена «общему праву казацких войск»; третья глава – «правам казаков, жительствующих целыми войсками». Начала личной свободы, выборности должностных лиц и самоуправления нашли себе отражение в этих главах наравне с одиозной привилегией службы за свой счет. Проект устанавливал также, что «все казаки пользуются всеми общими законами так, как и все Российскому скипетру подвластные народы» (ст. 4). Таким образом, еще до уничтожения автономии (1775) предполагалось подчинить казачество действию имперских законов, отменивши «войсковое право».

«Все казаки суть люди свободные, зависящие только от государя и законов», – устанавливал проект и, не довольствуясь этим, добавлял: «и никем укреплены быть не могут, хотя бы и сами того пожелали» (ст. 3). К той же цели, защите личной свободы, стремилась и ст. 9-я: «всякий казак, кроме обыкновенной его службы, ни к какой другой должности определен быть не может, разве в таком случае, где он живет, и то для общей пользы того места». Ст. 13 давала казаку право «достигать вечного и потомственного себе награждения, то есть дворянства», но в общеустановленном порядке. Эта статья, несомненно, вставлена была по настоянию депутатов от казачьей старшины.

«Всякий казак нигде не судим, кроме учрежденных для них правительств», кроме случая совершения преступления вне своей войсковой территории, но и там казак должен был получить право представить со своей стороны одного судью (ст. 6). По тяжебным делам казак мог «сам себя защищать» и имел право «не быть судим теми судьями, на которых имеет подозрение» (ст. 8). Ст. 10 и 11 касались вопроса о приеме в казаки и о судьбе отставных. Проект признавал за казаками право «принимать в свое сообщество вольных и ничем не обязанных никому людей, имеющих о себе письменное от правительства свидетельство, и сообщать им звание и право казаков». Отставные «за дряхлостью» или ранами могли пользоваться до смерти своей «всеми казацкими выгодами». Таковы были личные права, общие всем казакам.

«Жительствующие войсками казаки» должны были, креме того, получить – по проекту – следующие права: «не платить с себя личных податей» (ст. 24); «иметь в обоих местах учрежденные правительства» (ст. 25); «собираться и избирать в свои правительства судей на установленном обряде» (ст. 26); «подозрительных их обществу судей и старшин с позволения главных правительств переменять» (ст. 27); «к церквам в их селениях избранных ими в священно– и церковнослужители представлять с согласия прочих прихожан» (ст. 30). Как мы видим, большая часть привилегий и прав казачьих нашли свое выражение в проекте.

Из «прав над имением», принадлежащих, по проекту, всем казакам, отметим: право звериной и рыбной ловли «на своих землях» (ст. 14); право строить «на дворе своем» харчевни, трактиры, лавки для съестного (ст. 15); право «отдавать свои деньги в складку для банков и промыслов» (ст. 16).

В ст. 19 было оговорено право всякого казака «нанимать себе для домашних работ или услуг вольных и крепостных людей с паспортами». Но тут же была сделана оговорка, что казак «своих крепостных людей иметь не может». Ст. 20 подтверждала право казака «пленных во время войны и привезенных во время мира идолопоклонников и магометан покупать и иметь над ними право и власть владения»; но это право на «ясырей» ограничивалось 8 годами, а для тех «ясырей», которые приняли бы православие – и 6 годами.

Ст. 31 запрещала продавать или закладывать «ни частно, ни обще» земли, данные казакам на целые войска. Ст. 32 утверждала почему-то право казаков на занятие скотоводством, а ст. 34 – на занятие «всем обществом» рыбною ловлею. Ст. 33-я содержала подтверждение торговых прав и льгот казачества.

Пятая глава посвящена была нравам «войсковых старшин всех казаков». Старшины, объяснял проект, – суть те, «которые из тех же казаков достоинствами своими и исправным отправлением своих должностей и непорочною службою сие название приобрели» (ст. 43). Проект давал старшинам все права рядовых казаков, но, кроме того, свободу от телесного наказания, свободный вход ко двору и всюду, наравне с обер-офицерами, и право «просить обер-офицерского ранга за важные и отличные на войне поступки»; свободу от постоя. Таким образом, проект лишь закреплял существовавший в 1767–1768 гг. порядок в отношении старшин.

Наконец, комиссия о государственных родах добавила к проекту «прав для казачьих войск» также и положение «о войсковых правительствах». «В каждом казацком войске быть правительству», именуемому войсковой канцелярией.

Последняя делится на две экспедиции – военную, подчиненную Военной коллегии, и гражданскую, подчиненную «вышнему правительству». Местное управление войска, организацию его и т. д. проект предоставлял каждому войску. Впрочем, предполагалось заведение «по местечкам и селениям» тех мест «контор».

Состав канцелярии должен был быть следующий: «президент», назначенный «от высочайшей власти»; прокурор, назначенный от «вышнего правительства». Половина «членов» канцелярии назначается «от вышнего правительства», половина выбирается из того войска.

«Конторой» проект именовал то, что в конце XVIII в. получило название «станичного начальства». Один член «конторы» должен был определяться «от вышнего правительства», а прочие из казаков того селения. Выборы в члены должны производиться «баллотированием». В конторы выбирать членов с общего согласия всех казаков, «живущих в ведомстве оной», и на одно место трех кандидатов, коих представлял в войсковую канцелярию. Последняя «выбирает», то есть назначает из трех кандидатов одного члена. Таким образом, местное самоуправление казачества становилось призрачным. Что касается войсковой канцелярии, то в ней не только назначенный элемент приобретал перевес над выборным, но и в самую канцелярию вводился высший правительственный надзор в лице прокурора.

Избрание в члены войсковой канцелярии производилось – по проекту – следующим образом: «прежде должны в подсудных оной канцелярии конторах казаки выбрать (в каждой) из живущих в том местечке казаков – тех кандидатов на каждое место и прислать оных в войсковую канцелярию, и как оные соберутся, тогда они в присутствии войсковой канцелярии между собой выберут члена, кого они к тому способнее быть признают…» Проще говоря, на место прежнего войскового круга вводилось, исключительно для выборов на войсковые должности, собрание выборщиков (по 3 человека от станицы).

Проект требовал утверждения бюджета контор – канцелярией, а бюджета канцелярии – «вышним правительством». Таким образом, автономия Дона в области финансовой подлежала уничтожению.

Проекту этому не суждено было осуществиться. Кодификация казачьих прав, превратившихся к тому времени уже в бесправие, в одиозные привилегии, произошла лишь в 1835 г., через 66–67 лет. Сама же законодательная комиссия прекратила свои занятия под предлогом начавшейся войны с Турцией. В декабре 1768 г. донские депутаты отправились на Дон и на войну.

Глава 22

Борьба за казачьи автономии. Атаман Степан Ефремов (1772). Пугачев и его казачья программа

Царствование Алексея Михайловича было роковым для независимости казачьих республик, царствование Петра – для их государственного бытия. Эпоха Екатерины ознаменовалась гибелью казачьих автономий. Каждый раз казачество пыталось отстоять от метрополии права вольных колоний. В 1670 г. это была «разиновщина», в 1708 г. – восстание Булавина. В XVIII в. это была упорная борьба Яика, волнение на Волге и Тереке, а также на Дону. Наконец, Яик ответил империи пугачевщиной.

На Дону события разразились в 1772 г., и главным героем явился войсковой атаман Степан Ефремов. На Яике события шли, постепенно нарастая в 1760-х и 1770-х гг., и закончились бурным движением, которое вышло за пределы маленькой казачьей республики и приняло грандиозные всероссийские размеры. Во главе этого движения стал донской казак, из представителей мелкой старшины, хорунжий Емельян Пугачев.

В обоих случаях для казачества дело шло о борьбе за автономию, за сохранение прежних республиканских вольностей и личной свободы. Но чистая идея этой борьбы была искажена в обоих случаях. Пугачев совершенно отчетливо выразил в своих манифестах чаяния казачества, но, принявши на себя имя Петра III, построил все дело на обмане, погубившем и его самого, и дело казачества.

Что касается Ефремова, то он был не выборным, а назначенным сверху атаманом, вернее, получил свое звание по наследству, милостию верховной власти. Сам он подавлял, подобно отцу своему, не только остатки народоправства, в лице круга, но и аристократическое правление совета старшин. Ставши наследственным самодержцем края, он вступил в борьбу с царским самодержавием не во имя народных прав, а во имя своего самодержавия, своей личной независимости от всероссийской власти. Это была борьба за автономию сатрапа, а не народа.

Но Степан Ефремов сумел использовать автономистские стремления казачества и желание его отстоять личную свободу от попыток введения на Дону «регулярства» и от закрепощения. Это выступление его в защиту казачества едва не повело к восстанию Дона против России и создало ему славу «мученика» за свободу Дона не только среди современников, но и среди позднейших донских историков[371]. На самом же деле Степан Ефремов далеко не заслужил этой славы.

Находившаяся в 1762 г. в Петербурге донская «легковая станица» приняла участие в перевороте 28 июня, возведшем на престол Екатерину II. За участие донской станицы в походе на Ораниенбаум войсковому атаману Степану Ефремову пожалована была сабля в серебряной оправе с именем императрицы, старшина Мих. Поздеев, войсковой дьяк Ив. Янов, есаулы Сем. Сулин и И. Горбиков получили именные золотые медали в 30 червонцев с надписью: «30 июня 1762 г.» и 11 человек донских казаков деньги по 10 руб. «против гвардейских солдат»[372]. Таким образом, можно было ожидать для Степана Ефремова, особенно после 1763 г., когда отпала довольно тягостная семейно-административная опека отца, спокойного до смерти правления на Дону. Вышло иначе.

В 1771 г. наказный атаман Сидор Кирсанов и старшина Юдин донесли Военной коллегии о злоупотреблениях войскового атамана. Они обвиняли Степана Ефремова: 1) в расхищении войсковой казны и провианта; 2) во взяточничестве; 3) в тайных сношениях с кабардинскими князьями и кумыкским князем Темиром и 4) в тайных сношениях с пограничными татарами, вследствие чего атаман уклонялся действовать против татар.

Действительно, в 1769 г., собравши войско, Ефремов вскоре распустил его, не выступивши против крымских татар, а в 17701771 гг. не высылал казаков во 2-ю армию. Военная коллегия отправила в Черкасск генерал-майора Опочинина, потом генерал-майора Романуса, наконец, генерал-майора Черепова. Последнего избрали, очевидно, потому, что за 6 лет перед тем он был командирован с воинской командой на Яик для разбора споров между «старшинской» и «войсковой» партией и, окруживши собравшийся войсковой круг драгунами, приказал стрелять по казакам «за неповиновение» (казаки не решались подойти близко к крыльцу войсковой избы, где сидел питерский генерал). Этот предательский расстрел в спину участников круга на Яике был сочтен в Петербурге за проявление твердой власти и за особое умение вести разговор с народными собраниями окраинных республик.

Генералам было поручено наблюдать за тем, чтобы требование главнокомандующих исполнялись немедленно. Ефремов был недоволен этим, несколько раз просил об отозвании петербургских «комиссаров» при Войске и, не добившись этого, грозил «наделать много неприятностей».

«Когда правительство начало за мною присматривать, – говорил он, – так я уберусь в горы и таких бед России натрясу, что она будет век помнить. Стоит только Джан-Мамбет-бею одно слово сказать, так ни одной души на Дону не останется…»

Когда было на Дону получено повеление (27 августа 1769 г.) вызвать желающих казаков на поселение в Азовскую и Таганрогскую крепости, Ефремов собрал войско и, выражая соболезнование, обещал освободить казаков от такого переселения. Этим Ефремов привлек к себе сердца казачества. Кирсанов обвинял Ефремова в том, что он заставлял имущих откупаться от посылки в армию и от переселения в Азов и Таганрог, а неимущих посылал, вызывая этим вспышки и бунты.

Военная коллегия вызвала атамана в Петербург под предлогом необходимости лично поговорить с ним о безопасности границ. Ефремов понял, в чем дело, и не ехал, несмотря на дважды повторенные ему указы. Тогда Военная коллегия приказала Черепову выслать атамана силою в Петербург, не долее как через трое суток, и объявить войсковой канцелярии, чтобы она не приводила в исполнение никаких распоряжений атамана. Самому Ефремову было приказано, чтобы он, «в каком бы состоянии и где бы теперь ни находился», следовал в Петербург без малейшего в пути промедления.

Легко было писать из Петербурга подобные приказы. Генерал-майор Черепов был на Дону без драгун, да и Войско Донское было во много раз больше Яицкого. Однако Ефремов сделал вид, что едет в Петербург, сам же отправился в объезд по верхним донским станицам. Собирая в каждой станице станичных атаманов и казаков, Ефремов уверял их, что из Войска Донского будет набор рекрутов, и уговаривал подавать на его имя прошение об «избавлении от регулярства» и о возвращении поселенных уже казаков из Азова и Таганрога. Обращения атамана имели большой успех. Собравши 25 приговоров станиц, он вернулся в свой хутор Зеленый двор под Черкасском.

На новое требование Черепова ехать в Петербург Ефремов ответил отказом и объявил, что он пожалован атаманом по высочайшему именному указу, и ему, а не Черепову поручено в команду Войско, что за свои поступки он сам будет отвечать. Черепов, чтобы не впустить Ефремова в Черкасск, выставил вооруженные казачьи пикеты.

Сторонники Ефремова убеждали казаков, что атаман подвергается преследованиям за то, что желает отстоять старинные права Войска, избавить казаков от «регулярства» и вернуть тех, кто был поселен при Азовской и Таганрогской крепостях.

В конце сентября в войсковой канцелярии был получен «предвозвестительный пасквиль» от Бесергеневской станицы казака Якова Янченкова, который писал атаману и старшинам: «за реку» (то есть за Войско) «стойте крепко, ген. Черепову подписок не давайте, а то узнаете, что вам и генералу с вами будет. Это ведь не Яицкое, а Донское Войско…»

1 октября 1772 г. в Черкасске собрался обычный войсковой круг. На круге были прочитаны дьяком грамоты Военной коллегии и указ об отзыве Ефремова в Петербург. Произошедшие прения хорошо отразили взгляд казачества на автономию. Походный есаул Перфилов заявил: «Грамоты подписаны генералами, а ручки государыни нашей нет. Атаман Ефремов пожалован по именному высочайшему указу, а теперь не велено от него никаких ордеров исполнять, а слушать Черепова».

Казаки кричали: «По войсковом атамане стрелять не будем, и как командира своего в город пустим; генерала же за командира почитать не желаем, потому что и напред сего никогда не бывало, как ныне Черепов нами командует. От этого нам большая обида…» «Генерал хочет нас в регулярство писать, и реку разделить…» Толпа бросилась к дому, занимаемому Череповым. «Ты хочешь нас писать в солдаты, – кричала толпа, – но мы все помрем, а до того себя не допустим…»

Черепов, пытавшийся бежать к Дону, а затем рекою под прикрытие пушек крепости Св. Димитрия, был схвачен и избит. По старинному обычаю, его хотели было «посадить в воду», а потом поволокли к атаману на расправу. Ефремов с большой свитой выехал навстречу толпе и, принимая от нее избитого представителя центральной власти, сказал последнему с усмешкой, повторяя слова «предвозвестительного пасквиля»: «это Войско Донское, а не Яицкое…»

Объявивши войну комиссару всероссийской власти, Ефремов не сделал должных выводов из своего поступка и казачьих волнений. Надо было или покоряться, или восставать. Ефремов же выжидал и бездействовал.

В ночь на 9 ноября в Черкасске раздался набат и выстрелы вестовых пушек. Казаки, сбежавшиеся к войсковой канцелярии, узнали, что команда драгун, прибывшая из крепости Св. Димитрия, арестовала Ефремова на Зеленом Дворе и увезла его в крепость. Казаки упрекали наказного атамана за выдачу Ефремова. «Всех вас перебить и в воду посадить», – кричали они. Ефремов успел послать к Войску гонца с просьбой отбить его на Бахмутском тракте. К утру старшина Василий Иловайский и 300 казаков, подскакавши к Кизитиринскому форпосту крепости Св. Димитрия, требовали выдачи атамана, угрожая, что ночью «всем войском придут выручать атамана».

Волнения продолжались несколько дней, укреплялся Черкасск, готовились к обороне, были посланы гонцы по станицам, но движение стало затихать, когда узнали, что Ефремов взят по именному высочайшему указу. Об этом поторопилась сообщить и сама императрица Екатерина II, на этот раз «императорскою грамотою» за собственноручною подписью. «Возмездие за ослушание преступнику» должно было доказать всему Донскому Войску, «коль нетерпимо нами такое ослушание и всякая продерзость…». «Буде же паче чаяние, и к возбуждению праведного гнева нашего нашлись бы в Донском Войске нашем такие преступники, кои бы дерзнули еще продолжать беспокойство и волнование, то да ведают, что тогда не избегнут злодеи и возмутители достойной себе казни». Монаршее благоволение обещано было, наоборот, «пребывающим в повиновении верным рабам».

В ответ на верноподданническую «отписку» Войска Екатерина простила и, «сию часть сего Войска старшин и казаков, которые, забыв страх Божий и свою нам присягу, дерзнули вооружиться и подъезжать под крепость Св. Димитрия в намерении выручить оттуда реченного атамана…». Виновные в этом деле были наряжены вне очереди в действующую против турок армию.

Военный суд в Петербурге приговорил Ефремова к смертной казни через повешение. Главными его винами были признаны официально: неисполнение многих повелений главнокомандующих армиями, ослушание шести указов Военной коллегии о выезде в Петербург, вызванное этим возмущение казаков против Черепова и то, что «публично, пред старшинами, с дерзостию и угрозами, забыв подданническую в ее императорское величество должность, выговаривал непристойные слова. Главное обвинение и заключалось в этих «непристойных словах». Главное же, о чем умалчивал приговор военного суда, было то, что Ефремов осмелился угрожать провозглашением независимости Дона и союзом с горцами и татарами против России.

Надо отметить, что Джан-Мамбет-бей действительно пытался оказать помощь Ефремову, пославши в защиту его письма и «министру иностранных дел» гр. Панину и обер-коменданту крепости Св. Димитрия Потапову. Все дело о волнениях на Дону подвергалось рассмотрению в Государственном совете, под личным председательством Екатерины. Государственный совет руководил всем делом о посылке на Дон Черепова «для правления дел» в отсутствие Ефремова. Он же предложил послать на Дон «гвардии офицера», который должен был потребовать отъезда Ефремова в Петербург, давши ему лишь три часа сроку. Совет одобрил также предложение президента Военной коллегии гр. Чернышева, «в уважение дальнего рассмотрения и на случай продолжения в Войске Донском замешательств» о посылке на Дон «двух полков пехотных с генерал-майором» из второй армии.

Нельзя не отметить и роли обер-коменданта крепости Св. Димитрия И. Потапова. В 1763 г. он был командирован на Яик производить следствие по поводу действий предшествовавшего следователя, которые показались в Петербурге слишком благоприятными для «войсковой» (народной) партии. Потапов все перерешил, назначил вместо выборного атамана на Яик атаманом премьер-майора драгунского полка Романа Новокрещенного. За этот подвиг Потапов назначен был обер-комендантом в Казань (от которой зависели яицкие казаки); затем этого казачьего недруга назначили «за способностью и по надобности пограничного места» обер-комендантом крепости Св. Димитрия. Подобно Черепову, он имел «опыт» борьбы с казачеством. Когда гвардии капитан-поручик Ржевский прибыл в Ростов с инструкцией действовать по обстоятельствам, вплоть до ареста атамана, если тот откажется исполнить высочайшее повеление, то именно Потапов убедил его сделать ночной вооруженный набег на донскую территорию и начать прямо с ареста Ефремова.

14 марта 1773 г. смертная казнь была заменена Ефремову вечною ссылкою в Пернов.

Для подробного расследования дела по обвинению Ефремова в растрате войсковой казны, взятках, а также и о Череповском бунте, наряжена была, в 1773 г., в крепости Св. Димитрия, следственная комиссия из семи лиц, под председательством обер-коменданта Потапова. Эта комиссия вызывала к допросам более 50 человек; разыскивала обвиняемых по станицам и «к утверждению сущей справедливости расспрашивала пристрастно с батоги и розгами». Таким образом, дело о Череповском бунте трактовалось как государственное преступление, и розыск о нем был поручен представителю центральной власти в Приазовье.

Дела о казаках были прекращены в 1774 г. по высочайшему повелению; сам же Степан Ефремов умер в ссылке (в Таганроге), где тщательно следили, чтобы он не имел сношений с донцами[373]. Политические выводы из Ефремовского дела были сделаны правительством уже в 1775 г., после подавления пугачевщины. В том же 1775 г. (25 июня) пришлось расформировать Азовский и Таганрогский полки, передавши службу Войску Донскому, по его наряду.

Что касается Черепова, 15 октября 1772 г. Екатерина II повелела, «чтоб генерал-майор Черепов в подобные комиссии, какову имел на Дону, впредь употребляем не был». Потапов же, два года расправлявшийся с донскими казаками, был назначен поблизости, чтобы не терять Дона из виду, воронежским губернатором[374].

При первой же встрече с Пугачевым яицкий казак Пьянов заявил ему, что яицкому войску живется худо: «мы разорены от старшин, и все наши привилегии нарушены»[375]. Словами этими он точно определил сущность происходившего на Яике социально-политического процесса. Расслоение единого казачества на старшинскую своего рода аристократию и рядовое казачество происходило на Яике более бурно, чем на Дону. Старшинская «сторона» тянула к Питеру. Одновременно метрополия, близко подошедшая и к этой вольной колонии, пыталась наложить руку на республиканские вольности, опираясь в борьбе с народной партией («войсковой» или «непослушной стороной») на «послушную» старшинскую «сторону».

Доведенные до отчаяния сторонники народной партии, после жестокой с ними расправы 1772 г. со стороны правительственных войск, с восторгом встретили заявление Пугачева, что он – Петр III. Против дворянской царицы, покровительницы казачьей аристократии, они могли выдвинуть своего казачьего царя. Инициаторов восстания не смутило чистосердечное признание Пугачева. «Все от меня злодеяние, – показывал впоследствии Пугачев, – произошло через яицких казаков, ибо они точно знали, что я не государь, а донской казак».

«Нам какое дело, государь он или нет, – рассуждали яицкие заводчики этого дела, – мы из грязи сумеем сделать князя. Если он не завладеет московским царством, так мы на Яике сделаем свое царство… Мы вздумали взять его (Пугачева) под свое защищение и сделать над собой властелином и восстановителем своих притесненных и упадших обрядов и обычаев, которые давно стараются у нас переменить… Для сих причин вздумали мы принять его покойным государем Петром Федоровичем, дабы он восстановил прежние наши обряды, а бояр, которые больше всего в сем деле (угнетении казачьей вольности) умничают, всех истребить, надеясь на то, что сие наше предприятие будет подкреплено и сила наша умножится от черни, которая тоже вся притеснена и вконец разорена»[376].

Трудно яснее и точнее изложить ту программу и тот план действий, с которыми решилась выступить республиканская партия колонии против самодержавно-крепостнической метрополии.

Во исполнение казачьей (яицкой) программы Пугачев, еще укрываясь на Таловом умете, устно объявил казакам, приезжавшим проверить слух о появлении государя: «Я вам даю свое обещание жаловать ваше войско так, как Донское; по двенадцати рублей жалованья и по двенадцати четвертей хлеба жалую вас рекою Яиком и всеми протоками, рыбными ловлями, землею и угодьями, сенными покосами безданно и беспошлинно; я распространю соль на все четыре стороны, вези, кто куда хочет, и буду вас жаловать так, как и прежние государи, а вы мне за то послужите верою и правдою»[377].

1 сентября 1773 г. на хуторе Толкачева, перед походом на Яицкий городок, Пугачев держал речь к собравшимся казакам: «жалую вас рекой Яиком, с вершины до устья, жалую морями, травами, денежным жалованьем, хлебом, свинцом, порохом и всею вольностию. Я знаю, что всем обижены, что вас лишают привилегий и истребляют вашу вольность. Бог за мою прямую к нему старую веру вручает мне царство по-прежнему, и я намерен восстановить вашу вольность… Я вас не оставлю, и вы будете у меня первые люди…»[378]

В «именном указе Яицкому войску» от 17 сентября 1773 г. Пугачев повторил свои обещания: «жаловаю я вас: рякою с вершин и до усья» и т. д. Он напоминал также: «когда вы устоите за свое отечество, и ниисточит ваша слава казачья от ныне и до веку и у детей ваших».

Яицкому казачеству, изнемогавшему в борьбе за остатки своего республиканского устройства, появление среди них царя, который говорил им об истреблении «злодеев-дворян», о восстановлении народоправства, о том, что казаки будут первые у царя люди, – все обещаемое Пугачевым показалось чудесным. Даром, что царь именовал себя «амперадором». Спаситель должен был явиться, а если его не было, то можно было и «из грязи сделать князя».

Донской хорунжий Емельян Пугачев, попавший в «амперадоры», все время своего государствования пробыл, в сущности, в плену у группы яицких казаков, «пущих завотчиков». Они же, спасая свою голову, и выдали его потом властям. Царство самозванца было большой казацкой республикой. По большей части царство это совпадало с районом, занятым фактически армией повстанцев. Подобно казакам эпохи Смуты, подобно Разину, и Пугачев насаждал повсюду «казатчину». Уже в Татищевой крепости Пугачев приказал остричь по казачьи головы помилованным пленникам и приказал им именоваться «государевыми казаками»[379]. «Будь ты отныне казак, а не воевода», – сказал он воеводе пригорода Осы[380]. «Ну, господа купцы, – сказал он пензенским купцам, – теперь вы и все городские жители называйтесь моими казаками. Я ни подушных денег, ни рекрут с вас брать не буду»[381]. Впрочем, это не помешало ему немедленно же потребовать на свою службу новоявленных «казаков» (по расчету одного из шести мужских душ).

Пленных офицеров, которые его признавали, он жаловал в «атаманы» и «есаулы». Сам он носил всегда казачье платье. Обещал уничтожить Петербург и сделать Яицкий городок столицею. Женился на казачьей дочери Устинье Кузнецовой. Царедворцами его были яицкие казаки. Государственные дела вершились в кругу, который нередко отвергал предложение Пугачева криками: «Не любо! К черту!» И «амперадор» ничего не мог поделать со своими «подданными».

Полки армии Пугачева делились на сотни с сотником, есаулом и хорунжим во главе. Выборы всех чинов, вплоть до полковников, производились по-казачьи, в кругу (сотни или полка). Если выбираемый был не их мысли, казаки кричали «негоден». Зародышем государственного учреждения была лишь Военная коллегия, докладывавшая Пугачеву более сложные челобитные.

Когда, взявши Яицкий городок, Пугачев приказал казакам созвать круг и выбрать себе атамана и старшин с правом сместить их хоть через три дня, он привел их в восторг тем, что восстановил «старинный их обычай». Приехавшему из Петербурга яицкому казаку Перфильеву один из главных полководцев Пугачева, яицкий казак Овчинников, сказал о Пугачеве: «Он нам оказал уже милости: пожаловал нас водами и сенокосами, крестом и бородой и обещал нам еще жалованье – чего же больше?!..» Кроме земли, рыбы, старой веры и жалованья было еще осуществлено народоправство.

Как мы видим, для широкой массы яицкого казачества вопрос состоял не в желании отложиться от России. Соблюдая верность царю, как общенациональному вождю, казаки желали, чтобы великая метрополия поддержала их республику субсидией, признала право казачества на земли, воды и угодья, предоставила бы казакам свободу веры и не нарушала республиканского образа правления Яика. Пугачев особенно хорошо усвоил эту программу, будучи лично донским казаком. Он мечтал провести ее не только на Яике, но и по всей России.

Политическая программа Пугачева была весьма не сложна. Дворянская царица Екатерина II должна была быть заменена казачьим, демократическим царем. Весьма характерен его манифест, обращенный в июле 1774 г. к населению приволжских губерний правого берега, по существу же, к крестьянству всей России. В нем он писал: «Жалуем всем находящимся прежде в крестьянстве и подданстве помещиков быть верноподданными рабами собственно нашей короны и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностию и свободою, вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей, во владений землями, лесными, сенокосными угодьями, рыбными ловлями, соляными озерами без покупки и без оброку и освобождаем (от) всех прежде чинимых, – от злодеев дворян, градских мздоимцев и судей – крестьянам и всему народу налагаемых податей и отегощениев…»[382]

Итак, крестьяне должны были стать «рабами» не помещиков, а царя. Затем шел обычный для Пугачева перечень обещаемых свобод: свободы вероисповедания (точнее, прекращение преследования против раскольников); связанной с этим свободы носить любую прическу и не брить бороду; уничтожение злоупотреблений со стороны чиновников-«мздоимцев». Главные обещания были: свобода от крепостной зависимости и предоставление земли народу с правом пользования всеми угодьями без всякого выкупа. К этому Пугачев прибавлял освобождение от рекрутских наборов, подушных и прочих денежных податей.

Для нас наиболее интересны в этой программе слова о том, что крестьяне навеки обращались в казаков; в людей свободных от власти помещиков, от рекрутства и налогов, во владельцев всей земли со всеми угодьями. Осуществление этой программы представлялось Пугачеву довольно простым: надо было лишь физически истребить класс помещиков. «Кои дворяне в своих поместьях и вотчинах, – писал Пугачев, – оных, противников нашей власти, возмутителей империи и разорителей крестьян, ловить, казнить и вешать… По истреблении которых противников и злодеев дворян всякий может восчувствовать тишину (и) «покойную жизнь…». Впрочем, заметим мимоходом, иногда Пугачев говорил также, что «от дворян лучше все деревни отнять и определить жалованье, хотя бы и большое». Очевидно, дворяне были все же в его глазах «спецами по части управления»[383].

Вряд ли Пугачев задумывался, как он осуществит свое казацкое царство, отменивши подати, обязательную военную службу и т. д. Да ему и не до того было…

Пожалуй, что не одним только цветистым оборотом писарской речи, а и вполне искренним желанием Пугачева, можно объяснить обращение его к «Башкирской области» (1 октября 1773 г.). В этом манифесте, пожаловавши башкир «даже до последка землями, водами, лесами, жительствами, травами, реками, рыбами, хлебом, пашнями», добавивши им еще свое «царское» жалованье: «денежное, свинец и порох», Пугачев писал: «и пребывайте так, как степные звери в благодеяниях и продерзостях, всех вас пребывающих на свете освобождаю…»[384]

Вольная колония Яика, республиканская община воинов-рыболовов, значительно позже Дона подверглась всем последствиям того, что правительственная колонизация подошла близко к ее границам. Пугачев, или его случайный писарь, несомненно, правильно выразил тоску окраиных вольных республик по тому времени, когда в пределах великого «Поля», вольные и свободные, жили, «яко степные звери», воины-охотники и воины-рыболовы.

Трудно сказать, как отозвался бы Дон на призывы Пугачева, если бы большая часть донского казачества не была на войне, если бы он пришел на Дон в эпоху своих успехов, а не накануне поражения, и если бы в основе его дела не лежал обман самозванца.

После своей неудачи на прямом пути к Москве Пугачев двинулся к Дону. Он надеялся встретить сочувствие донцов, поднять казаков и уйти с ними на Кубань. Когда он был еще в Казани, сообщники звали его на Москву. Он ответил им: «Еще время не пришло, надобно-де побывать на Дону». Оттуда он хотел двинуться уже на Москву[385]. Обращаясь к тем донцам, которые попадали к нему в плен, он говорил им, что они у него, не в пример жалованью Екатерины, будут в золоте ходить, «а у вас господа снедают жалованье». По-видимому, под «господами» он разумел старшин.

Подходя к Дону, Пугачев заявил депутату Астраханского войска Горскому, что он идет на Дон, «а с Дона пройдем мы в Москву – по гладкому месту…». Очевидно, он был уверен или хотел уверить Горского, что Дон подымется по его призыву.

К Войску Донскому Пугачев обратился с тремя манифестами. Первый из них (от 13 августа 1774 г.) был довольно краток. «Вы уже довольно и обстоятельно знаете, – писал самозванец, – что под скипетр и корону нашу почти уже вся Россия добропорядочным образом по прежней своей присяге склонилась. Сверх того, несколько донского и волгского войска оказывают к службе нашей, – по искоренению противников, разорителей и возмутителей империи – дворян – ревность и усердие и получили себе свободную вольность, нашу монаршию милость и награждение древнего Святых Отцов предание крестом и молитвою, головами и бородами».

Таким образом, Пугачев обещал Войску «вольность», то есть уважение к республиканскому строю колонии, «милость», то есть «жалованье», или субсидию, и свободу веры. Желая увлечь донцов за собою, Пугачев указывал и на общую причину поднятой им борьбы. «Вы, – писал он, – ныне помрачены и ослеплены прельщением тех проклятого рода дворян, которые не насытясь Россиею, но и природные казачьи войска хотели разделить в крестьянство и истребить казачий род». Интересно здесь противопоставление России окраинным республиканским колониям («природным казачьим войскам»), напоминание о желании дворян обратить казаков в крестьян и тем «истребить казачий род». Раскаявшимся Пугачев обещал прощение и награждение, как и другим уже «склонившимся верноподданным рабам»[386].

Второй манифест, обращенный к «Антиповской станицы, г. Атаману, старшинам и всей Антиповской станице», был повторением предыдущего в главных своих частях[387]. Зато очень подробно излагал Пугачев свои мысли о казачьей вольности в манифесте «Березовской станицы г. Атаману и всем живущим в оной донского войска казакам и во всенародное известие»[388].

«Довольно уже, – писал Пугачев, – наполнена была Россия о нашем от злодеев (главных сенаторов и дворян) укрытии вероятным слухом… Не от чего иначе сие воспоследовало, как во время царствования нашего рассмотрено, что от прописанных злодеев дворян, древнего святых отец предание закон христианский совсем нарушен и поруган, а вместо того от их зловредного умысла с немецких обычаев введен в Россию другой закон и самое богомерзкое брадобритие и разные христианской вере, как в кресте, так и прочем, неистовства, и подвергнули кроме нашей монаршей власти всю Россию себе в подданство, с наложением великих отягощениев и доводя ее до самой крайней гибели; через то, как яицкое, донское, волжское войско ожидали своего крайнего разорения и истребления, что нами во всем вышепрописанном отечески соболезновав сожалели и унамерены были от их злодейского тиранства свободить и учинить во всей России вольность, за что нечаянно лишены мы всероссийского престола и вменены злоумышленными публикованными указами в мертвые…»

Итак, ложный Петр III представал пред донским казачеством в образе народного и казачьего царя, который скорбел о преследовании старой веры, о захвате дворянством всей России «в подданство» (очевидно, дело шло не только о захвате политической власти дворянами, сколько о крепостном праве), который соболезновал казачьим войскам по поводу подготовлявшегося «истребления» их.

Пугачев сообщал, что «склонились» под его «скипетр и корону»: «Казанской и Оренбургской губернии народ», башкирские и калмыцкие орды и волжское казачье войско. Он призывал донское казачье войско «вступиться за природного своего государя» и истреблять «вредительных обществу дворян», обещая «на первый случай не в зачет жалованья по 10 руб.».

«Истреблением казачьего рода», о котором писал Пугачев, было, очевидно, образование так называемых казачьих полков при Азовской и Таганрогской крепостях и репрессии против яицких казаков. И то и другое было лично Пугачеву известно.

По Дону распространился слух, что идет не Пугачев, а истинный государь Петр Федорович. Старшины, находившиеся в верхних станицах, действовали нерешительно и не всегда согласно. Можно признать, что верховые станицы (по Медведице, Иловле и Хопру) не особенно охотно поднимались против Пугачева. Особенно противились старики и люди пожилые.

16 августа донские части полковника Кутейникова были разбиты Пугачевым, а 19 августа снова понесли поражение на р. Мечетной. При этом хорунжие полка Грекова – Крапивин и Терентьев преклонили пред Пугачевым «хорунгу» и увлекли за собою до 400 казаков.

Кутейников сообщил об этом царицынскому коменданту, говоря, что передавшиеся, «и прочих смешав мысли, нанесли страх такой, что мы об истреблении от казаков злодея надежды не предвидим, и хотя из оных, из находящихся при нас еще большая половина и осталась с нами, но, что последует и от них, уверить никак теперь не можно».

Когда Пугачев проходил мимо Царицына, хвост его обоза был атакован донцами. Однако при этой удачной атаке многие донцы присоединились к пугачевцам, и к вечеру число таких доходило до 1200 человек. При остановке на ночлег все они старались взглянуть на самозванца, но тут-то и вскрылась ложь всего предприятия Пугачева, ибо «злодей рожу свою от них отворачивал». Несмотря на это, его узнали, и донцы стали поодиночке покидать лагерь самозванца. В свою очередь, это обстоятельство привело и яицких казаков, непосвященных в тайну казачьего «царя», «в такое замешательство, что руки у всех опустились и не знали за что приняться». Пугачев вскоре предан был яицкими казаками в руки правительства.

Правительство хорошо понимало значение выставленных Пугачевым лозунгов для Дона и принимало свои меры.

15 октября 1773 г., в заседании Государственного совета, граф Чернышев заявил, что пугачевский мятеж есть только искра волнений, происходивших в 1772 г. на Дону, но что теперь донцы, «пришед в себя, живут спокойно».

«Если б атаман Ефремов, – прибавил к этому граф Панин, – в пору схвачен не был, то мы имели бы всю Кубань на плечах, что довольно видно по переписке с татарами»[389]. Все же на Дон послали предупреждение. Желая предупредить присоединение Дона к Пугачеву, Екатерина II повелела 21 июня 1774 г. обер-коменданту крепости Св. Димитрия генерал-майору Потапову прекратить все следственные дела над донскими казаками, выпустить всех арестованных (в частности, по делу Степана Ефремова) и объявить им «Наше милостивое прощение и оставление дальнего взыскания в рассуждении верных и усердных заслуг сего войска в нынешнюю (турецкую) войну оказанных»[390].

Эти меры оказали известное воздействие на Дону, но еще большее значение имело отсутствие с Дона большей части казаков, находившихся на турецком фронте.

Правительство, как и во времена Булавинского восстания, использовало раздоры среди казаков. Екатерина II, повелевая послать в Казань тысячу человек малороссийских казаков, писала Бибикову: «в сих изстари ненависть примечена к яицким…» На основании истории Дона мы могли бы сказать, что малороссийские казаки сыграли немалую роль в подавлении и донской автономии.

В октябре 1774 г. находившиеся в Петербурге Войска Донского депутаты (члены законодательной комиссии) вместе с тремя присланными с Дона старшинами, «именем всего донского общества», по «желанию всего войска», просили через Потемкина Екатерину II «дозволить Зимовейскую станицу, откуда сей помрачающий славу их изверг происхождение свое имеет, перенести на другое место», а дом его сжечь. Таким образом, Войско официально отгородилось от своего казака, который боролся за свободу казачества и хотел оказачить всю Россию. Но память о Пугачеве осталась в казачестве: это показало дело Грузинова в 1800 г.

Помимо символического истребления памяти о Пугачеве Войско заверяло императрицу в своих чувствах и получало ответ: «ревность и верность Войска… к нам и престолу… никакому сомнению не подвержены, но во всегдашней нашей памяти пребывают…»

В войсковой грамоте по станицам предписывалось казакам, «никаким о нем (Пугачеве) слухам не внимать, а стараться разбить его, искоренить и во прах истребить его со всею его сволочною толпой»… и чтобы тем исполнить закон Божий, соблюсти верноподданническую ее императорскому величеству и отечеству должность, спасти от разорения донское благоцветущее общество и не погасить древнейшей донской верной за службы славы»[391].

Четырнадцать донских полков из походного войска атамана Грекова были отряжены «ко усмирению народного государственным злодеем Пугачевым возмущение» и из района 2-й армии быстро явились на новый театр гражданской войны. Здесь они «с верностию, усердием, мужеством и неутомленными трудами» преследовали Пугачева.

Екатерина II внимательно следила за деятельностью донцов и отличила наиболее усердных преследователей Пугачева. Это были А.И. Иловайский, М.И. Платов и полк. Амвросий Луковкин. Последний собрал из пяти станиц 550 малолеток и нанес пугачевцам поражение у станиц Етеревской, Медведицкой и у речки Володы. Он получил чин полковника от армии, золотую медаль и назначение в бессменные судьи войсковой канцелярии. Платов с полком бросился на розыски Пугачева, а затем был отправлен в Воронежскую и Казанскую губернии для рассеяния пугачевских шаек. Эта деятельность по усмирению пугачевского движения была зачтена ему правительством в не меньшую заслугу, нежели его блестящие военные подвиги. Наконец, полк. А.И. Иловайский, гнавшийся по пятам за Пугачевым и принявший его в Яицком городке из рук выдавших его сообщников, сделал еще более быструю карьеру: он стал войсковым атаманом и правил Войском до смерти своей, 22 года[392].

Глава 23

Судьба казачьих автономий. Дон в эпоху войскового гражданского правительства. 1775–1797 гг. Восстание 1792–1798 гг

1775 г. оказался роковым для казачьих автономий, особенно для запорожской. Пугачевщина сыграла видную роль в этом отношении. Непосредственными результатами этого движения в области законодательной были: губернская реформа, спешно проведенная, уменьшение объема губерний, усиление местной административной власти; перемены в управлении окраинными народами (башкирами, киргизами); переселение волгского казачьего войска на Кавказ; полное уничтожение Сечи Запорожской; меры против яицкого казачества и переименование Яика в Урал; наконец, «преобразование» казачьих войск и, на первом месте, Донского Войска.

Преобразование, совершенное на Дону, заключалось в создании так называемого войскового гражданского правительства, которое должно было, как учреждение, приблизить гражданское управление Дона к общеимперскому губернскому типу, и в применении имперского права в уголовных и гражданских делах. Это были первые шаги, направленные к разрушению донской областной автономии. Хотя объединительная политика Екатерины и прервалась на короткое время, после ее смерти, но она возобновлена была уже при Павле I, еще более энергично проводилась при Александре I. С 1775 г. начался переходный период в правовом положении Дона, период постепенного разрушения автономии, который закончился в 1835 г. изданием имперского сепаратного закона «Положение об управлении Войска Донского». До этого года на Дону продолжали существовать обломки донского исторического права, «древние обыкновения» и обычаи. Войсковое гражданское правительство просуществовало 22 года (1775–1797). Создателем его и проводником взглядов Екатерины в отношении казачества явился Потемкин.

В июле 1774 г. Потемкин, состоявший уже вице-президентом Военной коллегии, генерал-губернатором Новороссийской губернии и «войск тамо поселенных главным командиром», был назначен начальником всей легкой кавалерии и иррегулярных войск. В числе последних были подчинены: казачьи войска – Донское, Яицкое, Волжское, Астраханское, Оренбургское; Хоперский, Моздокский, Азовский, Таганрогский, Кизлярский и крепости Св. Димитрия, Чугуевский и Тобольский казачьи полки. Кроме того – легкая кавалерия (драгунские, гусарские и конный полки).

Таким образом, все казачьи дела были сосредоточены в руках Потемкина. Внешне интересовавшийся особенностями казачьего быта, Потемкин явился одним из наиболее энергичных проводников взглядов Екатерины на окраинные автономии. Вступая на престол, Екатерина наметила свою политику в отношении окраинных автономий в знаменитой инструкции генерал-прокурору князю Вяземскому. Она помянула в ней лишь Малую Россию, Лифляндию, Финляндию да еще Смоленскую провинцию. «Отрешение всех вдруг конфирмованных им привилегий» Екатерина II считала «весьма непристойным» и заменила его постепенным введением в них имперского права. Что касается автономии Запорожья, Дона и Яика, то с ними было поступлено различно.

Через пять дней после опубликования приговора о Пугачеве Екатерина II повелела: «для совершенного забвения сего на Яике последовавшего несчастного происшествия, реку Яик, по которой, как оное войско, так и город его свое название доныне имели, переименовать Уралом, а потому и оное войско наименовать Уральским, и впредь Яицким не называть, равно и Яицкому городу называться отныне Уральск…»[393]

Однако в отношении Яика Потемкин не счел возможным настаивать на оставлении тех мер, которые вовлекли яицкое казачество в кровавую борьбу с метрополией. После возмущения 1772 г., подавленного регулярными войсками, «народное правление и круги были отменены, назначение атамана предоставлено исключительно высочайшей воле, войсковая артиллерия была отобрана, а в Яицке был водворен постоянный регулярный гарнизон». Меры эти вызвали пугачевщину. Испытавши репрессии, правительство обратилось к иным мерам.

Капитан-поручик С. Маврин, посланный на Яик главою следственной комиссии П.С. Потемкиным, начал с того, что собрал в Яицком городке круг, искоренение которого было одною из причин самого восстания. На круге прочитал он воззвание генерал-майора Потемкина, в котором он называл яицких казаков «россиянами несчастного сего края». Он напоминал казакам, что Екатерина, в целях искоренения «всякие неправды положила в сердце своем сделать новое уложение, призвала избранных от вас на объяснение каждого надобности». Интересно отметить, что законодательная комиссия уже давно не собираемая, служила на Яике аргументом против «мнимой вольности», обещанной Пугачевым.

Можно думать, что фактическое восстановление Мавриным войскового круга в Яицке гораздо более способствовало тому, что яицкие казаки пошли на примирение с центральной российской властью, нежели жестокие репрессии, поражение Пугачева и вскрытие обмана его самозванства.

Одновременно в секретной записке на имя Екатерины II Маврин весьма объективно и с большим сочувствием к казачеству изложил причины восстаний на Яике и возникновение пугачевщины. Главную причину гибели яицкой вольности видел Маврин в классовом разложении казачества, в угнетении рядового казачества старшиною.

«Управляющие народом власти, – писал Маврин, – желая себя обогатить, не только общественную сумму расхищали, но и вновь, под видом народных, общих нужд, неумеренные и необыкновенные на народ поборы налагали. Лихоимство же и бедным притеснение, тех властей обыкновенное было упражнение, для того, что их власть, не имея никаких законов, так безызвестно, что не токмо народ, но и сам начальник границ ее не знает». Социальное разложение имело следствием необузданный произвол казачьей аристократии. «Сие все народ терпел, покуда ум властей народную глупость затмевал обманами», – писал Маврин, – но затем у народной партии нашлись вожди, которые попытались защитить рядовое казачество сперва путем обращений к центральной власти, а потом и восстаний[394]. По своему положению Маврин не мог, конечно, указать, что старшина нашла поддержку в центральной власти и что казачья автономия систематически ослаблялась на Яике мерами петербургского правительства. Записка Маврина осталась не без влияния на решение Потемкина.

9 февраля 1775 г., по его настоянию, Яицкое комендантское управление было упразднено, и во главе войска были поставлены войсковой атаман и войсковая канцелярия[395].

Гораздо хуже пришлось Сечи Запорожской, которая была единственной из казачьих республик Юга и Юго-Востока России, сохранившей наиболее ясное политическое самосознание и понимание своих исторических прав, – за это с нею и расправились более решительно. Дрогоманов добавляет сюда еще украинское происхождение граждан Запорожской республики как причину более решительного образа действии петербургского правительства[396].

Манифестом 3 августа 1775 г. Екатерина II возвестила, что «сечь Запорожская в конец уже разрушена, со истреблением на будущее время и самого названия запорожских казаков»[397].

Излагая историю возникновения Сечи, Екатерина писала, что эта часть малороссийских казаков, учрежденная как военная стража, «составила из себя мало по малу совсем особливое и намерению самого Творца в размножении рода человеческого… противоборствующее политическое сонмище».

«Не мог, – объясняла Екатерина, – и не может, конечно, быть полезен Отечеству сих качеств политической, разнообразный и юродивый состав членов» Сечи, погруженных в разбойничество, праздность, «гнуснейшее пьянство и презрительное невежество». Преступлениями запорожцев считала Екатерина притязания их не только на все земли, только что присоединенные Россией от Турции, но и на те, которые уже заняты были поселениями Новороссийской губернии; упорную борьбу запорожцев с властями и населением Новороссийской губернии из-за земель, прием в казаки беглых и вызов ими малороссийских поселян для обработки земель Новороссии; непослушание, а также «распространение своевольных их притязаний и до земель издревле принадлежащих нашему Войску Донскому, непоколебимому… в верности…», «делая и оным донским казакам запрещение пользоваться оными землями, которые уже долговременно в их обладании состоят…». Екатерина отмечала, между прочим, что «поселян в земледелии упражняющихся» оказалось на землях «бывшего Запорожского владения» до 50 000 душ. В этом факте императрице виделся не только объективный социально-экономический факт, но и результат продуманной сепаратистской украинской политики.

Екатерина II разоблачала «как лукавое намерение запорожских казаков, так и существительный от оного государству вред». По ее мнению, «заводя собственное хлебопашество, расторгали» запорожцы «тем самое основание зависимости их от престола» ее, «и помышляли конечно составить из себя посреди отечества область совершенно независимую под собственным своим неистовым управлением, в надежде, что склонность к развратной жизни и к грабежу будет при внутреннем изобилии беспрестанно обновлять и умножать их число».

Таким образом, Екатерина выступила и против республиканского («неистового») управления вассальной казачьей республики, и против ее автономии, которую изображала она как сепаратизм. «Событие сего злодейского умысла» (независимость Запорожья) было бы «предосудительно», по словам Екатерины и «в рассуждении безопасности смежных к Запорожью жилищ» и в рассуждении «неминуемой убыли в людях из числа… подданных»; да и торговля «с Портой Оттоманской» не могла бы достигнуть совершенства при существовании «вредного скопища запорожских казаков» на торговых путях Турции с Россией.

Не был забыт и элемент государственной измены в «замыслах» Запорожья. Екатерина ссылалась и на то, что некоторые запорожцы «умышляли» передаться туркам. Она считала долгом «перед Богом, пред империей» своею, «пред самым вообще человечеством разрушить Сечу Запорожскую и имя казаков от оной заимствованное…».

Сообщивши о том, как 4 июня 1775 г. генерал-поручик Текели окружил и разоружил Сечь при посредстве регулярных войск, великая «централизаторша» объявляла, что «нет теперь более Сечи Запорожской в политическом ее уродстве…».

Нельзя не согласиться с Екатериной в том, что существование автономных окраинных казачьих республик, рядом с централистической самодержавной империей, должно было искренне представляться ей «политическим уродством». Разнообразию окраинных автономий суждено было смениться внешним единообразием губернского управления.

К этой именно цели стремился Потемкин, автор реформы в управлении Доном, положившей грань между прежним и новым положением Дона.

В докладе своем 14 февраля 1775 г. Екатерине Потемкин требовал применения к Дону общеимперского законодательства.

«По довольному уже времени, – писал Потемкин, – моего над оным Войском начальства, испытал я неудобства нынешнего тамошнего образа правления. Гражданские и земские дела у них имеют течение не соответственно генеральному в государстве положению, и не так основано там, чтоб решения чинились правильно и именем законов безлично, но, купно с делами военными, подвержены неограниченной власти своего атамана…»

Потемкин правильно подметил, какое значение имело для Дона самовластие атамана. Но он не замечал, что «неограниченная власть» атамана именно явилась результатом отмены атаманских выборов, и хотел лечить это зло усилением административного контроля, применением общеимперских норм. Главное же, он полагал, «предпочтительно всем прочим установлениям нужен испытанный в верности и знании начальник…».

После ареста Степана Ефремова Войском правили со званием наказных атаманов: Василий Машлыкин (1772–1773) и Семен Сулин (1773–1775). Последним Потемкин был недоволен. На место наказного атамана Сулина, «коего, докладывал Потемкин, – по несоответствующему преподаваемым от меня почасту руководствам правлению и как не имеющего от всех старшин доверенности, от должности отрешая», – он просил назначить Иловайского, «которому в благонравии и честности не токмо я, но и большая часть старшин подлежащую справедливость отдать долженствуем». Потемкин оговаривался, что он считал себя вправе сам назначить атамана, но просил высочайшего утверждения, желая придать этим новому атаману уважение «и соединенную с тем народную доверенность».

В силу этого 16 февраля 1775 г. войсковым наказным атаманом назначен был Алексей Иловайский с пожалованием чином «полковника армии». 22 мая 1776 г. он был «пожалован» войсковым атаманом с повелением считать его «против (то есть наравне) IV класса чинов российской армии».

Весьма характерно, что Потемкин считал себя вправе и увольнять атамана Войска Донского, и назначать ему преемника. Впрочем, это право принадлежало ему не столько как вице-президенту Военной коллегии, сколько как «вице-императору», всевластному фавориту императрицы. Не менее характерно для дворянского царства Екатерины, что Потемкин сослался на одобрение и неодобрение старшин.

На основании доклада Потемкина Екатерина II указом 15 февраля 1775 г. положила конец автономии Войска Донского. Она повелела: «к восстановлению в пределах Войска Донского желаемого благоденствия учредить отныне, для правления всех земских дел, войсковое гражданское правительство, которому вверить все хозяйственное в пределах Войска внутреннее распоряжение, равным образом сбор всех установленных там доходов и расходов, также все до промыслов, торговли и протчия гражданскому суду подлежащие дела производить на генеральном во всем государстве установлении, с соблюдением данных оному Войску привилегий и состоять оному» под управлением Потемкина.

Состав «канцелярии этой» императрица определила следующим образом: «сверх войскового атамана, присутствовать из тамошних старшин надежнейшим и знающим», по «избранию» Потемкина, «непременным двум и по общему выбору погодно четырем…».

Пункт 2-й гласил: «что же собственно до дел военных принадлежит, то управлять оными войсковому атаману на таком точном основании и с такою, без малейшего изъятия и дополнения, силою, как весь генералитет, по посылаемым из верховного военного правительства указам управляет, которому и состоять главным того Войска», по Потемкине, «начальником»[398].

Наиболее интересны для юриста слова: «на генеральном», то есть всеобщем, «во всем государстве установлении». С 15 февраля 1775 г. Войско Донское вошло в общую систему имперского управления, с применением к нему общих гражданских законов. Наименование атамана высшим военным начальником Войска, подчиненным Потемкину, наравне со всем остальным «генералитетом», ввело атамана в общий круг военного управления.

14 февраля 1775 г. «гор. Черкасск и все жилища верного нам Войска Донского, с соблюдением оного при всей его собственности и при всех благозаслуженных правостях» были зачислены Екатериною в состав Азовской губернии. Причисление это связывало землю Войска Донского, собственно, не с Новороссией, а с главным начальником ее, Потемкиным, и кончилось вскоре после его смерти[399].

На атамана, по положению 1775 г., были возложены не только все дела военные, но и до полиции безопасности относящиеся, и за эти дела атаман должен был ответствовать уже «своей персоной».

В развитии этого указа 28 марта 1776 г. войсковая канцелярия определила: в отправленных в Московскую, Финляндскую и Белорусскую дивизии полках… В сотники, хорунжие и квартирмейстеры выбрать (то есть назначить) «самим полковникам…». После этого все чины Войска по военной службе назначались, а не выбирались.

По гражданской же службе, хотя и появились в 1775 г., в составе войскового гражданского правительства два непременных члена по назначению, однако остальные чины гражданской администрации, включая сюда и войсковых есаулов, продолжали избираться «по общему выбору». Правда, предписания указа 1775 г. звучали довольно формально: при выборах (четырех) членов войскового гражданского правительства надо было «по всем станицам отобрать надлежащие о назначиваемых судьях одобрения». Фактически же, независимо от этого канцелярского запроса «по станицам», члены правительства избираемы были в Черкасске голосами старшин, в присутствии и при фиктивном участии чисто декоративного круга.

Эпоха 1775–1797 гг., проникнутая централизаторским духом, была для Дона временем, когда народовластие исчезло, сменившись, в сущности, дворянским управлением со всеми его недостатками, которое, в свою очередь, подавлялось самовластием назначенного сверху атамана.

Представляя 14 февраля 1775 г. Екатерине свой доклад, Потемкин не скрыл, что идея автономии, соединенная неразрывно с именем Степана Ефремова, продолжала еще жить на Дону. Потемкин писал, что «многие из старшин того войска обольщают других возвращением бывшего войскового атамана Ефремова к прежней его должности». Поэтому Потемкин просил о «совершенном отрешении Ефремова от той должности». Екатерина II написала против этого места доклада: «Отрешен». Отсюда ясно, что и императрица, и Потемкин ясно понимали значение «административной» реформы, примененной к Войску.

Подчинение Войска нормам имперского права отразилось на самой форме актов Войска. В частности, отменена была старая войсковая печать (1704), изображавшая казака на бочке, жалованная Петром. Вместо этого введена была печать с государственным гербом.

Однако еще в течение 11 лет (до 1786 г.) войсковое гражданское правительство продолжало рассылать по станицам «грамоты» от имени Войска и атамана. Затем «грамоты» сменились «предписаниями» войскового гражданского правительства. Что касается Потемкина, то Иловайский, в переписке, именовал его «главнокомандующим Войском Донским», писал: «все вверенное мне в начальство войско Донское», и подписывался: «Командующий над Войском Донским войсковой атаман со всем Войском Донским». Донесения Потемкину именовались «покорнейший рапорт» (или «доезд») «Войска Донского от войскового атамана Иловайского князю Потемкину». Писались также «рапорты Войска Донского из войскового гражданского правительства в государственную военную коллегию»[400].

После смерти Потемкина возобновилась естественная связь между Войском и Военной коллегией, но лишь 19 февраля 1796 г. повелено было всем иррегулярным войскам быть в непосредственном управлении коллегии[401].

С 1775 г. уголовные и гражданские дела судило войсковое гражданское правительство «на генеральном во всем государстве установлении». Это означало, что с 1775 г. имперское право стало применяться на Дону по уголовным и гражданским делам. Только приговоры к смертной казни, к наказанию кнутом и к ссылке представлялись до 1791 г. Потемкину как высшему начальнику над Войском, а с 1792 г. по 1796 г. Военной коллегии. 11 июля 1796 г. Сенат разрешил Военной коллегии утверждать приговоры гражданского правительства[402].

С 1775 г. войсковое гражданское правительство начало судить не только малороссиян, проживавших на донских землях, но и однодворцев и великороссийских крестьян. Возобновление автономии при Павле повело, на короткое время, к возобновлению старого правила о подсудности по сословиям. В 1797 г. повелено было передать в Воронежскую и Новороссийскую губернию дела о людях, Войску Донскому не принадлежащих, но учинивших на земле оного уголовные преступления[403].

В 1776 г. последовал указ об учреждении из Новороссийской и Азовской губерний особой епархии, с наименованием ее Словенскою и Херсонскою. К новой епархии были отчислены церкви Приазовья (то есть крепостей Св. Димитрия с ее округою, Азовской и Таганрогской). Донские же казаки оставлены были по-прежнему в ведомстве Воронежской епархии.

Попытки воронежских епископов наложить руку на паству, священно– и церковнослужителей на Дону были, как и ранее, тщетны, и в период 1775–1797 гг. Св. синод подтверждал в 1780 г. воронежскому епископу об определении на священноцерковнослужительские места к приходам Войска Донского из окончивших курс Воронежской духовной семинарии только по сношению с войсковым атаманом. В том же 1780 г., по представлению кн. Г.А. Потемкина и войскового атамана Иловайского в Св. синод, последний дал указ «об определении в монастыри Войска Донского настоятелями из священников того же Войска, о не перемещении монашествующих в другие монастыри и о подчинении монастырской экономии войсковому правительству…».

4 июля 1785 г. Св. синод напомнил воронежскому епископу о привилегиях Войска в отношении духовной администрации, в частности же запретил определять в церковники в Войске Донском людей из великороссиян, приказал замещать там же священнические и диаконские места тамошними же жителями, предуготовляя их к сему званию в народных (а не в архиерейских) школах.

Из мер против раскольников в эпоху 1775–1797 гг. можно отметить указ Священного синода (1795) об отсылке в Соловецкий монастырь, по лишении сана, священника Камышевской станицы Ивана Никитина, до посвящения принадлежавшего к расколу и скрывшего это. Чисто политический характер имело лишение сана священника Михаила Федотова и дьякона Венедикта Донскова, «за участие в бунте донских казаков, предназначенных к поселению по реке Кубани».

31 мая 1795 г., при назначении архимандрита Мефодия епископом Воронежским, было повелено ему именоваться «епископом Воронежским и Черкасским». Титул этот воронежские епископы сохраняли до 1829 г.

В том же 1775 г., когда была уничтожена автономия Войска, в том же самом акте 14 февраля было положено первоначальное основание юридическому признанию прав дворянства за казачьей старшиною Дона.

В докладе 14 февраля 1775 г. о Войске Донском Потемкин «подвергал правосудию» Екатерины «всех Войска Донского старшин и полковников». Потемкин, не без резона, находил несообразным подчинение заслуженных донских полковников «младше их по службе состоящим офицерам». Поэтому просил он «старшинам, кои в походах командовали уже полками, объявить штаб-офицерские чины».

Донских казачьих полковников считать впредь «зауряд младшими пред армейскими секунд-майорами, а выше всякого капитана, и при пожаловании их в полковники Войска Донского давать на те полковничьи чины патенты из Военной коллегии». Прочих же чинов Донского Войска, «состоящих в полках есаулов и сотников, хотя они настоящих по армии офицерских чинов и не будут иметь, однако-жь… признавать и принимать их прилично офицерскому чину…».

Такова была плата централистического самодержавия казачьей старшине за потерю Доном его автономии.

Впрочем, нельзя не отметить любопытный факт: в эпоху 17751797 гг. донское казачество испытало наибольший гнет именно со стороны своей наполовину одворяненной старшины.

Взявши в свои руки назначение в чины, центральное правительство стало жаловать чин войскового старшины юношам 21 года, а затем даже грудным детям наиболее отличившихся старшин[404].

Замечательным событием в жизни Дона, в эпоху 1775–1797 гг., были волнения на Дону в 1792 г., в связи с попыткой правительства переселить некоторое количество донцов на Кубань. Идея переселения принадлежала генералу Гудовичу, командовавшему войсками на Кубани.

Во всеподданнейшем рапорте от 16 января 1792 г. Гудович предложил: «дабы сделать сию (на Кубани) границу надежнее, и чтобы оная самими поселянами была защищаема, то поколику Донское войско, защищавшее прежде сию часть границ, остается во внутри России, перевести оттуда три полка казаков, которых поселить вниз по Кубани от кр. Прочного Окопа до устья Лабы…»[405]

Императрица Екатерина II в рескрипте своем на имя «генерал-поручика и Войска Донского войскового атамана» Иловайского подтвердила свой указ (28 февраля 1792 г.) о населении на Кубани 12 станиц донскими казаками в числе 3000 семей. В это время на Кубани находились шесть донских полков, заканчивавших трехлетний срок своей службы на Линии и собиравшихся уже на Дон. Этих людей, истосковавшихся по родному краю, решили расселить на Кубани по 12 станицам и «выслать» к ним с Дону семьи, – то есть разорить все обзаведение этих казаков, оторвать их навеки от родины. Кроме того, старый донской обычай переселения «по жеребу и по очереди» был грубо нарушен этим предположением.

Начались волнения. В Черкасск к атаману были посланы депутаты, которым Иловайский обещал ходатайствовать об отмене этого повеления. Пока он просил о разрешении ему приехать в Петербург для представления доклада, волнения среди донцов на Кубани усилились. Вождями казачества явились казаки Никита Белогорохов и Фока Сухоруков. Белогорохов, «первый разглашатель, что поселение их противно казачьим привилегиям и для того повиноваться не должно», предложил идти на Дон.

Три полка – Поздеева, Луковкина и Кошкина, – взявши полковые знамена, без своих полковников и старшин, двинулись на Дон, явились неожиданно в Черкасск и потребовали у Иловайского отчета, «за что он отдает их на поселение». Иловайскому пришлось распустить восставшие полки по домам и спешно ехать в Петербург. Ему удалось убедить Екатерину не настаивать на прежнем повелении. Екатерина простила казаков с тем, чтобы они немедленно отправились в свои полки и докончили бы свою службу до будущей смены.

Между тем Белогорохов, выехавший в Петербург ходатайствовать об отмене переселения, был там арестован. Фока Сухоруков, ездивший по верхним станицам и призывавший казачество поддержать товарищей, не без труда был арестован и отправлен в Петербург с 4 сообщниками (Штукаревым, Садчиковым, Подливалиным и Поповым).

Гражданское войсковое правительство доносило, что «от буйства беглецов произошло повсеместное в пределах Донского войска возмущение, расстроившее во всех частях добрую подчиненность».

Воинский суд, учрежденный при Военной коллегии «по делу о побеге трех казачьих Донских полков с Кавказской линии», рассмотрел дело главных виновников. Он постановил: Белогорохова и Сухорукова «наказать кнутом» в крепости Св. Димитрия, в присутствии делегатов от их родных станиц, и, заклеймивши, отослать их в Нерчинск, в вечную ссылку, что и было исполнено.

Интересны рассуждения «воинского суда» по поводу остальных 4 обвиняемых. «Уважив, что все они не знают воинских артикулов, которые не читаются в Войске Донском», суд постановил: «наказать 4-х человек прутьями и послать на несколько годов без очереди в Донские полки». Соответственно с этим суд постановил «осудить и прочих на Дону оставшихся, из которых большую дерзость и разврат учинивших, сверх посылки без очереди на службу, подвергнуть и прогнанию сквозь строй прутьями или по обыкновению казачьему: наказать в кругу публично плетьми»[406].

Войсковое гражданское правительство донесло в Петербург, что, кроме осужденных, «других беглецов и, в повод им, производивших в станицах дерзости и неповиновения состоит множественное число, так что целыя станицы, целым обществом, должны быть в ответе и суде…».

По словам «Записки об обстоятельствах дела», «меры, принятыя в обращении их к раскаянию, были самыя блогоразумные, чтобы не ожесточить пуще чернь, которая завсегда и обыкновенно бывает в предубежденьях своих упорна и старинных обыкновений и обрядов держится до изступления…». Так характеризовали войсковые чиновники казачество, упорное в защите автономии и личной свободы. Тем не менее Екатерина хотела настоять на своем.

В августе 1792 г. на имя атамана Иловайского получился ее рескрипт, которым отменялись прежние распоряжения о поселении на Линии шести полков, а взамен того, по усмотрению войскового правительства, изо всего войска было назначено к переселению на Кубань 3 тысячи казаков.

Обнародование этого рескрипта на Дону было задержано Иловайским почти на год. Были заранее назначены и разосланы по станицам «чиновники» (так именовались в конце XVIII в. старшины) для объявления грамоты войскового правительства. В последней было сказано, что императрица, снисходя только к «древнему донскому обряду», простила ослушников ее воли, за исключением, впрочем, «нераскаявшихся начинщиков» зла, наказанных по суду. Станицам было предоставлено самим назначить казаков для переселения. Разосланным по станицам «чиновникам» предписано было лишь объявить грамоту и отобрать потом списки выбранных на поселение, но самим на станичные сходы на входить и в «станичное рассмотрение не вмешиваться». Чтобы уменьшить число переселяемых коренных донцов, войсковое правительство предназначило к переселению 800 семей из малороссиян, записанных в казаки. Переселенцам обещаны были особые льготы.

Центральное правительство вынуждено было считаться с Донской автономией («древним обрядом»), и войсковое правительство искренне пожелало обеспечить казачеству свободу решения вопроса на станичных сборах. Но, несмотря на смягченную форму исполнения, самая сущность требования, предъявленного к казачеству, показалась ему нарушением исконного его права: вольные граждане Донской колонии должны были покинуть родной край и превратиться в невольных колонистов новой окраины. Ряд станиц не принял войсковых грамот и отказался производить наряд на переселение. Станицы Есауловская, Кобылянская, Верхняя и Нижняя Чирская и Пятиизбянская отрешили от должности своих станичных атаманов и подписных стариков, а на место их выбрали новых, дали клятву друг друга не выдавать. Сами станицы были укреплены, вокруг них поставлена была стража. Затем разослали грамоты в другие станицы, приглашая их стоять заодно. Собравшись затем в Есауловскую станицу, казаки восставших станиц заявили, что они о переселении и слышать не хотят: земли свои они заслужили кровью и кровью же защищать их станут. На весну они собирались идти на Черкасск, забрать все «регалии» и выбрать другого войскового атамана. Запахло булавинским духом…

Черкасск стал спешно укрепляться, исправляли пушки, бастионы, палисады… Бунт охватил все хоперские, бузулуцкие и медведицкие станицы… Следуя примеру Петра, наследница его централизаторской политики двинула на Дон регулярные войска. Около Кагальника задержали стрелковый батальон подп. Бакунина, шедший из Таганрога на новую Кубанскую линию. Пять полков и четыре батальона пехоты, два эскадрона драгун с 4 орудиями полевой артиллерии были двинуты на Дон, под командою князя Щербатова; одна тысяча донских казаков под командованием генерала Д. Мартынова (депутата 1767 г.) и три тысячи чугуевских казаков под командованием генерала М.И. Платова были назначены усмирять восстание.

После занятия Есауловской и ближайших станиц были закованы в кандалы 48 старшин и 298 казаков как «главные бунтовщики». Менее виновные, в количестве 1645 человек, были наказаны плетьми. Но этого было мало. По приказу Военной коллегии была открыта на Дону следственная комиссия под председательством кн. Щербатова, с целью «открыть истинные причины бывшего упорства, намерения начинщиков, отношение и надежды их поддерживающия…». Метрополия искала в колонии влияния со стороны, духа сепаратизма.

По конфирмации рязанского, тамбовского и кавказского генерал-губернатора Гудовича тринадцать человек были наказаны нещадно кнутом с вырезанием ноздрей и поставлением на лицах знаков. Полковой есаул Иван Рубцов, «яко главный виновник», получил 251 удар кнутом, ему вырезали ноздри, после чего он скончался в тот же день. 146 человек были «жестоко биты кошками». Кроме того, из этих 146 человек были выбраны по жребию по одному от каждой станицы старшины, а из рядовых казаков каждый десятый, и сосланы в ссылку. По тому же делу священник Федотов и дьякон Донсков были лишены Синодом сана[407].

Казалось, что сопротивление Дона уже сломлено, и семейства предназначенных к переселению казаков стали готовиться к отъезду на Линию. Но в казачьи полки, стоявшие в Крыму, пришли слухи, что «на Дону разоряют их семейства, жгут дома, и детей берут в солдаты». Казаки стали уходить на Дон большими партиями.

История могла начаться сначала. Князь Щербатов, не делая «дальнейших исследований», подверг до 5000 человек наказанием без суда в тех верховых станицах, которые хотя и не участвовали в восстании, но отказались исполнить войсковые грамоты. Предусматривая возможность пассивного сопротивления станичных сборов, войсковая администрация решила покончить с местным самоуправлением. Наказный атаман, генерал Д. Мартынов, заменявший войскового атамана Иловайского, бывшего в Петербурге, «по учинении наказания учредил во всех тех» (волновавшихся) «станицах, в каждой станичное начальство, избрав атаманов, судей и помощников им». Случаи назначения станичных атаманов войсковым атаманом бывали в эпоху самовластия Ефремовых. Теперь же, в виде общей меры, в большинстве станиц учреждены были станичные начальства по назначению. Состояли они из атамана, двух судей и двух помощников.

Часть регулярных войск была расставлена на постой, в порядке карательном и предупредительном; другая же выведена из территории Войска, но сосредоточена у крепости Св. Димитрия «на всякий непредвидимый случай». Выведены с Дону эти войска были лишь через два года[408].

Несмотря на столь чрезвычайные меры понуждения, принятые как имперским, так и войсковым гражданским правительством, удалось в течение года переселить лишь 1000 семейств. Пришлось отказаться от прежнего требования и удовольствоваться одной тысячей семейств под предлогом, якобы в отправленных семьях «состоит мужеска и женска пола 4701 душа». Но все же попытка пассивного сопротивления казачества подавлена была почти с тою же жестокостью, как побег 3 полков с Кубани или же вооруженное восстание на Дону. Метрополия вооруженною рукою утверждала свой суверенитет над автономным Доном.

Душа казачества была глубоко потрясена. Мы видели уже, как велик был процент старшин, принявших участие в движении. Это показывает, насколько произвольна и незаконна была мера имперской власти по отношению к гражданам Дона. Императрица Екатерина почувствовала необходимость, помимо репрессии, успокоить казачество каким-нибудь внешним актом «милости». Так как восстание было вызвано попыткой оторвать часть донцов от родной земли, то вынули старую уже (1786) грамоту о границах Войска и торжественно подтвердили право Войска на землю, снова пожаловали ее Войску.

26 мая 1793 г. Екатерина II подписала особую жалованную грамоту на владение Войска землями. В этой грамоте был дан старинный заголовок: «в нижние и верхние юрты, атаманам и казакам…» За грамотой ездила в Петербург особая депутация, избранная кругом, которая получила ее из рук самой императрицы, а также карту войсковых земель и хлеб-соль. К границам Войска был выслан почетный караул для встречи депутатов. При приближении их к Черкасску дан был залп из пушек. Созвали круг (с представителями от станиц), которому войсковой дьяк прочел грамоту; а атаман поцеловал царскую подпись. Хлеб-соль была отчасти разделена между присутствующими, отчасти разослана по всем станицам. Там тоже торжественно «вычитывали» грамоту на полных станичных сборах, а царскую хлеб-соль делили между всеми станичниками. «Древний обряд» был соблюден. Дорого обошелся Дону екатерининский хлеб, и солона оказалась казачеству царская соль. Но казачество отстояло свою личную свободу от посягательств крепостнической метрополии.

Глава 24

Дон при Павле I

Границы земли Войска Донского не менялись в царствование Павла I. Но в 1798 г., ненадолго, к Войску Донскому была причислена калмыцкая Большая Дербетова орда. Для управления ею было учреждено в Войске особое «сыскное начальство»[409]. Способ управления через сыскное, то есть уездное, в сущности, начальство не соответствовал значению Дербетовской орды, и уже 16 февраля 1799 г. было уничтожено «особое от Войска Донского сыскное началство» и учреждено «особое правление, подчиненное канцелярии Войска Донского»[410].

Дербетовские орды прикочевали от Астрахани к Дону еще в 1788 г. В 1794 г. их перевели на левый берег Волги. Но нападения киргизов заставили калмыков просить Павла о причислении их навсегда к Войску Донскому и о дозволении им отправлять службу наравне с казаками. Особое правление сделало перепись калмыков, причем их оказалось 9525 душ мужского пола. Применение к калмыкам норм, обычных для служилого казачества, им не понравилось.

11 августа 1800 г. Павел I повелел: «Большой Дербетовской Орде: 1) избрать себе начальника; 2) быть независимой от донцов; 3) зависеть прямо от государя; 4) переписываться прямо с ним; 5) по делам же иметь сношение с иностранной коллегией, как то прежде было; 6) по землям и сего рода сношениями с генералпрокурором»[411]. Вслед за тем орда откочевала с Дону в астраханские степи. По этому поводу Павел отозвался, что, если Войско Донское лишится этих калмыков, «то и ништо им: зачем не умели держать их на своей земле…». После ухода дербетовцев осталось в Войске юртовых калмыков 2262 души мужского пола[412].

Атаман Иловайский, находившийся в Москве на коронации, умер во время торжеств. Император предложил пост атамана генералу Ф.И. Денисову, но тот просил назначить вместо себя своего зятя генерала Василия Орлова, что и было исполнено. Орлов правил Доном до 1801 г.

Начало царствования Павла связано с временным и недолговечным восстановлением Донской автономии. Уже 13 декабря 1796 г., благодаря Войско за поздравление с восшествием на престол, Павел I повелевал атаману объявить его августейшее расположение к Войску в собрании коша. Очевидно, Павел не подозревал, что это собрание коша на Дону называлось войсковым кругом.

Павел I, как известно, восстановил местные автономии, отмененные целиком или частично Екатериной II. Вряд ли это было результатом определенной политической мысли и системы. Попросту он сделал это из ненависти к памяти своей матери[413]. История с восстановлением Донской автономии ясно показывает это. 6 июля 1797 г. был дан высочайший указ на имя ген. Орлова.

«Утверждая, – писал Павел, – совершенно и без изъятия все прежде бывшие постановления Войска Донского, намерен (Я) сохранить их в целости для продолжения того правления, коим Войско Донское было всегда на пользу государя и отечества. Чтож касается до вкравшихся злоупотреблений и сделанных перемен князем Потемкиным, то вам надлежит первые искоренять, а мне последних не опробовать, яко клонящихся всегда к истреблению общественного порядка вещей…» Такова была резкая характеристика, данная Павлом объединительной деятельности Потемкина[414]. Не следует, однако, думать, что Павел I был сторонником сохранения автономии. Весьма скоро он сам стал «истреблять общественный порядок вещей» и уничтожать только что восстановленную автономию Дона.

Высочайшее повеление 6 июля 1797 г. было торжественно объявлено в войсковом кругу и на станичных сборах и приведено в исполнение. Казалось бы, Войско и казаки могли вздохнуть свободнее. С точки зрения политической внешне был признан принцип ненарушимости автономии края и прав казачества. Но атаман Орлов и не думал о правах круга и казачества, о возрождении донского народоправства. Он восстановил, и весьма тщательно, старшинское правление на Дону, каким оно было к 1775 г. В присутствии всех наличных старшин Орлов открыл войсковую канцелярию. Круг по-прежнему остался декорацией, парадом, лишенным всякого политического значения.

6 ноября 1797 г. Орлов донес коллегии об исполнении указа 6 июля и сообщил, что «отныне по всем делам станицы и чиновники относятся по древнему обычаю на имя войскового атамана и Войска Донского, а равно пишут из станиц, именуя по-прежнему, а не от станичного начальства…». В Военную коллегию стали снова писать «отписки», а не рапорты, а в губернские правления – «сообщения и промемории»[415].

Такова была перемена с точки зрения внешней, формальной, бумажной.

С точки зрения административной положение ухудшилось. Вместо количественно ограниченного, определенного, более или менее постоянного состава чинов войскового гражданского правительства, возродился к жизни «сбор старшин при войсковой канцелярии», многолюдный, текучий по составу, никакими правилами не ограниченный. Благодаря отмене так называемых непременных (постоянных) членов в составе канцелярии уменьшилось влияние имперского правительства и возросло значение старшин. Беспорядок увеличивался еще тем, что все дела возникали и разрешались окончательно в канцелярии. Не было ни апелляций, ни кассаций. Дела, поступившие при войсковом гражданском правительстве, разрешались судьями в прежнем составе. Новые же дела зависели от произвола случайного состава отдельных заседаний сбора старшин при канцелярии.

Во исполнение указа 1797 г. были отменены станичные начальства, назначенные в 1793 г. Но, восстанавливая «во управлении всех дел общих порядок бывшего издревле положения», войсковой атаман Орлов дал станичным атаманам наставление, регламентировавшее все их действия. Наставление рекомендовало – тех, кто будет критиковать «насылаемые повеления», не выходя со сбора, «наказать на страх другим плетьми». Это должно было сильно сузить свободу суждений станичного сбора.

Предлагая выбирать станичных атаманов «из людей расторопных и добрых в поведении», Орлов советовал «ради пособия им во всегдашних словесных судопроизводствах» выбрать «из степенных стариков, которые прежде назывались «подписными», четырех человек или более, по усмотрению общества. Обязанность атамана и стариков состояла в немедленном исполнении распоряжений сыскных начальств, в словесном разбирательстве всяких спорных дел. Дела же, подлежащие общему собранию, должны были откладываться на праздничные дни для рассмотрения на полных сборах. Все тяжебные дела на сумму не свыше 50 руб. могли быть решаемы на станичном сборе. Недовольные решением станицы могли переносить свои дела в сыскные начальства. Станичные атаманы и старики могли судить уличенных в разных преступлениях, особенно в малых воровствах. За вырубку леса и «перекос» лугов станичные правители должны были взыскивать денежный штраф, а «отнюдь не должны напивать пойлом, – писал Орлов, – ибо сие введение было весьма подло и не соображено с должным порядком…»[416].

Наставление Орлова было первой попыткой войскового начальства регламентировать, как строй станичной администрации, дотоле основанный на обычае, так и самую ее деятельность. В качестве апелляционной инстанции вводилось впервые «сыскное начальство», принявшее к этому времени форму учреждения, подчиненного (прежде единоличному) «сыскному начальнику».

Порядок, установившийся в 1797 г., просуществовал недолго. Вскоре последовал ряд мер, имевших целью приблизить административное устройство земли донских казаков к общегубернскому типу. Эти меры были предприняты тем именно императором Павлом, который только что восстановил порядок, «испровергнутый» князем Потемкиным.

11 июня 1800 г. император Павел I повелел: «Войска Донского войсковой канцелярии по делам воинским быть под ведомством Военной коллегии на прежнем основании; по гражданским же относиться прямо в Сенат и быть под его указами, определив в нее прокурора, на основании прокуроров губернских…»[417] Подчинение Сенату означало, по существу, уничтожение автономии, всего лишь три года назад восстановленной. Назначение войскового прокурора вдвойне поражало донскую автономию: в войсковую канцелярию вводился общеимперский орган надзора, кроме того, впервые нарушался принцип местного (донского казачьего) происхождение всех чинов донской администрации, ибо и атаманы, и непременные члены гражданского правительства назначались всегда из казаков.

Прибывший на Дон войсковой прокурор немедленно сделал представление в Сенат о множестве дел, поступающих в канцелярию, и просил Сенат «учинить о ней положение». Проект Сената был утвержден 2 сентября 1800 г. императором и опубликован в форме сенатского указа 6 сентября 1800 г.

Согласно этому указу[418], Войска Донского войсковая канцелярия была «учреждена» на следующих основаниях: «1) в войсковой канцелярии присутствовать от Войска Донского войсковому атаману, двум членам и сверх того особам, каковых благоугодно будет назначить императору. 2) От сей канцелярии зависеть должно наблюдение в подчиненных местах благоустройства и правосудия и решение всех дел».

Далее повелевалось: «3) Учредить зависящие от той канцелярии экспедиции: первую для дел криминальных; вторую для гражданских и тяжебных; третию для казенных, в которых присутствовать в каждой по 3 члена…»

Статья 4-я предписывала экспедициям вносить приговоры свои на утверждение канцелярии. Очень важное значение имела статья 5-я, согласно которой канцелярия и экспедиция подлежащие им дела должны «производить и решить на основании общих узаконений Всероссийской империи». Дела по гражданской части предписывалось (ст. 6-я) на апелляцию вносить в Сенат, а по военной – относиться в Военную коллегию, «сообразно чему и уголовные вносить на ревизию по роду их и принадлежности до того или другого правительства…».

В «судейские должности» предписывалось «определять погодно, избирая в сие звание способных и благонадежных людей». Наконец, жалованье членам и служащим и вообще свой бюджет канцелярии предоставлялось определять самой «по своему распоряжению».

Несомненно, с 1721 г., подчиненное Военной коллегии, Войско было посредствующим образом подчинено и Сенату. Равным образом, важнейшие мероприятия, касавшиеся Войска, восходили ко власти верховной через те органы, которые возникали в XVIII в. для верховного управления империи: Верховный тайный совет, Кабинет министров, Государственный совет Екатерины. Указ 6 сентября 1800 г. устанавливал подчиненность Войска по гражданским делам Сенату, нарушая впервые сосредоточенность всех дел Войска (даже и судебных) в Военной коллегии. Вообще, этот указ был первым актом, начавшим рассредоточение войсковых и краевых дел по имперским ведомствам. С точки зрения разделения властей большим шагом вперед было учреждение экспедиции криминальной и гражданской в составе канцелярии. Указ восстанавливал применение в Войске «общих узаконений империи», но признавал финансовую автономию Войска. Во всяком случае, империя не желала брать на себя содержание гражданской администрации Войска. Власть она присвоила себе, расходы же великодушно предоставляла Войску. Политика эта продолжалась неизменно до 1917 г.

Вскоре именным указом 8 октября 1800 г. Павел I дополнил учреждение канцелярии, только что (2 сентября) созданное Советом, разрешением «учредить еще 3 экспедиции: а) для межевых дел, б) для полиции в городе Черкасске и в) третью – сыскное начальство», соответствующее земскому суду. Павел I повелевал «для выбора в новые экспедиции» придерживаться правил указа 2 сентября 1800 г. и донести ему лично: «кто же именно будут выбраны в чиновники правления Войска Донского…»[419] Павел объяснял (в указе), что он сделал дополнение свое в согласии с тем «постановлением правлению Войску Донскому», которое было сделано атаманом генералом Орловым вместе с генералом Репиным, уполномоченным императора.

Получилось довольно странное учреждение, в котором были смешаны учреждение высшего местного управления (4 экспедиции канцелярии – криминальная, гражданская, казенная и межевая) и – подчиненного управления, с именем также «экспедиции»: полицейское управление гор. Черкасска и окружное управление Черкасского округа («сыскное начальство», соответствующее «земскому суду»). К тому же первые две экспедиции были судебные, две другие – административные.

9 августа 1800 г. войсковой канцелярии напомнили из Сената об указе 11 июня того же года, согласно которому – по военным делам – Войско состояло в ведении Военной коллегии, по гражданским же ему повелено было «относиться прямо в Сенат и быть под его указами». Поэтому войсковая канцелярия отныне должна была «по делам в объявлении решений своих тяжущимся, в допущении их к апелляции» действовать «на основании изданных апелляционных и других узаконений и учреждения о губерниях по начертанным для палат в рассуждении сего правилам»[420].

Уродливость организации войсковой канцелярии стала ясной очень скоро, и уже через два года она была вновь реформирована. Со 2 сентября 1800 г. материальное, а с 9 августа 1800 г. – процессуальное имперское право стало применяться на Дону в судебных делах. После 1775 г. это был новый удар по автономии Войска. Для тяжущихся же это было шагом вперед в смысле защиты их прав от произвола. Однако до 1835 г. донское казачье право продолжало применяться в донских судах и по уголовным делам. В 1821 г. произошло столкновение между Сенатом, который требовал безусловного применения общего уголовного закона к казакам, и войсковой канцелярией, которая продолжала применять иногда в области наказания обычное право, «введенное на Дону из самой глубокой древности». Дело шло о наказании за кражу, и 6-й департамент Сената предписывал отдать казака для заработка в компенсацию краденого в пользу приказа общественного призрения, вместо наказания плетью на сборе. Войско же настаивало на наказании казаков и за 1—3-ю кражу плетью «по тамошнему обыкновению, при полных станичных сборах, на месте преступления». За 4-ю же кражу или же за кражу свыше 20 рублей – служилых казаков посылать без очереди в полки, а отставных во внутреннюю (на Дону) службу на один год. «Сей образ наказания делает на казаков влияние, ибо публичное наказание их и за малое воровство введено на Дону из самой глубокой древности».

В результате ходатайства атамана состоялось высочайшее повеление «в подобных случаях, когда в каком-либо изданном указе не сказано ясно, что оный распространяется и на Войско Донское, прежде отправления решительного предписание, чтобы руководствоваться таковым указом по Войску Донскому» испрашивать предварительно высочайшее разрешение на то через министра юстиции. По этому поводу в Сенате возникло даже дело, довольно нелепое, по вопросу: «не следует ли останавливать рассылку указов в прочие места до получения высочайшего разрешения на применение их к Войску Донскому». Понятное дело, было решено, что нельзя тормозить все имперское законодательство ради справки с правами и привилегиями отдельного края[421].

Временное возрождение донской автономии не повлекло за собою возрождения политической роли круга. Шесть раз в году собирался круг, выносились и «вычитывались» главнейшие грамоты, но к началу XIX в. это был уже войсковой парад, соединенный с церковным торжеством. Войсковая «хлеб-соль» после круга все более превращалась в пиршество «чиновников Войска», на казенный (войсковой) счет.

В социальной жизни Дона царствование Павла Петровича ознаменовано двумя выдающимися событиями, которые, впрочем, подготовлены были еще в царствование Екатерины II. Донские старшины получили наконец вожделенные права дворянства, а донское крестьянство было окончательно закрепощено. Одворянившиеся казачьи старшины стали наконец сословием легальных рабовладельцев. То, что в XVIII в. основывалось на злоупотреблении властью, на привилегиях немногих отдельных старшин, стало достоянием целого класса.

22 сентября 1798 г. «чины Донского Войска» были «сравнены с армейскими: чин войскового старшины приравнен майору, есаул – ротмистру, сотник – поручику и хорунжий – корнету»[422]. С этого времени прекратилось нелепое пожалование донских полковников в армейские майоры. Они были уравнены с полковниками армии.

Отныне не только немногие донские старшины, имевшие армейские чины генералов, бригадиров, полковников, премьер– и секунд-майоров, но и все вообще донские казачьи офицеры приобрели права дворянства. Рядовая казачья масса неодобрительно встретила это законодательное завершение векового социального процесса. Английский путешественник этой эпохи отметил, что «дарование чинов старшинам старые казаки на Дону считают новшеством, противным конституции края» (une innovation inconstitutionnelle)[423]. Они были, конечно, правы.

Весьма объективную картину взаимоотношений одворянившейся старшины и рядового казачества дал академик Паллас, посетивший Дон в 1793 г. Он записал:

«Преимущества и отличия, слишком легко пожалованные с недавнего времени старшинам, сделали их высокомерными и надменными… Они основывают поселения, наполненные бродягами, привлекаемыми приманкой добычи, на прекрасных землях… Они изыскивают все средства для угнетения беднейшего казачества, которое несет на себе тяжесть воинской службы, от коей богатые избавляются путем наемки. Казаки не получают того, что им причитается. Рождающееся отсюда неудовольствие, которое старшины рассматривают как неповиновение и мятеж, служит для последних предлогом для еще более сильного угнетения казачества.

Благодаря этому народ этот, по природе своей добрый, доставляющий России великолепные легкие войска, несмотря на свою свободную конституцию, находится во все более возрастающем порабощении со стороны аристократии своих вождей и выказывает все больше отвращения к службе, в то время как богатые и знатные живут в самой сладострастной лености и полнейшей распущенности нравов…»[424]

Итак, донская старшина стала дворянской по офицерским чинам. Но это не обозначало еще, что правительство склонно было признать коллективную принадлежность донской старшины к дворянству, как к сословию. Отдельные лица, получившие армейские чины в течение XVIII в., приписывались к дворянству Российских, по большей части соседних, губерний. Но правительство и не помышляло об организации нового сословного дворянского общества. В 1819 г. граф Чернышев указывал на донское дворянство как на «класс чиновников Войска, происшедший от казаков и появившийся между ими с недавнего времени, но совершенно неизвестный в древности, когда начальство в полках вручалось только на время походов, а с возвращением на Дон не давало им пред казаками ни в чем ни малейшего преимущества».

Уже в 1760-х гг. донская старшина стала присваивать себе имя «войскового общества», заслоняя собою казачью массу. Теперь стояла на очереди задача, законно или незаконно, создать сословную организацию «чиновников Войска» с дворянскими правами и закрепить за этой организацией название «войскового общества». На осуществление этой задачи понадобилось всего шесть лет (1798–1804). Большинство донских историков приписывает имперскому правительству политику сознательного расслоения единой казачьей массы путем пожалования дворянства старшине. Несомненно, правительство постепенно убеждалось в том, что расслоение казачества было полезно для самодержавия, опирающегося на дворянство, полезно и в целях ассимиляции Донского края. Но по большей части правительство следовало за процессом, происходившим в недрах самого донского общества, и санкционировало результаты эволюции, уже достигнутые на месте. Стоит вспомнить, что уже в 1767 г. объединенная старшина всех казачьих войск, кроме демократа Алейникова, единогласно заявила требование для себя прав дворянства, сопряженного с чинами, и права владеть рабами. И лишь после 23-летнего самовластного правления старшин (1775–1798) правительство сделало новый шаг по пути удовлетворения этого требования. Благодаря одворянению казачьей старшины Дон еще более приблизился, по социальной организации своей, к типу дворянской великороссийской губернии.

Еще большее сходство с метрополией придало Донской колонии узаконение крепостного права на Дону[425].

Указ 12 декабря 1796 г., подготовленный, несомненно, еще при Екатерине, гласит: «Известно нам, что в полуденном краю государства нашего, заключающем в себе губернии Малороссийскую, Воронежскую, Кавказскую и область Таврическую, своевольные переходы крестьян с места на место наносили многим из тамошних обитателей великие в заведениях их расстройства и разорение и что вкоренившемуся сему злу, поколику оно сделалось тамо общим, до приведения в известность всех жителей тех губерний, воспрепятствовать не было средств без самых крайних мер. А между тем подавало сие повод корыстолюбцам, забывшим присягу, отваживаться на подговоры туда к побегу крестьян и из самых внутренних губерний, в которых многие помещики лишились своих крестьян.

Для прекращения того и дабы единожды навсегда водворить в помянутых местах по сей части порядок и утвердить в вечность собственность каждого владельца, за благо мы признали постановить, чтобы в (поименованных) губерниях каждый из поселян остался в том месте, как он по нынешней ревизии написан будет, а также на Дону и острове Тамань с состояние сего указа нашего»[426].

Как мы видим, указ этот был продиктован желанием защитить интересы помещиков внутренних губерний и сбор подушной подати в «полуденном крае». На втором плане стояла защита новороссийских и кавказских, а также украинских помещиков. Дон был прихвачен за компанию: по контексту видно, что его вписали в последний момент, вместе с Таманью. Но несомненно, что, в значительной степени, именно к донской старшине относились слова указа о «корыстолюбцах», подговаривавших крестьян из внутренних губерний на побеги к себе, на юг.

Благодаря указу 12 декабря 1796 г. малороссияне и великороссы, населявшие слободы на землях, захваченных у Войска и станиц старшинами, стали крепостными. Отныне они лишились права перехода, которым пользовались в период 1763–1796 гг. при условии оплаты семигривенного оклада и исправления всех повинностей по отношению к «чиновникам Войска». Кстати сказать, по аналогии, очень скоро «чиновников» на Дону стали звать «помещиками», хотя никогда и никто не жаловал донской старшине «поместий», да и вотчин не могло существовать в Донском войске, где вся земля принадлежала всему казачеству. Искавшие на Дону спасения от крепостного права, насаждавшегося на Украине, мечтавшие о принятии в донское казачество малороссияне стали нежданно-негаданно крепостными донской старшины. С этого момента жизнь донского крестьянина приобрела трагический оттенок, и многие события 1917–1919 гг. объясняются теми воспоминаниями, которые сохранило донское крестьянство о времени своего «подданства» донскому дворянству в течение 65 лет (17961861).

Указ 1796 г. создал довольно неожиданную категорию крепостных, принадлежавших станицам. Аномалия эта была уничтожена в 1811 г.[427] Итак, с конца XVIII в. Донской край, в социальном отношении, вдвойне стал ближе к дворянским губерниям империи. Об увеличении числа крепостных на Дону позаботилось донское дворянство, развившее колоссальную энергию по заселению «своих» земель новыми рабами. Эта работа дворян, в промежутке между 1763 и 1816 г., имела роковое значение для казачества. Великая метрополия осваивала свою вольную колонию путем обволакивания, путем постепенного изменения административных норм, уничтожения автономии. Донское дворянство своими захватами создало ужасающую земельную чересполосицу. Заселивши эти земли крестьянством, донское дворянство создало инфильтрацию единой прежде, свободной и равноправной массы казачьего населения крепостными, бесправными крестьянами. Последние вошли в донскую жизнь не в качестве новых полноправных граждан, а в качестве угнетенной, рабской группы, в качестве инородного, часто враждебного тела. Правительство, в политических, а более в фискальных интересах, сделало все, чтобы эти два элемента населения отнюдь не смешивались, чтобы крестьянство не стало свободным, перейдя в казачество. Уже в первой четверти XIX в. стал на очередь вопрос о необходимости или оказачить все население Донского края, давши ему все права на свободу и землю, или же расказачить Дон, сделавши казаков свободными крестьянами. Но против второго решения говорила вся история Дона, военно-служебная полезность казачьих войск и, наконец, готовность казачества с оружием в руках отстоять свое звание казака, вольного человека. Против первого же решения боролись совместно: самодержавный централизм, интересы помещиков внутренних губерний и интересы донского «чиновничества».

В указе 12 декабря 1796 г. Павел I возлагал «Войско Донское на войсковое правительство и особенно на войскового атамана, чтобы они всемерно старались не токмо сохранять в совершенной целости сие узаконение, но даже предупреждать малейшее поползновение к каким-либо беспорядкам…»[428].

Павел I продолжал следить за исполнением своего указа и 26 июня 1800 г. отправил грозный рескрипт на имя Орлова[429]. Он писал, что «в Новороссийской губернии многие от помещиков их бежавшие люди для укрывательства прямо идут в земли Войска Донского… Восемь семей найдены были в хуторе донского полковника Мешкова, и когда их брать хотели, то они, будучи вооружены, дерзостно сопротивлялись…». По высочайшему повелению Мешков был выключен из службы и должен был быть отправлен «с сим нарочно посланным» от императора. Павел повелевал, «дабы в станицах Донских впредь не дерзали держать беглых и безпашпортных…».

Император заключал рескрипт свой весьма энергично: «в противном случае, если сие зловредное пристанодержательство там еще продолжаться будет, то вы сами сменены будете…»[430].

В области церковного управления и при Павле I Войско продолжало охранять свою власть над священно– и церковнослужителями. В 1798 г., по ходатайству Войска, Павел I повелел оставить монахов в двух монастырях Войска Донского: Вознесенском Кременском и Преображенском Усть-Медведицком на содержании войсковой канцелярии[431].

В политическом отношении Павловская эпоха ознаменовалась на Дону террором, направленным против тех, кто – справедливо или нет – был заподозрен в автономизме или сепаратизме. С другой стороны, Павел I нанес новоявленным дворянам несколько сильных ударов путем посылки на Дон доверенных лиц для разбора дел о захвате войсковой земли. Результаты этих случайных следствий оказались крайне ничтожными.

Гораздо серьезнее были дела политические. Наиболее значительным было дело Грузиновых. Сперва близкий к Павлу гвардии полковник Евграф Осипович Грузинов подвергся внезапной опале, был сослан на Дон, затем не менее внезапно схвачен, судим и казнен. 26 апреля 1800 г. на Черкасском майдане был наказан кнутом его брат гвардии поручик Петр Осипович Грузинов, сосланный затем в Сибирь.

Евграфу Грузинову ставили в вину мечты о завоевании Стамбула при помощи войска из «охотников», набранных на Дону, об учреждении там конституционного «Сената». В его мечтаниях, поскольку они нашли себе отражение в немногих судебных документах, всплыли стародавние казачьи воспоминания о походах на турок. Грузинов тяготился властью, которую проявляла метрополия по отношению к вольной колонии.

«Знаете ли, – говорил он, – кто Дон заслужил? Ермак. А теперь отнимают и поселили греков и армян…» Здесь он говорил, конечно, о греках, которых поселили в Таганроге после первой турецкой войны при Екатерине, и об армянах из Крыма, переселенных в 1782 г. в Приазовский край (в г. Нахичевань-на-Дону, основанный на месте купеческого форштадта крепости Св. Димитрия, и в ряд селений близ Ростова). Следовательно, Грузинов считал Приазовский край исконным владением донского казачества и негодовал на захват его российской властью.

Старые воспоминания о вооруженном восстании против метрополии всплывали в речах Грузинова. «Вступился было, – говорил он, – за отечество Пугач, но пропал. Я не так, как Пугач, но еще лучше сделаю: как возьмуся за меч, то вся Россия затрясется…» Эти угрозы, даже само выражение их не было новостью, как мы знаем из примеров Кирилла Чюрносова, Булавина, Пугачева, Степана Ефремова. Пример Степана Тимофеевича, «тряхнувшего» Москвой, был всегда пред глазами, и донская похвальба звучала довольно серьезно.

Грузинов проникнут был идеей донской независимости. Он просил растолковать ему, «почему он российского императора подданный…». Священнику, которого посылали к нему в тюрьму для увещевания, он говорил о донском казаке Ермаке Тимофеевиче, а также что и «все донские казаки независимы от царского престола и не обязались пред ним вечною присягою, а только временною относительно службы, что он, а также и все казаки, нимало не подвластны, а потому и не подданные…». Грузинов, конечно, думал о присяге 1671 г. и о предыдущей эпохе. Но он забывал, что с 1676 г. Дон приносил обычную для всех подданных присягу. Его «сепаратистские», вернее, автономистские речи интересны для нас как выражение твердых убеждений, которые продолжали существовать на Дону в среде казачества.

Здесь не место описывать возмутительную обстановку судебной расправы над Грузиновым. Войсковая канцелярия действовала с крайней поспешностью и угодливостью. Приговор ее утвержден был 26 августа 1800 г. и опубликован в форме указа Сенату: «Исключенного из службы полковника Грузинова 1-го за измену против нас и государства повелеваем, лиша чинов и дворянства, наказать нещадно кнутом, а имение его отписать в казну…»[432]

5 сентября 1800 г. на Черкасском майдане Грузинов, «по лишении чинов и дворянства был наказан кнутом», и при этом столь «нещадно, что, – как сообщала во всеобщее сведение войсковая канцелярия, – после оной изверг Грузинов через два часа лишился жизни…». Не менее серьезны были результаты дела для недоносителей. Дяде Грузинова, войсковому старшине Афанасьеву и трем казакам: Касмынину, Попову и Колесникову – отрубили головы за недонесение. Брата же Евграфа, Петра Грузинова, еще раньше били кнутом жестоко, вырвали ему ноздри и наложили знаки[433].

Не менее громким было дело донского героя М.И. Платова, который был также заподозрен Павлом I в сепаратизме, внезапно схвачен, сослан в Кострому и не менее внезапно переведен в Петропавловскую крепость. Не менее неожиданным, чем опала, оказалось и освобождение Платова из крепости, награждение его командорским крестом ордена Св. Иоанна Иерусалимского и «производство» в походные атаманы Войска Донского[434].

Наконец, крамола обнаружилась среди служащих войсковой канцелярии. Была найдена «поносная противу государя императора ода», состоявшая всего из четырех строчек, лестных для Екатерины и неприятных для Павла. Она гласила:

При царице

Ели паляницы,

А у царя

Нет сухаря…

И больше ничего!.. Но по делу об этой «поносной оде» до 10 человек, на Черкасском майдане, были биты кнутом, с урванием ноздрей, поставлением клейм и со ссылкою в Сибирь. Главными обвиняемыми были канцеляристы Щербаков и Баранов. Священник Федор Петров, на квартире у которого жил один из обвиняемых, подвергся тому же наказанию[435].

По делам о государственных преступлениях, при Павле, действовала войсковая канцелярия. По делу Грузиновых приговор ее подлежал представлению на ревизию в генерал-аудиториат, а затем на высочайшее утверждение. Войсковая канцелярия обошла генерал-аудиториат, и это дало повод Павлу послать на Дон следователя из Петербурга и наказать судей за поспешность в исполнении приговора. Хотя, конечно, канцелярия лишь исполнила указ самого Павла (от 26 августа 1800 г.).

Нельзя не отметить безумного акта Павла I в отношении Войска: знаменитого похода на Индию, в который он послал все мужское население Войска «о двуконь», без плана, маршрутов, карт и без провианта. Весть о смерти Павла I и приказ о возвращении застигли донцов в верховьях р. Иргиз.

Глава 25

Дон под управлением Платова. 1801–1818 гг

Император Александр I, вскоре по вступлении на престол, назначил атаманом генерала М.И. Платова. Заподозренный в сепаратизме при Павле I, Платов, подобно другим донцам своего времени, употреблял слова: «Донской край», «границы Войска Донского» и т. п.[436], но он не только был верным исполнителем велений центральной власти, но и сам сильно способствовал уничтожению остатков автономии, приближению Дона к обще-губернскому типу. В гражданской жизни своей Дон обязан Платову организацией дворянского и торгового сословий из среды казачества, ухудшением положения донского крестьянства, выбором места для новой столицы края. Вместе с тем крайнее напряжение сил, вызванное Отечественной войной, сильно подорвало экономическое благосостояние казачества.

И в XIX в., подобно XVIII, казачество добивалось от каждого нового монарха подтверждения своих исторических прав. Только на 11-м году своего царствования, 30 августа 1811 г., Александр I дал Войску торжественную грамоту, адресуя ее по старине: «На Дон, в нижние и верхние юрты, нашим атаманам и казакам, войсковому атаману ген. Платову, правительству Войска Донского и всему оному знамени тому войску, нам вернолюбезному». Перечислив боевые заслуги Войска, «в довершение всемилостивейшего благоволения» своего к Донскому Войску, Александр I писал: «Мы подтверждаем все права и преимущества, в бозе почивающими высокими предками нашими ему дарованные, утверждая императорским словом нашим ненарушимость настоящего образа его служения, толикою славою покрытого, неприкосновенность всей окружности его владений, со всеми выгодами и угодиями, грамотою… 27 мая 1793 г. утвержденную и кровью отцов его приобретенную…» Мы знаем, что под «образом служения» донское казачество понимало всю совокупность автономных прав в области управления. Грамота же 1811 г. ясно говорила лишь о военной службе казачества. В последний раз упоминалось о том, что Донская земля добыта казачьей кровью. Подтверждение прав на землю оговорено было в пределах грамоты 1793 г. Стало быть, не было речи о правах казачества на Приазовье, о которых говорил Грузинов, ни о правах на аннексированные в 1708 г. метрополией земли по Донцу, Хопру и т. д.

Торжественные заверения были повторены и в грамоте 19 ноября 1817 г., отмечавшей заслуги Войска в 1812–1815 гг. В этих торжественных заверениях продолжала жить память о былом государственном прошлом Дона. Однако значение войскового круга, временно увеличившееся в 1797–1800 гг., уже в начале царствования Александра I совершенно ничтожно. Избираемые по властному указанию атамана войсковые есаулы из докладчиков по всем делам превращаются фактически в адъютантов атамана. До 1800 г. ни одна бумага от имени Войска не могла выйти без подписи войскового есаула. Теперь в ней нет никакой надобности. Круг, помимо традиционных дней, собирается для выслушивания новых манифестов или грамот о пожаловании знамен. Но значение пожалования знамен стирается в памяти, а иногда и нарочито затушевывается.

В 1803 г. Войско, прося у царя новых знамен, поясняет, что они «по древним Войска Донского привилегиям и обрядам, в некоторые времена года, в числе прочих войсковых регалий со святыми иконами выносятся, в память в бозе почивающих российских монархов и заслуг, в войсковой круг, где вычитываются при собрании генералитета, штаб– и обер-офицеров и казаков приличные к тому высочайшие грамоты…». Итак, круг превращен в какое-то церковно-войсковое поминание почивших монархов, и лишь глухо упоминается о «приличных к тому» (к «некоторым временам года») высочайших грамотах.

Немудрено, что в 1809 г. военный министр Аракчеев предложил атаману Платову назначить войскового круга «в день св. Александра Невского, вместо того, что таковой делаем был всякий раз при получении из казны жалованья».

22 августа 1810 г. последовало высочайшее повеление, чтобы «Войско Донское в воспоминание высокомонарших милостей, ему дарованных, продолжало делать по древним своим обычаям церемонию единожды в год, в день св. Александра Невского, составлением воинского круга с выносом регалий и вычетом в оном круге высочайших грамот – привилегий Войска, за отличную службу оному дарованных…».

Итак, войсковой круг в уме петербургских канцелярий превратился уже в «воинский круг» (что-то вроде каре или иного воинского построения). Аракчеев не хотел также, чтобы «вычетом» грамот несколько раз в год слишком часто напоминали казачеству о его привилегиях и правах.

С точки зрения общей политики России по отношению к донской колонии весьма интересны соображения Государственного совета, высказанные им в 1802 г. (в заседании 16 февраля) по вопросу о донском казачестве[437].

«Неоспоримо, – рассуждал Государственный совет, – что виды правительства в отношении к управлению сих (казачьих) войск всегда клонились к тому, чтобы привесть их в единообразие с прочими обывателями; но частные их привилегии, воинский их состав, дух народный, нравы и обычаи всегда полагали сильные сему препятствия. Учреждение в 1775 г. в войске Донском гражданского правительства, сколько ни далеко еще оно было от общего порядка, полагало, однако ж, к нему некоторое начало. Перемены в учреждении сем, в 1797 г. и последующих сделанные, состояли только в раздроблении дел на разные части и введении новых имен, а не в существенном преобразовании…»

Далее высказывалась правильная мысль, что так называемые «экспедиции» канцелярии были, в сущности, не департаменты, а повытья, на которые не было апелляции в самое канцелярию, равно и сыскные начальства, «действуя на правилах земской полиции, не могли ни начинать, ни производить исков, по закону уездным судам принадлежащих…». Поэтому все тяжебные, уголовные, межевые и всякого рода дела начинались и кончались в канцелярии и оттуда приходили прямо в Сенат. Отсюда проистекала «для обывателей тяжесть содержания сих мест…». «Все сии уважения делали необходимым переменить в казачьих войсках образ гражданского управления…»

С политической точки зрения интересна в данном случае оценка Советом централизаторской и уравнительной политики правительства и ссылка на препятствия для подобной политики, коими являлись «воинский состав» и «народный дух» казачества. В связи с этими рассуждениями Совета стояли: административная реформа на Дону, а также рассредоточение донских дел в центральном управлении.

До 1812 г. Войско подчинялось Военной коллегии, во главе которой с 8 сентября 1802 г. стал министр военных сухопутных сил, с 1808 г. переименованный в военного министра. В 1812 г. Военная коллегия была уничтожена, и Войско подчинено было (по военным делам) Военному министерству. Донские дела производились в инспекторском департаменте и касались главным образом состава и количества тех частей, которые наряжало Войско на службу.

С образованием в 1802 г. министерств земля донских казаков введена была в сношение с ними непосредственно, вместо прежних сношений с одною лишь Военной коллегией и Сенатом. По делам внутреннего благоустройства и порядка Войско подчинилось министру внутренних дел и (до 1811 г.) министру полиции. Отпуск казенных сумм перешел к Министерству финансов. Дела судебные восходили к Министерству юстиции и в Сенат. В 1820 г. повелено было, чтобы дела, идущие на ревизию, по уголовной части, вносились в 6-й (московский) департамент Сената[438]. Более сложные дела рассматривались в комитете министров, а законодательные дела до 1815 г. шли через военного министра, а с 1815 г. через начальника Главного штаба. При этом они облекались в форму доклада Военной коллегии и вносились в комитет министров, а в 1810 г. в Государственный совет.

Распределение донских дел, в центре, по министерствам имело большое значение для уничтожения донской автономии. Смешно было бы казачью экспедицию Военной коллегии выдавать за какой-то статс-секретариат по делам бывших вольных колоний, Дона, Яика, Терека. Казачья экспедиция ведала и остальные казачьи войска, чисто служилые, созданные в XVIII в. по воле императорской власти. Но Военная коллегия, стоявшая между Войском Донским и центральными учреждениями империи, невольно способствовала продлению существования донского исторического права, краевой автономии.

В 1802, 1804 и 1816 гг. состоялось преобразование местного, высшего и подчиненного управления на Дону, имевшее целью не только вернуться к порядку, учрежденному в 1775 г. и, временно, нарушенному в 1797–1800 гг. Павлом I, но и приблизить донское управление к общегубернскому.

Указ 25 февраля 1802 г. был издан в целях «учинения твердого для внутреннего управления казачьих войск постановления»[439]. В указе этом повелено было «Войсковую канцелярию составить по примеру того, как в 1775 г. учреждено было гражданское правительство». По воинским делам сохранено было подчинение Военной коллегии, а по делам гражданским – Сенату. Состав канцелярии: председатель – войсковой атаман, 2 члена непременных и 4 асессора по выбору. Выборы – каждые три года. Присутствие «генерала не из войсковых» отменялось. «Но дабы законы во всей точности исполняемы были, то быть в канцелярии прокурору противу губернских». Учрежденные при канцелярии экспедиции уничтожались. Полицейская экспедиция была оставлена «в виде управы благочиния под точным и единственным ведомством войскового атамана».

До 1802 г. земля Войска Донского разделялась на девять «сыскных начальств», или округов. При Екатерине число их доходило до 11. Тем же указом 25 февраля 1802 г. семь сыскных начальств основывались на Дону «в виде уездных и нижних земских судов в соединении». Попросту говоря, Сенат оставил неприкосновенным смешение судебной и административной власти в округе. Сыскное начальство должно было стать первой инстанцией суда. Жалобы на сыскное начальство должны были поступать в войсковую канцелярию. «Жалобы сии были изъяты от обряда, для апелляционных дел установленного, который для тяжущихся войсковых обывателей, к оному не привыкших, был бы крайне отяготителен». В этом последнем правиле Сенат шел навстречу «древним обыкновениям» казачества, не привыкшего к формальностям имперского права: сюда надо включить и освобождение от всякого рода судебных пошлин и гербового сбора.

Уничтожение экспедиций было шагом назад в смысле организационном. Поэтому они были возобновлены в 1804 г., но более стройно, нежели в 1800 г., расположены. Указом 6 февраля 1804 г. было повелено составить войсковую канцелярию под председательством атамана из двух членов непременных и из четырех асессоров. В число членов непременных в случае их отставки или смерти избирать войсковому обществу кандидатов и представлять их на высочайшее утверждение. Асессоров избирать каждые три года по большинству баллов и доносить о них Правительствующему сенату.

Канцелярия, составляя одно нераздельное присутствие, делилась «в обряде производства дел» на три экспедиции: воинскую, гражданскую и экономическую. Первая должна была выдать все воинские дела и те, которые ведались в походной атаманской канцелярии[440]. К экспедиции гражданской относились «все дела тяжебные, следственные и уголовные, крепостные, межевые и дела земской полиции». К экспедиции экономической принадлежали: «все денежные по Войску сборы, приходы и расходы, подряды, откупы, оброчные статьи, ревизия книг и всякие денежные отчеты».

Воинская экспедиция, по делам воинским, «требующим скорости и единства», была поставлена под «более непосредственное и точное управление войскового атамана». Но две другие экспедиции отправляли свои дела по обыкновенному порядку присутственных мест. За точным сохранением обряда и форм наблюдал прокурор.

По части воинской канцелярия подчинялась Военной коллегии, а по гражданской – Сенату, который рассматривал на нее жалобы, как на палаты гражданских и уголовных дел.

Указ требовал, чтобы все дела тяжебные, межевые, до земской полиции и уголовной гражданской части принадлежащие, были начинаемы по порядку, «яко первой инстанции уездного и земского суда в соединении».

Члены сыскных начальств избирались каждые три года при общих выборах войсковым обществом и утверждались канцелярией. В случае смерти или отставки их замещал следующий по порядку кандидат. Земская полиция ведалась сыскными начальствами «на основании общих узаконений и на правилах земских судов».

Желая облегчить сыскные начальства и войсковую канцелярию, закон предписал учреждать словесный суд, по выбору сторон, для тяжебных дел и исков по имению (на правах третейского суда). Суд этот получил на Дону название медиаторского.

В Черкасске учреждена была полиция с полицеймейстером во главе. Последний определялся, по представлению атамана, через министра внутренних дел, Сенатом. Учреждены были должности войскового казначея – по выборам и войсковых: архитектора, землемера и комиссаров (для заведования магазинами и почтою) – по назначению.

Здесь нужно заметить, что уже с первой четверти XVIII в. Войско учреждало различные должности исполнительного характера (для заведования торговлею и войсковою казною так называемого «базарного»; для заведования почтою, питейным делом, складами и т. п.). Теперь эти должности превращались из выборных (от круга) – в назначенные и основывались не на местном праве, а на имперском законе.

Нельзя не отметить, что гражданская экспедиция была крайне перегружена делами, ибо в ней были сосредоточены дела и административные и судебные (уголовные и гражданские). Что касается реального положения власти на Дону в начале XIX в., то об этом дают представление воспоминания А.К. Денисова и А.Л. де Романо[441]. Последний ездил на Дон, чтобы принять меры для защиты Черкасска от наводнения. В своих воспоминаниях он говорит: «у казаков войсковой атаман имеет все преимущества. Он военный и гражданский правитель. Резиденция его почти в 2000 верст от метрополии. На подобном расстоянии деспотизм развивается, голос истины подавляется или отклоняется от должного пути так, чтобы он не достиг цели…» Де Романо отмечает, что недовольство казаков атаманом не могло достигнуть трона. Атаман мог послать на военную службу вне очереди, отнять землю у войскового «чиновника». Хотя Екатерина II и начала ограничивать неограниченную власть атамана, но она (власть эта) «приведена к алгебраическому уравнению, содержащему все необходимые данные, но также много иксов, а потому неразрешимому».

Денисов рассказывает, как в 1805 и 1806 гг. Платов, уезжая в Петербург, назначал его «начальствующим над Войском Донским наказным атаманом», вопреки его просьбам. Пришлось (в 1807 г.) просить высочайшего разрешения уйти в действующую армию, чтобы избавиться от наказного атаманства. А. Денисов был виднейшим донским генералом, взявшим Милан, другом Суворова. По словам де Романо, «прокурор был на Дону единственным лицом, призванным охранять закон. Но может ли один человек бороться против гидры, оживляемой кровью взяточничества…»[442].

В 1816 г. Платов возбудил ряд ходатайств о реформах в войсковой администрации. Он просил о выделении судебных дел в особое учреждение и о переименовании войсковой канцелярии в войсковое правительство. Департамент законов Государственного совета согласился на то и на другое, но закон 1816 г. оставил наименование войсковой канцелярии по-прежнему, уничтожил гражданскую экспедицию, а вместо нее, для производства дел уголовных и тяжебных, учредил новое присутственное место, независимое от войсковой канцелярии, под названием департамента суда и расправы, на общем основании палат уголовной и гражданской. Этот департамент должен был состоять из одного непременного судьи и трех асессоров, меняющихся по выбору каждые три года. Дела должны были производиться, как в палатах. Жалобы по тяжебным делам должны были приноситься Сенату, уголовные дела должны были восходить на утверждение войскового атамана, «как вносятся к начальникам губернии». Равным образом и в отношении дел гражданских Платов получил лишь те права, которые предоставлены были вообще губернаторам, хотя и ходатайствовал о больших[443]. Таким образом, лишь в 1815 г. произошло отделение судебной власти от административной в центре Донского края.

В том же 1816 г. возбужден был вопрос о невозможности для войскового прокурора справиться с работой, тем более что учрежден был независимый от канцелярии судебный департамент. Вопрос о назначении в Новочеркасск двух войсковых стряпчих обсуждался и был решен положительно Государственным советом, но лишь в 1822 г. (30 июня), по настоянию Чернышева, было повелено: «на основании учреждения о губерниях определить при войсковой канцелярии двух войсковых стряпчих, одного для казенных, а другого для уголовных дел, и семь окружных стряпчих» при каждом из сыскных начальств[444]. В том же 1816 г., ввиду переобременения Черкасского сыскного начальства делами, было учреждено временное Черкасское сыскное начальство для ликвидации накопившихся дел. Большие прения в Государственном совете вызвал вопрос об «особенностях в порядке объявления решений сыскных начальств и порядка переноса дел в войсковую канцелярию». Мы не можем входить в изложение подробностей, но причиной затруднений Совета была необходимость считаться с отсутствием ответчиков-донцов, находившихся на службе по далеким окраинам, и с привилегиями казачества относительно гербовых и судебных пошлин.

4 декабря 1816 г. Государственный совет утвердил постановление Правительствующего сената об учреждении «словесного торгового суда» в Новочеркасске и о производстве дел в нем «порядком, установленным в 1726 г. для суда таможенного по словесным прошениям, а не по челобитьям…»[445].

Из взаимоотношений центральной и местной власти стоит отметить, что еще в 1810-х гг. Государственный совет не вполне ясно представлял себе титул атамана и именовал его «донским казацким атаманом». 14 января 1815 г. войсковой канцелярии предложено было доставлять в экспедицию ревизии счетов при Государственном совете, отчеты о расходовании войсковых средств[446]. Это был первый акт вмешательства центральной власти в финансовую автономию Войска. В связи с этим Платов предложил проект легализации донского дворянского общества, которое должно было содействовать поверке счетов. Ему было сухо отвечено, чтобы в поверке отчетов он руководствовался общегосударственными узаконениями. Но в том и заключалось дело, что Дон не обладал общегубернскими органами. В том же 1815 г. «донскому правительству» было предписано от Сената, чтобы «о всех случающихся чрезвычайных происшествиях доносить Сенату без замедления»[447].

К административным переменам относится переселение донской столицы на новое место. Низменное положение Черкасска, затопление улиц и домов водою во время половодья – все причиняло, помимо убытков для жителей, большие затруднения в деле управления. Французский офицер де Романо, исследовавший венецианские лагуны, был прислан из Петербурга с утвержденным планом урегулирования Дона и его протоков вблизи Черкасска и поднятия уровня самого города. Он не встретил поддержки в Платове (о чем рассказал в своей двухтомной книге). Платов считал более дешевым перенесение города и учреждений на нагорную сторону Дона, но вместо станицы Аксайской, расположенной на тракте, соединявшем Россию с Кавказом, на слиянии Дона и Аксая, он выбрал бугор на Куричьей балке, обуреваемый ветрами со всех сторон, с отличными видами во все стороны и поблизости от своего имения (хутора Мишкина). Этот выбор предопределил торговый рост и преобладание уездного города Екатеринославской губернии – Ростова-на-Дону, захудание Аксайской станицы и чахлое существование самого Нового Черкасска.

Всего лишь 8 октября 1803 г. был утвержден герб города Черкасска, незадолго перед тем организована была по-городскому полиция столицы, а уже 23 августа 1804 г. было предписано, вследствие наводнений, перенести г. Черкасск в другое место с наименованием его Новым Черкасском. Указ 31 декабря 1804 г. предписал основать новый город «на месте между речек Тузлова и Оксая»[448]. Фактическое перенесение учреждений началось в 1805 г. Для нас интересно отметить, что перенесение столицы Дона на пустой бугор, создание города чиновников способствовало перерыв исторических традиции. Жители Нового Черкасска не призывались в войсковой круг и не сохраняли никаких воспоминаний о былом донском народоправстве.

Автономия Дона в области церковного управления продолжалась до 1829 г. Еще в 1808 г. были воронежским епископом сделаны попытки применить на Дону ряд общих мер по духовному ведомству (распоряжений об обращении свечных доходов церквей исключительно для содержания духовно-учебных заведений и дохода от продажи венчиков и разрешительной молитвы на содержание бедных учеников в них). Войско запротестовало, результатом чего было издание нового синодального указа на имя епископа Воронежского «дабы по церквам Войска Донского не делали не только ни назначений, ни требований об отсылке в консисторию денег, но не посылали бы в оные церкви ни всеподданнейшего доклада Священного синода (1808) об усовершенствовании духовных училищ, ни инструкции новой церковным старостам, так как Синод рассудил оставить эти церкви, впредь до рассмотрения, на прежнем основании» (указы Священного синода 26 июля 1808 г., 8 июля 1809 г. и 15 сентября 1810 г.).

Однако Синод не оставлял мысли вырвать донское казачье выборное духовенство из-под власти Войска и превратить его в послушное, замещаемое по назначению. В 1813 и 1816 гг. Синод запрашивал воронежского епископа «на каких правах состоят и определяются причетники в Войске Донском». Донские «помещики» присвоили себе право выбора священников в слободах, населенных их крепостными. Поэтому Синод в 1820 и 1821 гг. предписал применять общие распоряжения о церковных и свечных суммах к церквам помещичьих поселений Войска Донского[449]. Это была первая брешь в правовом положении донского духовенства. Часть его (неказачье духовенство) стала в большую зависимость от воронежских епископов.

Борьба с расколом и сектантством продолжалась и при Александре I. В 1807 г. 92 духобора было сослано из Войска Донского в Финляндскую и Олонецкую губернии, дети моложе 15 лет отняты у родителей и отданы: мальчики – в гарнизонные школы, а девочки – в монастыри. В 1810 г. лишен священства священник Нагавской станицы Авраамий Феоктистов «за побег к раскольникам».

18 июля 1822 г. было повелено открытых в Войске Донском духоборов удалить в Таврическую губернию «к единомышленникам». 25 июля 1825 г. и 6 февраля 1826 г. донских казаков, «изобличенных в духоборческой ереси», повелено выслать на Кавказскую линию[450].

Особняком стоит история есаула Евлампия Кательникова, одного из замечательных людей Донского края начала XIX в., одного из первых исследователей донской старины[451]. Человек «безпокойный», Кательников был лишен чина в 1805 г., но получил его снова в 1815 г. В 1817 г. за публичное порицание в церкви местных священников и «за вредные толки о вере» он был предан суду и четыре года содержался в тюрьме в Новочеркасске. В 1824 г. был взят в Петербург и отпущен. В 1825 г. снова взят в Петербург, находился на испытании у архимандрита Фотия, после чего посажен в Шлиссельбургскую крепость, вместе с замужнею дочерью, Марией Кустовой. В 1826 г. сослан в Соловецкий монастырь, где сошел с ума от условий тюремной жизни и умер. «Секта», им основанная, называла себя «духоносцами», верила в то, что каждый из ее членов – апостол, стремилась достигнуть духовного совершенства путем бдений, молитв и постов. Кательников находился под сильнейшим влиянием Апокалипсиса, Бема, Штиллинга и других мистических сочинений[452].

Царствование Александра I началось политической амнистией, коснувшейся и осужденных на Дону по делу Грузинова, а также канцеляристов Баранова и др. Но воронежский епископ не решился восстановить в правах возвращенного из Сибири священника Феодора Петрова и назначил его лишь дьячком. Казачество приняло видное участие во всех войнах царствования (с Турцией, Швецией, Наполеоном). И все же, несмотря на верные службы казачества царю и России, на него глядели недоверчиво. В 1812 г. кто-то боялся и предостерегал правительство, чтобы Платов не увел казаков к Наполеону. В 1818 г. опасались, не найдут ли сообщников в Войске польские агенты, якобы посланные на Дон. 21 января 1820 г., по докладу отношения цесаревича Константина Павловича к начальнику Главного штаба, было повелено «неблагонадежных в поведении офицеров донских казачьих полков, находящихся по границе в царстве Польском, переменить с Дона другими, отсылая худых Войска Донского к войсковому атаману, который обязан их отправлять в то же время на службу в донские полки в Крым и в Грузию, дабы они не жили праздно на Дону»[453].

Глава 26

Сословия на Дону в начале XIX в

В правовом положении донского населения при Платове произошел ряд перемен. Пользуясь разрешением указа 6 февраля 1804 г., данным «войсковому сословию» (то есть всему донскому казачеству, которое так называлось и в то время, в отличие от не-войскового) – избирать лиц по гражданскому управлению (сроком на три года), Платов истолковал слова о «сословии» как указание на «чиновников» Войска. Фактически и до Платова выборы производились старшиною (с 1798 г. «чиновниками»). Но он окончательно прекратил участие рядового казачества в каких-либо выборах в войсковую администрацию (кроме «войсковых есаулов», которых якобы «избирал» декоративный войсковой круг). Рядовое казачество могло избирать своих атаманов и судей лишь по станицам. Оно горько жаловалось на то, что ни на круге, ни по станицам их не запрашивали уже о кандидатах на должности по войсковому суду и администрации. Жалобы эти отметил де Романо[454].

Не довольствуясь обеспечением войсковых выборов за дворянством, Платов разрешил «войсковым чиновникам», военным и гражданским, избирать из своей среды «домашним образом» войскового и окружных «дворянских депутатов» в качестве и «на основании» губернского и уездных предводителей дворянства. Чувствуя нелегальность созданного им донского дворянского общества, он возбудил пред Военным министерством ходатайство об открытии на Дону сословных дворянских учреждений. В 1816 г., ходатайствуя о реформе административных учреждений, Платов предлагал «для попечения о благосостоянии дворянских имений учредить предводителей дворянства общего и уездного по примеру губернии; поставить в обязанность непременному члену Департамента суда и расправы обще с дворянским предводителем ревизовать годовые счеты войсковой канцелярии в издержках денежных сумм».

Министры военный и полиции донесли Сенату, что на учреждение дворянских предводителей нельзя согласиться, так как это могло бы иметь последствия, противные общегосударственным узаконениям. Платов вынужден был сообщить Государственному совету о согласии своем с этим мнением двух министров[455]. Донское дворянство оставалось без легальных «предводителей» до 1870 г., довольствуясь «войсковыми и окружными дворянскими депутатами».

Тем не менее правительство отлично знало, что донские дворяне («чиновники») изображали из себя все казачество под именем «войскового сословия». Преемник Платова А.К. Денисов вошел с представлением к министру юстиции «о съезде чиновников Войска в г. Новочеркасске для выборов к разным должностям гражданского управления вместо декабря с 20 мая. Комитет министров утвердил это представление[456]. Очевидно, выборы, производившиеся до 1819 г. в декабре, назначались на этот срок по традиции. Теперь с этой традицией было порвано. В 1828 г. Чернышев, председатель «Комитета 1819 г.», вошедший в конфликт с донским дворянством, опасался его оппозиции и заявлений на высочайшее имя. Поэтому, по докладу Чернышева, Александр I повелел (16 марта 1823 г.) «предстоящие в мае мес. нынешнего года по Войску сему выборы чиновников к должностям и к прочим от баллотирования зависящим местам отложить до утверждения нового о Войске положения». Старые «чиновники» должны были остаться на своих местах[457].

Оригинальною чертою донских дворянских выборов являлось то обстоятельство, что все выборы во все должности по Войску и по сыскным начальствам (по округам) производились в Новочеркасске, раз в три года, на дворянском съезде. Окружных съездов не было. Таким образом, только крупное дворянство могло съезжаться в Новочеркасск и фактически участвовать в выборах. Мелкие же дворяне (офицеры) оставались в далеких округах, по станицам, и не имели голоса и участия в войсковом управлении.

Де Романо отметил, что войсковая канцелярия не имела права устанавливать обложение донского крестьянства помимо Сената; но «съезд чиновников» мог облагать всех «чиновников» на нужды «сословия», на поездку атамана в Петербург, на посылку войскового депутата и на иные нужды. Эти «складки» перелагались на крестьян. Немногие из «чиновников» имели возможность возражать против обложения в принципе или против его размеров. Один граф Денисов никогда не платил против своей воли. Это потому, объясняет де Романо, что его защищали его чин, звание и богатства, и потому, что, умирая, он не оставил бы никого, на ком можно было бы отомстить.

Де Романо отмечает обогащение ряда фамилий, вышедших из рядов казачества в конце XVIII в. Наряду с этим он видел казачьего штаб-офицера, не обладавшего ни землями, ни крепостными, который нанимался с рядовыми казаками в рыболовную ватагу к уряднику, чтобы прокормить семью. Нелегальность обладания землями, крестьянами и незаконность самой организации дворянского сословия на Дону создавала неуверенность донского дворянства в своем положении, зависимость его от атамана. Самыми известными среди донских «чиновников» начала XIX в. были: Ефремовы, Платовы, Иловайские, Исаевы, Леоновы, Красновы, Серебряковы, Луковкины, Кумшацкие, Машлыкины, Орловы, Кирсановы, Курнаковы, Краснощековы, Мелентьевы, Грековы, Ханжонковы, Поздеевы, Кутейниковы, Дячкины, Бобриковы, Кульбаковы, Яновы, Радионовы, Фроловы, Харитоновы, Карповы, Селивановы, Мальчевские, Поповы, Сулины, Барабанчики. Сюда можно добавить Миллеров, Сысоевых, Поляковых и тех, кого де Романо считал богачами недавнего происхождения: Астаховых, Туроверовых, Слюсаревых, Агеевых и др. Этим фамилиям, делившимся на многочисленные партии, принадлежала экономическая и социально-политическая власть на Дону[458].

Организовавши дворянское сословие, Платов посильно способствовал дальнейшему расхищению войсковых земель «чиновниками» Войска. Одновременно он организовал и донское купечество. 1 сентября 1804 г. было высочайше утверждено представление Платова об освобождении от очередной службы тех из казаков, которые занимаются торговлею или промышленностью в более или менее крупных размерах, взимая с них по 100 рублей в год за время обязательной службы их сверстников. Этим казакам отныне присвоено было имя «торговых казаков». Правительство не прочь было придать им сословную организацию, но Платов заявил, что это неудобно, так как все вообще казаки имеют право свободно заниматься торговлей.

Но в 1816 г. Платов ходатайствовал об учреждении «совестного суда торгового сословия Войска Донского». Он пояснял, что чиновники Войска Донского и казаки отставные и некоторые служащие, по возвращении своем из похода или по назначении в Войске[459], занимаются по всемилостивейше дарованным им привилегиям торговлею на немалую сумму, составляя собою особенное сословие, под названием «торгового…»[460]. В том же представлении Платов объяснял неудобства производства коммерческих дел в Черкасском сыскном начальстве. Таким образом, с 1804 г. ведет начало торговое сословие на Дону, которое, впрочем, не так отделилось от казачьей массы, как дворянское.

Де Романо отмечает фамилии наиболее крупных «торговых казаков»: Шапошниковых, Карнеевых, Епифановых, Поповых, Меркуловых, Маноцковых, Посиделовых, Гусельщиковых, Кадомцевых, Муратовых, Тарасовых. Главные предметы оптовой торговли были: шерсть, скот, лошади, рыба, вино. Торговое казачество, поскольку оно являлось для отбывания службы, было всегда отлично вооружено, обмундировано и снабжено отличными лошадями. Де Романо заметил ненависть одворянившейся старшины к торговому казачеству[461].

На Дону, помимо торгового казачества, продолжали торговать и «иногородние», «русские» купцы из Воронежской, Саратовской, Тамбовской и Екатеринославской губерний. Незначительное число еврейских купцов приезжало для покупки тарани, которая отправлялась в Польшу. Торговое казачество, по преимуществу, доставляло Войску рыбу, виноград, груши, которые ежегодно посылались как «презент» от Войска ко двору. Хождение с бочоночком икры по министерским и бюрократическим передним в Питере было обычно среди ходатаев по донским делам еще в конце XIX в.

В положении рядового казачества произошли следующие изменения. 16 сентября 1811 г. состоявшие по Войску Донскому за разными станицами малороссияне, по ревизии 1795 г., в количестве 3836 душ были переименованы в казаки. При этом оказалось, что бывали случаи, когда станицы «уступали» своих малороссиян донским чиновникам, которые «водворяли их на земле», чиновнику «определенной». Попросту говоря, некоторые станицы своих полусвободных крестьян, крепостных станицы, продавали в крепостные помещикам. Подобные малороссияне, «уступленные» некоему генерал-майору Ильину и уже «водворенные» им, были у него отобраны и обращены в казаки[462]. Из этих новых казаков образованы были станицы Махинская, Кагальницкая, Мечетинская и Егорлыцкая, населенные на тракту с Аксайской станицы на Кавказ.

Через несколько лет (10 октября 1817 г.), ввиду «тягостного положения поселенных на границе Донского Войска с Кавказской губернией малороссиян, обращенных в казаки», Александр I согласился с представлением Платова – отделить из всех 118 станиц Войска 300 семей казаков и «приселить их к означенным из малороссиян казакам, дабы они совокупно могли быть разделены на две части к отправлению повинностей по месту их жительства и к хозяйственным управлениям»[463].

23 декабря 1824 г. состоялось высочайшее повеление о «водворении на Задонской степи в станицах Махинской, Мечетинской, Кагальницкой и Егорлыцкой 912 душ малороссиян с их семействами, обращенных в казачье состояние из владений чиновников сего Войска»[464].

Зачисление в 1811 г. станичных малороссиян в казаки вызвано было необходимостью заселить почтовый тракт и нежеланием переселять коренных донцов, хотя бы и в пределах земли Войска Донского. Однако войсковое начальство не всегда принимало в свое ведение новых казаков. В селе Рахинке Царицынской округи Саратовской губернии находилось 359 душ малороссиян, бывших монастырских, переселившихся из Новороссийской губернии. Они «поступили в донские казаки», но «по нежеланию правительства Войска Донского иметь их у себя, оставались праздными и государственных податей не платили». Поэтому они были «приписаны в соляные возчики» (возить эльтонскую соль)[465].

С другой стороны, правительство, продолжая политику охраны фискальных помещичьих интересов, запрещало приписывать в казаки кого-либо, кроме совершенно вольных людей. В 1809 г. Платов написал военному министру «о позволении определять в Войско сие разных наций людей, уволенных от какового-либо места, а особливо польских шляхтичей». Платов ссылался на то, что в 1771 г. было позволено «польской нации людей, вывозимых чиновниками, писать в казаки». Военная коллегия заметила на это, что то было допущено, в виде исключения, во время войны, позже же было незаконно. Коллегия предлагала разрешить прием «по предъявлении письменного вида, что предъявитель никакими повинностями нигде не обязан и имеет личную свободу избрать себе род жизни, какой пожелает…»[466]. Однако было решено – запретить принимать в Войско даже вольных людей.

8 августа 1811 г. последовало повеление «в казачьи полки не записывать на службу никакого звания людей, не принадлежащих к Войску Донскому». Принятых же «уже доныне» повелело было исключить. Так начала создаваться замкнутость казачьего сословия[467]. Наибольшего развития достигла эта замкнутость при Николае I, а затем снова уже при Александре III.

Объем службы донских казаков не уменьшился в описываемую эпоху. Стоявшие в Москве и Петербурге донские казачьи полки стали употребляться как конная полиция. Донской казачий полк, стоявший в Казанской губернии, обратили на сопровождение колодников и поселенцев[468]. Донские казачьи полки командировались на Кавказскую линию, для содержания кордонов, и в Грузию. Их сменяли каждые два года[469]. Они же несли обязанности пограничной стражи, охраняя границы от Ботнического залива до турецких пределов. В апреле месяце 1815 г. Платов, ссылаясь на чудовищную убыль казачества в войнах, вынуждавшую «выйтить на службу» даже отставных и недорослей, настоял на том, чтобы донские полки были отпущены с Кавказской линии в Войско[470]. 15 июля 1820 г., по докладу командира отдельного грузинского корпуса генерала Ермолова, был установлен 4-летний срок пребывания в Грузии донских казачьих полков, «дабы тем дать им способ сделать лучший навык к тамошним народам». Тогда атаман, чтобы уравнять тяготу службы для всех казаков (служивших ранее на окраинах по три года), исходатайствовал срок служения донских полков по границам Турции Австрии, Пруссии и Швеции и в Грузии – в 4 года[471].

В 1802 г. издан был первый имперский закон о казачьей службе, основанной ранее на войсковых обыкновениях. Согласно этому закону установлен комплект штаб– и обер-офицеров в Войске Донском; приказано иметь по числу 80 пятисотных полков – по одному полковнику, по 5 есаулов, по 5 сотников, по 5 хорунжих и по одному квартирмейстеру на полк. «Те, кои не могут на походной службе обращаться, могут употреблены быть так, как и отставные, но могущие нести внутреннюю службу, на исправление оной по Войску, в присутственных местах и других должностях». Закон впервые определил срок казачьей службы. Казак мог просить об отставке через 30 лет службы и не менее как через 25 лет. Офицер не мог уйти ранее 15 лет. Для донцов не существовал указ о вольности дворянства. Производство в офицерские чины было поставлено в зависимость от высочайшей власти, по представлениям войскового атамана[472], 10 марта 1819 г. было предписано, чтобы командующие донскими полками были чином не ниже подполковника, – и, сверх полкового командира, введено на полк по одному войсковому старшине[473].

В первой трети XIX в. в организации Войска продолжали существовать черты его военной автономии. До 1835 г. казаки и «чиновники» всех станиц собирались все вместе на сборный пункт, где-нибудь около границ Войска, и здесь уже из целого войска особые «переборщики» или сам войсковой атаман формировали полки на службу. «Переборщики» были выборные. До 1835 г. на одежде рядовых казаков не было никаких особых знаков отличия (исключая лейб-гвардии казачий и атаманский полки). Лишь постепенно стало вводиться единство вооружения, в первую очередь огнестрельного.

Даже старое правило о подсудности донского казака войсковому начальству продолжало существовать. До 1835 г. служащие чины, содеявшие преступление в бытность с полками, высылались из них на Дон, «купно с заведенными об оных следствиями». Дела о них рассматривались или в донских гражданских судебных местах, или в воинской экспедиции войсковой канцелярии. Принцип подсудности соблюдался зачастую с ущербом и для правосудия, и для самых подсудимых, так как дела производились по многу лет, на основании следствий, произведенных далеко от Дона, по письменным документам, без передопроса свидетелей.

Что касается экономического положений казачества, то оно резко ухудшилось уже к началу XIX в. Де Романо, рассчитывая число десятин всей войсковой земли на казачью душу, находил, что казаки должны были бы благоденствовать. На тех, кто был в походе, давался двойной фураж. И в то же время де Романо видел, как «бедные, рядовые казаки, составляющие истинную основу этой нации, выпрашивали оружие и снаряжение по станице, не имея ничего этого, в то время как все имущество, скот, земли и крестьяне были поглощены весьма ограниченным числом лиц…». Де Романо заканчивал свою книгу словами, что «в массе казачий народ подавлен нуждою, в которой он находится, в то время как несколько десятков богачей все поглотили и присвоили себе крестьян, лучшие земли, самые выгодные берега рек и притоков и т. д., и т. д., одним словом, все возможности и всю власть…»[474].

Сам де Романо возлагал надежды на введение на Дону общероссийского губернского управления. Во всяком случае, он полагал, что «русский» губернатор, назначенный на Дон, многое устроил бы лучше и защитил бы простое казачество от произвола казачьей аристократии. В «казачьей конституции» той эпохи де Романо видел почти полную невозможность довести до трона о недовольстве казачьей массы. Этому способствовали отдаленность края от имперской столицы и боязнь всевластного атамана, который мог сделать каждого донца навеки несчастным, даже людей из первейших фамилий.

«Несмотря на все затруднения, которые встречают, чтобы уведомить государя о недовольстве этой нации, горечь продолжает нарастать, чтобы проявиться при удобном случае, каковым явился бы приезд ревизора, всегда ожидаемого». Голос казачества должен был дойти до царя, иначе де Романо предвидел взрыв, «который разрушит то, что кажется наиболее непоколебимым»[475].

Мы знаем, что эпоха после усмирения пугачевщины, выдвинувшая на первые места «усмирителей», дала на Дону возможность местной старшине развить громадную, колоссальную деятельность по захвату войсковых земель и заселению их крепостными и сманенными из соседних губерний. Екатерина, посылавшая на Дон ряд генералов для разбора дел о хищениях в 1760-х гг., после 1775 г. оставила донскую старшину в покое.

Павел I, до которого дошел вопль угнетаемого казачества, послал на Дон в 1800 г. «для ревизии дел атаманских и войсковой канцелярии» генералов Репина и Кожина. Затем Репин был заменен князем Горчаковым. Это и были «особы, каковых благоугодно будет назначить государю императору для присутствия в войсковой канцелярии», о которых говорилось в положении о войсковой канцелярии 6 сентября 1800 г. и присутствие коих было отменено в 1802 г. Занятые чисто бумажной ревизией, не знавшие края и его нужд, эти императорские комиссары не принесли большой пользы казачеству. Навстречу посланному Павлом на Дон генералу Кноррингу выходили толпы казаков с прошениями. Изверившийся в одворяненной старшине простой казак искал защиты в царе[476]. По словам де Романо, Кнорринг был встречен казаками, «как если бы он был спасителем казачьей нации…».

При Александре I решил вмешаться в аграрные отношения на Дону Сенат. В 1804 г. состоялось постановление общего собрания Правительствующего сената, установившее отвод дополнительных наделов малоземельным станицам. Вместе с тем было постановлено отводить по 20 десятин на крестьянскую ревизскую душу и выводить крестьян, поселенных старшинами на станичных юртах. Для выселяемых крестьян должно было отводить земли в Миусском сыскном начальстве[477]. Часть крестьян, выводимых со станичных земель, была зачислена в казаки, вместо поселения их в Миусском округе, но выселение шло очень медленно, и чересполосица «помещичьих», населенных крестьянами земель и станичных юртов продолжала быть чудовищной. Дворянство мечтало о закреплении за ним имперской властью захваченных им земель.

Однако Государственный совет 1 февраля 1816 г., по частному делу о покупке крестьян с переводом в землю Войска Донского, постановил, что подобная покупка «запрещается, ибо никто не имеет там собственной земли своей, и земли в Войске Донском принадлежат войску без разделения на частные собственности»[478]. Так высшее учреждение империи авторитетно подтверждало исторические права Войска и казачества. В действительности же все обстояло иначе.

В 1803 г. донские калмыки, кочевавшие по войсковым землям по всему пространству земли Войска Донского, были собраны вместе и поселены в Задонской степи, в районе р. Сал. 21 апреля 1803 г. состоялось высочайшее повеление о переводе чугуевских и доломановских калмыков, «кочующих в Мариупольском уезде», для кочевья на земли донских казаков (всего 406 ревизских душ)[479].

Покровительствуемое Платовым донское дворянство («чиновники») усердно заселяло «свои» земли купленными в других губерниях крестьянами. Округа Донецкий и пустынный дотоле Миусский быстро заселялись. Новым «помещикам» не довольно было уже тех рабов, которых покупали за Кубанью и возили скованными на продажу в Крым и на Дон нахичеванские армяне[480]. На самой территории Войска создались (на ярмарках) настоящие невольничьи рынки, особенно в станице Урюпинской, поблизости от российских губерний. Помещики ряда губерний (в особенности же Рязанской и Тамбовской), «забыв священный долг свой и правила чести», отправляли на Урюпинскую ярмарку крестьян и крестьянок, часто в оковах, где и «продавали их поодиночке донским казакам» (читай – «чиновникам», ибо они одни имели право покупать людей), продавали вместе с товаром, «подобно бессловесным скотам».

«Прибыток постыдной сей торговли… столь сильно погасил в сердцах помещиков всякое чувство человеколюбия, что дети, лишаясь отцов и матерей, влекутся на жертву покупщиков, – констатировал современный официальный документ, – а последние остаются стенающими у прежних помещиков». Так доносил Александру I ревизующий сенатор Рунич.

Оставшийся непроданным на Урюпинской ярмарке крестьянин помещика Головина Илья Иванов рассказал, как на ярмарке его раздевали донага (он заявил, что у него грыжа); что крестьяне, посылаемые на продажу, получали от земской полиции «билеты», под видом едущих для покупки лошадей и хлеба на ярмарке; что 15 человек были проданы за 2400 руб., то есть по 160–170 руб. за штуку. «За такой торг, нетерпимый в благоустроенном государстве», помещику Головину был всего-навсего «объявлен высочайший выговор в присутствии дворянства»[481]. Крестьяне остались в руках новых владельцев.

Описанный случай повел к изданию общего указа (1806) о воспрещении вывозить людей для продажи на ярмарки и торги[482]. Тогда поток донских «помещиков» и их доверенных устремился во внутренние губернии для покупки крестьян на месте. К шестой ревизии (1811) за донскими «чиновниками» числилось уже 76 856 ревизских душ. Население земель крестьянами повлекло за собой новые захваты войсковых земель.

26 февраля 1816 г. состоялся указ, гласивший: «Его величество, по доходящим жалобам, что покупка крестьян чиновниками Войска Донского для переселения их в пределы Войска сопровождается разорением крестьян и раздроблением даже семейств их, высочайше повелеть соизволил до разрешения сего вопроса в государственном совете и издания на то положительного постановления воспретить ныне же во всех губерниях продажу донским чиновникам людей и крестьян для переселения их на земли войсковые»[483].

Было, собственно, уже несколько поздно. Впрочем, и после этого, обходными путями, донские дворяне вывозили рабов на Дон.

Или нахичеванские армяне брали по контракту девок у помещиц для обучения золотому шитью, сроком на 25 лет (!), или же купчие крепости совершались на имя российских же помещиков, связанных предварительно заемными письмами и другими обязательствами. Когда купчие были в порядке и люди зачислены за мнимым покупщиком, последний немедленно испрашивал в уездном казначействе плакатные трех– или пятилетние паспорта и отдавал их казацкому комиссионеру, который, взяв людей на свои подводы, отъезжал с ними благополучно в свой путь[484]. Таким образом, запрещения продавать людей без земли (1798, 1814) оставались тщетными. Но указ 1816 г. все же остановил массовые переселения покупных крестьян на Дон.

В 1823 г. комитет министров признал правильным решение Сената о крепостных людях, купленных донскими чиновниками. За теми, кто имел право и кто купил до 1812 г., крестьяне были оставлены; остальные же люди, то есть купленные после 1812 г. или же «чиновниками», не имевшими на то права, должны были быть освобождены[485]. Фактически же, за самыми ничтожными исключениями, крестьяне, купленные донскими «чиновниками», остались за их новыми господами.

Хотя «сыскные начальства» были учреждены еще в XVIII в., главным образом для заведования делами о крестьянах, проживающих на земле Войска Донского, однако еще при Александре I рекрутский набор производился донскими офицерами лишь для того, чтобы набранных рекрутов отправить в распоряжение коменданта Ростовской (Дмитриевской) крепости. Само Войско не имело отношения к их обучению, формированию частей и т. п.

Глава 27

Комитет 1819 г. Крестьянские волнения 1820 г

В 1818 г. атаман граф Платов умер. Его сменил на посту атамана представитель старого казачества, патриархального и демократического, генерал-лейтенант Адриан Карпович Денисов, правивший до 1821 г. Он был наказным атаманом и организатором всех донских частей, двинутых на войну в 1812–1815 гг. В эту эпоху все мужское население Войска выступило в поход, в возрасте от 15 до 60 лет. Казачество выставило 60 тысяч человек. Отправивши ополчение, Денисов объехал станицы, «дабы в оных поселить хотя некоторое утешение, потому что оставшиеся – сущие старики, жены и дети – наполняли воздух стенанием и воплем»[486]. За войну донцами было взято более 30 знамен, 546 пушек и до 70 000 человек пленных. Всемилостивейшая грамота 1814 г. была составлена по старине и содержала самую лестную оценку подвигов Войска.

Однако оставшиеся в живых донцы, вернувшись домой, застали там прежнее отсутствие твердых законов, определяющих и охраняющих права граждан, всевластие дворянства, расхищение земель, внедрение в войсковые и станичные земли около 160 тысяч крепостных обоего пола, отсутствие государственного и общественного обеспечения жертв войны.

Перед Доном встала задача создания твердой правовой организации, восстановления расхищенной войсковой земельной собственности и размежевания с населенным на казачьей земле крепостным крестьянством.

И аграрная, и административная реформы являлись крайне неотложными. Объем права, которым руководствовался Дон в первой четверти XIX в., был крайне сложный. Это были обычаи, которые вели свое начало со времен независимости Дона, – историческое войсковое право; бесконечное число жалованных грамот XVIII в., не сведенных в какую-либо систему; наконец, отдельные узаконения имперской власти, сепаратные указы и частично применяемое в крае имперское право. Подобное положение считалось ненормальным еще в XVIII в. Даже Платов чувствовал необходимость общего законодательного акта, который утвердил бы права Войска на твердом основании. Свой проект в этом смысле он представил Александру I в 1814 г., но безуспешно[487].

К 1818 г. земельный вопрос на Дону, а в связи с ним и взаимоотношения казачьей массы и донского дворянства сильно обострились. Откладывать решение этих вопросов было невозможно. Денисов, по вступлении в управление войском, «старался разузнать, откуда произошли разнообразия в нарядах казаков на службу», и «ясно увидел, что, не имея твердых и утвержденных государями и военною коллегиею правил, а применяя оные различно» – казачьи начальники действовали каждый по-своему. Некоторые пытались даже ввести армейские построение и порядки, «вытяжку и узкие мундиры…». Казаки же «сожалели и смущались, что не по древнему обычаю ими управляют…». «С сокрушением сердца» Денисов удостоверился, «что очереди казачьи на службу не чисто ведутся, да и земли войсковые захватываются людьми, сильными в Войске».

21 сентября 1818 г. Денисов просил Александра I об учреждении на Дону особой комиссии из четырех членов. Предметом комиссии он полагал: «удобнейшее и равномерное распределение земельных угодий; устройство финансовой части в Войске с тем, чтобы расход основан был не на воле случая и желании, а на непреложных правилах…». «Разные войсковые по внутренности распорядки, – писал атаман, – размножить письменно, дополнив правилами, с настоящим временем согласными, и сохранив всю древность их установлений…»

Денисов воображал, что задуманная им комиссия сделает свод донского исторического права (обычного), а равно и привилегии Войска и что сами донцы начнут и закончат эту работу. Александр I (рескриптом 10 марта 1819 г.) «одобрил намерение» Денисова – «собрать воедино все узаконение относительно Войска Донского, в различные времена по различным случаям изданные и в разных частных постановлениях заключающиеся, рассмотреть оные в особливом комитете; сообразить их с настоящим порядком вещей и представить потом» императору «новое войсковое положение». Итак, Александр I более думал о собрании законов и о приспособлении их к «настоящему порядку вещей», нежели о кодификации местного донского права. Кроме того, «желая содействовать» Денисову «в сем достохвальном труде», Александр «почел нужным назначить военного чиновника, известного ему своими похвальными качествами, для заседания в сем комитете». Далее шел ряд комплиментов по адресу генерал-адъютанта Чернышева, якобы «любимого казаками на поприще воинской славы и взаимно к ним душевно привязанного». «Тем более, – добавлял император, – что ему известны предположения Мои по разным частям устройства вообще армии нашей, и он может передать вам общие соображения, кои с пользою вы приложите к Войску Донскому…» Председателем комитета назначался Денисов, но о значении Чернышева говорили слова рескрипта: «Я уверен, что… самая разборчивость, какую имел я при назначении вам достойного сотрудника, послужит доказательством, сколь ценю я заслуги и сколь много желаю видеть Войско Донское благоденствующее под сению закона, определяющего ясно его права и обязанности…»[488]

За назначением Чернышева последовало назначение и гражданского чиновника (д. с. с. Болгарского). 13 марта 1819 г. Денисов написал письмо на имя начальника Главного штаба, выражавшее беспокойство по поводу назначения в комитет лиц невойскового сословия. «По крайней простоте здешнего народа, – писал он, – введение сих посторонних членов может повергнуть его в рассуждения, простым людям свойственные, ибо сколь бы комиссия ни тайно производила суждение и положение свои, но забираемые о делах справки и обозрение дадут случай к заключению по уму их…» Денисов находил, что комиссия из одних местных жителей добросовестно исполнила бы работу. Денисов искренно не понимал и не хотел понимать, с какою целью посылали ему из центра и хитрого, угодливого службиста-чиновника, и властного друга императора.

Александр I ответил рескриптом (30 марта 1819 г.), в коем оговаривался, что «основанием для учреждения сего комитета принято собственное ваше (Денисова) представление не для изменения каких-либо прав и преимуществ, войску дарованных и подтвержденных уже несколькими моими грамотами, но для изыскания удобнейших способов в точном их исполнении». Александр пояснял, что «депутат со стороны департамента гражданского или министерства юстиции» будет полезен, «потому что посредством его совещаний ход дел тяжебных и апелляционных может получить успешнейшее направление…». «Временное его участие в делах комитета и потому не может возрождать какого-либо недоразумения, что войско издавна имело и ныне имеет прокурора, постоянно участвующего в делах войсковой канцелярии и определяемого из посторонних чиновников, а не из среды своего сословия».

Александр I ошибался, говоря, что прокурор не из войсковых существовал «издавна»: должность эта была учреждена всего за 18 лет перед тем (в 1800 г.). Совсем фальшиво звучали заключительные слова рескрипта: «Присутствие же армейского генерала в комитете вашем, коего окончательное устройство сохранит Донскому войску все старые его обычаи и образование, будет служить вящим и лучшим доказательством о непоколебимости оных…»

Александр был «совершенно уверен, что по образу мыслей» атамана «и все чины Донского войска, зная настоящую цель учреждения комитета, будут охотно содействовать оному всеми мерами к совершению предприятия, на желании их основываемого и обеспечивающего собственное их благосостояние…».

«Чины Войска», то есть дворяне, наоборот, вовсе не желали учреждения комитета, и весть о его создании потрясла их. Полтора века слагалась казачья аристократия, присваивала себе войсковые земли, населяла их крестьянами, и все это могло пойти прахом. Комитет вовсе не обещал принести дворянству «обеспечение его благосостояния», наоборот, от него ждали самого худшего. Желание Денисова прийти на помощь рядовому казачеству и донскому крестьянству было встречено дворянством как акт ему прямо враждебный.

Между тем «Комитет об устройстве Войска Донского» открыл свои действия 1 мая 1819 г.[489] В просторечии комитет этот назывался «Комитетом 1819 г.» или Чернышевским, ибо властный любимец Александра, а затем Николая I стал держать себя не только фактическим председателем комитета, но и начальником войска. Заседания были тайные. Работа комитета возбудила ряд слухов. Говорили о превращении Дона в обыкновенную губернию, об отобрании у дворян земель, о превращении казаков в крестьян. Больше всего волновалось дворянство. Казачья масса, почувствовавшая в приезде царского генерал-адъютанта внимание к себе и своему положению верховной власти, оставалась спокойной, не допуская мысли о превращении казаков в крестьян.

Председателем комитета был атаман, членами генерал-адъютант Чернышев, генерал-лейтенант Карпов, генерал-майор Черевков, полковник Андриянов, подполковник Шамшев и статский советник Болгарский. Чернышев совершенно уклонился от рассмотрения вопроса о правах Войска и казачества. Было постановлено осуществить мысль Денисова: составить историческое и статистическое описание Войска. Дело это было поручено группе молодых донских офицеров, окончивших университет. Но это было между прочим. Главные обязанности комитета состояли в занятии отдельными вопросами войсковой жизни, по которым Чернышеву хотелось выработать и издать отдельные положения, не дожидая общего законодательного акта.

Как и в Малороссии XVIII в., на Дону в первой четверти XIX в. самодержавие выступило против автономии и исторического права в тоге защитника народной массы от угнетения со стороны краевой аристократии. В донесениях своих правительству Чернышев указывал и на нелегальность дворянской организации на Дону, и на чрезмерное размножение донского дворянства, и на отстранение дворянством казачьей массы «от того участия в местном управлении, коим в губерниях пользуются купцы, мещане и казенные поселяне». На заседаниях комитета и в донесениях Александру I Чернышев доказывал, что «пространство земель и вод, владеемое Донским Войском, есть древняя общественная его собственность, дарованная от монарших щедрот за верную службу и составляющая главную донских казаков привилегию. Непрерывное благоволение государей, ознаменованное грамотами (с 21 сент. 1704 г. по 28 мая 1775 г.), освятило неприкосновенность сей привилегии… Екатерина II положила войсковому владению твердое основание… Сие общественное достояние никогда не принадлежало частно лицам, Донское Войско составляющим, но всему обществу казаков…». Указ 12 декабря 1796 г., «утвердивший за донскими чиновниками людей, нимало не распространялся на земли, занятые поселениями их… Несоразмерность помещичьих довольствий показывает злоупотребительный захват: у помещиков до 1000 и более десятин на (крестьянскую) душу, а у казаков 10, 8, 7 и даже менее десятин… В Войске Донском, – заканчивал Чернышев, – никогда не было и нет земель частных (исключая укрепленных за Серебряковым), а существуют и должны быть одни только общественные, войсковые…».

Чернышев справедливо указывал, что «члены войскового правительства были первые, которые устремились на преступное стяжание чужих земель и людей и тщательно скрывали оное, в чем и успели совершенно, ибо притесненные казаки не смели приносить жалоб мимо своего начальства, но должны были… искать правосудия у своих же притеснителей…».

Таким образом, самодержавие, устами Чернышева, поражало дворянство и объявляло себя (правда, в секретнейшей переписке) защитником рядового казачества и земельной войсковой общины. С другой стороны, то же самодержавие, дарованием дворянских прав казачьей старшине и укреплением за нею крестьян, само же создало дворян-рабовладельцев. Броневский, написавший в 1831 г. «Историю Донского Войска», правильно назвал донских дворян «даровыми полицеймейстерами». И в то же время, когда Чернышев громил в своих донесениях донское дворянство, член Государственного совета генерал-адъютант Васильчиков писал: «Несогласие, ныне между ими (донскими дворянами и казаками) существующее, по мнению моему, полезно для правительства; напротив, как единодушие в войске столь многочисленном, необразованном и отдаленном от должного наблюдения, может иметь невыгодные последствия…» Трудно быть откровеннее! Защитник донского дворянства был, в своем роде, совершенно прав.

С другой стороны, Чернышев указывал, что донской «народ» (он называл донцов народом) «угнетен беззакониями всякого рода». Он «имел удостоверение, что сей народ полагает всю свою надежду только на нас» (то есть на Чернышева и на Болгарского)[490].

Самодержавие искусно воспользовалось и мнением Чернышева, и мнением Васильчикова. Опираясь на социальное и сословное расслоение донского казачества, некогда единого, умело пользуясь возникшей рознью, правительство парализовало разъединенные стремления и дворян, и казаков, которые, при их единстве, могли бы стать опасными для самодержавно-крепостнической России.

По словам биографа А.П. Денисова – А.П. Чеботарева[491], «учреждение комитета возбудило против Денисова страшное негодование всего донского аристократизма, прозревавшего в новом «Положении» уничтожение всех своих преимуществ; все недовольные начали группироваться вокруг Чернышева, с порицанием правительственных распоряжений Денисова и даже с фальшивым толкованием его поступков и слов…». Первый удар Денисову был нанесен по делу об откупе. Вступивши в исправление атаманской должности, Денисов застал войсковую казну почти пустой; не было денег на покупку вина для распродажи его в крае распоряжением войскового правительства. Поэтому Денисов возобновил винный откуп, служивший в 1775–1800 гг. источником неокладного войскового дохода. Продажа «горячих напитков» была сдана на откуп на четыре года. Новостью было то, что на откуп была сдана продажа вина не только в станицах и хуторах (вообще, в «казачьих поселениях»), но и в «помещичьих селениях», которые «дотоле оставались на произволе их владельцев». Это было ударом по карману «помещиков», которые увидели в этом также и умаление дворянских прав на курение вина. Денисов отмечал, что «сыскные начальства» (земская полиция) обслуживали все население края, а содержались за счет войсковой казны, «войсковые же доходы от откупа происходили». Кроме того, «общие войсковые строения», непрерывно воздвигавшиеся в Новочеркасске, содержание почт, исправление мостов – все это требовало денег, а войсковая казна была пуста.

По доносам помещиков, что «откуп был основан на интересах и несправедлив», комитет занялся откупным делом. Денисов «несколько разов словесно предлагал, чтоб таковое дело, не касающееся до комитета, передано было в Сенат, а комитет занимался бы предстоящею ему обязанностию», но властный Чернышев, а за ним и члены комитета занимались по-прежнему расследованием откупного дела.

В письмах своих в Петербург Чернышев обвинял атамана в защите откупной системы на Дону, «безответственно целый народ угнетающей…». «Права сего последнего, дарованные государем, разрушены, – писал Чернышев Александру I, – польза его предана в руки нескольких недостойных чиновников». Закревскому Чернышев сообщал о «бездне всякого рода беззаконий, похищений и низких изворотов, для угнетения бедных казаков изобретенных…». «Военная коллегия, по мнению Чернышева, держала войсковую власть в самом строгом ответе…»

Осенью 1819 г. Чернышев был в Петербурге и вернулся на Дон с рескриптом государя на имя Денисова (от 10 дек. 1819 г.). «Возвращаю на Дон моего генерал-адъютанта Чернышева, – писал Александр I. – Я желаю, чтобы при нем совершено было с ним же начатое новое войсковое положение… Он предварительно представлял мне свои предположения… Желаю, чтобы были они внимательнейше рассмотрены и соображены со всеми местными обстоятельствами». Из контекста можно понять, что Чернышев не прочь был получить подпись Александра I под своими предположениями и без обсуждения их в комитете. «Не стесняясь ничем в своих действиях, – продолжал Александр I, – комитет может по своему усмотрению переменить оные или дополнить своими правилами…»

По существу это было неверно. Чернышев вез на Дон готовое положение, которого комитет уже не мог переменить. По поводу слухов Александр писал Денисову: «Уверен не менее и в том, что вы, как начальник, ответствующий за благоустройство и порядок в войске, конечно, не позволите в нарушение оных распускать неправых толков людям неблагонамеренным и упредите всякое с сей стороны беспокойство в войске, благоразумными внушениями об истинной цели занятий комитета, вами учрежденного и мною одобренного…»

Заканчивал свой рескрипт император Александр I словами, посвященными донскому крестьянству.

«Я не могу, – писал император, – не поставить вам при сем случае на вид множество жалоб в настоящем управлении войска Донского, доходящих к правительству от крестьян, поселенных на войсковой земле.

Жалобы сии, вероятно, происходят от жестокого обращение с ними помещиков и непомерного изнурения работами.

Обстоятельство, заслуживающее всю внимательность правительства, и я надеюсь, что вы употребите все вверенные вам способы для искоренения сего зла и займетесь в том же комитете рассмотрением оного».

Александр I точно обозначил ближайшие причины недовольства крестьян, вынуждавшие их подавать жалобы на высочайшее имя. Главная же причина заключалась в самом факте их закрепощения. По словам Денисова, «еще при начальном вступлении его в должность крестьяне нескольких донских господ оказали неповиновение и дошли до буйства», но он их, однако, «скоро усмирил и привел в должное повиновение». По поводу жалоб крестьян государю атаман произвел следствие и донес, что крестьяне не изобилуют хлебом, но бедности нет; что крестьяне впали в бедность от лености и пьянства; на господ же они работают только три дня. Комитет министров поручил атаману наблюдать, чтобы помещики на Дону не налагали на крестьян работы более положенного и не дозволяли себе жестокого обращения[492].

Трудно сказать, чем руководствовался Денисов, но, получивши рескрипт, имевший особо доверительный характер, он разослал его для объявления по всем станицам. Вернее всего, что он это сделал по «древнему войсковому обычаю», не думая поднимать восстание крестьян. Последние встретили опубликование рескрипта как откровение, переписывали и распространяли его в сотнях экземпляров. Уверенные, что комитет, заседающий в Новочеркасске, освободит их, они, в начале 1820 г., начали «оказывать во многих донских селениях неповиновение и буйство».

Денисов «принял меры для прекращения оного и донес главному начальству о том и о своем предположении». Но «нарочный возвратился (из Петербурга) без ответа и доложил словесно, что он, по приказанию полиции, принужден был выехать из Петербурга в самое короткое время».

Вслед за тем Чернышев вручил Денисову присланный ему с фельдъегерем для передачи атаману весьма немилостивый рескрипт Александра I (от 28 апр. 1820 г.). Император с неудовольствием отвечал на представление Денисова о том, что он «затрудняется» ввиду того, что в комитете, вместо свода донских законов и обычаев, занимаются текущими делами об откупе. «Отлагать окончание в комитете предпринятых уже дел, – писал император, – значит удаляться от благонамеченной цели его учреждения. Я на сие не согласен… Повелеваю: немедленно заняться в нем рассмотрением нынешней винной в войске продажи…» Александр I поверил доносам на членов комитета, сторонников Денисова и писал: «Генерал-лейтенанту Карпову и генерал-майору Черевкову, участвующим в нынешнем винном откупе, не свойственно быть членами комитета: они были судьями в деле собственном. Повелеваю вовсе их уволить от заседания в комитете, а на места их заступить в нем генерал-майору А.В. Иловайскому и Дм. Кутейникову…»[493] Кроме того, по представлению Чернышева в комитет были назначены: генерал-майоры Ст. Греков и Вас. Сысоев; полковник П. Тацын; подполковник Ф. Шамшев и Ив. Кирпичев и войсковой старшина Яким Машлыкин.

Не совсем логически по форме, но весьма логически по существу дела звучало заключение рескрипта. «Приведение помещичьих крестьян земли Войска Донского в должное повиновение своим помещикам, – заканчивал император, – нахожу неразлучным с благосостоянием целого Войска, на которое труды комитета должны иметь непосредственное влияние. Я ныне же возложил оное на члена комитета, моего генерал-адъютанта Чернышева. Вы должны ему содействовать немедленным удовлетворением тех требований, кои он признает за нужное сообщить вам…»

Денисов отдал Чернышеву казачьи полки, приготовленные на перемену находившихся на Кавказской линии, и Чернышев поскакал проявить свою кавалерийскую лихость «на левую сторону Дона, в неповинующееся господ Орловых имение». В это время движение охватило ряд слобод в Екатеринославской губернии (в Бахмутском и Ростовском-на-Дону уездах), а в земле Войска Донского – слободы Городищенскую, Орловку, Несмеяновку, Серебрякову. За коими последовали и другие слободы Миусского сыскного начальства. Эти слободы, по словам Чернышева, «сами собой отказались от повиновения помещикам и исправления работ на них». Другие добавили требование о зачислении их в казаки.

Не успел Денисов, по просьбе Чернышева, послать атаманский полк в Голодаевку господ Мартыновых, где было «главное скопище бунтующих крестьян, расположившееся лагерем», как был прислан для начальствования от Чернышева генерал-майор Богданович. Чернышев потребовал еще гвардейский казачий эскадрон, роту артиллерии и затребовал из соседних губерний регулярные части. Издеваясь над крестьянским афоризмом, что «громада це великий чоловік», Чернышев издал (2 июня 1820 г.) воззвание к крестьянам Миусского округа. «Знайте, – писал он, – что громады ваши, представляющиеся в понятии вашем столь значительными, напротив, в существе своем совершенно ничтожны, и довольно одного примера, чтобы рассыпать их в прах…»[494]

Крестьянское движение на Дону, в Приазовье и Бахмутском уезде подавлено было с чрезвычайной жестокостью. Чернышеву усердно помогало донское дворянство, кровно заинтересованное в результате этой экспедиции. Движение это не распространилось далее. Но вести о нем дошли до солдат Семеновского полка, сидевших в Петропавловской крепости за известные волнения в этом полку, и они радостно говорили, что «на Дону все войска взбунтовались»[495]. На самом же деле волнения не коснулись казачества.

Тщетно пытался Денисов восстановить свое положение и даже написал письмо вице-императору Аракчееву. «Змей» ответил ему по-змеиному. «До сего времени, – писал Аракчеев, – я был для вас в полном смысле человек чуждый, посторонний. Ваше превосходительство не имели со мной никакой переписки с самого вступления вашего в звание войскового атамана. Можете представить себе, как я был изумлен, увидя ныне, что вы не только пишете ко мне, но избираете меня судиею дел ваших…» Аракчеев давал совет «стараться исполнять высочайшую… волю, объявленную вам чрез такого генерал-адъютанта его величества, который заслужил к себе полное доверие не только от вас, но и от всех любящих государя и отечество. Уверен, что тогда бы дела Войска Донского шли успешно и хорошо к общему удовольствию…». Аракчеев давал совет, который, конечно, мог бы, при условии исполнения его, дать Денисову возможность продержаться на атаманском посту. Аракчеев «удивлялся и не понимал тех, кои, быв облечены от государя в важное звание начальников, смешивают себя с людьми частными и пользы общие, государственные, с видами корысти, на которой основаны, например, деяния частных откупщиков…».

Между тем Денисов, видя в Чернышеве «нетвердые познания как бытности казаков в домах, так и в военных их действиях», утверждался в своих мнениях, опираясь на то, что сам он «родился от казака, прожил многие годы в жилищах казаков» и что «все донские герои» именовали его «учителем военных правил». Денисов упорно защищал привилегии Войска и права казачества, вопреки Чернышеву. Обнаглевший подьячий (Болгарский) к осени 1820 г. не стеснялся в журнале комитета употреблять на счет атамана «колкие выражения», на что старик пытался, но бесполезно жаловаться министру юстиции. Зимою Чернышев отправился в Лайбах, откуда 27 января 1821 г. последовал высочайший рескрипт об увольнении Денисова «вовсе от службы» и о сдаче дел «наказному атаману (Ал. Вас.) Иловайскому 3-му…».

«Известясь, – писал император, – о вновь введенном питейном откупе на Дону, без испрошения на то дозволения вышнего правительства, совершенно не согласном с дарованными Войску привилегиями и довершившем нарушение оных прежде уже сего допущенное, единственно по превратному истолкованию существующих узаконений, из уважения к вашему званию, Я повелел тому же комитету, в коем вы председательствовали, рассмотреть дело сие и, приняв в соображение все местные обстоятельства, права и привилегии, представить мне правила, на коих часть сия… существовать должна, не упуская из виду, чтобы доход с оной падал уравнительно на всех донских обитателей». Денисов противился открыто действию комитета и даже не выполнил высочайшей воли.

«Вникнув же ныне во все подробности противозаконных действий войсковой власти по сему делу, столь несвойственных с прямою ее обязанностью, – писал далее император, – комитет министров, находя необходимым немедленно отрешить вас от исправления настоящей вашей должности, представляет мне об оном».

«Сверх сего огласка в непристойном виде Указа моего на имя ваше от 10 декабря 1819 г., вопреки прямого смысла моих повелений и словесных и письменных советов, до вас дошедших, была главною причиною столь необычайного разлития духа неповиновения и своевольства между помещичьими крестьянами на Салу и в Миусском начальстве, недеятельность же в пресечении действия сей неосторожной огласки и слабости в мерах войскового правительства, когда обнаружилось зло сие, также совершенно падают на вашу ответственность». Упоминал, мимоходом, Александр I и главную причину увольнения Денисова, его борьбу за автономные права Дона и простого казачества, что именовалось в рескрипте его «неосновательным сопротивлением по делам комитета»[496].

Глава 28

Дворянский автономизм. Доклад комитета. Дон и декабристы

Одновременно с увольнением Денисова председателем комитета был назначен Чернышев, а самый комитет переведен в Петербург. Фактическим хозяином на Дону стал Чернышев, с которым атаман Иловайский должен был находиться в постоянной переписке. Но Чернышев не очень доверял своему ставленнику, за которым первое время присматривал Болгарский. На Дону остался доверенный человек Чернышева генерал Богданович, руководивший всеми работами по внутренней съемке и измерению войсковых и станичных земель.

Работы комитета продолжались в Петербурге. Указом 27 января 1821 г. на имя Иловайского ему было повелено применять предположение комитета к действиям войскового управления. Как мы увидим дальше, ряд мер, выработанных комитетом, действительно применен был в Войске с промежутке между 1821 и 1835 гг., когда положение применено было полностью[497].

В промежутке между 1821 и 1829 гг., пока правил Иловайский, на Дону наметилось три общественных течения. Дворянство, свалившее Денисова, было бессильно по отношению к Чернышеву.

Единственное средство борьбы с демократически-цезаристской политикой Чернышева было усмотрено донскими дворянами в пересмотре и исправлении проектов «местными людьми». Этими людьми должны были явиться, конечно, донские «чиновники», в роли представителей «войскового общества», «войскового сословия». Реакционное дворянство хотело опереться на старую республиканскую традицию Дона, согласно которой донские дела должны были решаться донцами самими и на Дону.

Другое течение было чисто народное, казачье, стоявшее за сохранение донской автономии, за права казачества, за возрождение круга.

Третье течение было выразителем идей радикальной молодежи, прошедшей через университеты (Московский и Харьковский), черпавшей в истории Дона, в старых грамотах XVI в., обоснование для своих республиканских и автономистских стремлений.

Эти три течения не были связаны между собою. Первое, дворянское, было организовано, но оно было недемократично, цели его были, по существу, враждебны и донскому крестьянству, и казачьей массе. Второе течение было абсолютно не организовано и парализовалось недоверием и враждою к дворянству. Казачья же масса, разочарованная в донском дворянстве, больше возлагала надежды на царя. Наконец, третье течение было мало организовано, малочисленно, не имело связи с массой, а потому – бессильно.

Дворянство начало кампанию за рассмотрение проектов комитета выборными депутатами. Чернышев жаловался Александру I, что «появились нелепые слухи» насчет комитета, «легко могущие в умах народа возбудить сомнение и недоверчивость, ибо несколько неблагонадежных лиц предсказывали, что Войско превратится в одну из губерний и изменит древний образ существования своего». Подобные слухи могли поднять казачество.

Александру I пришлось писать рескрипт новому атаману, А.В. Иловайскому, о том, что «предположения комитета основаны на неприкосновенности дарованных Войску привилегий и исключительного рода служения оного» (12 января 1822 г.).

Реакционные автономисты на Дону собирались для совещания. Поэтому 26 марта 1823 г. последовал рескрипт атаману Иловайскому. «Дошло, – писал император, – до сведения моего, что генерал-майор Иловайский 5-й, не испросив от начальства изволения, 28 февраля 1823 г. собрал в доме своем наличных (донских) чиновников и имел с ними совещание насчет выбора и отправления в Санкт-Петербург депутатов для ходатайства по некоторым предметам, входившим в суждение Донского комитета. Действие таковое и цель его нахожу я равно противными общему порядку и закону.

«Никакое сословие в государстве не должно иметь совещательных собраний без предварительного на то разрешения начальства; тем менее позволительно рассуждать в оных о преждевременном домогательстве по таким предметам, которые по воле моей обсуживались в особенном комитете и должны… получить утверждение непосредственно от меня…»

Отрицая в силу этих рассуждений вообще право донцов обсуждать проекты касавшихся их законов, Александр I повелевал атаману: «Призвав ген. Иловайского 5-го и бывших у него в собрании чиновников, за сей непозволительный поступок их сделать строгий выговор, подтвердив при том, чтобы впредь… на то не отваживались…»

В списке чиновников, получивших высочайший выговор, находим: 2 генерал-лейтенантов, 5 генерал-майоров, 2 окружных «дворянских депутатов» (предводителей дворянства) – одного генерала и одного полковника; 5 подполковников, 2 майора и по одному войсковому старшине и гвардии поручику. Всего с хозяином дома – 24 человека.

Конечно, Иловайский 3-й, то есть атаман, знал о собраниях у Иловайского 5-го и даже сочувствовал им, что и обнаружилось впоследствии. Не имея возможности выступать открыто, донские дворяне старались действовать через высокопоставленных лиц. Энергичным заступником прав донского дворянства выступил член Государственного совета, генерал-адъютант Васильчиков, который, критикуя проект Чернышева, высказывал опасение, чтобы дело комитета не осталось тщетным «без предварительного выслушивания замечаний на проект опытнейших и службою своею известнейших донских чиновников». 9 января 1824 г. генерал-адъютант Васильчиков снова предлагал пригласить «депутатов от лица всего сословия помещиков на Дону», успокаивая правительство тем, что оно, «и удостоив выслушать депутатов, не будет тем нисколько стеснено…»[498].

23 апреля 1825 г. Чернышев, как председатель комитета, поднес Александру I проект нового «положения о Донском Войске». Проект этот был передан в Государственный совет, а члены комитета за занятия в комитете получили награды; наказный атаман генерал-лейтенант Иловайский – звание войскового атамана и Владимира II степени, а Болгарский – чин тайного советника и звание сенатора. По уверению комитета, положение было составлено на основании прежних постановлений и исключительных привилегий Войска, со всевозможным применением дарованных оному преимуществ и даже самых обычаев жителей сего края к общему воинскому порядку и гражданскому управлению[499]. Заявление это было наглой неправдой. Именно свода старого войскового права и не было в чисто бюрократическом проекте положения, выработанного комитетом.

Представляя доклад, «Комитет 1819 г.» доносил, что замедление произошло вследствие ряда причин: приведение в известность народонаселения и земель, дела о питейном откупе, дела о правах казачества на рыболовство и т. п. «Неимоверная медленность в производстве и накопление нерешенных дел, запуганность, совершенная безотчетность и злоупотребление, замеченные комитетом вообще по управлению в Войске, поставили его в строгую необходимость… раскрыть истинную меру непорядка и зла, терпимых обитателями сего края…»

По мнению комитета, «главная причина столь невыгодного состояния Донского Войска» проистекала «от слияния всех обязанностей военного и гражданского управления в одной войсковой канцелярии, от недостатка правил ее руководства и превратных понятий войсковой власти о разуме доклада 1775 г. и указа 6 февраля 1804 г. на счет хозяйственности…».

Комитет отмечал, что «все предметы и обязанности, в губерниях разделенные между губернскими правлениями и палатами, в Донском войске соединены в войсковой канцелярии. Она же ведает дела совестного суда, общественного призрения, опекунские и войскового духовенства; набор рекрутов и отправка их в армию; карантины и кордоны по границе войска; рассылку по войску почтовой корреспонденции; общественные и церковные строения, дела торговли и промышленности; распоряжения по земским повинностям».

Все воинские дела ведала та же канцелярия, не имевшая постоянных органов на местах. Органы же гражданского управления – «окружные сыскные начальства» были одновременно и судебными, и административными учреждениями, совмещая в себе «уездный и земский суды в совокупности…».

Представителем «власти блюстительной» был на всю землю Войска Донского один лишь прокурор, стряпчих при окружных сыскных начальствах не существовало.

Комитет считал недостатком существующего положения отсутствие правил для выбора «чиновников». Из-за отдаленности жительства от Новочеркасска или благодаря произволу войсковой администрации лишь немногие донские дворяне («чиновники») могли участвовать фактически в выборе лиц «для употребления к гражданским областям».

Комитет отрицательно относился и к донскому дворянству, захватившему в свои руки войсковые выборы, и к его нелегальным предводителям. «Войсковой и окружные депутаты, введенные гр. Платовым, – писал комитет, – но доселе еще верховною властью не утвержденные, тем менее могут в выборах руководствовать и дать им полезное направление, что сами они по сие время не знают, в чем точно должна состоять их прямая обязанность».

Отсюда вытекали и отсутствие защиты для вдов и сирот, и неуравнительность при раскладке повинностей, и то, что «хозяйственные распоряжения поместных чиновников, в отношении к крестьянам своим, не имеют ничего положительного». Такою деликатною фразою указывал комитет на ужасающий произвол недавно испеченного донского «поместного дворянства» по отношению к его крепостным.

По вопросу о выборах «Комитет 1819 г.» полагал, что «несправедливо было бы многочисленнейший класс обитателей Войска устранять от коренного права их на выбор судей и, предоставив оное одним чиновникам, лишить казаков способа разбираться и пользоваться законным покровительством посредством лиц, избранных из среды их общества…».

Это пожелание комитет мотивировал тем, что «в Донском войске издревле пользовались правом выбора и общества казаков», фактически вплоть до 1797 г. «По общим государственным узаконениям, право избирать судей присвоено не одному только дворянству, но и трем другим свободным состояниям: купечеству, мещанству и казенным поселянам».

«Казаки донские, в гражданском отношении, образуют также сословие свободное, – напоминал комитет. – Сила законов действует на них в домашней жизни, как и на чиновников. В дарованных войску привилегиях и общественных довольствиях те и другие равно участвуют…» Комитет хотел, конечно, сказать: равно должны участвовать.

Как мы видим, по вопросу об управлении Войском «Комитет 1819 г.» высказал много весьма здравых и объективно правильных мыслей. Плохо было то, что в проекте положения он не делал выводов из своих собственных посылок.

Отдел доклада комитета, посвященный «части поземельной», был обвинительным актом против донского дворянства. «Влияние и сила чиновников, в станицах живущих, отторгали обширные части земель из владения их в личную свою пользу… Самовольное же чиновниками поселение беглых и частью покупных (ныне под именем крестьян известных), заняв большое пространство земель, разлилось повсюду и возобладало выгоднейшими местами не только в окружности станичных юртов, но даже проникло и в самую средину оных…»

«Быстрый прилив выходцев сих и виновная деятельность чиновников в самое короткое время стеснили» казаков и привели их «в обеднелость» в Хоперском, Усть-Медведицком, I и II Донских, Донецком и, частию, Черкасском округах.

«Тяжесть зла, причиняемого станицам, трудно исчислить. Чиновники захватили во владение свое почти все лучшие сенокосы, пастбищные места, водопои и опустошают общественные леса, обстраивая из них поселки, хутора, мельницы и другие хозяйственные свои заведения…» Чиновники «свой и крестьянский скот пускают в станичные пастбища, взимают плату с казаков за водопои, у них же отторгнутые…» «Устроив в юртах поселки и сверх того имея в оных же отдельные хутора, получают притом еще и паи из общего станичного довольствия…»

«Стесненные казаки тщетно прибегали с жалобами своими к войсковому и местным начальствам, которые, быв участниками зла сего, вели только наружную переписку, но не оказывали им никакой действительной помощи…»

«Очевидным доводом сего угнетенного состояния казаков служит то, что некоторые станицы имеют во владении своем удобной земли на одну душу мужск. пола не более 11, 10, 8 и даже 6-ти десятин; многие же из чиновников действительно от 100 до 300, а некоторые даже от 500 до 1000 десятин на всякую мужеского пола душу их крестьян…»

Можно сказать, что комитет точно и ясно определил сущность создавшегося на Дону положения. Отбросивши в сторону всякие рассуждения о донском историческом праве, об автономии, об обычаях, имевших на Дону силу закона, комитет констатировал, что, в результате исторического процесса, на Дону происходившего, вся социальная, экономическая и политическая мощь на Дону перешла в обладание местной аристократии. Комитет говорил царю правду, не всю и не всегда определенно, но отрицать его утверждение было невозможно.

Сделавши правильный диагноз, комитет делал вовсе не тот прогноз, не то лечение. Вместо восстановления прав казачества, нарушенных донским дворянством, восстановления полностью прав земельной войсковой общины и возрождения народного правления (в форме выборного представительства в войсковой круг), комитет предлагал, до существу, оставить на бумаге, в архивах и для «вычета» на параде жалованные грамоты, Войско же превратить в чисто служилую и служебную организацию. Комитет хотел оковать всех сверху донизу предписаниями закона, охранить несколько права низших, но оставить высшим все их приобретения, подчинивши всех равно властной бюрократической опеке.

Настойчивые домогательства донского дворянства и его защитников в Петербурге возымели успех, и Александр I повелел вызвать в Петербург депутатов от Войска (от дворянства) для дачи заключения, удовлетворяет ли выработанное комитетом положение потребностям Войска. Однако смерть Александра I прервала это дело.

1825 г. был годом первого революционного выступления в России. Декабристы, искавшие в российском прошлом примеры борьбы за свободу, хотя и не очень хорошо знавшие русскую историю, не прошли без внимания донской вольности былых времен и отвели известное место Дону в своих конституционных проектах. Глубокий демократизм, врожденная привычка к свободе и равенству в донских казаках поражали не только русских, но и иностранцев. Английский путешественник Кларк, посетивший Дон на переломе от XVIII к XIX в., описал казаков как сознательных и полных чувства своего достоинства свободных граждан, тогда как для русских крестьян он нашел лишь жестокие слова о «рабах грубых и плутоватых»[500].

Декабристы узнали о республиканском прошлом Дона от В.Д. Сухорукова. Один из высокообразованнейших и талантливых донцов своего времени, он был привлечен Денисовым еще до открытия «Комитета 1819 г.» к делу всестороннего описания земли Войска Донского. Им, преимущественно, было составлено «Статистическое описание З. В. Д.», остававшееся в рукописи до конца XIX в. С 1821 по 1827 г. он работал над составлением «Исторического описания земли Войска Донского», первого труда по истории Дона (с 1549 по 1709 г.), основанного на первоисточниках[501]. Им были использованы дела турецкие, крымские, ногайские, персидские, донские, малороссийские и другие из московских архивов. Помощниками его были молодые донские офицеры, окончившие университет: Кучеров, Кушнарев, Поснов и др.[502], сделавшие объезд архивов Астраханского, Царицынского, Дубовского, Ростовского-на-Дону, Новохоперского и т. д. В Астрахани найдены были грамоты Феодора Иоанновича на Дон 1593 г., рисующие взаимоотношения Дона и Москвы в XVI в.

Чтение древних грамот и войсковых отписок открыло пред Сухоруковым и его товарищами целый мир, о котором в памяти донцов сохранились лишь предания. Мысль о государственном бытии Дона, о республиканских вольностях казачества воодушевила кружок донской молодежи и положила начало новому течению донского областничества – республиканскому автономизму. Можно считать установленными литературные и политические связи, создавшиеся между декабристами и кружком донской молодежи[503].

Декабрист Завалишин утверждал впоследствии в своих «Записках», что на Дону были тайные общества, оставшиеся, однако, неизвестными правительству, что в этих обществах мечтали о возобновлении казачьего самоуправления и вольности, посредством восстановления войсковых кругов. Завалишин ссылался на сообщение декабриста Корниловича, который был знаком с «историком донских казаков Сухоруковым, членом тайного общества»[504].

Однако есть сведения, что Сухоруков сказал декабристу А. Бестужеву, что о народном правлении на Дону «и думать нечего, ибо казаки привержены к царю, и никак не могут вообразить иного порядка…». Истина, как мы знаем, лежала посередине, и Дон, не принимавший прямого участия в общерусском движении, стремился не столько к общероссийской республике или конституции, сколько к местной автономии. Только дворянство мечтало на Дону о дворянской автономии, а радикальная молодежь – о выборном атамане, властном круге из народных выборных представителей; она сочувствовала также декабристам[505].

Декабристы отвели известное место Дону в своих проектах политического преобразования России. Никита Муравьев рисовал себе, как известно, Россию разделенной в законодательном и политическом отношении на 13 «держав» и 2 «области»: Славянскую и Донскую. Столицами «областей» этих назначались: Москва и Черкасск. Державы и области делились на уезды, или поветы, уезды, или поветы, – на волости. Разницы между державами и областями, в смысле внутренней организации, не было никакой. Таким образом, Дон, по плану Муравьева, становился членом федерации, на манер Североамериканской.

Разница между «державами» и Донской «областью» заключалась в том, что Дон мог дослать в верховную думу (соответствовавшую Сенату Соединенных Штатов) лишь одного члена, тогда как державы досылали по 3 члена, а Московская область – двух. В палату представителей Дон мог бы послать одного депутата на каждые 50 тысяч жителей мужского пола, а всего 3 депутатов.

Что касается внутреннего устройства самой «области», то в ней Муравьев, как и в каждой державе, хотел учредить местную палату выборных и областную (державную) думу, которые должны были соответствовать палате представителей и Сенату отдельных штатов Северной Америки. Палата выборных для Дона должна была состоять из 15 человек (по одному на 10 000 душ мужеск. пола). Державная (областная) дума на Дону состояла бы из 5 человек.

Здесь не место говорить о чудовищном имущественном цензе, который предполагал ввести Муравьев и который противоречил всему укладу донской жизни. В случае введения в жизнь проекта Муравьева в форме палаты выборных на Дону могло бы появиться представительное собрание. Вряд ли казаки примирились бы со столь малым числом представителей, ибо «съезжий круг» XVIXVII вв. был уже зародышем представительства от всех станиц.

Областная Дума явилась бы оплотом власти самых верхушек донской аристократии, учреждением еще менее демократическим, нежели «собрание старшин» XVIII в.

Вряд ли Н.М. Муравьев задумывался над отличием Дона от остальной России. Иначе он вряд ли счел бы приложимыми к Дону свои планы о высоком имущественном цензе для участия в местном представительстве и управлении, а также о распространении подушной подати на всех граждан во имя равенства всех пред законом. Попытка ввести подушную подать на Дону, хотя бы и во имя свободы, принята была бы казачеством в желание обратить их в крестьян. А на это не осмелился ни один самодержец.

Равным образом Муравьев не посчитался в своем проекте с выборностью донских атаманов. Согласно этому проекту (§ 92), народное вече, составленное из верховной думы и палаты представителей, избирало правителей держав (и областей). Высший представитель власти на местах, правитель области должен был начальствовать над «земским войском» (милицией) своей области (державы). Правитель области должен был быть жителем этой области и обладателем движимого и недвижимого имения (по-видимому, в этой же самой области). Список кандидатов на должность правителя составлялся объединенными местными законодательными учреждениями. Избранный народным (верховным) вече правитель области должен был подлежать утверждению императора. Муравьев устанавливал порядок, бывший на Дону при Петре, но сравнительно с системой назначений из Петербурга. Это было бы шагом вперед.

При правителе области должен был состоять совет, состоящий (на Дону) из пяти человек, избираемых каждые три года совместным заседанием законодательных учреждений области. Совет должен был участвовать «во всех мерах и распоряжениях правителя». Затем предполагались избираемые тем же порядком: областной дьяк, областной казначей, областной собиратель пошлин, областной блюститель законов. Дон имел с XVI в. войскового дьяка, с XVIII в. (в лице Базарного) войскового казначея; с 1800 г. войскового прокурора. Итак, по проекту Муравьева, выборное начало в администрации не применялось лишь к правителю области[506].

Пестель в своей «Русской правде», несмотря на свой крайний централизм, выделил несколько и Дон, и вообще казачество из общей системы управления. По его проекту Россия делилась на 53 губернии, из них – 50 «округов» и три – «удела». Каждые пять «округов» объединяются в «область». Вне областей состоят уделы: Донской, Аральский и Столичный. Каждый округ и каждый удел делятся на уезды, и каждый уезд на волости.

«Донской удел или так называемая земля донских казаков, – писал Пестель, – должна особенный, отдельный округ образовать для того, что цель учреждения казаков состоит в снабжении Российской армии столь отличною иррегулярною конницею, каковы донские казаки: почему и должны они иметь свое особенное образование, особенное правление и особенное начальство, совершенно соразмерные с целью их существования, и, следовательно, от прочих частей государства, составляющих области, быть отделены…»

Пестель помещал казаков среди «различных племен к России присоединенных», в числе племен финского, латышского, молдавского, татарского, еврейского народа, народов кочующих, кавказских и т. п. Он пояснял, что «казаки не столько происхождением своим, сколько образом своего существования от прочих россиян различествуют». Казаков насчитывал Пестель «пять родов»: сибирских, уральских, кавказских, черноморских и донских. Всех их, кроме донских, Пестель хотел оставить в прежнем положении, улучшивши его по мере сил; сибирских и оренбургских хотел он выселить на земли киргиз-кайсаков, для образования Аральского удела, по образцу Донского. Насчет черноморцев есть у него упоминание о возможности присоединить их к Георгиевскому округу Кавказской области. Но окончательное решение судьбы каждого казачьего войска Пестель предоставил «по обстоятельствам и до соображения желания самых сих казаков, усмотрению и решению временного верховного правления…».

«Что же касается донских казаков, то они должны составлять особенный отдельный округ под названием Донского удела». Пестель высоко ценил боевые и служебные качества донцов. «Довести войско посредством экзерциции до сего рода совершенства никакой нет возможности, ибо оно есть последствие общего образования, не одного военного, но преимущественно и гражданского их состояния. Коренные правила, с коими надлежит верховному правлению в отношении к донским казакам сообразоваться, суть следующие: 1) вся земля есть общая принадлежность, и все казаки составляют только одно сословие; 2) составив Донской удел и в 10 начальств или уездов, разделить каждый уезд по удобству на волости или станицы; 3) сохранить иррегулярство донских казаков, яко главную принадлежность сего рода войска; 4) разделить донское начальство на местное и военное. Первое должно всегда существовать, второе должно действие свое иметь только во время воинской службы. Первое должно гражданским образом устроено быть; второе – воинским образом; одно с другим не должно быть смешано и 5) в мирное время быть всем казакам в своих домах, исключая нескольких полков, необходимых для пограничной стражи, а в военное время идти им к армиям…»

Взгляды Пестеля на особенности казачьего устройства были довольно правильные. Он совершенно точно усвоил, что земля на Дону была собственностью всего Войска; он понял, несмотря на свои объединительно-уравнительные склонности, что казаков нельзя «обратить в регулярство», сделать крестьянами. Он высказал справедливый взгляд, что гражданское устройство Дона должно быть совершенно отделено от военного.

В отрывке «об управлении казачьими войсками» Пестель вернулся к вопросу о земле, административном устройстве края и сословиях на Дону. «Земля, – писал он, – или недвижимая собственность принадлежит станицам, то есть всему обществу вообще, а не частным людям; чины же должны быть только названия должностей и носимы единственно во время нахождения в какой-либо должности, а по истечении сего времени должны они переходить на других». Во имя общих своих принципов Пестель стоял за уничтожение сословных различий, дворянства, чинов и т. п. Во имя же сохранения «главных свойств иррегулярного войска, каковое суть казаки и киргизцы», Пестель полагал необходимым «устранить все причины, могущие произвести в уделах (Донском и Аральском) какое бы то ни было различие между обывателями».

Пестель изменял пределы земли донских казаков. «От земли казаков, – писал он, – надлежит отделить Миусское начальство, населенное не казаками, но переселенными русскими мужиками, подвластными некоторым казачьим фамилиям. За то присоединить к сему уделу для округления оного: 1) часть Таганрогского округа[507], за исключением самого г. Таганрога и земли от сего города до местечка Синявки; 2) гор. Азов с его округом; 3) весь почти Новохоперский уезд Воронежской губернии и 4) ту маленькую часть Екатеринославской губернии, которая лежит к востоку от Славяносербска. Межевая черта может идти от Синявки прямо на Славяносербск.

«Донской удел может всего удобнее разделен быть на 10 уездов (начальств): 1) Черкасский уезд; 2) Азовский; 3) Манычской; 4) Сальской; 5) Донецкий; 6) Медведицкий; 7) Чирский; 8) Мигулинский; 9) Зотовский и 10) Хоперский. Удельным городом может быть Новочеркасск или какой-либо другой город по желанию и выбору самих казаков…»

Каждое «начальство» (уезд) Пестель делил на 10 станиц или волостей. Станица управлялась бы земскою управою, образованною точно так, как и в прочих округах, с тою разницею, что старшин никогда не было бы ни менее, ни более двадцати одного. Уезд, или начальство, управлялся бы частною управою, устроенной наподобие уездных. Весь же удел управлялся бы войсковою управою, образованною наподобие окружных управ.

Предводитель войсковой управы именовался бы атаманом. Старшины во всех управах «земских» и «частных», кроме предводителей, назначаться бы должны от самих казаков на три года посредством выборов, могущих происходить на том же основании, как и в прочих округах. Третья часть старшин долженствовала бы ежегодно выбывать из управ и быть заменяема другими. В войсковой управе назначался бы от правительства на неопределенное время предводитель, или атаман, и все четыре председателя; прочие же старшины назначались бы выбором наподобие старшин в частных и земских управах. Точно так же назначались бы во всех управах предводители от правительства.

Пестель несколько более, чем Муравьев, знал и ценил казачество, но все же он не представлял себе истории Дона. Атаманы по назначению из центра должны были, по его идее, служить укреплению государства Российского «единого и неразделимого». Всякую мысль «о федеративном для него устройстве» Пестель «отвергал совершенно, яко пагубнейший вред и величайшее зло…».

Глава 29

Выступление Иловайского в защиту автономии. 1826 г

Декабрьские дни 1825 г. прошли на Дону тихо. Равным образом из донских вольнодумцев пострадал лишь Сухоруков, но и то не вдруг, а позже, в 1827 г. Только в соседнем Ростове-на-Дону (Екатеринославской губ.) был арестован ехавший в Одессу с Кавказа бывший чиновник грузинской конторы Василий Сухачев. Он застрял осенью 1825 г. в Ростове, ездил неоднократно в Новочеркасск и возбудил подозрение ростовского городничего тем, что имел много книг (!). Рядом же, в Таганроге, должен был поселиться император Александр I. Сухачева обыскали, арестовали и отправили в Таганрог, а оттуда в Одессу. Связи свои с Новочеркасском он объяснил удовлетворительно, но у него нашли рукописи «либерального» содержания, перевод «Объявления прав человека и гражданина» и т. п.[508]

Однако же начало царствования Николая I ознаменовалось своеобразным автономистическим выступлением Дона. Главным действующим лицом явился в данном случае сам войсковой атаман А.В. Иловайский. Выступление его по форме своей было архилегальным, но по обстоятельствам дела не было лишено наивности.

Только что новый император подавил вооруженною рукою конституционно-революционное выступление радикального дворянства. Только что по поводу 14 декабря 1825 г. атаман отдал по Войску благонамереннейший приказ, сообщая «о гнусном намерении злых заговорщиков». Только что Иловайский напоминал донцам о похвальной грамоте 1706 г. Войску за то, что оно не пристало к астраханскому мятежу, и ручался, что все казаки готовы «пожертвовать последнею каплею крови своей за царствующий дом и за всемилостивейшего государя… Николая Павловича».

И вдруг он сделал шаг в стиле «гнусных и злых заговорщиков», обратился к Николаю I с заявлением резко автономистского характера. 10 августа 1826 г. Иловайский, находясь в Москве, во время коронации, подал императору Николаю записку о деле, которое «тяготило его душу», от которого зависел «жребий целого Донского Войска».

Иловайский предупреждал Николая, что в проекте Положений, который должен был быть ему представлен вскоре, допущены многие ошибки. Он применял в течение трех лет предположение комитета к действиям войскового управления, и они оказались «одни недостаточными, другие несколько несообразными с порядком вещей или противоречащими пользам края нашего; иные же вовсе невозможными в исполнении…».

Причины этого Иловайский видел в составе комитета и в «производстве его дела».

«В составе Донского комитета не было ни одного члена, избранного Донским Войском…» Были назначенные, сперва одни, потом другие. Но «члены, избранные всем Войском и облеченные доверием всего общества, знали бы пользы его и внутреннее положение вернее и точнее, нежели назначенные по выбору кого-либо (!)…» «Комитет никогда не принял бы столь несоответственного мнения, каковое открывается теперь в правилах о поземельном наделе мелкопоместных чиновников, если бы присутствовал в оном хотя один член, принадлежащий сему классу…» Иловайский считал, что эти правила «окажутся совершенно противными привилегии донских офицеров, состоящей в раздаче им земли во всегдашнее владение…».

Затем Иловайский обвинял Чернышева в неисполнении высочайшей воли. Денисов представил, а Александр I утвердил, чтобы комиссия «собрала воедино все бывшие постановления о Донском Войске, в разных государственных узаконениях рассеянные, равным образом все собственные распорядки и обычаи войска, имеющие на Дону силу закона, но во многом отступившие от коренных начал своих, сообразила бы с настоящим духом народа, с местным положением вещей и с точным смыслом прав и привилегий, Войску дарованных, и таким порядком составила бы целое, полное и ясное законоположение для Донского края…» Иловайский напоминал и указ 10 марта 1820 г., слова Александра I: «Я с удовольствием принимаю и одобряю намерение ваше собрать воедино все узаконение относительно Войска Донского, в различные времена и по разным случаям изданные…»

«При самом приступе к занятиям своим, – констатировал Иловайский, – комитет опустил из вида сию цель и, вместо того чтобы начать составление полного свода всех существующих постановлений и обычаев Донского Войска, он, по внесенной в первом присутствии записке генерал-адъютанта Чернышева, потребовал от войсковой канцелярии разных сведений, отдельно по некоторым военным и гражданским частям, а потом, по мере получения сих сведений, занимался обсуждением самых предметов и, таким образом, делал определения свои для будущего законодательства.

Не чувствительно порядок сей утвердился навсегда, один предмет сменялся другим, оканчивался положительно и давал место новому; к составлению же свода существующих постановлений комитет уже не обратился… Таким образом, комитет окончил весь свой труд отдельными постановлениями, по каждому предмету особо. Положения сии после того изложены в систематическом порядке, в Петербурге, генерал-адъютантом Чернышевым и т. с. Болгарским…

Осмеливаюсь повторить… что Донскому комитету, приступая к сочинению закона, необходимо надлежало иметь в виду полный свод постановлений и обычаев, ибо тогда только он ясно мог бы видеть, что именно в существующем порядке вещей нужно дополнить, изменить или вовсе уничтожить, сообразно духу и нравам народа. Но он с первою своею ошибкой соединил другую – именно: об обычаях, имевших на Дону силу закона, он не сделал даже вопроса и вовсе не имел их в виду. Единственно от сего произошли погрешности, допущенные в правилах о «станичном управлении» и «об управлении калмыками»: ибо оные доныне основаны исключительно на обычаях, освященных временем. Не сохранить их значит потрясти права и привилегии донских обитателей; наиболее сего неминуемо ожидать надлежит от допущенных изменений в станичном управлении…»

Иловайский просил повелеть – «приготовленное положение для Донского края еще рассмотреть, с большим вниманием, членам, избранным всем войсковым обществом.

«Правительство войсковое обязано будет вручить им полный свод всех существующих постановлений и обычаев, который составит под наблюдением правительствующего. Доверенные члены будут вполне знать местное положение вещей на Дону и обстоятельства своего сословия.

Они, сообразив составленный комитетом проект с упоминаемым сводом древних постановлений, утвержденных временем и благостью августейших монархов наших, вникнут во все местные обстоятельства, в самые права и обычаи страны и потом сделают, в чем найдут нужным, замечания свои и представят оные вместе с прежним проектом…»

Записка эта, несомненно, была направлена против Чернышева и его кавалерийских наездов в области местного законодательства. Но гораздо более глубокое значение имело столкновение донского исторического права, всех этих «обычаев, имеющих силу закона», прав и привилегий, подтвержденных императорским словом ряда монархов, с одной стороны, и имперского права, которое насаждалось на Дону, точно это была tabula rasa для демократического цезаризма, самодержавного законодательства, с другой стороны. Атаман настаивал на праве Дона, чтобы основной закон о нем был рассмотрен и одобрен выборными от Войска. Слабым пунктом в его выступлении была ссылка на «войсковое общество», «войсковое сословие»: под этим именем уже привыкли понимать не все казачество, а одно лишь дворянство донское. Но, принимая во внимание связь Иловайского с кружком Сухорукова, а не только с одним дворянством, можно сказать, что устами атамана весь Дон протестовал против «потрясения прав и привилегий донских обитателей».

Заявление Иловайского, особенно после расправы с декабристами, только что учиненной, звучало особенно сильно. Николай I передал записку Чернышеву для отзыва. Последний объяснил все дворянской интригой.

«Возбужденные от глубокого уныния к надежде, – писал Чернышев, – они (простые казаки) тем с большим нетерпением ожидают нового закона, под сенью коего могут обрести довольство и правосудие, что, во-первых, ежегодное чтение высочайших грамот и рескриптов возобновляет в умах их попечение о непременной воле государей сохранить дарованные войску привилегии неприкосновенными на вечные времена, и, во-вторых, что войсковое начальство, при всех справедливых жалобах казаков на терпимое ими стеснение, отлагает удовлетворение до нового положения. Сие общее чувство казаков разделяют и чиновники беспоместные, живущие в станицах и, по оскудению в довольствиях, едва снискивающие там средства к своему содержанию.

Справедливость и основательность таковой надежды терпящих доказывали сами поместные чиновники тем, что когда видели, с одной стороны, себя обличенными в противозаконных захватах общего достояния, а с другой – твердое намерение правительства положить конец своевольству их, то, во все время занятий комитета на Дону, пребывали совершенно бездейственными и даже расположились и были готовы к безмолвному исполнению тех мер, какие правительство признает нужными для общего устройства Донского края.

Но коль скоро приметили, что утверждение проекта замедлилось, а может быть, сведали и о возникшем в пользу их разногласии по комитету, то вдались в суетные толки и искание и связями родства и иными выгодами старались войсковую власть преклонить к своим видам, дабы совокупно устремиться на удержание прежнего порядка вещей, в чем, однако же, не успевали, доколе власть сия остерегалась и, так сказать, не ознакомилась с соблазнительными действиями господствовавшего там произвола.

Из сего следует, что, если бы общее преобразование по войску еще замедлилось или было отложено, тогда самое малое число из его обитателей, увлеченное удачею своих приисков, паки обратится, но с сугубою уже дерзостью, на притеснение слабейших; многочисленный же и полезнейший класс жителей должен погрузиться в прежнее уныние, и поелику тяжесть положения его выйдет из всякой меры, то правительство, для удовлетворения справедливых жалоб обиженных, рано или поздно вынуждено будет прибегнуть к тем же средствам, кои предложил комитет», но путем уже «сильнейших мер».

Весьма интересны и крайне поучительны рассуждения Чернышева, написанные им в ответ на письмо Иловайского к Николаю I от 10 августа 1826 г. Оно, по словам Чернышева, «обращает на себя особенное внимание по духу, или образу мыслей, его отличающему…».

«Атаман, осуждая состав и порядок занятий комитета, – бывший, по словам его, главною причиною недостатков в самом проекте положения, и испрашивая дозволения пересмотреть оный на Дон, – явно присваивает небывалое в России право избрания доверенных членов общества или народных представителей, которые бы, составляя для себя законы, находились в непосредственном отношении к Государственному совету; себе же лично [присваивает] наименование «правительствующего».

Чернышев видел в подобном конституционализме потрясение существующих основ. «В государстве, – писал он, – где всякий закон и всякое начальство проистекают от единой, самодержавной власти государя, подобные присвоения, и даже самые мысли об оных, не должны быть терпимы, наипаче в лице начальника военной области, где безмолвное повиновение есть существенная основа всех действий…»

«Доселе, – доказывал Чернышев без особого основания, – в России ни одна область не имела права избирать представителей. Финляндия, Белосток и Сибирь в недавнее время получили новое устройство, основанное на соображениях комитетов или лиц, кои были назначены от государя… Но нигде и ни в какое время не было допускаемо у нас право избрания представителей, кои бы сами для себя составляли законы и находились в непосредственных сношениях с Государственным советом.

Тем менее могло быть таковое дано Донскому Войску, зависевшему начально от иностранной, а потом от Военной коллегии, впоследствии же – от общего порядка в государстве, как по военному, так и по гражданскому его управлению, и никогда еще не имевшему у себя ни «правительствующего», ни «правительства», а просто – атамана и войсковую канцелярию, составляющих местное начальство в Войске, в виде губернского…»

Мы знаем, что в последнем отношении Чернышев был не прав, и что донское историческое право рассматривало атамана именно как «правительствующего», и что в течение ста лет империя усиленно старалась превратить атамана в «местное начальство» в виде «губернского», а самый Дон в губернию.

«Между донскими чиновниками, – продолжал Чернышев, – особенно зажиточными и имевшими власть в своих руках, кои с некоторого времени подстрекаются суждениями обучавшихся в университетах, всегда замечались мечтательные мысли насчет самостоятельности их отчизны; но сие, частное и чуждое для общества, заблуждение должно было исчезнуть само собою, коль скоро ясные законы стали бы направлять каждого к точному исполнению его обязанностей.

Если же сам начальник войска начинает говорить в сем духе пред вашим императорским величеством, то мнения его уже делаются опасными и не могут быть допускаемы, потому что легко распространились бы в обществе, от влияния его зависящем и со временем превратились бы в суждения вольнодумные…»

Чернышев был прав, говоря, что заявления вроде тех, что делал Иловайский, опасны для самодержавного правительства. Но Чернышев не ограничился лишь общими рассуждениями, что в России никогда не существовало народного представительства, ни в коренной стране, ни в присоединенных краях. Он попытался доказать, что выборы были бы невозможны, собственно, и на Дону.

«В деле общем, каковое есть устройство целого войска, – писал он, – чиновники и казаки должны бы иметь равное участие и, следовательно, выбор доверенных членов, по справедливости, одинаково принадлежал бы обоим сословиям…» Рассуждение правильное, ибо в XVI и XVII вв. так оно на Дону и было. «Но, – продолжал свои рассуждения Чернышев, – если бы сие было допущено, то, во-первых казачьи представители, защищая коренные права свои, не избежали бы необходимости оскорбления своих начальников, оные нарушивших, и тем ослабили бы военную дисциплину; оставаясь же безмолвными против утеснителей, они невозвратно теряли бы существенные пользы своего сословия; и, во-вторых, представители чиновников должны были бы состязаться с терпящими от них подчиненными и соделаться судьями в собственном деле…» Аргументы эти Чернышев считал неопровержимыми и не развивал их далее, хотя донцы ответили бы на это, что нужно возобновить выборность должностей, уничтожить дворянское звание на Дону, которое сам же Чернышев считал нелегальным, и восстановить «съезжий круг» из представителей станиц.

Более основательны были возражения Чернышева по вопросу о раздаче войсковых участков низшему офицерству в пожизненное пользование. Иловайский полагал, что участки и низшему офицерству должны нарезаться в полную собственность. Чернышев, который провел в «Комитете 1819 г.» принцип, что дальнейшая раздача войсковой земли в частную собственность должна быть прекращена, стоял на принципиальной точке зрения.

«По всем грамотам, указам и постановлениям, – писал Чернышев, – удостоверено то, что дарованные от… государей привилегии, преимущества и выгоды принадлежат всему Войску Донскому, но не лично сословиям, его составляющим и что коренной порядок довольствия землями на Дону – есть «общественный», по коему каждый войсковой обитатель пользуется, сколько ему нужно, без обиды другого, но не имеет права ничего почитать исключительно своею принадлежностью.

По сведениям же, собранным на месте, известно, что в прежние времена все офицеры Донского Войска довольствовались землями в станицах, где жили, на общественном праве с казаками, а теперь, одни только главнейшие числом, беспоместные, довольствуются на сем основании и вместе с казаками терпят оскудение в необходимых угодьях; некоторая же часть донских чиновников – поместные и мелкопоместные – своевольно или по потворству местной власти захватили из общественных и даже станичных земель отдельные пространства и, заселив крестьянами, владеют незаконно…

Но, ежели бы он (Иловайский) столь странную мысль свою основал на том, что войсковое начальство – впрочем никогда не имевшее права, ни разрешения от высочайшей власти раздавать общественное достояние в частную принадлежность – самовластно попустило чиновников занимать войсковые земли и селить крестьян с притеснением коренных жителей, то сие основание должно разрушиться само собою, коль сделалось гласным пред высшим правительством, ибо возникло вне закона и могло существовать единственно потому, что было скрываемо местною властью, которая, за нарушение своих обязанностей, подлежит строгому ответу…»

Отсюда, казалось бы, Чернышев должен был сделать вывод, что не только не нужно отводить в вечное владение участков «беспоместным» чиновникам, но и отобрать немедленно все, что было похищено у Войска крупными, средними и мелкими «помещиками» Войска Донского. Но этого вывода не сделал ни Чернышев, ни самодержавное правительство. Он был сделан войсковым кругом в 1918 г., хотя фактически не осуществлен и тогда (19181920). Замечания свои Чернышев заканчивал указанием на «истинную цель ходатайства Иловайского, который, следуя примеру своих предшественников, благовидно ищет преклонить ваше величество к одобрению сокровенного замысла донских поместных чиновников, устремляющихся к тому единственно, чтобы, отстранив всякое постороннее участие и получив в свои руки проект положения, составить на оный такие замечания, кои бы, под предлогом пересмотра древних постановлений и обычаев, уничтожили все, что начертано в проекте для восстановления угнетенного состояния казаков и для водворения в войске строгого и прочного порядка, и, силою уже общего постановления, утвердить господствующие в сем краю произвол и безотчетность».

Николай I согласился с предложением Чернышева, чтобы «изъяснений» Иловайского были переданы на рассмотрение Донского комитета, то есть – по существу – того же Чернышева. 30 ноября 1826 г. удалили от должности правителя дел комитета донского полковника Шумкова, а на его место назначили невойскового военного советника. Затем Чернышев подготовил обвинительную записку против Иловайского, которую представил в начале июня 1827 г. Атаману ставили в вину «произвол, совершенную безотчетность и повсеместный непорядок». Иловайский не «приспособлял действия свои к предположениям комитета», то есть Чернышева, и это было, конечно, главнейшее его преступление. Он не обратил внимания на увеличение «способов для составления капиталов – военного и вспомогательного, – предназначенных комитетом для обеспечения всех военных надобностей и для пособия офицерам и казакам при выходах на службу». Судебные места по Войску обременены были множеством нерешенных дел и арестантов.

«По занятию всех внутренних должностей в Войске одними природными донскими чиновниками, влияние прокурора и стряпчих на успешное и правильное течение дел нигде столько не нужно, как на Дону; но бывшие там прокуроры или оставались безгласными, или искали случаев, чтобы удалиться оттуда. Причиною сему то, что к званию прокурора нет никакого уважения и, если он беспристрастно исполняет долг свой, тогда подвергается различным оскорблениям и действию гнусной клеветы пред его начальником».

Иловайский обвинялся в том, что за 5 лет не сделал «обозрения окружных мест и станиц». «Войсковое хозяйство управляется произволом»: в 1824 г. было 500 тыс. руб. годового расхода, а в 1825 г. уже 900 тыс. руб. Отчеты об управления за 6 лет никуда никому не представлялись. Требование комитета о прекращении, до нового положения, раздачи и заимки войсковых земель не соблюдалось. Иловайский не доносил в комитет о ходе управления и т. д.

7 июня 1827 г. последовал указ об увольнении Иловайского и о замене его наказным атаманом Кутейниковым. Таким образом, Иловайский был последним войсковым атаманом Войска Донского. Для производства строгого следствия об уволенном атамане и его сотрудниках был командирован на Дон генерал-майор граф Гурьев и при нем жандармский полковник Шамин и несколько чиновников от Министерства внутренних дел и финансов. В 1827 г. Чернышев был уже графом, товарищем начальника Главного штаба его величества, сенатором и управляющим Военным министерством. Он хотел примерно наказать донского атамана, который осмелился вскрыть неправильность его действий пред императором.

Не желая дожидаться, пока положение, им сочиненное, пройдет все инстанции, он предложил Николаю «постепенно вводить некоторые пункты Положения до просмотра его в Государственном совете». Большую часть мер повелено было осуществить наказному атаману Кутейникову. Чернышев пояснял: «все изложенные меры, не изменяя ни в чем существующего в войске управления и формы действий, постепенно ознакомят его с порядком, хозяйственною бережливостью и строгою отчетностью; нечувствительно утвердят их во всех отраслях всего управления и, пресекая укоренившиеся злоупотребление и своевольства, действительно могут приуготовить все части к удобнейшему введению нового положения, коль скоро удостоятся они высочайшего утверждения, ибо тогда проект сей не будет уже ни для кого новым, но всем известен и понятен». Еще бы!.. Чернышев мог бы добавить, что его законодательное творение избегнет не только сравнения с «древними обычаями Войска, имеющими силу закона», не только критики местных людей, но даже и критики Государственного совета, ибо все уже будет введено по частям в жизнь.

По следствию, произведенному графом Гурьевым, были преданы суду: Иловайский, его дежурный штаб: офицер полковник Шумков, полковник Егоров и подполковник Балабин. По решению суда Иловайский, Шумков и Егоров – уволены от службы, а Балабин, командир «рабочого донского полка», – лишен чинов. Из самого наказания видно, что это была расправа властного Чернышева с непокорным представителем Дона. Будь Иловайский хоть в чем-нибудь виновен, с ним бы расправились серьезнее[509].

Теперь предстояло расправиться с теми «обучавшимися в университетах», которые подстрекали войсковое начальство «к мечтательным мыслям насчет самостоятельности их отчизны». Правительство не дозналось о связи Сухорукова с декабристами и о донском кружке. Но оно заподозрило, что источник «мечтательного» донского автономизма заключается в сообщении Сухоруковым сведений о прошлом Дона, извлеченных из архивов. В январе 1827 г. от Сухорукова потребовали представить опись всем находившимся у него актам, а также «чистосердечно и откровенно» объяснить, не было ли когда-нибудь с актов, относящихся до привилегии Войска, выдано кому-либо копии «по службе или партикулярно». В феврале 1827 г., через наказного атамана Андриянова, Сухорукову предписано было сдать все бумаги, под страхом строжайшей ответственности.

27 июля Сухоруков сдал все «акты, материалы, полубеловые и черновые тетради составленной уже статистики и истории и все без исключения записки». Немедленно вслед за тем он был отправлен «на службу» в отдельный Кавказский корпус. Через три года его послали в Финляндию, на три года, после чего он с трудом выпущен был на льготу на три года, с 1836 по 1839 г. снова на Кавказ, и лишь в 1839 г., по расстроенному здоровью, выпустили в отставку. Умер он 13 августа 1846 г.

Чернышев не ошибся, считая, что Сухоруков был автором письма Иловайского на высочайшее имя, и он до смерти донского историка пристально следил за ним, не давая ему побыть долго в одном месте и получить какую-либо иную службу, кроме строевой. Если бы Чернышев узнал о кружке донских декабристов, судьба Сухорукова была бы гораздо более тяжкой[510].

Самый труд его, доведенный до 1709 г., был закончен его бывшими сотрудниками лишь в 1830–1833 гг., подвергся жестокой цензуре и искажениям и в 1834 г. поднесен графу Чернышеву, Николаю I и наследнику Александру Николаевичу. Им пользовались в рукописи все писавшие о Доне. В 1867 г. первая часть труда была напечатана в газете «Донской вестник» и выпущена отдельным изданием (Новочерк., 1867); вторую часть в ограниченном числе экземпляров выпустил областной Войска Донского статистический комитет в 1872 г. Он же обе части выпустил в одном томе в 1903 г. под названием «Историческое описание земли Войска Донского», изд. 2-е Обл. В. Д. Стат. комитета, Новочеркасск, 1903, с. VII 399 39. Но и на этом издании не было выставлено имени автора.

Глава 30

«Положение» 1835 г. Введение его в действие. Высшее местное управление

На пост атамана, вместо Иловайского, был назначен реакционный и подобострастный исполнитель велений Чернышева, донской генерал-майор Д.Е. Кутейников (7 июня 1827 г.), с званием наказного атамана. Какова была атмосфера, царившая на Дону при нем, можно судить по сообщению, которое сделал в Петербург (в августе 1827 г.) генерал-майор И.А. Андриянов, исправлявший временно должность наказного атамана. Он писал, что «в Новочеркасск прибыл бывший атаман Иловайский; что в Новочеркасске делаются тайные и явные неблагонамеренные сходбища, что в них участвуют полицеймейстер, пристава и квартальные (!); что чиновники сии так сомнительны, что он находит нужным переменить их»[511].

Андриянов, конечно, хватил через край, и это дал ему почувствовать даже Кутейников, высказавший в письме изумление, что «при благоразумном правлении» Андриянова «могли возникнуть тайные и явные сходбища, неблагонамеренные…». Кутейников напоминал своему временному заместителю: «управляя войском со всею властью местного начальника, вы изволите иметь в руках все средства знать не только явные, но и тайные сходбища и, если цель их неблагонамеренная, уничтожать их». По рассказам современников, эти «сходбища» были не что иное, как выражение симпатии со стороны лиц, сочувствовавших выступлению Иловайского или обязанных лично бывшему атаману.

Атаманство Кутейникова было эпохой застоя и реакции, гонений на просвещение. В 1830 г., во время холеры, атаман поспешил уехать на кавказские минеральные воды, оставив заместителем энергичного генерал-майора М.Г. Власова. В 1833–1834 гг. Дон был постигнут неурожаем хлеба и трав, но распоряжения атамана были крайне слабы, а правительственные пособия хлебом и деньгами лишь в немногих местах, да и то с опозданием дошли до населения. Большая же часть их была расхищена мелкими властями. Зато через Чернышева Кутейников получил ряд наград за послушание.

Впрочем, и он не угодил в конце концов всемогущему военному министру и должен был уйти в отставку.

При Николае I произошли следующие изменения в управлении Войском. 2 октября 1827 г. девятилетний наследник престола, великий князь Александр Николаевич был назначен атаманом всех казачьих войск. Это звание носило чисто почетный характер. Порядок подчиненности остался прежний, и августейшему атаману лишь изредка посылались чисто формальные рапорты. Политическое значение имело это назначение только в отношении тех казачьих войск, которые до присоединения к России были независимыми государственными образованиями, как Войско Донское, Уральское, Терское. Другие же войска казачьи, созданные по указам царским в XVIII–XIX вв., были лишь военно-служебными казачьими общинами, и назначение атаманом наследника носило для них характер почетного шефства. Что касается Дона и Урала, то имена этих присоединенных в 1721 г. к России краев не вошли в титул императора; в титул же наследника они вошли лишь в общей форме, без упоминания специально о них, наравне с другими войсками, возникшими на иной правовой основе. Все же можно без натяжки сказать, что звание атамана всех казачьих войск ввело впервые в державный российский титул прежние автономные казачьи области России.

Кутейников в рабских выражениях «преклонял с умилением сердечное благодарение его императорскому величеству за щедроты и милости к Войску Донскому, – милости поистине неизреченные и все, доныне бывшия, превосходящие…».

Вместе с тем Кутейников вознамерился было отвезти в Петербург юному атаману знаки атаманского достоинства, но ему было разъяснено, что это излишне, так как наследник есть атаман всех казачьих войск, а не одного Донского; знаки же достоинства он будет носить во время пребывания своего на Дону, вручая их, при отъезде с Дона, войсковому наказному атаману, как своему заместителю.

Отныне, в течение 90 лет, донские атаманы носили звание «войсковых наказных атаманов» (1827–1917).

Достигнув шестнадцатилетнего возраста, великий князь Александр Николаевич принес присягу (22 апреля 1834 г.) «под сению знамен полков лейб-гвардии и знамени Донского казачьего атаманского полка», как это было отмечено в рескрипте на имя донского атамана. В 1837 г. Николай I посетил Новочеркасск и, лично введя наследника в войсковой круг, вручил ему знаки атаманского достоинства. 31 октября 1850 г. великий князь Александр Николаевич посетил Дон и, в речи своей на круге, вспоминая момент появления своего в кругу в 1837 г., заявил, что он «гордится быть донским атаманом».

Еще в 1828 г., до утверждения Положения о Войске Донском, были введены в жизнь особые «правила об управлении Войском Донским», говорившие о правах и обязанностях войскового наказного атамана[512]. В 1829 г. войсковому наказному атаману по военно-судебным делам были предоставлены права командира отдельного корпуса, и в Новочеркасске была учреждена комиссия военного суда. В 1833 г. было утверждено положение о начальнике штаба при наказном атамане Войска Донского. Начальнику штаба были предоставлены права, в известных случаях, заместителя наказного атамана и его помощника по воинской части. Учреждение этой должности имело характер не только технически-административный и военный, но и политический. Отныне исчезала необходимость в «наказном атамане», которого оставлял на Дону, уезжая, войсковой атаман.

Политическое значение новой должности обнаружилось в 1835 г., когда Кутейников поссорился с начальником войскового штаба, генерал-майором Николаевым, донским уроженцем, и на место Николаева был назначен генерал-майор Бердяев (не из донцов). По положению своему стоявший в центре войсковой администрации, новый начальник штаба должен был, по мысли Чернышева, сделаться соглядатаем за атаманом и за местным обществом. Бердяев доносил, что и атаман, и общество «остались недовольны его назначением»[513].

В противоположность эпохе Александра I, когда Войско Донское было поставлено в прямую связь, в административном отношении, с министерствами, в царствование Николая I, постепенно, все дела Войска сосредоточиваются в Военном министерстве. Положение о преобразовании департамента военных поселений 1835 г. отнесло к ведению Военного министерства (по этому департаменту) наблюдение за состоянием казачьих («иррегулярных») войск и принятие общих мер, необходимых для внутреннего их благоустройства (§ 399)[514]. Положение оставляло части: «полицейскую, судную и экономическую» за соответственными местами и лицами, но понятно, что возложенное на Военное министерство «общее наблюдение» за казачьими войсками и принятие им общих мер логически должно было повлечь за собою сосредоточение большинства казачьих дел в Военном министерстве.

Уже в 1837 г. последовал высочайший указ о том, чтобы по всем предметам управления Войска Донского, кои не относятся, собственно, до гражданской части, но имеют какую-либо связь с частью военной, как равно по всей строительной части и новым по капиталам расходам, войсковое начальство входило с представлениями непосредственно в Военное министерство, с тем, что «от министерства сего зависеть уже будут сношения с другими министерствами по делам, с управлениями их связь и отношение имеющими, в тех случаях, где оное нужно будет»[515].

Этот закон был проявлением столь характерной для эпохи Николая I милитаризации всего управления вообще.

В силу исторических условий в управлении Войска Донского и в жизни казачества части военная и гражданская были смешаны одна с другою. Начальство же, как местное, так и центральное, умышленно и неумышленно, с своей стороны, усиленно смешивало эти части. Естественно поэтому, что высочайшим указом 20 июля 1840 г. было[516] повелено: «На будущее время, до всем предметам гражданского управления войска Донского, относившимися до того к ведомству Министерства внутренних дел, местное начальство Войска Донского, в случаях, власть его превышающих, входит с представлениями в Военное министерство по департаменту военных поселений». Отношение же местного войскового начальства, как к Правительствующему сенату, так равно и к министерствам:

юстиции, финансов, народного просвещения, Главному почтовому управлению и государственному контролю – были оставлены («впредь до особого повеления») в прежнем состоянии.

Таким образом, как и в XVIII в., снова сношения Войска с центром были объединены в военном ведомстве. Правда, в XVIII в. это объединение всех дел, восходивших вверх, в Военной коллегии было более полным и всесторонним, и этот способ сношений был признаком автономии Войска. Теперь же, при Николае I, эта передача всей административной гражданской части в военное ведомство стала признаком простой милитаризации управления, проведения военной дисциплины в жизни казачества не только на войне и на службе, но и дома.

28 марта 1850 г. положением Военного совета «отделение иррегулярных войск» департамента военных поселений было разделено на два: инспекторское и хозяйственное[517]. В том же году была учреждена должность особого вице-директора по делам казачьих и иррегулярных войск[518].

Казачьи дела были слишком своеобразны, а сношения с казачьими войсками были еще затруднительны и медленны, и это обстоятельство повело к учреждению при департаменте института чиновников – представителей казачьих войск. Высочайшим указом 6 апреля 1850 г. было предписано определить в общее присутствие департамента военных поселений по делам хозяйственным и законодательным трех членов от казачьих войск (один от Донского, один от Черноморского и Кавказского линейного и один от Оренбургского и Уральского войск). Эти представители должны были иметь чин подполковника или полковника. Они становились представителями Войска «по избранию» главных местных начальников с тем непременным условием, чтобы чиновники эти были казачьего сословия, сведущие в делопроизводстве, и хорошо знали быт и потребности казачьих войск, к которым принадлежали.

Таков был суррогат, которым, даже в Николаевскую эпоху, вынуждено было петербургское чиновничество заменить выборных местных представителей для суждения о потребностях края и казачества. 10 марта 1853 г. было повелено продолжить без срока указанную меру. При этом срок пребывания в составе общего присутствия командированных с мест казачьих представителей не был определен. Содержались эти «представители» за счет капиталов соответственного войска.

Новое Положение об управлении Донским Войском было высочайше утверждено 26 мая 1835 г. Для объявления Положения на Дону в Новочеркасск были посланы сенаторы: генерал-лейтенант Княжнин и тайный советник Болгарский, известный уже Дону как член «Комитета 1821 г.». Болгарский по приезде на Дон доносил Чернышеву: «Здесь есть люди (впрочем, их мало, и мало весу они имеют), утверждающие, что порядок управления и прежде был хорош, а угодно было нам назвать его дурным; что правила, введенные в Положение, и прежде существовали, а только не были собраны в одно целое и что если бы точно были такие неустройства, которые бы вредили общей пользе, то казаки стали бы жаловаться, да и сами атаманы, по долгу присяги и совести, не молчали бы о том…»

«По доходящим сведением все казаки (Болгарский говорил о казачьей массе) обрадованы новым Положением и с нетерпением желают видеть и читать его…».

Последнее обстоятельство отмечал в секретном донесении Чернышеву и начальник штаба генерал Бердяев: «Войско Донское довольно новым Положением и с нетерпением ожидает введение оного; не желать его могут только люди, которые чрез запятнанные действия извлекли свои интересные пользы». Далее Бердяев отмечал крайнее расслоение донского населения: «Все классы людей меж собою не в согласии: богатое дворянство отделено от бедного; торговые казаки составляют особенное общество, а служилые казаки – в пренебрежении, и кажется, что чиновники не стараются быть исправными к службе…»

Днем введения нового войскового Положения в действие было назначено 1 января 1836 г., и в Новочеркасск съехались станичные атаманы и депутаты от станиц. В назначенный день, в числе знамен и грамот, в войсковой круг было внесено новое Положение, атаман поцеловал собственноручную «Высочайшую конфирмацию» на Положении. Сенаторы, в речи своей, отметили, что император «во всемилостивейшем внимании к знаменитым подвигам и отличным заслугам верного и храброго войска Донского не только соизволил торжественно подтвердить в высочайшей грамоте[519] ненарушимость и неприкосновенность всех прав и преимуществ, дарованных ему всепресветлейшими его величества предками… но ныне, в довершение всех тех милостей, даровал ему и новый закон» (Положение 1835 г.). Как мы увидим дальше из анализа Положения, эти заверения сенаторов были ложью. Положение именно нарушало права и привилегии Войска, его автономию, и сенаторы знали это. Тем более необходимо было указать казачьей массе на новый земельный порядок, установленный Положением и имевший целью несколько защитить казачьи земли от произвола войсковых чиновников. Это было сделано в приказе атамана по Войску от того же 1 января 1836 г.

Наличные дворяне подписали заготовленный адрес для «ознаменования восторга своего и пламенной признательности к благотворному отцу отечества» и просили у Николая, через «их превосходительств гг. сенаторов», о дозволении устроить в Новочеркасске военное училище. На этот предмет дворяне «принесли единодушно» деньги донских крестьян, своих крепостных, «по рублю с каждой, состоящей за ними ревизской души…».

Болгарский донес Чернышеву, что дворяне («чиновники») «как во время открытия войскового правления, так и после произнесенной от сенаторов речи, не нашлись или, справедливее, не хотели сказать ни одного слова, и все, кроме избранных в должности, на другой и третий день нового года разъехались по своим поселкам и хуторам… Из находящихся в войске налицо старых генералов-помещиков, как то: генералы Денисов, Иловайские, Сысоев, Пантелеев и другие, не были ни при выборах, ни в Новый год…».

Николай I, «вследствие дошедших до е. и. величества сведений, что многие из помещиков Войска Донского – в числе коих, к сожалению, оказываются некоторые из гг. генералов и штаб-офицеров войска, не присутствовали ни на бывших выборах, ни даже при открытии 1 янв. новых правительственных и судебных мест в г. Новочеркасске, что само служит доказательством, что они не восчувствовали тех милостей, кои дарованы им» Положением 1835 г., повелел доставить список, кто и почему не был.

Кутейников пытался объяснить отсутствие донских дворян «стечением обстоятельств, а не другими какими-либо причинами» и испросил разрешения прислать депутацию от Войска для принесения благодарности. Однако Чернышев, препровождая Кутейникову пожалованные тому алмазные знаки ордена Александра Невского, намекнул ему о необходимости уйти на покой. Кутейников понял намек, просил об отставке и получил ее 10 февраля 1836 г. На его место был назначен наказным атаманом боевой сослуживец Чернышева в 1813 г., походный атаман казачьих полков действующей армии генерал-лейтенант М.Г. Власов. Николай I знал его храбрость, но особенно ценил то обстоятельство, что Власов с успехом подавил восстание туземцев на Кавказе (в Ширване) и энергично действовал при подавлении польского мятежа.

Пока новый атаман прибыл к месту службы из Варшавы, сенаторы делали объезд станиц. Они были «восторжены повсеместным радушным приемом станиц. На 1200 верстах, – писал Болгарский Клейнмихелю с истинно аракчеевской «чувствительностью», – смотря на казаков в домашнем быту их, мы видели сто тысяч кротких и послушных агнцев, и если они до сих пор не блаженствовали, то происходило сие единственно от собственных их козлищ, для корыстных видов своих открыто и без зазрения совести душивших их, как только можно». С такой поэтической откровенностью отзывался о донских дворянах старый бюрократ, слуга петербургского самодержавия.

В письме к Чернышеву Болгарский выражался в том же роде. «По собственным словам стариков их, не было примера, чтобы донские казаки когда-нибудь столько были взысканы милостями государей, дабы в местах своих жилищ видеть их доверенных лиц, и потому везде нас (сенаторов) принимали, как ангелов (!), посланных с неба (!), и выслушивали с полной уверенностью в справедливости всего, нами сказанного. С теми же чувствами нашли мы и беспоместных чиновников, живущих в станицах; но, к сожалению, не отвечают им (впрочем, немногие) из обладающих слободами и поселками, хотя несравненно более облагодетельствованные, нежели первые…»[520]

В чем же заключалось Положение, которое вырабатывалось почти 17 лет и которое возвестили Дону «ангелы» в сенаторских мундирах? Основное значение этого акта заключалось в том, что это было первое общее законоположение, обнимавшее все стороны жизни донского казачества, изданное имперской властью.

Положению 1835 г. нельзя отказать в стройности и чисто внешних законодательно-технических достоинствах. В нем чувствуется аракчеевская черта – желание все предусмотреть, все регламентировать, все определить параграфами, почти ничего не оставляя на усмотрение исполнителей.

В территориальном отношении Положение 1835 г. разделило землю Войска Донского на семь округов (далее указаны в скобках места пребывания окружного управления): 1) Черкасский (г. Новочеркасск); 2) Первый Донской (ст. Ведерниковская); 3) Второй Донской (ст. Нижне-Чирская); 4) Усть-Медведицкий (ст. Усть-Медведицкая); 5) Донецкий (ст. Каменская); 6) Хоперский (ст. Алексеевская); 7) Миусский (слоб. Голодаевка).

Кроме того, существовало так называемое «калмыцкое кочевье» в Задонской степи (из 988 012 десятин удобной земли). Кочевье делилось на три улуса, улусы на сотни, а сотни на хотуны[521].

Сущность Положения 1835 г. заключалась в том, что все черты исторической самобытности Дона были тщательно вытравлены по существу. Для успокоения казачества главе Войска, названному «войсковым наказным атаманом», предписывалось иметь «неусыпное наблюдение, чтобы… не были нарушаемы или ослабляемы дарованные Войску привилегии и преимущества» (Ч. I. § 7. П. 2).

Положение устанавливало, что «управление Войска Донского военное и гражданское», а «в звании войскового наказного атамана» соединяются оба этих вида управления. Войсковой наказной атаман есть главный начальник военного управления и председатель войскового правления, он управляет Войском на правах военного губернатора, управляющего и гражданской частью, и действует (в военном отношении) посредством войскового дежурства и (в гражданском отношении) посредством войскового правления.

Войсковое дежурство заменило собою воинскую экспедицию войсковой канцелярии. Дежурству подчинялись так называемые окружные генералы, заведовавшие военной частью в 4 военных округах, на которые делилась вся земля Войска Донского. Генералы эти заменили собою так называемых переборщиков, которые формировали походное войско. В XVI–XVIII вв. переборщиков выбирало походное войско, в конце XVIII – начале XIX в. их назначал атаман. Положение 1835 г. возродило выборное начало в этом небольшом уголке военно-административного и военно-хозяйственного управления. Окружные генералы избирались на три года «по общим выборам» донских дворян («донских чиновников»).

Чисто декоративное значение было придано войсковым есаулам. «Для сохранения в Войске издревле существующего звания войсковых есаулов, которые при войсковых кругах исполняют должность докладчиков или (!) адъютантов» Положение 1835 г. устанавливало «иметь в Войске и на будущее время двух войсковых есаулов…». «Выбор» их предоставляется «войсковому наказному атаману, в войсковом кругу, на три года, из достойнейших есаулов, несмотря на старшинство их». Таким образом, бывшие некогда министры юстиции и полиции донской республики, избравшиеся кругом, превратились в адъютантов при атамане, которых он назначал сам себе из числа капитанов («есаулов»). Уступкой старому порядку было «избрание» их атаманом «в войсковом кругу». Кстати заметить, упоминание о войсковом круге, сделанное мимоходом, в связи с есаулами, было единственным во всем Положении. Закреплять в законе это «древнее обыкновение», превращенное в церковно-войсковой парад, было сочтено излишним.

Но, избегая упоминаний о круге в законе, Николай I не решился воспретить это напоминание о былой вольности. И мы знаем, что он сам пользовался кругом как пышной декорацией для церемонии вручения пернача[522] наследнику.

Помимо общей по закону зависимости от атамана мест и чинов, принадлежащих к составу управления Войска, Положение подчеркивало воинский характер казачьего населения, устанавливая, что «войсковому наказному атаману непосредственно подчиняются также все служащие и отставные генералы, штаб– и обер-офицеры и нижние чины Донского войска». Таким образом, окончательно уже, и по закону, из выборного и ответственного пред Войском главы исполнительной власти донской атаман становился назначенным сверху чиновником, имевшим власть над казаками не только во время службы их, но и в гражданской жизни, в станицах и в отставке.

Положение уравнивало атамана с губернаторами, наделяя его теми же полномочиями, но изложенными более коротко, именовало его «главным местным начальником и хозяином». Особо оговорено было, что он «никого не судит, но охраняет законы и защищает притесненных». При осмотрах земли Войска Донского атаман должен был «с особенной заботливостью входить во все подробности относительно исправнейшего состояния и готовности для службы чиновников, казаков и малолетков». При атамане состояли «дежурные штаб-офицеры», впоследствии[523] переименованные: а) по военной части – в правителя дел штаба Войска Донского; б) по гражданской части – в правителя дел канцелярии наказного атамана Войска Донского.

Помимо «войсковых есаулов» состояли при атамане – атаманская канцелярия и адъютанты.

Начальник штаба Войска Донского мог вступить в управление войском: в случаях тяжкой болезни наказного атамана; во время отсутствия его в пределах войска, при увольнении его в отставку или по смерти его. Таким образом, в лице начальника штаба создан был, в сущности, помощник атамана по военным делам и временный его, в случае надобности, заместитель.

В III части Положения («Образование гражданского управления В. Дон.») устанавливалось, что «войсковое гражданское управление составляют: 1) войсковое правление; 2) войсковые суды: уголовный и гражданский; 3) войсковой приказ общественного призрения; 4) войсковая врачебная управа; 5) войсковая почтовая контора; 6) войсковой депутат; 7) войсковой прокурор и войсковые стряпчие, наконец, коммерческий суд в Новочеркасске», учрежденный в 1833 г. Можно сказать, что управление Войском было приравнено к губернскому, только вместо «губернский» всюду было поставлено «войсковой».

Войсковое правление заменило собою войсковую канцелярию, просуществовавшую с 1721 по 1836 г. (с перерывом между 1775 и 1767 гг., когда ее заменяло войсковое гражданское правительство). Но и теперь еще не были дифференцированы все отрасли управления, ибо войсковое правление было одновременно и губернским правлением, и казенною палатою. Председателем правления был атаман, заменяемый начальником штаба; участвовали: всегда старший член и четыре асессора, а когда нужно – войсковой контролер и войсковой казначей.

Войсковое правление делилось на четыре экспедиции: исполнительную, хозяйственную (с войсковым казначейством), поземельную[524] – питейных сборов – и отделение счетное или контрольное. К войсковому правлению причислены были: а) войсковое рекрутское присутствие (по призыву крестьян и иногородних); б) войсковой строительный комитет и в) войсковая комиссия продовольствия.

В царствование императора Николая I произведены были следующие изменения в организации войскового правления. В 1843 г., в связи с введением в Войске откупной системы продажи питий, все штатные должности по питейной части были уничтожены; при этом хозяйственная экспедиция была переименована в экспедицию войскового хозяйства, а экспедиция питейных сборов – в экспедицию казенных доходов и войсковых питейных сборов.

В 1848 г. опекунские дела были переданы из войскового правления в войсковой суд. В том же году войсковая строительная комиссия была упразднена; обязанности же ее возложены на ближайшие окружные учреждения корпуса инженеров путей сообщения.

Вместо учрежденного в 1815 г. Департамента суда и расправы были учреждены: войсковой суд уголовный, действовавший по законам, изданным для палат уголовного суда, и гражданский, равный палате гражданского суда. Каждый из этих судов состоял под председательством старшего члена из трех асессоров «из чиновников» и из двух заседателей из казаков. При каждом из судов полагались дьяк, протоколист, 2 повытчика и писаря. Старинное имя дьяка было сохранено для секретарей каждой экспедиции войскового правления.

Вновь учрежден был в Войске приказ общественного призрения, существовавший в российских губерниях с 1775 г. и имевший целью: хранение капиталов, производство некоторых банковских операций, содержание просветительных учреждений и учебных заведений и призрение. Врачебная управа и почтовая контора были организованы по образцу губернских.

Положение 1835 г. подтвердило существование на Дону войскового прокурора и двух войсковых стряпчих (одного – уголовных, другого – гражданских дел). Все трое должны были определяться «из чиновников к войску не принадлежащих».

Положение 1835 г. признало наполовину существование донской дворянской организации. Войсковое депутатское собрание было создано из войскового и окружных депутатов» и ведало: выбор чиновников к должностям по гражданскому управлению, рекрутский набор (с крестьян и иногородних), раскладку почтовой и прочих лежащих на земле повинностей, дела о дворянстве и все прочие обязанности губернского и уездных предводителей дворянства. Такова была организация высшего местного управления по Положению 1835 г.

Глава 31

Местное подчиненное управление. Дворянство. Новый земельный закон. Казачество

В отношении местного подчиненного управления на Дону Положение 1835 г. внесло окончательное разделение власти судебной от власти административной. Окружное управление составлялось из: 1) окружного судного начальства, равного уездному суду российских губерний; 2) окружного сыскного начальства, равного земскому суду, то есть уездному административному органу дореформенной российской губернии; 3) окружной опеки; 4) окружного казначейства; 5) окружной почтовой конторы; 6) окружного депутата; 7) окружного стряпчего.

Судное начальство состояло из судьи, 2 заседателей от чиновников (дворян) и 2 заседателей от казаков. Присутствие сыскного начальства составляли: «сыскной начальник», во всем разный уездному исправнику, три заседателя из чиновников и два – из казаков.

При каждом судном начальстве была окружная опека, состоявшая под управлением окружного депутата (уездного предводителя дворянства). Окружная опека являлась соединением дворянской опеки и сиротского суда российских губерний. Поэтому действия опеки не ограничивались призрением сирот и имущества одних чиновников (дворян), но простирались и на сирот после урядников и казаков.

Начальник окружного казначейства – окружный казначей – «назначался», при общих выборах к должностям, из благонадежных штаб– и обер-офицеров на три года, за общим ручательством чиновников (дворян) всего округа.

Положение 1835 г. окончательно создало в каждом округе должность окружного стряпчего, состоявшего в непосредственной зависимости от войскового прокурора. Окружные стряпчие назначались «от правительства» (министром юстиции) преимущественно из лиц, принадлежащих к войсковому сословию и получивших образование в высших или, по крайней мере, в средних учебных заведениях.

Калмыцкое кочевье вверено было «особенному управлению» под названием калмыцкого правления. Последнее составляли судья и два заседателя, определявшиеся из войсковых чиновников, и два депутата из природных калмыков, один из почетных старейшин, другой из их духовенства.

Низшею ступенью управления на Дону были учрежденные по Положению 1835 г. станичные правления, которые составляли: «Станичный атаман и двое судей или так называемых стариков». Они избирались обществом каждой станицы на три года. Законодатель неоднократно повторял, что непосредственною обязанностью станичных правлений является: 1) охранять неприкосновенность станичного имущества и юртовых границ от повреждения или от произвольного захвата; 2) оберегать личное право каждого жителя станицы на поземельные довольствия и пресекать обиду и стеснение со стороны сильного; 3) устранять всякое постороннее в сем случае влияние; 4) неукоснительно доводить до сведения общества на сборе все замеченные беспорядки и отягощение кого-либо из жителей, а тем паче вред, причиненный станичному имуществу или довольствию.

Правительству хотелось указать, что главная цель правлений – это защита казачества, в особенности же прав его на землю. Станичному правлению подчинялись все урядники и казаки, равно все посторонние и проживающие в станицах, а в отношении к посылаемым от окружных дежурств нарядам на службу и к обязанностям полицейским – и чиновники (то есть донские дворяне). Станичные правления подчинялись по делам военным окружному генералу, а по предметам гражданским и хозяйственным – сыскным начальствам, «которым и обязаны строгою отчетностью за все свои действия». Все насылаемые от начальственных мест и лиц предписания, равно и требования других станиц, станичные правления должны были исполнять со всею точностью, без отлагательства. Довольно категорично было предписание закона, чтобы «в отношении станичного хозяйства и поземельных довольствий» станичные правления «отнюдь не делали никаких собственных распоряжений, но во всех случаях ограничивались одним только исполнением по приговорам общественным». Равным образом, «атаман и судьи не должны были сами собою, без предварительного утверждения общества на сборе, определять кому-либо наказание…».

Зато «если случится, что общество, по предубеждению или по ошибочному понятию, изложит мнение, противное Положению 1835 г. или вредное для общественных польз», тогда атаман и судьи обязаны были убеждать сбор; если же общество будет настаивать на исполнении, «в таком случае, не приводя оного в действие» атаман и судьи должны были представить этот приговор на рассмотрение и «разрешение» сыскного начальства. Таким образом, станичное правление получало право вето по отношению к приговору станичного сбора, не говоря уже об окружном начальстве.

Вся деятельность станичного правления была регламентирована и определена «особенным наказом об управлении станицами». Равным образом это можно сказать и о станичном сборе. Станицы довольствовались всеми землями и угодьями, определенными в собственность их под именем станичных юртов, «на основании древнего права общественного владения». Станичному обществу предоставлялись все распоряжения по земельным довольствиям, по охранению лесов и прочего станичного имущества, по сбору и употреблению общественных доходов и вообще по хозяйству станиц. Станичное общество судило и определяло меру исправительного наказания за маловажные поступки; могло по усмотрению своему наказывать за бродяжество по миру таких неимущих своей станицы, которые получили от нее призрение; оно могло налагать денежные пени и другие исправительные взыскания за своевольство и повреждение в общественных довольствиях.

Станичному обществу предоставлялись выборы: атамана, судей, заседателей от казаков в войсковые суды и депутатов в окружные начальства; назначение смотрителей станичных табунов, опекунов к имению сироты и к имению расточительных, «огневщиков», станичных писарей, смотрителей запасных хлебных магазинов, хуторских приказных, лесничих, табунщиков.

Весьма подробно и впервые были регламентированы Положением правила о станичных сборах, которые делились на: 1) полные и 2) частные. Полных станичных сборов должно было быть три: в начале января, весною перед покосом и осенью (в сентябре или октябре). Частные сборы должны были происходить ежемесячно, в первое воскресенье, или экстренно, по повестке. Положение ограничивало состав участников сбора. Допускались на сбор: служащие и отставные чиновники, довольствующиеся в станичном юрте на общественном праве, урядники и казаки, хозяева домов, а в небытность их старшие сыновья, по одному из семейства, но с тем, чтобы вообще были они не моложе 21 года от роду.

Осенний полный сбор должен был избирать на один год депутатов (от 12 до 25 чел., смотря по станице). Эти депутаты и являлись членами так называемых частных сборов. Среди прав частных сборов нужно отметить – суд и расправу, определение исправительных мер: наказанием розгами до 20 ударов, выдержанием на хлебе и воде, денежною пенею и т. п. за ссору, драку, своевольство, буйство и непослушание в нетрезвом виде.

Станичное правление производило розыск и подготовляло свое мнение об исправительных средствах: за неповиновение детей родителям и оскорбление их; за сварливость в семействе и с соседями; за кражу не свыше 15 руб. серебром; потраву чужого хлеба или сена, повреждение сада и прочие подобные поступки, не заключающие в себе важного преступления. Станичное правление могло само разбирать дела по искам не свыше 15 руб.

Таков был строй местных административных и судебных учреждений, созданных Положением 1835 г.

Положение 1835 г. оставило на Дону в неприкосновенности выборное начало, в той степени, в какой оно существовало в дворянских губерниях. Старшие члены войскового правления и войскового суда, уголовного и гражданского, и асессоры тех же учреждений избирались на три года «сословием войсковых чинов» (проще говоря, донскими дворянами) и утверждались – члены – высочайшей властью, а асессоры – Сенатом; войсковой и окружные депутаты (то есть областной и окружные предводители дворянства); непременные члены войсковых: приказа общественного призрения, строительной комиссии и комиссии продовольствия, попечители приказа общественного призрение, помощники асессоров экспедиции войскового правления, войсковой и окружные казначеи, члены окружных судных и сыскных начальств и другие менее важные чины управления избирались «сословием чиновников» (то есть теми же дворянами) на три года и утверждались войсковым наказным атаманом, за исключением войскового депутата, который утверждался в должности через атамана и Военное министерство высочайшей властью.

В своих докладах по поводу Положения Чернышев очень кичился тем, что он восстановил право казачества на участие в выборах, отнятое у него (в период 1797–1835 гг.) донским дворянством. Это вовсе не значило, что представителей станиц стали созывать в войсковой круг для избрания войсковой администрации, как это было когда-то. Напротив, как мы видим, все выборные должности остались в руках дворянства. Казаки же получили по два заседателя в каждый из войсковых судов и заседателей (по 2 человека) в каждое окружное судное и сыскное начальства. Но то же Положение тщательно оговорило четыре раза, что заседатели из казаков «судят только равных себе», «участвуют только в суждении и решении дел, касающихся до казаков и станиц», а «в дела чиновников не мешаются…».

Таким образом, Положение исправило лишь незначительную часть несправедливости, учиненной донским дворянством по отношению к казачеству, восстановило права последнего в той лишь мере, в какой они были у свободных податных сословий России. Но, по существу, вся социальная мощь, вся власть осталась в руках дворянства.

Более того, Положение 1835 г., вопреки замечаниям Чернышева о нелегальном происхождении организации донского дворянства, признало созданную Платовым дворянскую организацию. Положение закрепило сепаратный закон о том, что на Дону выборы в должности войсковые и окружные происходят не в декабре и январе, а в мае и «оканчиваются прежде 1 июня, с которого избранные чиновники непременно вступают в исправление своих должностей»[525]. Положение закрепило порядок, создавшийся на Дону, установивши, что в земле Войска Донского, «в облегчение чиновников, особенно недостаточных и живущих в отдаленности, предоставляется им право вместо себя присылать в Новочеркасск, от каждого из семи округов в Войске, по двенадцати депутатов, для присутствия при выборах». Эти депутаты, «по собрании в город, допускаются к выборам в виде целых сословий, коими уполномочены»[526].

Правительство смотрело на дворянских избранников как на своих даровых чиновников и предписывало: «В земле Войска Донского, в случае смерти или экстренной отлучки, на место выбывшего назначается к должности кандидат его или старший по баллам из общего списка. Попечение войскового наказного атамана и войскового правления в особенности должно быть обращено на то, чтобы должности, с которыми сопряжена ответственность за казенное и войсковое имущество, немедленно были завещаемы»[527].

Наконец, Положение 1835 г. создало войсковое депутатское (дворянское) собрание. Состав его был более малочисленным, нежели дворянские депутатские собрания российских губерний (где депутаты участвовали по одному от уезда). На Дону же оно состояло: из войскового депутата, из Черкасского окружного депутата и трех депутатов от остальных шести округов (от двух округов – по одному)[528]. Разрешение создать депутатское собрание войсковых чиновников было признанием прав донского дворянства на создание сословной организации общего типа. Однако прошло еще четверть века, пока войсковой и окружные депутаты были переименованы в областного и окружных предводителей дворянства[529].

Закон устанавливал, что в земле Войска Донского к выборам в должности допускаются все войсковые чиновники[530], владеющие населенными имениями. Только в 1875 г. к участию в донских дворянских собраниях были допущены, наравне с дворянами казачьего сословия, также и те потомственные дворяне, которые по закону обладали правом участия в подобных собраниях[531].

Законодательство Николаевской эпохи установило окончательно, что казачьи войска, сравненные в чинах с армией, причисляются к потомственному дворянству: 1) по Войску Донскому: а) лица, получившие на основании доклада, выс. утв. 14 февр. 1775 г. (№ 14250), штаб-офицерские чины; б) войсковые старшины, которые с утверждения сего доклада (14 февр. 1775 г.) считались зауряд младшими пред армейскими секунд-майорами, но выше всякого капитана; в) войсковые чиновники, коих при прежних войсковых названиях, указом 22 сент. 1798 г. (№ 18 673), повелено признавать армейскими чинами; г) лица, произведенные в войсковые офицерские чины, после сравнения их в чинах с регулярными войсками указом 22 сентября 1798 г., до состояния указа 29 сентября 1802 г. (№ 20436); д) лица, произведенные с выс. утверждения в войсковые офицерские чины, после указа 29 сентября 1802 г., до состояния манифеста 11 июня 1845 г. (№ 19086)[532].

Кроме того, уже при Александре III к донскому (потомственному) дворянству были причислены лица: а) получившие армейские офицерские чины, хотя бы и до состояния указов и положений о сравнении казачьих войск в чинах с войсками регулярными; б) все дослужившиеся, после состояния манифеста 11 июня 1845 г., но прежде изданий указа 9 дек. 1856 г., до чина войскового старшины. Введение разрозненных положений о «войсковых чиновниках» Войска Донского в том IX Свода законов знаменовало окончательное признание российским правительством прав корпорации за донским дворянством[533].

Существование на Дону нового «сословия» было окончательно закреплено. Организация административная и судебная, созданная в 1835 г., приблизила Дон к типу дворянских губерний. Казачество осталось вольным и сохранило станичное выборное устройство. Но станичное самоуправление было стеснено рядом мелочных предписаний и поставлено в зависимость от окружного начальства. Преобладание донского дворянства над казачьей массой во всех отношениях было закреплено законом.

Я хочу оговориться, что если служба по защите государства могла быть основанием для приобретения прав дворянства, то донское дворянство – одно из самых славных в мире по непрерывной, из поколения в поколение, в течение ряда столетии, боевой службе родине и России. Но дело в том, что все, без исключения, донские казаки могли бы претендовать на дворянство по той же причине. Эту мысль выразил в свое время депутат от терского казачества, во время прений о дворянских правах в Законодательной екатерининской комиссии 1767 г. Он заявил, что все казаки «тою же кровию венчались» в войнах, что и дворяне. Донское казачество всегда ставило в укор донскому дворянству то, что оно овладело войсковыми общенародными землями, закрепостило крестьян, искавших на Дону свободы, оторвалось само от казачьей массы и присвоило себе одному большинство войсковых привилегий.

И все же все исследователи Дона, все путешественники единодушно отмечают, что Дон и в XIX в. сумел сохранить в самой жизни и нравах народа идею равенства всех казаков – дворян и недворян. И донской дворянин, владелец крепостных «душ», в казачьей среде, на станичном сборе, должен был быть иным, нежели российские дворяне, чувствуя свою историческую и фактическую связь с казачеством. Точно так же и на военной службе взаимоотношения донских офицеров и казаков были иными, нежели взаимоотношения офицеров и солдат армии и гвардии.

Положение 1835 г., в значительной своей части, было законом аграрным. Оно закрепило за каждой станицей совершенно определенный участок земли («юрт»), по 30 десятин на каждого казака, и некоторый запас для дальнейшего наделения рождающихся 30-десятинными паями. Оно закрепило станичные юрты в общественном владении всей станицы. Оно положило преграды дальнейшему произвольному расхищению земель Войска «сильными людьми». Но вместе с тем Положение признало совершившийся факт расхищения войсковых земель дворянами и чиновниками, закрепивши за ними по числу поселенных на них крестьян (по 15 десятин на душу мужского пола). Положение предписало, в общей форме, уничтожение чересполосицы «помещичьих» (крестьянских и казачьих (войсковых и, особенно, станичных) земель, установивши принудительное переселение крестьян с занятых крестьянами казачьих земель в особые районы войсковой земли (преимущественно в Миусский округ).

Но вместе с тем, выступая в роли самодержавного Гракха, Николай I отнюдь не покусился на противозаконно создавшееся на Дону дворянское землевладение и еще менее на противозаконное закрепощение вольного крестьянства донскими дворянами. Он лишь обрезал слегка владения тех, кто «не по чину» много захватил казачьей земли, оградил станичные юрты от новых захватов и урегулировал дальнейшее расхищение общевойсковой земли в форме наделения пожизненными участками (вместо пенсии) офицеров и чиновников из войскового земельного запаса.

В политическом отношении создавшиеся на Дону в 1835 г. положение и взаимоотношения сословий были очень удобны для целей охраны самодержавно-крепостнического порядка. Казачья масса, всегда видевшая в русском царе символ национального единства, увидела на деле, что царская власть вступилась за его материальные интересы, попранные местной аристократией. Царь защитил казаков от донского дворянства, и – временно – аграрный (казачий) вопрос на Дону был разрешен. Это сильно ослабило возможность объединения донского дворянства и донского казачества с целью совместной борьбы за донскую автономию и политические права населения Донского края. Донское дворянство, поначалу крайне встревоженное проявлением петербургского цезаризма, успокоилось, увидевши, что захваченные им войсковые земли вовсе не будут отобраны в войсковую собственность; если же и будут некоторые переселения крестьян и дворянских усадеб, то лишь в порядке урегулирования чрезмерной чересполосицы помещичьих и казачьих земель. Сверх того, николаевские «демократы» в генерал-адъютантских погонах и не подумали об отобрании у помещиков закрепощенных ими на Дону малороссиян. Правда, введение Положения было встречено донскими дворянами кисло-сладко, но, конечно, «демократический» Чернышев вполне заслужил ту золотую саблю, которую поднесла ему в 1835 г. депутация от донских дворян. Донское крестьянство, оставшееся за помещиками, могло, после неудачи восстания 18191820 гг., лишь на царя возлагать свои надежды.

Следовательно, все сословия на Дону все свои надежды на лучшее будущее должны были возлагать на царя и на благодетельную, «справедливую» питерскую бюрократию, а не на единство местных общественных сил.

От внимательных иностранных наблюдателей не ускользнул факт издания Положения 1835 г., и английский дипломат, издавший анонимно, в 1844 г., свою книгу о России[534], писал, что Николай I «не без успеха ограничил казачьи привилегии, и сделал это весьма ловко и искусно, так что казачья масса, чрезвычайно привязанная к ним, и не почувствовала этого…». Английский наблюдатель правильно оценивал факт расслоения казачества и роль дворянства на Дону. Он предполагал даже, что самодержавие виновато не только в даровании казачьей старшине дворянских прав, но и в искусственном насаждении на Дону крепостного права.

«Через 20 лет, – пророчествовал англичанин, скорбевший о гибели донской «чисто демократической конституции», – донской казак в родном своем краю будет тем же, что сегодня (1844) представляет из себя московит: стойкое и радостное довольство вольных поколений исчезнет, и мы увидим казака согбенным под игом всех этих притеснительных учреждений, которые составляют удел русского раба…»

Нужно отдать справедливость английскому наблюдателю. Он правильно оценил значение чернышевского кодекса для донского казачества. Благодаря Положению 1835 г. казак, формально – вольный, стал военно-крепостным Российского государства, слугою самодержавной власти, охранителем старого государственного и общественного строя на Руси. Вся жизнь казака, как на службе, так и дома, опутана была отныне параграфами николаевского закона и предписаниями военно-административного начальства. Положение 1835 г. оформило начавшееся с 1721 г. закрепощение вольного казачества государству и, особенно, царю.

Сам Николай I не боялся численного увеличения казачества, рассматривая его как отличный материал для заселения и защиты окраин. Для него не было особой разницы между потомками вольных казаков: донских, яицких, запорожских, терских – и служилыми казаками, потомками и правонаследниками служилых, городовых казаков. Казачество было для него особым видом военных поселян, и недаром управление казаками сосредоточено было при нем в департаменте военных поселений.

Такие крепостники, как член Государственного совета князь Васильчиков, защитники дворянства и его исключительных привилегий, предостерегали Николая I против казачества вообще. По поводу проекта наделения землею оренбургских казаков Васильчиков писал о казачестве: «Толпы вооруженные не надежны к обороне государства; оставлять же сии толпы с оружием в руках во время мира крайне опасно: бунт Пугачева в том свидетельствует…»[535]

Ярый дворянский защитник чуял в казачестве традиционно враждебную дворянству стихию. Мысль об обезоружении казачества была приведена в исполнение частично лишь после Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.

Глава 32

Судьба казачества при Николае I. Военное и духовное управление на Дону. Атаман невойскового происхождения. Крестьянские волнения. Политическое движение 1840 г

С 1835 г. Дон стал областью «по особым учреждениям» или, точнее, выражаясь языком Свода законов, «на основании особых правил» управляемой. Все разнообразие исторического права было заменено отныне сепаратным имперским законом, предусматривавшим и дальнейшее приложение имперского права в различных областях краевой жизни. Положение 1835 г., в юридическом отношении, было актом, начавшим новую эпоху в жизни края.

Донские привилегии были лишь мельком помянуты в Положении, не были приведены в систему. Возможно, что это произошло потому, что не хотели напоминать о них лишний раз казакам и, подводя им итоги, вскрыть, насколько они уже утратили свое значение. При составлении Свода законов казачьи привилегии были упомянуты в отдельных уставах: питейном, соляном, торговом, уставе сельского хозяйства. Положение 1835 г. предписывало войсковому правлению руководствоваться этими уставами – «по продовольствию войсковых обывателей вином, солью и рыбою».

Но эти разбросанные по разным уставам привилегии не были соединены в одно целое с привилегиями «особого образа служения», и Положение 1835 г. заменило собою «особое управление», в основе коего лежала автономия края. Правда, беспристрастный историк должен сказать, что к 1835 г. былая автономия Донского края и казачества выродилась уже в автономное самовластие местной аристократии.

Достоинство Положения 1835 г. заключалось в довольно последовательном разделении властей, как в центре, так и на местах (в округе и, отчасти, даже в станицах). Закон до известной степени уменьшил влияние крупного дворянства на внутренние станичные распорядки. Но население не получило никаких гарантий от атаманского произвола. И вообще влияние крупного дворянства на станичные дела было заменено влиянием администрации, поставленной в сильную зависимость от атамана. Впрочем, избирательные права дворянства в администрации остались неприкосновенными. Не нужно упускать из виду, что служба по выборам при Николае I была не только правом, но и обязанностью, довольно тяжелой. Так что выборные лица в администрации становились все более и более, для государства, даровыми полицеймейстерами по управлению казачеством, содержание коих оплачивалось Войском, то есть тем же казачеством.

Уже позже, в 1852 г., были установлены правила о порядке представления высшему начальству дел, когда чины войскового правления не согласны с предложением наказного атамана. Правила эти остались без применения. Зато в 1842 г. было воспрещено казакам подавать жалобы помимо своего начальства, а «главным начальникам» предоставлено было право командировать казаков на службу вне очереди за «порочное поведение»[536]. Атаман мог это сделать по отношению к любому из донских дворян и «торговых казаков», не говоря уже о рядовом казачестве. Таким образом, и после издания Положения 1835 г. самовластие атамана осталось неограниченным.

В области военного управления атаман пользовался правами корпусного командира. Войско продолжало сохранять многие из своих особенностей. Так, для управления донскими полками в действующей армии, в Варшаве и на Кавказе, продолжали назначаться особые «походные атаманы», ведавшие строевой и инспекторской частью.

Император Николай I, привыкший к единообразию и парадному виду войск, в том числе и гвардейских казачьих частей, не мог перенести вида 22 казачьих полков, представившихся ему на Дону в 1837 г.

«Я ожидал видеть 22 полка казаков, – гневно сказал он, – а вижу каких-то мужиков. Никто не имеет понятия о фронте. А лошади, это не казачьи лошади, – это мужичьи»[537]. Вследствие этого высочайшего неодобрения были изданы в 1838 г. правила для составления и построения казачьих полков. Ту же цель введения армейских порядков в казачью службу преследовала и «полковая инструкция» 1835 г. Вообще с 1835 г. начинается регламентация внутреннего распорядка казачьей службы приказаниями из центра и особыми узаконениями. Интересно отметить, что правительство сочло нужным регламентировать особыми правилами и казачий «дуван» (добычу)[538]. Некоторые мероприятия, конечно, диктовались военным опытом, необходимостью применяться к условиям войны, нового вооружения и т. п. Но наряду с этим были и меры, сознательно направленные к истреблению особенностей казачьей службы, к уничтожению военной автономии Войска.

К царствованию Николая I относится перевод части казаков с Дона на Кубань. Высочайшим повелением 1847 г. для устройства Сунженской и Лабинской линий было повелено переселить с Дона до 2300 семей, причем, памятуя былые истории, оговорили, что переселение делается «по жеребию, с допущением охотников». В течение 1847–1853 гг. было всего переселено с Дона 759 семей.

Привилегия службы в пределах родного края превратилась, при Николае I, в одиозную привилегию: казачество, по «нарядам», служило в полках и на Кавказе, и в Польше, и в центрах, но в перерывах (то есть «льгота») или по окончании службы должно было возвращаться на Дон и не имело права его покинуть, чтобы служить или работать вне Дона, в России. Между тем лица других сословий могли служить на Дону, и атаман Хомутов усиленно поощрял замещение видных мест в Войске уроженцами российских губерний.

Даже донское дворянство, вопреки грамоте дворянству 1762 г., было связано и приковано к Донскому краю (в смысле службы) и к военной службе как таковой. В 1841 г. были даны указания, что войсковые чины за проступки не приговариваются к отставке от (военной) службы[539]. В 1852 г. последовало общее воспрещение перевода казачьих офицеров в регулярные войска[540]. Наконец, было указано, что выборные должности по войсковому управлению должны замещаться преимущественно отставными. Все эти меры имели целью задержать на службе максимальное число дворян.

Срок службы (с 1802 г.) продолжал оставаться для офицерских чинов 25 лет, для нижних чинов – 30 лет (25 лет полевой и 5 лет внутренней службы).

В области сословных прав можно отметить следующие положения николаевского времени. Свод законов определил[541], что «потомственными дворянами признаются войсковые чины начиная с хорунжего в тех казачьих войсках, которые сравнены в чинах с войсками регулярными, и всех таковых чинов дети, рожденные в обер-офицерском звании». Высочайше утвержденное 23 февраля 1848 г. мнение Государственного совета подтвердило право на дворянство в казачьих войсках, сравненных в чинах с армейскими[542].

В области духовного управления Николай I быстро покончил вековой спор войсковой администрации с воронежскими епископами из-за власти над донским духовенством. Достигнуто это было путем учреждения Донской епархии. Причиной основания епархии в Новочеркасске послужила, как и в начале XVIII в., не забота о лучшем управлении церковными делами на Дону, а желание усилить борьбу с расколом. Секретный комитет о расколе обратил внимание на быстрое и постоянное возрастание раскола в Донском Войске. 14 марта 1829 г. было высочайше утверждено представление об учреждении епископской кафедры в Новочеркасске, с именованием епископа Донским и Кавказским. Синод представил Николаю, что епископы именуются по городам, а не по областям, и Николай I повелел наименовать архиепископа Новочеркасским и Георгиевским, распространив власть его на землю Войска Донского, Кавказскую область и Черноморье (указ 3 апр. 1829 г.). Донское духовенство, после 111-летнего подчинения епископам Воронежским, подчинено было местному епископу, но было выведено из подчинения войсковой администрации[543]. Положение 1835 г. определило, что дети духовенства казачьего происхождения состоят в ведении войскового начальства лишь до получения штатных мест при церквах и тогда исключаются из войскового сословия. Такою мерою хотели создать замкнутое духовное сословие на Дону, всецело подчиненное епископу. В 1851 г. переход простых казаков в духовное ведомство был совершенно воспрещен[544]. Однако правительство не хотело выпускать из казачества лишних людей, которые могли бы пройти для этого через духовное звание, и потому, 8 апреля 1851 г., распорядилось, чтобы увольняемые из духовного звания определялись на службу в те казачьи войска, из которых они происходили.

В области борьбы с расколом состоялись следующие меры. 6 февраля 1826 г. было повелено казаков-духоборов ссылать на Кавказ. Министр внутренних дел, циркуляром от 5 ноября 1830 г., предписывал (п. 7): «Если откроются вновь духоборы из донских казаков, но возвратятся в православие, то таковых возвращать в войско и зачислять в казачье звание». 6 декабря 1840 г. было повелено дела о раскольниках на Дону, подлежавшие до того времени ведению министра внутренних дел, передать в Военное министерство по департаменту военных поселений[545].

В отношении зачисления в Войско новых лиц правительство держалось политики создания из казачества совершенно замкнутого состояния. Поэтому зачисление посторонних лиц в Войско запрещалось. Обязаны были зачисляться в казаки донские (местные) крестьяне, выкупившиеся на свободу, и имели на это право местные же крестьяне, отпущенные на волю целыми селениями. До 1835 г. бывали случаи зачисления в Войско разных, проживавших на Дону инородцев, но с этого года такие причисления были воспрещены. В период 1840–1842 гг. правительство пыталось зачислять в казаки горцев, добровольно перешедших на русскую сторону, и семейства горцев, захваченных в плен. Но мера эта была отменена (1842).

Выход из войскового сословия был воспрещен. Даже казачки не имели права выходить замуж за посторонних, не только за крестьян. Наконец, правительство воспретило оседлое водворение на казачьих землях лиц неказачьего сословия.

Вводить в действие Положение 1835 г. пришлось атаману М.Г. Власову (1836–1848), последнему атаману донского происхождения (до 1917 г.). начальником штаба при нем был генерал М.Г. Хомутов, невойскового происхождения, бывший командир гусарского полка. После смерти Власова он был назначен на его место и открыл собою серию донских атаманов невойскового происхождения[546]. Правил он до 1862 г. Таким образом, с Хомутова и до графа Граббе, до самого 1917 г., правительство упорно назначает на Дон атаманов из генералов, часто не знающих ни Войска, ни казачества, ни его истории, ни его потребностей. Эти назначения продиктованы боязнью петербургского правительства, что донские атаманы донского происхождения будут благосклонно относиться к донскому автономизму. Эта чисто политическая тенденция прикрывается рассуждениями, что атаман из посторонних будет всегда более беспристрастен, нежели местный уроженец.

Лично человек неплохой, очень деятельный и энергичный, генерал Хомутов много сделал для Новочеркасска. Но общество было недовольно им, как лицом невойскового происхождения. Однако это не помешало ему, при отсутствии надзора правительства, быть, по выражению Карасева, «маленьким царьком». Впрочем, оппозиция была крайне робкой и проявилась уже после 1855 г. При Николае же значительная часть донского дворянства держалась довольно раболепно. Достаточно сказать, что атамана в школах и на торжествах встречали «хомутовским гимном» следующего содержания:

Да спасибо царю сильному,

Царю нашему державному,

Что он дал нам отца-батюшку,

Наказного атаманушку.

Его голос серебром звучит,

Сердце доброе казацкое…

А и поступь залихватская…

В 1854–1855 г. Хомутов с донцами должен был защищать Приазовье и без всякой нужды очистил Анапу (и Новороссийск). Что касается Войска, то оно должно было перенести тяжесть не меньшую, если не большую, чем в 1812–1813 гг. Снова была мобилизована почти поголовно мужская половина войскового населения от 16– до 60-летнего возраста.

Во внутренней жизни Дона эпоха 1835–1855 гг. была временем затишья. Хотя Николай I и сказал в 1837 г. ученикам новочеркасской гимназии, что он хотел бы видеть министров, членов Государственного совета и сенаторов из числа донцов, однако в области просвещения, в соответствии с духом Николаевской эпохи вообще, не делалось ничего. Проповедовалась идея, что казак должен только сражаться, и ему некогда и незачем учиться. Судьба интеллигентной донской молодежи была бесконечно тяжела. Вместо работы по специальности, она должна была служить в новочеркасских канцеляриях или по далеким полкам, в Грузии, Финляндии или Польше.

Казачья масса получила 30-десятинный пай (надел) с надеждою на наделение прироста казачьего населения из станичного юрта и войскового запаса. Служебные права приобрели более точное выражение в законе. Но зато сверху донизу была проведена и в гражданской жизни система военной подчиненности. Военно-служебное значение казачества было выдвинуто на первый план.

Его гражданское развитие было отодвинуто назад. Дисциплинарная власть военных начальников была усилена и, по возможности, проведена и в области гражданской мирной жизни. Некогда вольное казачество, свободно пополнявшееся притоком свободных людей, стало окончательно замкнутым военно-служилым сословием империи, несущим военно-служебную тяготу исключительной тяжести. Метрополия закончила процесс закрепощения граждан вольной колонии, оставив им лишь видимость личной свободы. О политической свободе не могло быть и речи в николаевской России.

Для донского крестьянства Положение 1835 г. было большим ударом. Оно не принесло ему никакого облегчения, никакой надежды на лучшее будущее. С 1820-х гг. начались побеги крестьян с Дона. В 1827 г. бежали на Кулешовы хутора, Ростовского-на-Дону уезда Екатеринославской губернии[547]. В 1832 г. много крестьян из земли Войска Донского (и из Саратовской губ.) убежало на Кавказскую линию вследствие слухов, что там принимают беглых в казацкие общества. В 1833–1834 гг. Дон пережил тяжкий неурожай. Правительство ассигновало (1 июля 1834 г.) 2 100 000 руб. на продовольствие для казаков (впрочем, не дошедшие до станиц и раскраденные администрацией). Что касается помощи крестьянам, то помещикам был открыт кредит из войсковых капиталов на 4 года, под угрозой обращения крепостных людей в казаки за неуплату ссуды в срок[548]. Но донские помещики не пожелали брать ссуду на таких условиях.

В 1837 г. крестьяне Грекова оказали сопротивление вследствие обременения их работою, «но, по введении воинской (казачьей) команды, обращены к повиновению и испросили прощения помещика». В 1837 г. приписавшиеся в окрестностях Анапы беглые крестьяне пытались перевезти к себе своих родных из Воронежской губернии и с Дона. Правительству пришлось командировать в землю Войска Донского флигель-адъютанта графа Орлова-Денисова и учредить на границах Войска стражу из казачьих команд. Из бежавших на Кубань, но не успевших там «водвориться», а также с Черноморья было возвращено большое число. Одних воронежских крестьян было задержано в земле Войска Донского до 900 человек.

Несмотря на это, в 1844 г. снова, из Славяносербского уезда Екатеринославской губернии и из целого ряда округов земли Войска Донского, «помещичьи крестьяне целыми толпами устремились вдруг (!) на Кавказскую линию, оставя свои семейства и имущество». В числе «разглашателей», будто бы беглецов свободно приписывают на Кавказской линии и в Анапе, главным оказался отставной унтер-офицер, «который, выдавая себя за казака, объявлял крестьянам, что он прислан будто бы от правительства отпускать их на волю». Он уверял, что «у него есть царский указ, по коему крестьяне, прибыв на Кавказ, немедленно получат по паре волов, по 2 коровы, по 100 руб. серебром и земли вволю…». Движение подавлено было лишь с трудом[549]. Мысль об автономии не умерла на Дону и при Николае I. Создание в 1849 г. первого печатного органа на Дону способствовало проявлению местного областничества, хотя этим органом были всего-навсего «Донские войсковые ведомости»[550]. В них стали появляться статьи о прошлом Дона, но последнее было таким, что один рассказ о нем вызывал невольно в читателях сравнение с настоящим.

В 1830-х гг. известная поэтесса Ростопчина, по дороге на Кавказ, написала стихотворение «К Дону», начинавшееся словами:

Ты ль это, Дон?! Какой ничтожный,

Как мелок, как спокоен ты…

В.Д. Сухоруков, бывший уже в служебной ссылке, откликнулся на это стихотворение стихами «Ответ Дона», в которых напоминал о бурном и свободном прошлом донского казачества. Стихи эти были встречены с восторгом донской молодежью, переписывались и заучивались во всех станицах[551].

В 1847 г. в Новочеркасске прибывшему из Петербурга писателю Нестору Кукольнику группа местных автономистов устроила торжественный прием. На вечере в его честь Кукольник произнес экспромтом стихи, посвященные Дону, его прошлому и его настоящему. Стихотворение это произвело потрясающее впечатление, потому что в нем говорилось о возможности превращения донских казаков в государственных крестьян. Вот отрывок из этого стихотворения:

Здорово, Дон седой! Здорово, Дон унылый!

Как родина моя, ты мне стал свят и мил.

Я полюбил тебя со всей казацкой силой,

Печали все твои к душе своей привил.

Казацкая была страшна когда-то сила:

Донскими лодками ты пенил Черный Понт,

И кланялись тебе Азов и Трапезонт…

Но ты разбогател, и зависть страх сменила…

Сказавши затем о тяжком настоящем Дона, о начавшемся обеднении и порабощении казачества, поэт заканчивал обращением к Дону:

Всплесни же, старый Дон, могучею волной.

Благословенье дай казачества обломкам.

Ведь ты пред смертию – твой час последний бьет,

И твой свершается предел, его никто же не прейдет:

Под орифламмою священных преимуществ

В грудь благородную граф Киселев воткнет

Меч государственных имуществ…

В переводе с поэтического языка это обозначало, что правительство, утвердившее при Николае I привилегии Войска («священные преимущества»), в лице министра государственных имуществ графа Киселева готовится превратить казаков в крестьян.

На эти стихи Кукольника ответил длинным стихотворением офицер Донской гвардейской артиллерии И.В. Турчанинов, замечательный донец, которого биография еще не написана. Он протестовал в своих стихах против подавления донской свободы императорской Россией. И эти стихи заучивались и переписывались на Дону. Впоследствии Турчанинов был полковником гвардейского Генерального штаба, потом служил во французской армии, переселился в Соединенные Штаты и здесь, во время междоусобной войны, командовал отдельным отрядом в армии генерала Гранта. Этот донской вольнодумец был редким исключением в эпоху николаевской реакции.

Что касается Кукольника, то ему пришлось спешно покинуть Дон, так как атаман, генерал Власов, до сведения которого дошло о пирушке и о стихах, хотя и замял дело, но домогался, чтобы Кукольник в той же компании заявил, что вдохновение его явилось результатом цимлянского, слух же об обращении донских казаков в крестьян ни на чем не основан[552].

Свободомыслие донцов, как их «национальную» черту, отмечали многие иностранные путешественники. Так, в 1840 г. француз Ксавье Оммэр де Гелль (Hommaire de Hell), описывая город Ростов-на-Дону той эпохи, отмечал в жителях его свободу и независимость, результат «влияния народа, бывшего долгое время свободным…». «Это тайное влияние, которое казаки оказывают на русских, есть явление, достойное внимания и, кажется, доказывающее, что угнетенность русского народа зависит более от его политического устройства, а не от национального характера»[553].

Вслед за декабристами и революционеры 40-х гг. XIX в. обращают свое внимание на Дон, как на область, в которой должны были сохраниться традиции борьбы за личную и политическую свободу. Кирилло-Мефодиевское братство в Киеве, составляя в 1847 г. проект федерации славянских народов, включало Дон в Юго-Восточный штат (один из 14 штатов, на которые должна была разбиться Россия, не считая Польши)[554].

По делу Кирилло-Мефодиевского общества арестован был студент Андрузский, отправленный сперва в Казань, а затем (на службу) в Петрозаводск. В 1860 г., при обыске, у него нашли в бумагах «конституцию республики». В числе штатов предположенной им федерации упоминался и Донской, наравне с Украиной, Черногорией, Болгарией, Сербией, Польшей, Остзейским краем, Бессарабией и Галицией. Андрузский был отправлен в Соловецкий монастырь[555].

Член тайного общества, основанного Петрашевским, офицер лейб-гвардии Московского полка Момбелли, отметил в своем дневнике сведения об аресте Кирилло-Мефодиевского общества. Он писал, что часть малороссиян, с которыми он встречался, признавала план восстания Малороссии «не так нелепым». «Стоит только расшевелить» их земляков, «как уж трудно будет успокоить их, пока не доберутся до своего, не исполнят, что затеяли. С восстанием же Малороссии зашевелился бы и Дон, давно уже недовольный мерами правительства. Поляки тоже воспользовались бы случаем. Следовательно, весь юг и запад России взялся бы за оружие…»[556].

Осужденный по делу Петрашевского Черносвитов проектировал, с своей стороны, поднять восстание в Сибири и на Урале, «тогда с 400 000 заводских крестьян можно будет кинуться на низовые губернии и землю Войска Донского». Таким образом, и петрашевцы считали Дон краем революционным[557].

Глава 33

Александр II и автономия Дона. Записка Дондукова-Корсакова. Д.А. Милютин и раскрепощение казачества. Главное управление казачьих войск

Пятидесятилетие, отделяющее Крымскую войну от первой революции (1855–1905), не изменило к лучшему ни положение Донского края, ни положение казачества. Единственным прочным результатом эпохи Великих реформ оказались освобождение донского крестьянства и выборный мировой суд. Черты автономии были стерты еще более, войсковой круг не возродился к новой жизни, в качестве краевого представительного учреждения, а самоуправление, в форме земства, просуществовало недолго (1876–1882). Экономическое положение казачества, истощенного Крымской и Турецкой войнами, резко ухудшилось. Правовое же положение казачества и неказачьего населения ухудшилось к концу описываемого полустолетия чрезвычайно.

В царствование Александра II на Дону не произошло изменений в территориальном отношении. Отметим лишь перевод управления Хоперского округа из станицы Алексеевской в станицу Урюпинскую[558]. Указом 22 апреля 1877 г. станица Богаевская была перечислена из Первого Донского в Черкасский округ[559].

Преобладающей идеей правительства в отношении казачества, в первую половину царствования Александра II, была мысль о постепенном растворении этой исторической сословно-бытовой группы в общей массе населения. 1 января 1863 г. наказным атаманам казачьих войск была секретно разослана записка под названием: «Общая программа главных оснований войсковых Положений». В ней высказаны пожелания: 1) заменить поголовную службу казачества набором «охочих» людей, любящих военное дело и казачью службу; 2) установить свободный доступ и выход из казачества; 3) постепенно вводить личную поземельную собственность, рядом с общинным владением, как средством обеспечения всей массы служилого казачества; 4) разграничить военную часть от гражданской и судебную от административной и ввести имперское право в судопроизводство и судоустройство. Эти же мысли выражал и стремился провести в жизнь военный министр генерал Д.А. Милютин. «Главная мысль, которою руководствуется Военное министерство в предположениях своих о преобразованиях в казачьих войсках, – говорил он во всеподданнейшем отчете по Военному министерству за 1868 г., – состоит именно в том, чтобы объединить, сколь возможно, казачье сословие с другим, совместно с ним обитающим населением под одним общим гражданским управлением, сохранив отдельность только в военном устройстве казаков, в собственном хозяйстве войсковом и военной администрации»[560].

Таким образом Д.А. Милютин, представитель в правительстве группы демократического цезаризма, проповедовавший принцип: «все для народа, ничего посредством народа», совершенно не считался с прошлым донского казачества. Ему чужда была многовековая история донского казачества, тем более история вольной Донской колонии, добровольно соединившейся с метрополией. Он видел в казаках не потомков вольных граждан Дона, а закрепощенное государству служилое сословие. Он не понимал, почему казаки продолжали держаться за свое старое историческое имя, за свои, хотя и ставшие призрачными, права. Поэтому он считал нужным «объединить казачье сословие» с крестьянским под общим гражданским управлением, сохраняя за казаками полностью всю военную тяготу, на них лежавшую, и в течение всего времени своего управления Военным министерством он следовал политике нивелирования казачества, подведения его под общие нормы.

Как мы увидим далее, казачество опасалось этого уравнения. Оно хорошо приняло судебную реформу, сочувственно отнеслось к освобождению крестьян на Дону, но приняло земство, по Положению 1864 г. (хотя и с поправками), как меру реакционную, по сравнению с былым самоуправлением станиц и особенно круга. Особенно тяжким показалось казакам, вековым хозяевам края, что жители городов и внедрившихся в войсковые земли слобод получили преобладающее число голосов в земстве.

В центральном управлении казачьими войсками в царствование Александра II произошел ряд изменений. 21 августа 1857 г. Департамент военных поселений был преобразован в Управление иррегулярных войск. В его составе учреждено было общее присутствие для рассмотрения законодательных и хозяйственных дел иррегулярных войск из 7 человек: один от Военного министерства, один от государственного контроля и 5 человек от казачьих войск (от Дона – один). Сообразно с этим Донское Войско платило 20 % на содержание Управления иррегулярных войск.

Все атаманы, начиная с 1846 г., были люди чуждые краю. Хомутова сменил в 1862 г. П.Хр. Граббе, правивший до 1865 г. со званием наказного, а в 1865–1866 гг. – войскового атамана. 10 октября 1865 г. наказным атаманом был назначен А.Л. Потапов, получивший 28 октября 1866 г. звание войскового наказного атамана. В 1868 г. войсковым наказным атаманом был назначен М.И. Чертков, правивший до 1874 г. Его сменил И.А. Краснокутский (18741881). Все царствование Александра III управлял Доном князь И.И. Святополк-Мирский (1881–1898). Из них только Граббе личною своею мягкостью и Краснокутский, прислушивавшийся к голосу земства, оставили добрую память на Дону. Главный недостаток всех их заключался в полной отчужденности от края, от его традиций и истории.

Правда, назначая Хомутова, Николай I оговорился, что, «как первую из важных обязанностей» атамана, он возлагает на него «попечение о неприкосновенном охранении всех прав и преимуществ, дарованных в бозе почивающими» его предками и им самим «любезно-верному Войску Донскому, и неизменное соблюдение утвержденного для оного положение…». Положение 1835 г., внесенное в Свод законов, действительно соблюдалось, но от прав и преимуществ Дона остались лишь слова торжественных грамот, вычитывавшихся в дни войсковых кругов (4 раза в году). Для грамот был сделан громадный серебряный ларец (из серебра, отбитого казаками у французов в 1812 г.). Ларец этот, в описываемую эпоху, подобен был роскошному гробу, в котором покоились останки донской вольности. И «войсковая хлеб-соль» после круга сделалась своего рода трапезой казачества после панихиды по дорогим покойникам.

Идея донской самобытности в 60—80-х гг. XIX в. стала достоянием немногих. На них смотрели как на чудаков, «казакоманов», своеобразных ретроградов. Действительно, многие, под предлогом самобытности Дона, хотели удержать за собою привилегированное положение, в котором они находились; многие были политическими реакционерами, верными слугами петербургского самодержавия. Однако, как это ни странно, казачество было всегда консервативно, несмотря на свой искренний и подлинный демократизм. Этот консерватизм исторически понятен. Золотой век казачества, век политической свободы, народоправства, привольной жизни был для казачества в прошлом. Новая эпоха приносила казачеству ограничение прав, ухудшение экономического и политического положения. Либеральная интеллигенция 60-х гг. видела улучшение жизни казачества в уравнении его с остальными гражданами России, в уничтожении тяжелой воинской поголовной службы казачества со снаряжением за свой счет, в «расказачивании» Дона. Объективные условия экономической жизни уже в 60-х гг. поставили вопрос об уничтожении казачества как особого сословия. Кто знает, как обстоял бы и как разрешился бы вопрос, если бы Россия твердо шла по пути свободы гражданской и политической. Фактически же после эпохи Великих реформ Дон утратил остатки своей автономии, а казачество осталось закрепощенным государству, как было при Николае I.

В настоящем очерке вполне уместно вспомнить выступление в защиту прав Войска, сделанное 3 декабря 1861 г. начальником штаба Войска Донского генерал-лейтенантом князем Дондуковым-Корсаковым, который подал военному министру свою замечательную «Записку о Войске Донском». Он указывал правительству на три «главные начала казачества»: 1) поземельное начало, 2) замкнутость Войска и 3) на выборное начало и другие особенные права самоуправления. Дондуков отстаивал запрещение помещикам на Дону продавать свои земли иначе, как лицам войскового сословия.

В 1873 г. было повелено образовать новые станичные юрты[561]. В XIX в. было принято называть новые станицы именами войсковых атаманов. Так образовались станицы Платовская, Иловайская, Хомутовская и т. д.

В высшем управлении Дона произошли изменения, которые были связаны с переменою лиц на престоле, с изменением организации Военного министерства и, наконец, с изменением общей политики в отношении казачества как сословия.

19 февраля 1855 г. атаманом всех казачьих войск стал наследник великий князь Николай Александрович. 8 августа 1863 г. он принял на Дону в войсковом круге знаки атамана Войска Донского. Путешествие его на Дон имело политический характер, ибо казачество было обеспокоено слухами о превращении казаков в крестьян. Приезд наследника, в связи с грамотой, подтверждающей права и привилегии Войска, имел целью успокоить казачество. После смерти великого князя Николая Александровича, 29 мая 1865 г., звание атамана всех казачьих войск перешло к следующему брату его, великому князю Александру Александровичу, который затем был на войсковом круге 31 июля 1869 г.

Явившись 21 мая 1870 г. на войсковой круг по случаю 300-летия Войска, великий князь Александр Александрович произнес речь, в которой, помимо обычных в его положении официальных выражений благодарности Войску за верную службу, содержалось и политическое заявление: «Наше общее желание – это чтобы наше славное русское казачество сохранилось и укрепилось на долгое время во веки веков». Впрочем, это говорилось по случаю 300-летнего юбилея донского казачества. В действительности же правительство руководилось по отношению к Дону и казачеству совершенно иными началами.

Чрезвычайно характерны в этом отношении слова императора Александра II, сказанные им казачьим депутатам, вызванным в Петербург для участия во Временном комитете для пересмотра казачьих законоположений. 5 ноября 1865 г. Александр II обратился к этим депутатам с знаменательной речью, в которой объяснил, что они вызваны, чтобы с их помощью «разъяснить истинные их нужды». Далее он высказался о судьбе казачества: «Я желаю, чтобы казачьи войска, оказавшие столько незабвенных заслуг Отечеству, сохранили и на будущее время свое воинское назначение. Твердо надеюсь, что казаки и впредь, когда понадобится, выкажут себя такими же молодцами, какими были всегда. Но я, вместе с тем, желаю, чтобы в устройстве казачьих войск военное их назначение было сколько возможно согласовано с выгодами гражданского быта и хозяйственного благосостояния. Казачье население, отбывая по-прежнему военную свою обязанность, может и должно в то же время пользоваться общими для всех частей империи благами гражданского благоустройства. К этой главной цели должны клониться все ваши труды, и мне приятно будет видеть, если вы достигнете ее…» Это были мысли, внушенные Александру II военным министром Д.А. Милютиным.

12 августа 1872 г. Александр II лично посетил войсковой круг и произнес речь, в которой напоминал Войску слова Николая I, сказанные в 1837 г., о том, что «лучшего доказательства своего уважения к доблестям Войска Донского он не мог дать, как назначив сына своего, наследника, их атаманом». Войско оправдало надежды Николая I и верно служило его сыну. Того же ждал Александр II и по отношению к своему сыну. Закончил свою речь Александр II словами: «Мне остается желать, чтобы Войско Донское, сохраняя доблести своего векового казачества, развивалось и в гражданском быту, согласно данным мною указаниям».

В выше помянутой записке князь Дондуков высказал пожелание, чтобы земли на Дону могли продаваться лишь лицам войскового происхождения. «В смысле казачества, – писал он, – постановление это имеет глубокое значение. Автономия каждой страны, несомненно, основана на поземельном начале. Продажа земель иногородним ввела бы в Войско новый, независимый от сего учреждения элемент…»

Дондуков упускал из виду, что заселение войсковых земель крестьянами, совершенное донского старшиною в XVIII и дворянством в начале XIX в., имело уже роковое значение для Войска. Уже в 1861 г. на Дону треть населения составляли крестьяне, получившие право собственности на свою землю. Дондуков рекомендовал распространить и на крестьян ограничение, тяготевшее на помещиках. В своем роде совет этот был логичен.

Замкнутость Войска выражалась в запрещении чинам его выписываться из войскового сословия, а лицам других сословий записываться в Войско. Причину замкнутости Дондуков правильно видел в истории Дона: «Несколько веков казаки пользуются самостоятельностью; в XVII в. <…> они составляли отдельное вольное общество, имевшее свои уставы, свои права, коими на войсковых сборах или кругах, всенародною подачею голосов решались вещественные вопросы и избирались войсковые атаманы… Имена Ермака и некоторых популярных атаманов еще очень свежи в памяти народной… Как гражданин, каждый простой казак считает себя, с некоторым основанием, несравненно выше всех прочих податных сословий России. Выборное начало и другие либеральные права, составляющие основу казачества на Дону, развили в нем чувства личного достоинства и самостоятельности…» На Дону развиты «понятия, которых далеко чужда общая масса населения России…». Поэтому, заключал Дондуков, «приписка нового иногороднего элемента всегда будет встречена казаками с крайним неудовольствием, может даже быть, и с гласным ропотом, как нарушение одного из самых близких сердцу казака постановлений. При свойственном казакам недоверии и подозрительности подобная мера непременно заставит их опасаться за прочность существования самого Войска и возбудит недоброжелательство к правительству в населении, исключительно привязанном и преданном имени государя…»

«Выборное начало, – продолжал Дондуков, – составляет одно из существенных прав Войска Донского, которым масса сословия преимущественно дорожит. Простой казак гордится на станичных выборах и сборах своим правом голоса наравне с прежним своим командиром полка, офицерами, генералами, если они граждане одной с ним станицы…» «Другая не меньшая привилегия казаков состоит в праве собирать станичные сборы для обсуждения нужд…» Одна из главных привилегий Войска – «право иметь отдельную от государственной – войсковую казну, составлять собственный бюджет…». Затем Дондуков перечислял права на рыбную ловлю, манычскую соль и на недра (грушевский антрацит).

Дондуков, видимо, знал о проектах Петербурга уничтожить выборное начало на Дону, потому что особенно горячо отстаивал его. «Неоспорима истина, – писал он, – что зло, могущее произойти от выборного начала, несравненно менее зла и легче переносится, чем то, которое проистекает от личного произвола начальника или от самовластного управления краем». Дондуков напоминал о чтении грамот на шести ежегодных войсковых кругах, о тревожных опасениях казачества, протестовал против централизации в Петербурге, поглощающей все местные интересы и вопросы казачьих войск, против мысли «подчинить одному единообразному положению все казачьи войска». Нарушение основных начал Войска Дондуков считал «рановременными, чтобы не сказать опасными». Заканчивал свою записку Дондуков здравою мыслью, что «время, обстоятельства и улучшение гражданского быта прочего населения России могут вызвать интерес казаков к перемене настоящего их положения и облегчат правительству, если оно имеет это в виду, слияние казаков с единообразными началами прочих губерний империи». Таким образом, Дондуков хорошо понял и отлично объяснил причину, почему казачество так упорно держалось за свой быт и за свои права: свободные граждане некогда свободной и независимой колонии опасались попасть в то тяжкое положение, спасаясь от которого бежали в Дикое поле их предки, – положение, в котором пребывала почти неизменно, в течение веков, крестьянская Россия. Уничтожение казачества справедливо казалось донцам распространением и на Дон того политического и гражданского рабства, в котором пребывала метрополия.

Князь Александр Михайлович Дондуков-Корсаков, назначенный на Дон в 1859 г., сгруппировал вокруг себя местную интеллигенцию и сумел благодаря этому глубже познакомиться с историей и современным положением Дона, нежели Хомутов, пробывший на Дону много лет[562]. К сожалению, голос Дондукова-Корсакова не был услышан в Петербурге, и реформы 60-х гг., касавшиеся казачества, были осуществлены без всякого внимания и справок с донским историческим правом.

Эпоха Великих реформ отразилась и на Дону общественным подъемом, желанием местного общества принять участие в возможных реформах. Однако вся преобразовательная работа этого времени сосредоточилась в руках чиновников, преимущественно петербургских, которые пытались многократно и бесплодно разрешить своими силами и своим умом вопрос о судьбе казачества. С этою целью в 50—70-х гг. утвержден был ряд бюрократических комиссий. Первою из таких комиссий был комитет в Новочеркасске. Ввиду того что с 1835 г. последовало много отдельных законов и распоряжений, касавшихся Войска, атаман Хомутов еще с 1856 г. ходатайствовал об учреждении под его председательством особого комитета для собрания и приведения в систему всех вышеназванных дополнений и изменений. 10 октября 1859 г. были учреждены временные комитеты во всех казачьих войсках. В том числе в Новочеркасске был учрежден «временный комитет для составления проектов положения о Донском Войске». Председателем его был наказный атаман.

Образование этого комитета было вызвано рядом адресов с Дона от имени войскового общества. Особенно известен адрес Кузнецова[563]. Однако представители общества не были привлечены в комитет, состоявший, помимо атамана, всего из трех членов. Таинственность работ комитета пробудила подозрительность и вызвала слухи, что комитет этот, прозванный «кодификационным», собирается уничтожить права и преимущества Войска. Довольно единодушны были заявления о том, что члены комитета должны быть выбраны. Н.И. Краснов, тогда офицер Генерального штаба, составлявший географическое и статистическое описание земли Войска Донского (вышло в свет в 1863 г.), отметил в официальном издании: «В настоящее время вопрос о правах и повинностях казаков составляет главнейший предмет толков, и донцы желали бы обсудить этот вопрос сами, образовав из себя собрание и заявив в нем свои мнения и искренние желания передать их на рассмотрение правительства. Всякое же постановление помимо их заявления возбуждает в донцах неудовольствие и нелюбовь к иногородним, которых они называют «русскими», считая себя как бы отдельным народом…»

Боязнь Дона, что его превратят в губернию (дореформенного тогда типа), обратят казаков в крестьян, вызвала обнародование грамоты 8 сентября 1863 г., в которой Александр II подтверждал права и преимущества Дона. По словам Погодина, свита цесаревича Николая Александровича, сопровождавшая его на круг 8 августа 1863 г. в Новочеркасске, отмечала «стремление донских казаков к автономии и независимости»[564].

В казачьей массе проявилось брожение. Откликом на последнее были: сокращение срока службы с 25 до 15 лет и вызов депутатов от станиц в кодификационный комитет. В связи с этим были дважды возбуждены ходатайства об отсрочке закрытия комитета (4 декабря 1862 г. срок был продолжен по 1 июля 1863 г., а затем по 1 января 1865 г.). Участие станичников имело большое значение для работы комитета.

Однако петербургскими канцеляриями донской проект был признан «не соответствующим духу новейшего законодательства»; особенно не понравились в нем элементы автономного характера. В Петербурге заявили, что реформы нужны не одному Дону, а и всем казачьим войскам. Поэтому донской проект[565] был положен под сукно, а в Петербурге, 2 октября 1865 г., при Управлении иррегулярных войск был учрежден временный комитет для пересмотра казачьих законоположений. Для участия в этом комитете были вызваны представители (по одному от каждого казачьего войска, до избрания наказного атамана каждого войска).

5 ноября 1865 г. Александр II сказал этим депутатам известную уже нам речь. Начальник же Управления иррегулярных войск, генерал Карлгоф, заявил тогда же: «Казачьи войска нуждаются в улучшении гражданского своего быта более, чем военного устройства». На первый план ставил он введение земских учреждений и судебной реформы в казачьих областях. В этом духе и велись работы комитета. В общем, нужно признать, что казачьи «депутаты» в комитетах по казачьим делам играли лишь роль экспертов. Составление проектов шло чисто чиновничьим путем. Понятное дело, что мысль о донской областной самобытности, о донской автономии была совершенно чужда чиновникам Управления иррегулярных войск. Проекты приспособления Великих реформ к Дону были сделаны комитетом без всякого соображения с историческими правами Дона. Работа комитета, закончившаяся в 1872 г., носила чисто бюрократический характер. К тому же на Дону появился энергичный законодатель, в лице атамана Потапова, выработавший один за другим проекты, касавшиеся Войска. Но нельзя обойти молчанием выступление четырех донских депутатов в комитете, в 1867 г., по поводу проектов изменения образа служения казачества. Они очень решительно заявили, что «ненарушимость настоящего образа служения Войска Донского утверждена высочайшими грамотами и императорским словом четырех монархов, в последний раз столь недавно» (1863). «Всякая перемена его была бы принята донцами с прискорбием, как нарушение пожалованных им привилегий…» И протест их имел успех весьма серьезный. Однако должно признать, что это выступление было исключением, и «реформы», вырабатываемые в Петербурге, следовали одна за другою без всякой справки с историческими правами Дона и желаниями казачества.

Дальнейшие преобразования центрального управления казачеством заключались в следующем. Согласно высочайше утвержденному 1 января 1869 г. Положения о Военном министерстве, Главное управление иррегулярных войск, заведуя всеми делами по военному и гражданскому устройству всех казачьих войск, сосредоточивало в себе делопроизводство по законодательной, строевой, хозяйственной, судебной, межевой и административной частям сих войск.

Из обязанностей Главного управления интересно отметить: а) наблюдение за точным исполнением издаваемых для казаков законоположений и б) соображение о применении преобразований, предпринимаемых в государстве к казачьим войскам, сообразно условиям их быта.

Согласно Положению 1869 года, совещательный комитет Главного управления иррегулярных войск был переименован в комитет иррегулярных войск и по-прежнему должен был рассматривать все законодательные и хозяйственные вопросы, касавшиеся военного и гражданского быта казачьих войск. Под председательством начальника Главного управления комитет состоял из его помощника и 5 членов от казачьих войск (из них один от Донского войска).

В 1872 г. была уничтожена канцелярия временного комитета для пересмотра казачьих законоположений, а члены временного комитета вошли в состав комитета иррегулярных войск. В случае убыли члены временного комитета не должны были замещаться новыми, за исключением представителей от Донского войска. Вскоре, однако, комитет вновь стал дополняться членами от войск.

27 октября 1879 г. Главное управление иррегулярных войск было переименовано в Главное управление казачьих войск, а комитет при нем в комитет казачьих войск[566]. Таким образом, к концу царствования Александра II создан был целый казачий департамент в составе Военного министерства. Департамент этот (Главное управление) стал почти единственным законодателем по делам казачьих войск. Это нашло себе выражение даже в сфере кодификации.

А именно 5 июня 1869 г. был высочайше утвержден доклад главноуправляющего II отделением собственной его императорского величества канцелярии о том, чтобы не вводить в продолжение Свода законов узаконение по гражданскому управлению казаков. Сделано это было под предлогом «производящегося в Военном министерстве пересмотра узаконений, относящихся до казачьих войск».

Благодаря этому кодификация гражданских законов, касающихся казачьих войск, перешла в руки Главного управления иррегулярных (позднее – казачьих) войск. Последнее стало с 1 января 1865 г. издавать ежегодно «Сборник правительственных распоряжений по казачьим войскам» (до смерти Александра II их вышло 17 вып.). Эти «Сборники» и составляют основу своеобразного «казачьего права», созданного трудами петербургских канцелярий в течение почти 52 лет (1865–1917). Материал, заключающийся в «Сборниках», мало кому известен, дочти недоступен и совершенно не разработан специалистами по административному праву.

Глава 34

Административные реформы на Дону и судьба казачьих привилегий при Александре II

Политика объединения Донского края с Россией и уравнение его с другими местностями империи нашла себе выражение в весьма значительном акте. Старинное наименование края земля Войска Донского продолжало напоминать о том времени, когда вольная колония имела свое государственное бытие. В начале мая 1870 г. было официально отпраздновано 300-летие Войска Донского (вернее говоря, 300-летие грамоты царя Ивана Грозного, от 1570 г., посланной на имя Войска). Этот же день был избран для того, чтобы уничтожить историческое имя края. «Для согласования наименования земли Войска Донского и войскового правления Войска Донского с принятыми наименованиями в империи» Александр II повелел: «землю Войска Донского переименовать в область Войска Донского», а правление из войскового в областное»[567]. Акт этот имел, несомненно, определенное политическое значение и вовсе не был обычным и заурядным административным распоряжением.

В административном отношении к царствованию Александра II относятся следующие реформы.

Высочайшим указом 10 октября 1865 г. наказному атаману Войска Донского генерал-адъютанту Граббе были присвоены права генерал-губернатора и звание «войскового атамана», причем, в видах облегчения его, для дел обычного управления была учреждена особая должность наказного атамана[568].

28 октября 1866 г., при назначении атаманом генерал-адъютанта Потапова, он был наименован войсковым наказным атаманом Войска Донского, с присвоением, собственно ему лично, прав генерал-губернатора и командующего войсками военного округа, причем должности войскового атамана и наказного атамана, учрежденные в 1865 г., были упразднены[569]. 23 марта 1868 г. все права, предоставленные лично генерал-адъютанту Потапову, было определено присвоить званию войскового наказного атамана Войска Донского[570]. Таким образом, в 1866 г. было снова уничтожено историческое имя войскового атамана, восстановленное было в 1865 г. Очевидно, вспомнили, что войсковым атаманом войска Донского, как и других казачьих войск, числился наследник престола, – и вернулись к наименованию «войскового наказного атамана».

В 1871 г. были изданы новые правила о порядке управления Войском Донским во время отсутствия или болезни войскового наказного атамана. Затем войсковому наказному атаману было предоставлено поручать исполнение некоторых из возложенных на него обязанностей по текущим делам, относящимся до гражданской части, на помощника председателя областного правления (впоследствии на помощника войскового наказного атамана по гражданской части).

Получивши права командующего войсками военного округа, войсковой наказной атаман получил и право «избирать», то есть назначать командиров донских полков.

В руках войскового наказного атамана была сосредоточена вся власть над краем, в гражданском отношении – приравненная к власти генерал-губернатора, в военном – к власти командующего военным округом. 23 апреля 1870 г. было высочайше утверждено временное положение о преобразовании войскового правления[571], а в 1875 г. – новый штат областного правления Войска Донского[572].

Реформы этой эпохи на Дону характерны отрицанием выборного начала: не только был отвергнут (впрочем, не без основания) проект войскового правления, чтобы судебные следователи на Дону избирались дворянством (1861), но и была отменена выборность должностей по войсковому управлению: в 1866 г. – окружных стряпчих, в 1867 г. по судебному, а в 1868 г. по административному ведомству. 23 апреля 1870 г. войсковое правление было окончательно перестроено по образцу губернских. Было учреждено общее присутствие правления, под председательством войскового наказного атамана, в составе: а) помощника председателя войскового правления, на правах и обязанностях по сему правлению вице-губернатора, и б) трех советников. В присутствии, по делам вверенных им частей, могли находиться начальники 4 отделений, на которые разбита была канцелярия правления. Помощник председателя стал «избираться» атаманом, а не дворянством; советники и казначей должны были избираться земством Войска Донского, тогда еще не существовавшим. С этого времени весь состав правления сделался фактически чисто бюрократическим, назначаемым сверху. Таким образом, последние остатки выборности администрации были уничтожены.

Согласно новому Положению и штатам областное правление составили общее присутствие и канцелярия. К областному правлению были причислены: чертежная, типография и архив, чиновники особых поручений.

Канцелярия правления была разделена на канцелярию присутствия и отделение: 1-е и 2-е распорядительные, хозяйственное, счетное, врачебное, строительное, лесное и межевое. Во главе соответственных четырех последних отделений стояли, с правами советников правления, областные: врачебный инспектор, инженер-архитектор, лесничий и землемер.

Сообразно с этим были преобразованы и местные административные учреждения на Дону, высочайше утвержденные 5 декабря 1867 г. временные правила об устройстве полиции в округах Войска Донского, а затем закон 1 июля 1868 г. реорганизовал местное управление на Дону. Вместо «сыскных начальств» были учреждены в каждом гражданском округе (области) Войска Донского «окружные полицейские управления», состоявшие из окружных начальников, их помощников и общих присутствий. В состав общих присутствий, кроме окружных начальников и их помощников, входили сословные представители. Округа были разделены на участки, которыми заведовали подчиненные окружному управлению «участковые заседатели» (исполнительные полицейские чиновники на правах становых приставов). Этим заседателям были подчинены не только волостные правления, волостные старшины, но и станичные атаманы, чем было унижено это старинное звание.

Городовое положение 1870 г. не было распространено на городские поселения Донского войска под тем предлогом, что Новочеркасск составлял часть юрта местных станиц и лица, имевшие в нем недвижимость, были лишь временными владельцами занятых ими мест, не обложенными денежными сборами. До 1881 г. жители Новочеркасска не имели ничего общего между собою в делах общественного управления. Интересы общества торговых казаков ведались специальными учреждениями; станичные обыватели управлялись на основании положения об общественном управлении в казачьих войсках. Прочая масса населения подчинялась административным органам, не зависевшим один от другого: областному правлению, комитету по устройству гор. Новочеркасска, городскому полицейскому управлению и квартирной комиссии.

Расходы на благоустройство города производились из войсковых сумм и особого капитала.

В 1870 г. было издано Положение об общественном управлении в казачьих войсках[573], проникнутое духом уравнения казачества с крестьянством в области бесправия. Согласно этому положению, станичное управление составляли: а) станичный сход; б) станичный атаман со станичным правлением и в) станичный суд. Поселковое управление составляли: а) поселковый сход и б) поселковый атаман. Поселковое управление учреждалось во всех поселках, имеющих особые земельные наделы и не менее 30 дворов. Положение 1870 г. явилось воспроизведением «Положения 19 февраля 1861 г. об устройстве сельских обществ и волостей», но были допущены и некоторые отступления.

Отступления эти заключались в следующем: 1) станичный сход составлялся из всех домохозяев, причем более отдаленные поселки могли посылать лишь некоторое число доверенных, если они затруднялись прислать всех домохозяев; б) станичный сход мог поручить менее важные дела станичному правлению с обязательным присутствием в нем не менее 3 доверенных от схода; в) станичный суд не мог налагать телесных наказаний; г) станичный атаман, помимо лежащих на волостном старшине обязанностей по делам полицейским и общественным, нес некоторые обязанности по отбыванию войсковыми обывателями военной службы; д) наконец, станичный сход рассматривал дела чисто казачьи: ходатайства о предоставлении служилым казакам льгот от службы; распределение внутренне служащих нижних чинов на внутреннюю по войску службу и в полицейские учреждения; поверку очередей служилых чинов общества и т. п.

Таким образом, Положение 1870 г. применило к станичному управлению общеимперские (крестьянские) нормы, усилило власть атамана и станичного правления и лишило всех недомохозяев права голоса на сходе. Последнее ограничение совершенно противоречило исконному праву казачества. Оправдываемая численным разрастанием станичных обществ, эта мера введена была вместо системы представительства и имела целью поддержание патриархального начала.

Таким образом, старый демократический уклад местной казачьей жизни был потрясен законом 1870 г. Старинное право всех, без исключения, казаков участвовать в станичном сборе было отнято. Правда, на сборы являлись по-прежнему и те, которые не были домохозяевами (сыновья, братья), общественное мнение составлялось на неофициальных собраниях (по праздникам) у станичной избы; но право решающего голоса перешло исключительно к домохозяевам. Введение баллотировки шарами обеспечило контроль за тем, что голосуют только имеющие право голоса.

Мера эта, имевшая реакционно-политическое значение, не была оправданна в жизни и с деловой точки зрения, на которую ссылались ее авторы. И в 1870-х, и в 1880-х гг. по-прежнему трудно было созвать («согнать») станичный сход, на котором присутствовали бы все домохозяева. Отрицательные же черты веча, «круга», сохранились полностью[574]. Отметим, мимоходом, что в эту эпоху шло сильное развитие «хуторов», то есть поселков, выселившихся из станицы. Прежние «приказные», ведавшие хуторами, стали теперь «хуторскими (поселковыми) атаманами».

Усиление административного контроля над деятельностью станичного управления, по Положению 1870 г., выразилось в том, что, за неимением в казачьих войсках должностных лиц и учреждений, соответствующих губернским и уездным по крестьянским делам учреждениям, ближайшее заведование и надзор за ходом станичного и поселкового управления были возложены на окружных начальников и войскового наказного атамана. Это обстоятельство усилило значение личного начала и усмотрение, особенно в связи с отменою выборности администрации.

Окружной начальник мог представлять мировому Съезду об отмене приговоров станичного суда даже без просьбы о том лиц, коих касался приговор. Он мог временно устранять станичных и поселковых атаманов от должности, делать им выговоры, замечания и подвергать их аресту до 7 дней. Начальник области мог окончательно удалять от должности станичного и поселкового атамана и предавать их суду. Он же мог приостановить, по жалобе на решение схода, исполнение станичного приговора.

Таким образом, уничтожение остатков народовластия не сопровождалось переходом к системе представительства; наоборот, насаждалось начало административного усмотрение.

Однако и эта весьма тяжкая для казачества организация надзора за станичным управлением показалась недостаточной войсковому начальству, и, по ходатайству, 12 мая 1878 г.[575] областному правлению было предоставлено: 1) издавать инструкции станичным обществам и должностным лицам станичного управления и 2) производить ревизии через окружных начальников и через особо назначенных чиновников.

Таким образом, в гражданском управлении области сверху донизу было проведено начало назначения, вместо выборности, за исключением станичного управления. Но и последнее было подвергнуто придирчивому контролю, звание станичного атамана унижено и приравнено к званию волостного старшины, а право казачества на участие в местных делах ограничено.

В области военного управления, несмотря на мероприятия Николаевского царствования, Войско Донское сохраняло некоторые особенности, имевшие связь как с его былым государственным укладом, так и с особенностями казачьей военно-служебной организации. И в этой области эпоха Александра II была эпохой объединения Дона с империей.

24 декабря 1860 г. были переименованы: войсковое дежурство в войсковой штаб, правитель дел штаба военного управления войска Донского в помощника начальника войскового штаба. Всему войсковому штабу придана была организация военно-окружного управления. В связи с этим «военные округа» Войска Донского были переименованы в «отделы», а заведовавшие этими округами «окружные генералы» и «окружные дежурства» – в «атаманов отделов» и «управление отделов». Новый штат внутреннего военного управления Войска был определен изданным в 1874 г. новым Положением о военной службе донских казаков, а в 1875 г. издано Положение об управлении военными отделами Войска.

Некоторая обособленность в строевом управлении донцов была сильно сокращена в царствование Александра II. Так, 18 января 1869 г. донские казачьи полки были подчинены начальникам кавалерийских дивизий во всех военных округах, кроме Варшавского, где донские казаки по-прежнему остались в ведении походного атамана[576]. Включение казачьих полков в состав дивизий оправдывалось желанием усилить надзор за строевой частью казачьих войск, ибо, с окончанием кавказской войны, казаки несли исключительно полицейскую и кордонную службу.

В 1870 г. к казачьим войскам был впервые применен дисциплинарный устав[577]. Как мы знаем, взаимные отношения донского офицерства и казачества исторически складывались в духе более свободном, нежели в российской армии, воспитывавшейся со времен петровских артикулов на беспощадной, чисто внешней дисциплине. Таким образом, это чисто военное мероприятие имело свое политическое значение для донского казачества.

В 70-х гг. произошло перевооружение Войска скорострельными ружьями, причем половина расходов по перевооружению упала на войсковые средства, а половина на казну. Новое оружие стало войсковой собственностью, подлежащей сдаче в войсковые склады. Мера эта, на первый взгляд чисто административного характера, получила характер политический. Прежде казачество выходило на службу и возвращалось с нее со своим огнестрельным оружием. Теперь казачество оказалось наполовину разоруженным во время пребывания своего на Дону. Это остро почувствовалось казаками, вернувшимися с турецкой войны 1878 г., и возвращение ружей в склады было встречено ими с крайним неудовольствием. Инстинкт не обманул казаков.

В области финансовой Войско утратило, в царствование Александра II, и право определения своего бюджета, и все свои привилегии, которые остались лишь на бумаге. Одной из главнейших привилегий Войска, как единой организации, считалось в императорской России право на землю, то есть на всю территорию области. При Александре II даже это право подверглось сомнению, правда лишь в форме «мнения» комитета для пересмотра казачьих законоположений, а не в форме правительственного акта. Но самая возможность появления подобного мнения высокохарактерна для определения того, как относились в то время к историческим правам Дона.

Комитету для пересмотра законоположений пришлось рассматривать любопытный проект о разрушении казачьей общины. Предполагалось применить к казакам Положение 24 ноября 1866 г. о поземельном устройстве государственных крестьян. Положение это предусматривало возможность раздела земли между членами общины (по большинству 2/3 голосов общества) и установление права частной собственности на подворные участки. В результате произошла бы довольно быстрая мобилизация земель, сосредоточение ряда участков в одних руках, приобретение земель лицами невойскового сословия. Естественным результатом разрушения общины должны были быть введение общеимперского устава о воинской повинности и разрушение казачества. На это правительство идти не решилось, и комитет признал, что «земли станичных обществ, составляя неприкосновенную их собственность, не могут выходить ни в какой своей части из общественного владения в чью-либо частную собственность».

Не менее интересен ответ комитета на вопрос, поставленный несколькими казачьими войсками о том, «какими правами должно пользоваться собственно каждое войско, как особое учреждение, в отношении состоящих в его распоряжении войсковых земель». Комитет, который рассматривал уже помянутый выше проект полного разгрома даже станичных общин, уклонился от особого обсуждения вопроса о правах отдельных войск. Он глухо сослался на то, что в отношении этих войск вопрос этот разрешен высочайшими грамотами (например, в отношении Войска Донского). Во всяком случае, комитет признавал «предрешение вопроса о правах казачьих войск на земли тем более бесполезным, что правительство, как верховный владетель, имеет право (!) распорядиться этими землями сообразно со своими видами, обстоятельствами и потребностями местного населения, будет ли об этом сказано в положении о поземельном устройстве казачьих войск или нет…».

Таким образом, войска стояли на исторической точке зрения и хотели лишнего подтверждения в законе земельных прав казачьей войсковой общины. А чиновники Главного управления давали ответ, на основании которого выходило, что метрополия могла отменить права, подтвержденные даже высочайшими грамотами ряда монархов. В этом постановлении своем чиновники петербургской канцелярии предвосхищали те положения, которые легли в основу земельных проектов социал-революционеров и родственных им партий начала XX в.

Подобно тому как правительство не решилось отменить право Войска, как единой общины, на всю войсковую землю, точно так же, в 1867 г., оно должно было сделать соответственное постановление о войсковых капиталах. В этом году было постановлено, что «войсковые капиталы Донского и других иррегулярных войск составляют собственность целого войска, как особого государственного установления». При взысканиях или сложении долгов в эти капиталы (кроме сложения взысканий до всемилостивейшим манифестам), а равно и по всяким другим случаям к ним применялись правила, установленные для производства дел по казенным суммам; при обращении же этих капиталов в государственном банке проценты на них должны были платиться наравне с частными вкладами[578].

Войсковые капиталы составлялись: 1) из пособия от казны взамен прежнего хлебного и денежного жалованья, взамен питейных сборов, из пособия на пенсии и пособия и т. п.; 2) из дохода с войсковых оброчных статей; 3) из сборов с торговых казаков и сборов с торговли вообще.

Расходовались войсковые капиталы на содержание органов собственно войскового управления, а также управления казачьими войсками в Военном министерстве и при главных местных начальниках (например, походного атамана); на содержание строевых частей и команд, служивших внутри войска, содержание артиллерийских лошадей; жалованье офицерам и внешней (вне Дона) военной службе, пособия при выходе на службу и пенсии; содержание школ, училищ, почт, больниц и вообще все расходы по внутреннему благоустройству.

Таким образом, войсковые капиталы в их приходно-расходных статьях являлись не чем иным, как остатком былого государственного бюджета республиканской колонии, сперва независимой, потом автономной. Только имея это в виду, и можно понять, почему Войско продолжало из своих средств уплачивать те расходы, которые в остальных губерниях Российской империи относимы были всецело на общегосударственный счет.

В 1871 г. издано было особое «положение об управлении общим войсковым капиталом» Войска Донского[579]. По этому закону деление войсковых средств на различные войсковые капиталы было уничтожено, и все они объединены были в один «общий войсковой капитал», находящийся в исключительном ведении Военного министерства, исполняющего в отношении их обязанности Министерства финансов. Непосредственное же управление войсковым капиталом поручено было областному правлению, которым составляется смета этого капитала, утверждаемая Военным советом.

Все денежные суммы Войска, ввиду создания единства государственной кассы, были сосредоточены в кассах Министерства финансов, которые и стали производить платеж непосредственно кредиторам Войска.

Наконец, было постановлено, что войсковое начальство не имеет права собственною властью вводить какие-либо новые сборы в Войске. Если бы представился удобный случай к учреждению нового в пользу Войска дохода, то войсковое начальство обязано было представить об этом на разрешение Военного министерства, равно как и о всяком новом расходе, не предусмотренном сметою.

Подобный закон явился естественным следствием постепенного объединения Дона с Россией. Им окончательно уничтожалась финансовая автономия Войска. Войско лишалось права определять свои приходы и расходы самостоятельно. После уничтожения в 1870 г. последних остатков выборного начала в управлении Доном и финансовая автономия являлась уже аномалией: она была бы лишь автономией местного генерал-губернатора, назначенного сверху и подчиненной ему, тоже назначенной сверху, администрации. Было естественно провести по отношению к Дону и единство государственной кассы, и подчинение бюджета верховным государственным установлениям. Но, к несчастью для Войска, бюджет его, как и все управление им, были постановлены в полную зависимость от усмотрения Военного министерства, а войсковые средства продолжали расходоваться на статьи, обычно покрываемые из средств общегосударственных. Лишившись финансовой автономии, Войско не получило финансовых облегчений.

В царствование же Александра II созданы на Дону казенная и контрольная палаты и акцизное управление, то есть органы финансового управления общеимперского типа.

Как упомянуто выше (в главе о финансовых льготах казачества в XVIII–XIX вв.), казачество лишилось в 1862 г. своей винной регалии, а в 1880 г. – соляной регалии. Утрата винной регалии особенно тяжко отразилась на местных казачьих финансах, в особенности же на доходах станичных обществ. Сперва войсковая администрация отобрала доход вина от станиц в свое бесконтрольное распоряжение, а потом государство отобрало этот доход от Войска в общегосударственную казну. Процесс этот совершился следующим образом.

С 1843 г., когда в Войске введена была откупная система, право розничной торговли было отнято от станиц. Весь доход от вина стал поступать в Войско, которое уже от себя отчисляло по 50 коп. на каждую душу мужского пола. Из этих денег составлялись станичные капиталы, которые расходовались на постройку церквей, на пособие станичникам в случае неурожая и т. п. Однако в 1850-х гг. было предписано построить станичные общественные здания, и небольшая часть запасных капиталов была на это затрачена.

В 1863 г., при замене откупной системы акцизною, литейный доход был отобран от Войска в казну. В возмещение этого дохода Войску определили выдавать ежегодно сумму в 1 239 000 руб., которая затем перестала увеличиваться. Таким образом, доход Войска, основанный на его регалии, был сильно урезан. Еще хуже пришлось станицам. Войсковое начальство отпускало с 1863 по 1870 г. произвольные суммы (от 213 до 350 тыс. в год) станицам, но в 1870 г. отпуск этот прекратило и стало оплачивать из этих денег лишь земские сборы, упадавшие на казачьи земли (всего ежегодно не более 166 000 руб.). Так постепенно сошел на нет питейный доход станичных обществ, некогда весьма значительный[580].

Привилегированное положение казачества как вольного, неподатного сословия уничтожилось в 1880-х гг., когда с русского крестьянства (законами 18 мая 1882 г. и 28 мая 1885 г.) была снята тягота подушной подати. Свобода же казачества от прямого (поземельного) обложения утратила свое значение фактически, когда, в связи с ростом доходности земли, поземельный налог стал составлять все меньшую часть этой доходности. Наконец, на казачество были распространены новые виды прямого обложения: гербовый сбор, налог на наследство, налог на процентные бумаги и квартирный налог. Свобода от таможенных пошлин утрачена была в XVIII в., а свобода от торгового обложения, при полной возможности торговать на Дону всем русским подданным и иностранцам, тоже потеряла свое значение для казачьей массы.

Своеобразной чертой автономии Дона являлась сосредоточенность местных дел на месте, на Дону. Разрушение ее, начавшееся при Александре I, но затем приостановленное в реакционных и милитаристских целях при Николае I, возобновилось при Александре II. Учебное дело передано было в Министерство народного просвещения. Почтовое дело, а с 1867 г. – дела о воинской повинности лиц невойскового сословия были переданы в Министерство внутренних дел. Питейное дело перешло в Министерство финансов; контроль из войскового в государственный. Подчинены были Министерству юстиции судебные учреждения, преобразованные в 1873 г. по закону 1864 г. В 1870-х гг. распространена была на Дон деятельность Министерства путей сообщения. В 1900 г. управление горной и соляной частями передано было в Министерство земледелия. В 1901 г. управление городов области, кроме Новочеркасска, подчинено было Министерству внутренних дел. Кроме того, в области были открыты отделения Дворянского и Крестьянского банка и введены податная и фабричная инспекции. Таковы были административные преобразования во второй половине XIX в., направленные к объединению Дона с империей.

В области духовного управления объединение Дона с Россией достигнуто было, собственно, уже при Николае I. Однако казачество, по старой памяти, искало у войсковой администрации защиты от религиозных гонений и иногда находило ее. Так, в конце 1880 г. войсковой наказный атаман Краснокутский не позволил опечатывать молитвенные дома раскольников и защитил казаков-старообрядцев, приемлющих священство от миссионера единоверческой церкви. С 1842 г., когда учреждена была Кавказская епархия, донские архиепископы стали именоваться Донскими и Новочеркасскими. В 1871 г. учреждено было викариатство Аксайское.

Глава 35

Реформы: крестьянская, судебная и воинской повинности. Сословия при Александре II. Земельные законы

Так называемая эпоха Великих реформ принесла Дону, в административном отношении, лишь ухудшение. Старые исторические права Войска как единой организации и права казачества в лице его отдельных граждан были сведены на нет. Из так называемых Великих реформ 60-х гг. одновременно со всею Россией осуществлена была лишь крестьянская (в 1861 г.). Из остальных – реформа судебная и земская были осуществлены на Дону с некоторым опозданием против Европейской России. Реформы университетская, городская и воинской повинности не имели значения для Дона. Первою реформой была крестьянская.

Рескрипт 20 ноября 1857 г., положивший начало делу освобождения крестьян, вызвал различное к себе отношение со стороны донских помещиков и донских крестьян.

Донское дворянство было неприятно поражено рескриптом. Оно всего 62 года пользовалось правом на владение крепостными. Понятно поэтому, что оно откликнулось на призыв Александра II одним из последних. Только 6 июня 1858 г. был дан рескрипт наказному атаману Войска Донского с повелением учредить на Дону комитет об улучшении быта помещичьих крестьян. При этом, вместо выражения благодарности за стремление дворянства содействовать исполнению намерений правительства, в рескрипте атаману были употреблены выражения: «Признавая необходимым, чтобы проект положения по сему поводу был составлен на тех же главных началах, кои указаны уже мною дворянству различных губерний…» Эта замена благодарности указанием на необходимость исполнить предуказание правительства произошла вследствие того, что донские помещики, подобно московским и харьковским, в постановлении своем о необходимости открытия комитета, выразили мысль о согласовании общего проекта с местными условиями. Правительство увидело в этом заявлении желание донских помещиков похоронить вопрос об освобождении крестьян.

«Комитет об улучшении быта помещичьих крестьян в Войске Донском» открылся 21 сентября 1858 г. и работал более 6 месяцев, причем в марте 1859 г. ему было дано еще 40 дней отсрочки. Число крепостных людей мужского пола в земле Войска Донского определялось официально в 127 154 человека.

Между тем весною 1858 г. слухи о воле распространились среди донского крестьянства, и в Донецком округе произошли серьезные беспорядки, охватившие целый ряд имений[581]. Крестьяне полагали, что воля уже объявлена, а помещики скрывают ее. Для подавления движения были двинуты казаки и – одновременно – были приняты меры к разъяснению истинного положения вещей.

В марте 1861 г. был опубликован Манифест 19 февраля, вызвавший бурную радость донского крестьянства. Усадьбы опустели, ибо дворовые, воспользовавшись льготным циркуляром, немедленно же покинули своих господ. 16 марта 1861 г. открылись войсковое по крестьянским делам присутствие и окружные комиссии. Летом 1861 г. Войско было разбито на мировые участки и были введены мировые посредники.

«Воля» прошла мирно. «Тревожное настроение умов и неповиновение помещичьих крестьян» наблюдалось лишь в 1-м участке Хоперского округа у помещиков Курниковых, а особенно в слободе Махече, куда посланы были две сотни казаков. Но попытка чиновника особых поручений при начальнике штаба полковника Иловайского, по жалобе помещика Туроверова, с экзекуционной командой взыскать с крестьян за прогульные дни, вызвала протест войскового по крестьянским делам присутствия[582].

В Сидоре, Усть-Медведицкого округа, крестьяне Ал. Мих. Серебрякова, по уверению помещика, хотели сжечь его дом и винокуренный завод. Поэтому туда была послана, по просьбе Серебрякова, карательная команда из казаков ближайших 4 станиц, поставленная, с целью экзекуции, на постой на полторы недели. Часть крестьян была арестована и сослана в Сибирь[583].

На крестьян, «водворенных в помещичьих имениях», и на дворовых людей в земле Войска Донского были распространены правила общих положений 19 февраля 1861 г. о крестьянах и дворовых людях, вышедших из крепостной зависимости, местного Положения о поземельном устройстве в губерниях великороссийских, а также Положения о выкупе усадебной оседлости. Кроме того, были изданы дополнительные правила специально о донском крестьянстве[584].

Согласно этим правилам, в земле Войска Донского и после отмены крепостной зависимости могло быть продолжаемо переселение крестьян, независимо от их согласия, из одних округов в другие, при обмежевании помещичьих земель (на основании инструкции, данной межевой канцелярии в 1836 г.), если правительство признало бы это необходимым.

В земле Войска Донского приложены были – по наделению крестьян землею – правила, установленные в местном для Новороссийских губерний Положении для «третьей» (степной) полосы.

В отношении надела крестьян землею и другими угодьями земля Войска Донского была разделена на 4 местности. К первой причислены были: часть Черкасского округа, окруженная Ростовским уездом, Екатеринославской губернии и ближайшая к ней и Азовскому морю часть Миусского округа. Для этой местности был назначен такой же, как и в Ростовском-на-Дону уезде (со включением усадебной земли), указный размер крестьянского надела на душу, а именно по 3 десятины. Ко второй местности (с наделом в 3 десятины 1200 кв. саж.) были отнесены остальные части округов Миусского и Черкасского и Донецкий округ. К третьей (с наделом в 4 десятины) – Хоперский и Усть-Медведицкий округ; к четвертой (с наделом в 4 десятины 1200 кв. саж.) – I и II Донские округа.

Неудобными землями на Дону должны были, при отводе крестьянам, признаваться те, кои были признаваемы неудобными межевой комиссией при отводе земель донским помещикам. В помещичьих имениях, еще не обмежеванных (по инструкции 1836 г.), крестьянам, впредь до окончания этого обмежевания, предоставлялось в постоянное пользование то количество земли, которым они до 19 февраля 1861 г. пользовались; но если количество это было менее указного размера, то им предоставлялся указный душевой надел.

Относительно пользования крестьян землею и водою в пределах крестьянского надела на Дон были распространены правила местного Положения для великороссийских и новороссийских губерний; относительно рыбной ловли в водах помещичьих имений в земле Войска Донского сохраняли силу прежние установления.

За полный указный душевой надел с донских крестьян установлен был оброк в восемь рублей (по всем четырем местностям). Крестьяне, состоявшие на издельной повинности, обязаны были отбывать в пользу помещика – за полный указный надел – 36 пеших мужских и 27 женских дней в году.

Интересно отметить, что в 1861 г. в земле Войска Донского числилось помещичьих крестьян: дворовых – 13 538 душ (муж. пола), надельных (то есть барщинных) 85 993 человека и оброчных – всего 2555 человек[585]. Таким образом, подавляющее большинство донских сидело на барщине (официально три дня в неделю) – всего 84,25 % всех крестьян, и лишь 2,5 % крестьян было на оброке, который колебался от 10 до 80 руб., а в среднем равен был 28 руб. 43 коп. в год. Непомерно велико было на Дону число дворовых людей.

Донским дворовым людям, сверх общих льгот, было дозволено, по прекращении установленным порядком обязательных отношений их к помещикам, зачисляться в казачье сословие (с согласия соответственной станицы).

Интересно отметить, пособия мелкопоместным владельцам в земле Войска Донского были определены не из казны, а из запасных войсковых капиталов. Таким образом, Войско должно было почему-то прийти на помощь мелким рабовладельцам, лишившимся своих рабов.

Депутатами от Войска в составе редакционных комиссий в Петербурге были члены войскового комитета: член от правительства Калиновский, член от Хоперского округа Мелехов, оба довольно деятельно работавшие в комиссиях. Земля Войска Донского была причислена редакционными комиссиями к числу «губерний, состоящих в особом управлении». При видном участии обоих донских (а также и екатеринославских) депутатов были выработаны «особые правила для земли Войска Донского»[586].

В результате реформы 1861 г. около 300 000 донских крестьян стали свободными людьми. Оригинальность их положения заключалась в том, что они стали полными собственниками надельной земли, впрочем не подлежавшей мобилизации, согласно общему закону. Помещики же не получили этого права. Земельные отношения Войска, крестьян и помещиков остались крайне запутанными.

Судебная реформа применена была к Дону постепенно и не без опоздания. В 1867 г. были введены судебные следователи. 16 мая 1870 г. были утверждены правила о введении на Дону мировых судебных установлений, «впредь до введения земских учреждений»[587]. Но фактически открылись они в 1871 г. Для избраний мировых судей, временно, до открытия земства на Дону, были учреждены «окружные избирательные собрания», под председательством окружного предводителя дворянства, из гласных: 1) от съезда землевладельцев, 2) от станичных сходов, 3) от волостных сходов. Первая и третья курии были организованы по закону о земских учреждениях 1864 г.; казачья же курия составлялась из гласных, выборных от станичных сходов (по 4 чел. от каждой станицы Донецкого округа, по 2 чел. от станиц других округов). Ввиду кратковременного существования земства на Дону эти окружные избирательные собрания гласных избирали судей на Дону не только с 1871 по 1876 г., но и с 1882 по 1917 г.

В связи с этой реформой были учреждены должности 7 товарищей войскового прокурора, а войсковой уголовный суд и войсковой гражданский суд соединены в одну «Войсковую палату уголовного и гражданского суда». В 1873 г. введены были окружные суды, по уставам 1864 г., в Новочеркасске и станице УстьМедведицкой[588].

В эпоху реакции 1880-х гг., когда по всей России введены были земские начальники и судьи по назначению, Дон отстоял свое право на выборных мировых судей. Равным образом, до 1917 г. продолжали действовать на Дону крестьянские присутствия, непременные члены которых (сосредоточивающие в своих руках власть над крестьянами) с 1876 по 1882 г. избирались окружными земскими собраниями, а с 1882 по 1917 г. «приглашались» военным министром на три года (срок выбора земскими собраниями). В 1903 г. была открыта в Новочеркасске судебная палата. Таким образом казачество оценило суд по уставам 1864 г. и сумело отстоять мировой институт по выборам, уничтоженный в 1889 г. (кроме Дона) повсюду в России, за исключением столиц.

Подчинение казаков общеимперским законам в судебном отношении было подтверждено окончательно правилами 1870 г., которые определили, что преступные деяния казаков, подлежащие суду военному, судятся в военно-судных учреждениях, на основании общих для военно-сухопутного ведомства правил, а преступные деяния, подлежащие ведению гражданских судебных установлений, – на основании общих уголовных законов[589].

Новые военно-судебные уставы были введены на Дону в 1872 г.[590]

Закон 13 мая 1870 г. отнял у станичного сбора право суда. Остатки этого права уцелели в форме самосуда (например, над конокрадами, ворами) или же в форме примирительного воздействия схода на тяжущихся. Но формально закон воспретил сбору заниматься судебными делами, предоставивши их «станичному суду». Мы знаем, что и раньше так называемые «подписные старики» при станичном атамане, а с 1835 г. так называемые «судьи» (члены станичного правления) исполняли известные судебные функции, разрешая дела, не требовавшие внимания и разрешения сбора. С 1870 г. «станичный суд» был организован по образцу волостного крестьянского суда и отделен от станичного правления. Состав станичного суда (ст. 31) – от 4 до 12 судей, избранных на станичном сходе. Для присутствия обязательна наличность 3 судей. В отличие от волостных судов кассационной инстанцией для станичных судов был назначен Съезд мировых судей (ст. 50). Телесное наказание Положением 1870 г. было изъято из числа наказаний по приговору станичного суда, тогда как волостные суды, учрежденные на Дону в 1861 г., имели это право.

Помимо станичного суда сохранилось (неформальное) примирительное единоличное разбирательство станичного и поселкового атаманов. Сохранился мало применявшийся суд третейский или «медиаторский» (ст. 48 и 49).

Станичному суду подведомственны были как войсковые обыватели, не пользующиеся особыми правами состояния, так и все вообще временно или постоянно проживающие на землях станичного общества лица податного сословия, отставные и бессрочно отпускные нижние военные чины и их семейства (ст. 33). Крайне неудовлетворительный по составу «станичный суд» просуществовал до 1917 г., то есть полвека. Компетенция станичного суда была ограничена «маловажными проступками» и исками до 100 рублей. На хуторах сохранили неформальный суд хуторского атамана и «стариков» (по делам, подлежащим компетенции станичного суда).

В 1870 г. были высочайше утверждены «правила о подсудности по преступлениям лиц войскового сословия всех вообще казачьих войск». Цель их была благая – освобождение, по возможности, казаков вне службы от военной юрисдикции. Согласно этим правилам, дела о преступлениях лиц войскового сословия должны были «подлежать вообще ведению судебных установлений гражданского ведомства». Но в правилах была оговорка, которая позволила войсковому начальству сохранить милитаризацию казачьей жизни, закрепленную при Николае I.

Вполне естественно, что военному суду подлежали «лица войскового сословия», состоящие на службе в строевых частях. Правила добавляли сюда и лиц, состоящих на службе «по военным войсковым учреждениям», а также военную подсудность для них по всем вообще преступлениям. Отсюда исключались лишь «гражданские чины», но и те подлежали военному суду «за преступление по должности или же за нарушение правил военной дисциплины». Принимая во внимание «войсковое» (казачье) происхождение почти всех служащих по управлению Войском, эти правила отдавали донскую администрацию под военную власть атамана и войскового начальства.

Военному суду подлежали также лица, состоящие на льготе или на внутренней службе, – только по преступлениям, составляющим прямое нарушение обязанностей военной службы, а также войсковые чины служилого разряда, уволенные в отставку, – также только за те из совершенных во время строевой службы и льготы преступные деяния, которые соединены с нарушением обязанностей военной службы. Таким образом, власть военного начальства, которая для прочих граждан прекращалась с момента выхода в запас, продолжала тяготеть над казачеством, а равно и над казачьей администрацией и на Дону, в мирной жизни.

Николаевская эпоха оставила в наследие 60-м гг. Донской край с населением, которое так или иначе было закрепощено. Крепостным по отношению к донским помещикам было донское крестьянство. Крепостным по отношению к государству было все казачество, не исключая и донского дворянства. 1861 г. принес свободу донскому крестьянству. Эта свобода была такая же, как и у крестьянства всей России. Оно осталось прикованным к общине, поставленным под власть администрации, лишенным общегражданских прав. Положение донского крестьянства осложнялось еще тем, что оно не приобрело прав граждан Донского края, не получило возможности слиться с казачеством. До появления на Дону земства (1876) и после его уничтожения (1882) донское крестьянство остро чувствовало разницу в правовом положении по сравнению с казачеством. Оно осталось в области на положении граждан второго разряда, окруженное населением, которое гордилось своим званием хозяев края (хотя сами казаки из хозяев края давно превратились в рабов великой метрополии). Войсковая администрация, почти исключительно казачья, не могла никогда отказаться от воззрения на донских крестьян, как на чужеродный элемент, вросший в живое тело донского казачества. И казаки, и крестьяне, искусственно запертые в рамки своих сословий, не могли слиться в единую массу равноправных граждан края.

Если прибавить сюда ужасающую земельную чересполосицу – результат хозяйничанья донского дворянства, заселявшего крепостными захваченные у Войска и у станиц земли, то можно себе представить, как постепенно создавалась на Дону рознь между крестьянством и казачеством, имевшая столь роковое значение в 1917–1919 гг.

Раскрепощению казачества не суждено было совершиться ни при Александре II, ни позже. Более посчастливилось донскому дворянству. Дело началось с некоторого сокращения срока службы.

30 августа 1856 г. срок службы был сокращен для казачьих офицеров (а также для нижних чинов гвардейских частей) до 22 лет, а для прочих до 25 лет[591]. А 8 сентября 1863 г. срок службы для донцов определен был в 15 лет полевой и 7 лет внутренней службы[592]. 18 марта 1857 г. было разрешено делить казаков, вместо двух, на три и более очереди[593]. В 1858 г. был разрешен добровольный обмен очередями и наем друг друга на полевую службу (но не более чем на две очереди). Вместе с тем разрешено было меняться родным братьям и сыну с отцом[594].

21 апреля 1869 г. был издан закон[595], раскрепостивший часть войскового сословия от обязательной службы. А именно генералы, офицеры и чиновники подчинены были, относительно определения на службу и увольнения в отставку, общим правилам, установленным для регулярных войск. Этим лицам разрешено было: оставаясь в войсковом сословии, поступать на службу вне своих войск, перечисляться в другие казачьи войска и вовсе исключаться из войскового сословия. Те же права были предоставлены также дворянам неслужащим, а равно войсковым гражданам, отставным урядникам и казакам, вообще мужского пола лицам войскового сословия, не состоящим в служилом разряде. Лицам женского пола, то есть вдовам и незамужним дочерям казаков, была предоставлена безусловная свобода выхода из войскового сословия. При этом вышедшие из войскового сословия лица, не имевшие прав дворянства, обязаны были приписаться, в установленный срок, к какому-либо обществу на общих основаниях.

По выражению официального историка казачества[596], «закон 1869 г. имел для казачьих офицеров и чиновников то же значение, что для дворянства – грамота дворянству». Автор имел в виду, очевидно, указ 1762 г. о вольности дворянства.

Действительно, донское дворянство освободилось от обязательной службы, но казачество осталось единственным закрепощенным сословием на Руси (как на Дону, так и в других казачьих войсках). Даже дети казачьих офицеров и чиновников, состоящие в служилом разряде, могли последовать за своими родителями, уходившими из войскового сословия, лишь по производстве в офицеры или по увольнении в отставку. Выходящие из войскового сословия, поступающие на службу вне своих войск и перечисляющиеся в другие казачьи войска, могли брать с собою своих жен и не поступивших в состав служилого разряда детей, с тем, однако, чтобы, в случае выхода из войскового сословия или поступления его на службу вне казачьих войск, малолетние сыновья, по достижении 19 лет, возвращались в войско. Дети вдов, ушедших из войска, также обязаны были, по достижении 19-летнего возраста, являться в войско.

Таким образом, закон 1869 г. даже для донского дворянства не был «указом о вольности», то есть все же продолжал ограничивать его право служить и не служить. В царствование Александра II закончился все же тот процесс уравнения донской старшины в правах с российским офицерством, который начался в 1775 г.

5 апреля 1858 г. жалованье донских офицеров, равнявшееся 2/3 жалованья офицеров регулярной кавалерии, было увеличено до размеров окладов армейской кавалерии.

4 декабря 1876 г. закончилось сравнение офицеров и чиновников Войска с офицерами и чиновниками военного ведомства предоставлением им права на участие в эмеритальной кассе военно-сухопутного ведомства[597].

В 1870 г. сословная организация донского дворянства приобрела наконец внешние черты общероссийского типа. Прежние «областной» и «окружные депутаты» заменены были областным и окружными предводителями дворянства. Однако же кое-какие (впрочем, незначительные) дворянские учреждения не были созданы на Дону до самого уничтожения дворянства в эпоху революции[598].

Реформа воинской повинности 1874 г. не имела прямого значения для Дона. В 1867 г. донцы протестовали против мысли ввести на Дону жеребьевую систему отбывания воинской повинности, заявляя, что донцы – против конскрипции, системы ландвера и даже против системы уральских казаков. «Жеребьевая система образовывает в казачьем населении совершенно новый класс войсковых граждан, освобожденных от военной службы за ничтожную денежную плату и вместе с тем пользующихся казачьими правами…»

«Главнейшая причина, затруднявшая развитие экономического быта донских казаков, заключалась не в системе службы, а в продолжительном ее сроке, и постоянном, в течение 20 лет, нахождении на внешней службе более половины всего донского военного населения. Указывая на «равноправность и справедливость» старого порядка службы, «усвоенного всем донским населением в течение трех веков», депутаты ссылались на «высочайшие грамоты и Императорское Слово четырех Монархов».

Эта ссылка донских депутатов в петербургском комитете имела следствием то обстоятельство, что правила, введенные во всех казачьих войсках, не были применены к Дону.

17 апреля 1875 г. был высочайше утвержден новый устав о воинской повинности войска Донского, распространенный впоследствии на остальные войска[599]. Согласно этому уставу, сохранявшему силу много лет, воинской повинности подлежит все войсковое население, кроме священнослужителей христианского исповедания и православных псаломщиков (с образованием не ниже семинарского). Денежный выкуп и замена охотниками не допускается.

Таким образом, для Дона устав 1874 г. не принес ничего нового, ибо всеобщность воинской повинности была всегдашней чертой донской казачьей службы. Устав сохранил тяготу – служить с собственным снаряжением и на своей лошади. Срок службы – 20 лет, из них от 18 лет до 21 года в приготовительном, а с 21 года до 33 лет в строевом разряде, и от 33 до 38 лет в запасе. Из 12 лет нахождения в строевом разряде казак должен был 4 года пробыть в строевых частях на действительной службе, а 8 лет – на льготе, то есть в станице, но при условии готовности к выступлению.

К началу XX в. значилось на Дону в служилом составе до 132 000 чел., то есть около 13 % войскового населения Донской области. Если прибавить к этому, что казаки обязаны были постоянно иметь собственное обмундирование и снаряжение и (более половины) собственных лошадей, то можно сказать, что воинская повинность для казачества была более чем в 13 раз тяжелее, нежели для остального населения империи. И вплоть до 1917 г. казачья масса осталась закрепощенной государству, прикованной к своему сословию и к своей тяжкой службе.

Законодательство 60—70-х гг. коснулось также сословия так называемых торговых казаков. Число торговых казаков при Николае I равно было 500 чел. В 1859 г. число членов «торгового общества» было повышено до 1000 чел. В 1869 г. число торговых казаков доведено было до 1500 чел. Поступление в торговое общество освобождало казака от военной и гражданской службы. 4 января 1863 г. Государственный совет поручил министру финансов устранить и ограничить по возможности дарованные в разное время изъятия и льготы по производству торговли и промыслов. Комитет для пересмотра казачьих законоположений напомнил, что безусловное, без всяких переходных степеней подчинение казачьих войск общеимперскому Положению 9 февраля 1865 г. о пошлинах за право торговли и промыслов «могло бы возбудить среди казаков неудовольствие». Поэтому новые правила о пошлинах за право торговли (от 1 янв. 1872 г.) не были введены ни в Донском, ни в Уральском войске, то есть именно в тех войсках, которые были в свое время вольными колониями.

В 1871 г. было разрешено не ограничивать донское общество торговых казаков никакою нормою, с тем чтобы войсковое начальство наблюдало за обеспечением комплекта служилых нижних чинов[600]. Эта мера имела целью содействие развитию на Дону торговли.

В числе мер, направленных к развитию на Дону горного промысла, надо упомянуть высочайше утвержденное 9 марта 1864 г. Положение о горном промысле в Донском Войске, допустившее к разведке, добыче и разработке горных пород в Донском Войске и лиц невойскового сословия. Это обстоятельство имело результатом громадный рост добычи антрацита и каменного угля[601]. Помимо этого, закон 9 марта 1864 г. имел своим последствием появление на Дону горнорабочих (так называемых шахтеров) в районе угольных копей Александровска-Грушевского и др.

Перемены в положении иногородних были следующие. В царствование императора Николая купцы – неказаки не могли иметь на Дону собственных зданий, складов, фабрик, заводов; казаки же не имели средств для постройки приспособленных для торговли помещений. Поэтому иногородние давно уже домогались права владеть недвижимостью или хотя бы зданиями, построенными на войсковой земле. В 1861 г. было разрешено строить дома и торговые заведения и приобретать существующие уже подобные заведения в Новочеркасске (и вообще в Войске Донском), но без прав на землю иногородним лицам купеческого, промышленного и ремесленного сословий, а также лицам духовным и чиновным, имеющим постоянное пребывание на Дону по обязанностям службы или родственным связям с казаками[602]. Закон 29 апреля 1868 г. дал лицам невойскового сословия – русским подданным право приобретать в собственность существующие на войсковых, городских и станичных землях дома и всякого рода строения на общем основании, не испрашивая согласия ни войскового начальства, ни городского или станичного общества. Но земля должна была остаться собственностью прежнего владельца (войска и т. д.) и находиться лишь в постоянном пользовании приобретателя за ежегодную посаженную плату. На возведение новых построек лицами невойскового сословия требовалось разрешение от владельца земли (войска, городского или станичного схода). В имениях частных землевладельцев иногородние могли приобретать в собственность и возводить новые строения без особых разрешений, по согласию лишь с землевладельцем.

Все лица, имевшие или приобретшие оседлость в казачьих войсках, получили (в том же 1868 г.) право пользоваться общим выгоном для собственного их домашнего скота.

По Положению об общественном управлении 1870 г. иногородние получили право пользоваться станичными пастбищными местами с промышленной целью, а также местами сенокосными, лишь с дозволения станичных обществ, за особую в станичный доход плату. Кроме того, на иногородних возложена была обязанность нести в станицах, где они проживают, общие земские повинности, с постоянною оседлостью сопряженные: постойную, подворную и по исправному содержанию дорог, мостов и переправ.

Если правовое положение крестьянства на Дону было малонормально, то еще менее нормально оно было для иногородних, число которых с 60-х гг. стало сильно возрастать.

Число иногородних составляло к началу XX в. группу в 420 000. Они проживали в станицах и хуторах, занимались ремеслами, торговлей и другими промыслами, но попутно занимались и сельским хозяйством. Для этого они снимали, часто за бесценок, земельные паи у бедного казачества и пользовались его довольствиями, не неся его службы. Из повинностей иногородние оплачивали лишь станичную (а не земскую) почту, и в таком же размере, как казаки. Живя оседло и не отвлекаясь надолго отбыванием воинской повинности наравне с казаками, иногородние давали больший ежегодный прирост населения, чем казаки. Вместе с тем невозможность иметь свой клочок земли в станице, невозможность не только возводить новые постройки, но и совершать починку тех зданий, которыми они владели, без разрешения общества, отсутствие права на участие в управлении наравне с казачеством – все это создавало тяжелые условия жизни для иногородних. Взаимные отношения их с казачеством, в среде которого они жили, никогда не были особенно хорошими. Прикованное к военной службе казачество видело в иногородних представителей торгового и ростовщического капитала, приписывало им и их работе разрушение старого земледельческого уклада жизни и свое разорение.

Иногородние, лишенные прав, вынужденные существовать как бы из милости, в то время как при других правовых условиях они могли бы обеспечить себе общественное положение, соответствующее их экономическому благосостоянию, тяготились своим положением. В значительной степени противоречия между интересами казачества и иногородних создавались окаменевшим бытом казачества. Естественно, что иногородние, в 1917–1919 гг., явились сторонниками расказачивания Дона.

22 мая 1880 г. было высочайше утверждено мнение Государственного совета о воспрещении евреям постоянного жительства и владения недвижимостью в области Войска Донского. Мера эта принята была под предлогом развития и охраны экономической деятельности казачества. Изъятие было сделано лишь для евреев с высшим образованием[603]. И то последние лица могли лишь жить на Дону, но не владеть недвижимостью[604].

К 1868–1870 гг. относятся несколько узаконений, изданных специально для Дона и имевших аграрный характер. Первое из них, изданное в январе 1868 г., имело своею целью освободить дворянское землевладение на Дону от тех стеснений, которые наложены были на него Положением 1835 г. (обязательство продавать земли лишь лицам «войскового происхождения»). Эти стеснения препятствовали мобилизации помещичьей земельной собственности и, логически, должны были быть отменены в 1861 г., но просуществовали еще семь лет. Закон 1868 г. нанес лишний удар Войску как общине, как исконному владельцу захваченных у него донским дворянством земель. Законом 1868 г. донским помещикам предоставлено было право полной собственности на их земли, с дозволением отчуждать таковые по их произволу, то есть лицам и невойскового происхождения.

Второе узаконение (1869) имело целью урегулировать право владения землею со стороны станичных обществ и их граждан, то есть казаков.

Положение о поземельном устройстве в казачьих войсках было высочайше утверждено 21 апреля 1869 г.[605] По этому Положению земли, отведенные станичным обществам, были признаны состоящими не в собственности, а лишь во владении станичных обществ. Положение (довольно платонически) признавало, что ввиду лежащей на казачьем населении обязанности снаряжаться на свой счет к воинской службе, на каждую душу мужского пола должно быть отводимо не менее 30 десятин.

Фактически этот закон почти не получил своего осуществления, и в 1881 г. казаки, явившиеся в комиссию 106-ти, горько на это жаловались в своем заявлении. Но на известное время подобная декларация права каждого казака на 30-десятинный пай произвела нужное политическое воздействие на казачью массу. Более реальным оказалось значение закона 1869 г. для «войсковых чиновников» и офицеров.

Положение 1869 г. предписало отводить паи из станичных юртов и на «записанных в станицах чиновников, дабы дать офицерам средства к жизни в станицах, а вместе с тем и к сближению собственно с казаками, не стесняя этих последних в станичных угодьях». Вместе с тем Положение предписывало прирезать к юртам по 300 десятин на церковный причт.

При этом чиновники, отказавшиеся вовсе от особых по чинам участков земли, получили право: генералы – на шесть паев, штаб-офицеры на четыре, а обер-офицеры на два пая. Чиновники же, наделенные особыми поземельными по чинам участками, могли получить лишь один пай.

Положение 1869 г. признало, что в Войске Донском уже существует недостаток свободных земель для надела станиц, и предписало уменьшать постепенно земли, отведенные калмыкам, пока не останется удобной земли по 40 десятин на душу мужского пола для калмыков.

Закон 1870 г. положил предел колебаниям правительства в вопросе о наделении «войсковых чиновников» участками из фонда войсковых земель. Ввиду того что пожизненные участки обычно превращались в наследственные, в 1858 г. отвод офицерам и чиновникам Войска Донского пожизненных земельных участков был заменен отводом участков в срочное пользование[606].

Этот закон не спас, однако, войсковых земель от расхищения. Интересные пререкания по вопросу о наделении офицеров землею произошли в 1865–1869 гг. комитет для пересмотра казачьих законоположений выработал правила о наделе землями беспоместных и мелкопоместных чиновников Войска Донского. Комитет предполагал отвести один миллион десятин удобной земли из числа войсковых земель, включая сюда и земли, отданные в срочное пользование чиновников. Земли эти комитет предлагал (со всеми угодьями на поверхности и с недрами) обратить в частную потомственную собственность состоящих в войске офицеров и их семейств. Для обеспечения тех, кто будет произведен в офицеры позже, составить особый вспомогательный и пенсионный капитал (из ежегодных взносов по 1^1/2 и по 3 коп. с десятины земель всех поместных землевладельцев Войска).

Военный совет напомнил, что «Войску Донскому всемилостивейшими грамотами земли пожалованы в общее достояние всего войскового сословия». Поэтому Военный совет не только не утвердил проектов комитета, но и предложил войсковому начальству подготовить отобрание срочных участков, предоставляя, взамен участков, льготным офицерам – денежное содержание, а отставным – пенсии.

Войсковой наказный атаман (в марте 1869 г.) заявил, что «отобрание участков неминуемо отзовется в будущем, образовывая из тысяч семейств войсковых чинов опасный класс пролетариев», и стоял за отчуждение части войсковых земель в собственность офицеров.

На помощь донскому офицерству пришло высочайшее повеление 1 сентября 1869 г. о том, чтобы к 300-летнему юбилею Войска Донского (3 мая 1870 г.) срочные офицерские участки были переданы в полную собственность офицеров.

Выработанный, сообразно с высочайшим Положением, проект комитета по пересмотру казачьих законоположений был принят Военным советом на этот раз благосклонно. Вопреки прежнему своему мнению, Военный совет признал, что осуществление этого проекта будет иметь прямым следствием улучшение сельского хозяйства на землях, отводимых в срочное пользование чиновников Донского Войска, а вместе с тем и развитие экономического благосостояния среди казачьего населения, в связи с общегосударственными выгодами, проистекающими от более прочного и соответствующего современным потребностям обеспечения средств к жизни казачьих чиновников[607].

Положение об обеспечении генералов, штаб– и обер-офицеров и классных чиновников Донского Войска, выработанное Советом, было высочайше утверждено 23 сентября 1870 г. и объявлено в Новочеркасске 6 мая 1870 г., в день празднования трехсотлетия Войска. Основною чертою Положения 1870 г. было предоставление в потомственную собственность срочных земельных участков тем лицам (и семействам их), которые в апреле 1870 г. владели или имели право на владение таковыми участками.

При этом означенные лица и их семейства не лишались права на довольствие, сверх того, землею из станичных наделов (по закону 1869 г.). Единственною положительною чертою Положения 1870 г. было правило, что в дальнейшем офицеры и чиновники Войска должны были получать жалованье и пенсии деньгами, а не земельными участками.

В результате произошло колоссальное расхищение войсковой общеказачьей земельной собственности, совершенное единовременно и на «законном» основании. Большая часть этих так называемых офицерских участков перешла вскоре же в руки иногородних, то есть частных землевладельцев и крестьян, по большей части переселенцев из других губерний (преимущественно из Таврической и Херсонской).

Что касается наделения «чиновников» станичными паями, то эта мера впоследствии облегчила положение небогатого и малоимущего офицерства и закрепила связи его со станицами, но зато отяготила станицы.

Таким образом, еще туже завязался тот узел аграрных отношений на Дону, который пытались разрубить, в эпоху революции, «земельным законом Всевеликого Войска Донского» 1 июня 1919 г.

К царствованию императора Александра II относится учреждение донского частного коннозаводства, первое положение о котором относится к 1858 г.[608] Для частного коннозаводства были отведены в войсковой Задонской степи 782 658 десятин земли. Новое положение о коннозаводстве издано было в 1877 г.[609] Учреждение частного коннозаводства на войсковой земле сопровождалось фактическим изъятием навсегда из войсковых земель колоссального участка в 800 000 десятин степной земли.

Вплоть до 1917 г., в течение 60 лет, коннозаводчики уплачивали Войску за пользование его землею ничтожную арендную плату в три копейки в год за десятину. В лице коннозаводчиков на войсковой земле появился новый класс собственников, крупных помещиков. На неоднократные ходатайства казачества о возвращении ему войсковой земли правительство отвечало, что частное коннозаводство необходимо в целях снабжения армии конским запасом. Таким образом, конский запас создавался за счет Войска и на его землях.

Глава 36

Земство на Дону (1876–1882). Комиссия генерала Маслаковца (1880). Комиссия 106-ти (1881). Закрытие земских учреждений (1882)

В числе других реформ 60-х гг. было введено на Дону и земство. Этой реформе особенно не посчастливилось. Казалось бы, после долгого периода всевластия администрации возрождалось на Дону самоуправление, столь присущее казачеству. Казалось бы, именно на Дону должна была сразу приняться и укрепиться земская реформа. И однако, вышло иначе. Земское положение по закону 1864 г., с изменениями, внесенными в него законом 1875 г., было введено на Дону в 1876 г. А в 1882 г. правительство уже уничтожило земские учреждения на Дону, не только не вызвав протест со стороны казачества, а даже как будто во исполнение его воли и вследствие его нежелания принять земскую реформу.

Само введение земства на Дону было уже сопряжено с значительными трудностями. Введено оно было позже всех 34 губерний Европейской России, в которых осуществлена была эта реформа.

Разработка вопроса о применении положение о земских учреждениях в области Войска Донского была возложена на комитет, высочайше учрежденный в Новочеркасске для составления проекта нового войскового положения. По закрытии этого комитета в 1865 г. атаман граф Граббе, для составления проекта положения о земских учреждениях в области, испросил разрешения открыть особый временный комитет под председательством войскового наказного атамана из лиц всех сословий, долженствовавших войти в состав будущих земских учреждений, и членов некоторых присутственных мест. Комитет этот открылся 14 января 1867 г., очень энергично работал, и для участия в нем вызывались депутаты от станиц. Очень быстро проекты были выработаны. Уже 29 октября 1867 г. они были внесены на рассмотрение Главного управления иррегулярных войск.

Главное управление признало проект не отвечающим изданным в конце 60-х гг. законам о Войске Донском и учредило свою комиссию, предложивши последней приблизить проект донского земства к общероссийскому положению. Комиссии предложено было принять во внимание исключительные особенности края, а именно: 1) подчинение его Военному министерству; 2) отправление всех земских повинностей в пределах области собственными ее средствами; 3) отдельное хозяйственное и финансовое управление; 4) особые права и обязанности донских казаков и калмыков и 5) отсутствие городских поселений с соответственными учреждениями.

Проект применения к области земских учреждений был рассмотрен в Государственном совете и высочайше утвержден 1/13 июня 1875 г.[610] Комиссия, выработавшая проект, а равно и Государственный совет стояли на точке зрения полного пренебрежения историческими правами края. Главная цель их была приблизить Положение о земстве к общеимперскому образцу. Поэтому главное место в земстве обеспечено было дворянству и торговому сословию, которые и без помощи крестьян могли подавить голоса представителей станиц.

Главным противником земства на Дону явилась всевластная администрация, которая не пожелала совершенно расстаться со своими правами и преимуществами. Это обнаружилось уже в 1876 г., при самом введении на Дону земства, когда необходимо было передать ему врачебные заведения Донского Войска. Вместо этого, в том же году, Новочеркасский областной госпиталь и шесть окружных лазаретов были переименованы в областную и окружные больницы, с применением к ним правил о постоянных военных госпиталях: областная врачебная управа была упразднена; управление гражданской медицинской частью сосредоточено в областном правлении по врачебному отделению; военно-медицинская часть подчинена областному врачебному инспектору[611]. Земство же должно было заново и из ничего создавать всю свою медицинскую часть.

Взгляды войсковой администрации на земство очень ярко выразил, в 1880 г., генерал Маслаковец, председатель комиссии, занимавшейся вопросом об изменении земского Положения применительно к быту казачества. С явным несочувствием главе земства он изображал «стройно организированную», как ему казалось, военно-административную организацию Войска: атаман, штаб, генералы – атаманы отделов с их штабами: областное правление, штаб-офицеры – окружные начальники и т. д. «После чего не остается уже места для хозяйственного бесцветного учреждения с бесчиновными своими агентами». Действительно, над казачеством было столько властной и чиновной опеки, что земству не оставалось места на Донской земле.

Против земства ополчились, по словам И.Н. Ефремова, лучшего знатока истории земства на Дону, «отставные офицеры и чиновники, жившие среди казаков и недовольные тем, что земство впервые обложило их имение денежным сбором для удовлетворения таких повинностей, которые до сих пор лежали на одних казаках и крестьянах, как подводная, почтовая и др. Восставали против земства и служащие чиновники, как окружные начальники, атаманы отделов и прочие лица местной администрации, видевшие в земском самоуправлении стеснение своей деятельности и умаление своей власти и значения». Враги земства искусно воспользовались и настроениями казачества. Последнее было истомлено рядом неурожаев, падежей скота, тяжелыми расходами по снаряжению казаков 2-й и 3-й очереди на войну с Турцией 18771878 гг. Уменьшение размера земельных паев не компенсировалось прирезками к станичным юртам из войскового земельного запаса. До земства земские повинности выполнялись за счет войскового капитала. Закон 1875 г. возложил их на станичные общества. Переход от личных повинностей к денежному обложению показался казакам особенно тяжелым, а поголовная раскладка повинностей, вместо прежней разверстки на служилых лишь казаков, заставила казачью массу думать, что их хотят обратить в податное состояние. Этого казачья масса не могла вынести. Казаки стали отказываться от платежа земских налогов, заявляя: «наша земля завоевана нашими предками, заслужена их и нашею службою государю и отечеству, и потому не должна быть облагаема налогами…» Была даже сложена песня с припевом:

Ктой-то, братцы, наше Войско

Губит, грабит, разоряет?!

Ктой-то, братцы, нашу землю

Податями облагает?!

К этому присоединилась история с лесами. В половине 70-х гг. была произведена неудачная попытка ввести в области новый лесной закон, неправильно принятый казаками за попытку отобрать у них лес[612]. В районе станиц Луганской, Гундоровской, Еланской и Каменской произошли беспорядки и неповиновение начальству. В Еланской станице генералу, говорившему, что он усмирял крестьян в 1861 г., казаки ответили: «Мы тебе не мужики!»

Тяжелое экономическое положение казачества, тяготы военной службы и снаряжение в эпоху войны 1877–1878 гг., боязнь превращения в податное сословие – все это заставило казачество отнестись к земству с недоверием. Реакционные элементы вели усиленную пропаганду в казачестве, земские мероприятия встречались порицанием, им не только не оказывалось официальной поддержки, но казаков даже подстрекали к неповиновению земству. От станиц стали поступать протесты против земства и земского обложения; бойкот земства безнаказанно расширялся… Казачество, видевшее в 60—70-х гг. ряд реформ, уничтожавших его самобытность, испугалось той самой реформы, которая должна была возродить самоуправление в крае. Это самоуправление было организовано с преобладанием в нем помещичьего элемента; правда, в нем участвовало и крестьянство, дотоле совершенно бесправное. Замкнутости казачества наносился несомненный удар и земской реформой. На место казачьей Донской области начинал становиться Донской край, в котором всем гражданам (хотя и по малодемократическому закону 1864 г.), а не одним только казакам давалось право участия в местном управлении. К сожалению, при Положении 1864 г. (1875) оказывалось, что казаки совершенно подавляются в земских собраниях другими сословиями. К этому времени казачество уже составляло около половины (несколько больше половины) общего населения края. Так что и справедливое (демократическое) устройство выборов почти обрекало их на положение меньшинства. А они не могли отрешиться от мысли, что именно они – хозяева края. Положение 1875 г. давало казакам лишь 127 мест в областном земском собрании, против них же были 134 места у землевладельцев и торгового сословия и 40 мест у сельских обществ. Это неравномерное распределение мест сыграло свою роль в создании недоброжелательства казачьей массы к земству.

Ухудшающееся положение земского дела, в связи с бойкотом земства и протестами против него со стороны администрации и казачества, вызвало появление нескольких комиссий, посвященных земству на Дону. Сперва учреждена была под председательством генерал-майора Маслаковца «особая комиссия по рассмотрению вопросов практического применения к области Войска Донского Положения о земских учреждениях». Истинная цель этой комиссии состояла в уничтожении земства на Дону. Вместе с тем приняты были меры, чтобы в комиссии этой не был поставлен вопрос о тяжком правовом и экономическом положении казачества. Она открылась 16 ноября 1879 г. в Новочеркасске. В своем предложении войсковому наказному атаману военный министр граф Милютин «во избежание всяких недоразумений» предупреждал, что Военное министерство «ни в каком случае не может допустить ни сокращения существующей для донских казаков воинской повинности, ни изменения существующего назначения и порядка расходования войсковых капиталов».

Таким образом, суждения комиссии значительно суживались. Мы уже знаем, какое противоположение земства и войсковой администрации сделал Маслаковец в предварительном докладе своем комиссии. Более того, предваряя обсуждение вопроса, генерал Маслаковец заявил, что единственный правильный путь – «в более тесном соединении земских органов с местной администрацией и в подчинении их серьезному, независимому от них правительственному контролю». Этим «окончательно устранялось бы то вредное для дела стремление к препирательствам с администрацией, которым так сильно заражены земские органы не только в Донской области, но и в других местах империи».

Как мы видим, поход на земство имел общий, а не местный только характер. Оставляя за казачеством одиозную привилегию поголовной многолетней службы, правительство хотело удержать в руках администрации распоряжение войсковыми, то есть общеказачьими донскими капиталами.

Члены комиссии Маслаковца распадались на две группы: с одной стороны – представители земства, с другой стороны – представители военного и гражданского управления области, областного по крестьянским делам присутствия, донской казенной палаты, землевладельцев и частных коннозаводчиков, во главе с председателем генералом Маслаковцом.

Земство, которое имело лишь трех своих представителей, энергично выступило на свою защиту, объясняя, что «земские налоги не обременительны, жалуется же казак, собственно, не на земские учреждение, а… на недостаток земли и свои экономические бедствия». Областное земское собрание V очередной сессии (15 дек. 1880 г.) постановило: просить о сложении с земства ряда повинностей, которые в других губерниях составляли «предмет государственных потребностей», то есть покрывались из средств казны; обратить внимание правительства «на безотрадное положение станичных обществ, хозяйственный быт которых потрясен и ухудшается с каждым годом». Земство хотело передачи станичным обществам принадлежавших им и отобранных Войском питейных сборов и увеличения станичных юртов (до нормы пая в 20 десятин), то есть улучшения земельного положения казачества. «В заключение областное земское собрание в сознании исторической важности переживаемого Донским краем момента, по чувству долга» не могло не высказать своего убеждения в том, что «земские учреждения служат прочным залогом лучшего будущего Донской земли». Перечисливши все виды земской деятельности, собрание заявляло, что эта «сложная и трудная работа, без участия в ней общественных сил, с успехом выполнена быть не может», что эта работа, «являясь делом выборных представителей всех сословий края, составляющих в земстве одно целое, при постоянном и энергическом содействии администрации, имеет весьма важные шансы на успех».

Областное собрание выражало уверенность, что земский вопрос будет разрешен в смысле сохранения на Дону земских учреждений «со всеми правами и обязанностями, присвоенными им законом 1 июня 1875 г., так как только эти права в состоянии возвратить стране утерянное ею процветаний, и только они одни послужат самою крепкою связью между областью и общим нашим отечеством – Россией».

Нельзя отказать этому заявлению в исторической правде и историческом провидении. Чрезвычайно интересно, что донские земцы именовали область Донским краем, Донской землею, указывая таким образом правительству, что старая идея самобытного существования вольной колонии не умерла на Дону. С другой стороны, земцы правильно понимали и заявляли правительству, что только развитие самоуправления на Дону послужит самою крепкою связью между донской колонией и метрополией («общим нашим отечеством»).

Областное земское собрание ходатайствовало, чтобы председатель его Н.Н. Ефремов и областные гласные Ф.И. Авилов и А.А. Донецкий были допущены в высшие правительственные учреждения, которые будут пересматривать вопрос о земстве на Дону. Председатель областного земского собрания послал обо всем этом письмо военному министру.

На последнем заседании комиссии Маслаковца большинством 4 против 3 было решено, что «земские учреждения не пользуются на Дону сочувствием большинства населения», что «нет оснований рассчитывать на изменение к лучшему земского дела в будущем, при нынешних его условиях» и что «необходим пересмотр правил о земских учреждениях и изменение их сообразно местным условиям и бытовым особенностям казачьего населения».

17 мая 1880 г. комиссия была закрыта.

В конце 1880 г. генерал Маслаковец повез в Петербург проект, за подписями 250 лиц, предлагавший окружные земские управы уничтожить и заменить их чиновниками по назначению, а областное земское собрание поставить в полную зависимость от Военного совета и местной администрации.

В январе 1881 г. Милютин предложил атаману Н.А. Краснокутскому дать заключение о предположении Военного министерства испросить высочайшего повеления о временной приостановке деятельности земских учреждений на Дону и о восстановлении прежнего порядка отбывания (натурою) земских повинностей, а затем выслушать мнение выборных от всех сословий, но не раньше одного-полутора лет, «чтобы улеглись страсти, возбужденные взаимными пререканиями между защитниками и противниками земства и чтобы выяснились начала, на которых может быть устроено земское дело на Дону».

Атаман Краснокутский заявил, что приостановка деятельности земства неудобна и что, наоборот, необходимо немедленно созвать комиссию в составе не менее 100 представителей от всех сословий области.

Поэтому в 1881 г., в ноябре образована была в Новочеркасске «комиссия для разрешения основных вопросов по предмету применения положения о земских учреждениях в Донской области», или так называемая комиссия 106-ти, по числу участников ее. Созыв этой комиссии произошел в то время, когда правительство Александра III уже твердою стопою вступило на путь реакции. Состоялся он в силу своеобразной инерции: дело было уже начато и не хотели его вдруг остановить. К тому же была надежда, что казачество выскажется против земства. Однако принят был ряд мер. Для заседаний комиссии отвели всего 9—10 дней. Были приняты все меры к тому, чтобы не состоялся сговор сословий и чтобы дело не получило огласки.

Заседания комиссии 106-ти происходили при закрытых дверях, и для того, чтобы оградить казачество от влияния интеллигенции, комиссию разбили на три группы, заседавшие отдельно по три дня каждая. Первая группа – представителей от станиц – высказала пожелание, «чтобы в Новочеркасске было учреждено хозяйственное Выборное гражданское управление… При этом учреждении должен быть ежегодный созыв войскового круга, состоящий из представителей от каждой станицы по одному человеку, которые и должны обсуждать и утверждать все дела самого управления и предъявлять правительству наши нужды…».

Представители станиц признали существующую военную и гражданскую администрацию «совершенно полезною», «но, – прибавляли они, – желательно, чтобы на все должности гражданские избрать представителей от населения края». Земские учреждения были «неприятны» казакам тем, что обложили их налогами «за землю и недвижимые имущества». Казаки заявляли, что если земские учреждения и впредь будут «облагать их деньгами», то «казаки сочтут это нарушением их вековых прав и окажут сопротивление».

В конце своей записки представители станиц заявляли: «Во-первых, желали бы мы, чтобы выборы чиновников на гражданские должности были не по старому Положению 1835 г., а с участием наравне и наших депутатов; во-вторых, чтобы заведование войсковыми хозяйственными делами было вручено хозяйственному выборному гражданскому управлению…» Распоряжение войсковым капиталом также должно происходить «с участием в сметах его нескольких человек из наших представителей, насколько это необходимо для того, чтобы видеть и знать, куда он идет…».

В-третьих, казачество желало подтверждения своих исторических прав, а именно «чтобы в означенном войсковом кругу выносились все регалии и вычитывались все высочайшие Грамоты, которые все Войско Донское свято чтит и всем своим сердцем дорожит и будет отныне и довеку из рода в род хранить и благоговеть пред ними». Подавая свое мнение, представители станиц заявляли, что все положения, в нем высказанные, не противоречат жалованной грамоте 8 сентября 1863 г.

Таким образом, представители станиц сделали заявления совершенно неожиданные для администрации, которая ждала от них лишь голого осуждения земских учреждений. Вместо этого, казаки определенно заявили, что они помнят свои исторические права и желают восстановления войскового круга, в качестве представительного учреждения, а также выборности всех должностей, но не от дворянства, а от всего (по-видимому, казачьего) населения области.

Помимо того, казаки заявляли, что «состоявшийся закон о наделе казаков землею до 30-десятинной пропорции не приведен в исполнение с 1869 г., несмотря на неоднократное настоятельство население…». По недоразумению, вину за это они возлагали на «органы» (то есть на земство). Казаки просили «ускорить прирезку земли», чтобы остановить увеличивающееся «саморазорение», от которого «и нашему войску казацкому положится конец…».

Представители станиц ссылались на подавление их голосов в земстве крестьянскими и землевладельческими. «Крестьян потому считаем мы против себя, – поясняли казаки, – что с ними у нас интересы противоположные, и, сказать по правде, согласия между нами никогда не было, а главное, они очень зависят от помещиков, военную службу несут далеко меньшую», а благ от земства имеют больше. Крестьяне арендуют войсковые земли, которые надо употребить на прирезку станицам земли. Из этого видно, что «крестьяне никак не могут в земских собраниях быть на стороне наших интересов, когда таковые сталкиваются с помещичьими интересами».

Что касается землевладельцев, то казаки противопоставляли их интересы своим. «Они, землевладельцы и помещики, – офицеры… и при существующей дисциплине и чинопочитании» спорить с ними невозможно. Поэтому «самые умные, честные и даже первые старики не решаются быть гласными, приходится замещать в гласные гг. офицеров…». «Из всего этого и прочего выходит, что мы зависим от доброй воли гг. землевладельцев, и она очень часто обращается в произвол…» Таким образом, отрицая земство и земские налоги, казачество выставляло, в сущности, требование широкого демократического самоуправления, с выборной администрацией, с ограничением тех чрезмерных прав, которые были предоставлены земским Положением 1875 г. землевладельцам, то есть донскому дворянству.

Если вспомнить вековое бесправие донского крестьянства, для которого в земстве открылся некоторый просвет, то окажется неудивительным, что представители второй группы в комиссии 106-ти – крестьянских обществ и торгового сословия – высказались единогласно за сохранение в полной неприкосновенности земских учреждений и их прав. Они одобрили записку Хар. И. Попова, в которой он резко критиковал чиновничье управление областью.

В третьей группе участвовали представители от землевладельцев, шахтовладельцев, коннозаводчиков и войсковой администрации. Энергическая защита начал самоуправления со стороны представителей земства А.А. Донецкого и А.А. Карасева имела успех и в этой среде. Подавляющее большинство группы присоединилось к заявлению Карасева, что казаку нужно дать «представительство в управлении всем областным и окружным хозяйством». Имя не важно, но оно должно быть «действительным и широким представительством», таким, «чтобы и казак, и крестьянин, и землевладелец управляли общественным делом через своих избранников и чтобы особые выборные от всех сословий контролировали это дело и давали указания; чтобы судьба этого представительства и действия представителей не зависели от усмотрения единичных административных лиц».

Собрание единогласно присоединилось к положениям, высказанным Донецким. «Ближайшею задачею ожидаемых на Дону реформ местного управления должно быть расширение круга деятельности органов местного самоуправления», – сказал А.А. Донецкий. «Настала пора вручить всем слоям местного населения, в лице свободно избранных им представителей не только попечение об удовлетворении так называемых земских потребностей, но и заведование делами общего войскового хозяйства. При этом будущий порядок местного управления должен быть организован так: 1) чтобы все дела производились на местах, где они должны приводиться в исполнение, и теми лицами, интересов коих они касаются; 2) чтобы создана была возможность установления прочной и постоянной связи между избирателями и избираемыми и контроля первых над последними; чтобы будущие учреждения пользовались полною самостоятельностью и тою долею власти, какая в настоящее время принадлежит некоторым учреждениям правительственным».

Таким образом, купцы и крестьянство высказались за земство, хотя их голоса в нем и подавлялись голосами донского дворянства и казачества. Казаки же, ратуя против слова «земство» и земских налогов, потребовали возрождения исторического войскового круга. Этот круг должен был стать представительным учреждением (от казачества). Эта сословная узость была отрицательной чертой казачьего проекта. Но казаки требовали также возрождения полновластия круга на Дону, и третья группа (земцы, землевладельцы и даже чины администрации, увлеченные земцами) готова была всецело поддержать это требование.

Таким образом, искусственно разделенные на три группы, вынужденные дать ответ в три дня, представители донского населения высказались за широкое самоуправление на началах автономии. Это было совсем не то, чего ждало правительство. И земские учреждения были закрыты (24 марта 1882 г.), под предлогом нежелания казачества пользоваться земским самоуправлением[613].

Глава 37

Дон в революционном движении 1860–1870 гг. Казачье движение 1878 г

В истории политического движения на Дону вполне уместно упомянуть о том, какую роль играли Дон и казачество в русском революционном движении. С одной стороны, представители донской интеллигенции принимали участие в движении общероссийском, почти всегда привнося в него элемент борьбы за донскую автономию. Такими были декабрист Сухоруков в 1820-х гг., Турчанинов в 1840-х. С другой стороны, память о былой донской вольности просыпалась в душе участников и общероссийского движения. Русское народничество идеализировало народные движения былых времен. Донские казаки Степан Разин и Емельян Пугачев начинали казаться революционному народничеству его предшественниками в борьбе за социальное и политическое освобождение народа, а имена их – лозунгами, способными увлечь массы. И самый Дон, вольный край, куда бежали все, кому тяжко жилось в Московском царстве, становился одним из предметов идеализации и символом революционных надежд.

Друг и соратник Герцена, Н.П. Огарев, посетивший Дон по дороге на Кавказ, писал впоследствии в «Полярной звезде»[614]: «Самое казацкое племя произвело на меня благотворное впечатление. В нем было что-то более свободное – не было запутанных лиц… Тут чувствовался кряж народа посамостоятельнее… Степной человек любит волю… ему границы чужды и противны. В степи человек неуловим; его нельзя придушить, как человека, прижатого к забору. Он отхлынет в пространство, а если уж когда сам да нахлынет, то вся степь дрогнет от Астрахани до верховья, и по северным лесам гул пойдет, качнется и московский колокол… На меня отрадно подействовал переход от немецкого управительства к казачеству, где, сколько правительство ни старалось исказить отношения, а все же настоящее чиновничество не привилось, и селянин перейдет к коренному народному началу выборной администрации без враждебного истребления чужеядного чиновничества…» Правильно оценивши свободный дух казачества, Огарев и не подозревал, что даже в эту эпоху на Дону еще существовали обломки выборного начала.

Герцен, мало знавший Дон и казачество, идеализировал общинное начало на Дону и былую республиканскую вольность казачества и возлагал надежды на участие Дона в борьбе за свободу. В 1854 г. Герцен писал редактору The English Republic Линтону[615]: «Когда к двенадцати миллионам рабов присоединятся казаки, глубоко обиженные потерей своих прав и вольностей, раскольники… да сверх того часть дворянства… будет о чем подумать тогда жителям Зимнего дворца…»

Во время студенческих беспорядков 1861 г., обращаясь к студенчеству в «Колоколе», он звал русскую молодежь, изгнанную из университетов, «в народ, к народу». «Прислушайтесь, – писал он, – благо тьма не мешает вам слушать – со всех сторон огромной родины нашей: с Дона и Урала, с Волги и Днепра растет стон, поднимается ропот: это начальный рев морской волны, которая закипает, чреватая бурями…»

Противопоставляя казачество «дряхлой», контрреволюционной Европе после 1849 г., Герцен писал: «Донской казак в свое время придет разбудить этих Палеологов и Порфирогенетов, – если их не разбудит трубный глас последнего суда, суда народной Немезиды, который над ними будет держать социализм мести – коммунизм, на который апелляции не найдешь ни у Тьера, ни у Марата…» В другом месте, переоценивая значение общинного начала в среде казачества, Герцен замечает, с иронией, по адресу реакционной Европы, что «казацкий коммунизм чуть ли не опаснее Луи-Блановского…».

Подобно Герцену и Огареву, и Бакунин также видел в казачестве элемент протеста против московского, а затем и всероссийского государства. В 1863 г., в связи с Польским восстанием, у Бакунина возникли широкие надежды на то, что Польское восстание даст непосредственный толчок самостоятельным восстаниям в западнорусских областях, а также на Украине, на Дону и на Волге. В четвертой речи своей на Конгрессе лиги мира и свободы в 1868 г. он говорил о «народном восстании, носившем на себе тройственный характер: религиозный, политический и социальный, – восстании Стеньки Разина, первого и самого страшного революционера в России…»[616].

В ноябре 1862 г., рисуя Герцену планы пропаганды «через Кавказ на войско кавказское и далее на Дон», Бакунин оговаривался, что агент Герцена в Константинополе должен будет быть очень осторожным по отношению к турецкому правительству и польским аристократам, ибо «на Дону и турки, и поляки, и даже сами турецкие раскольники преследуют антинародно-русскую политику»[617]. Это замечание показывает, между прочим, что желание вести пропаганду на Дону было не только у русских революционеров, но и у поляков, и у турок.

За Герценом и Бакуниным поминали казачество и другие революционеры 60-х гг. Так, М.Л. Михайлов, в своей статье «Ответ великоруссу» («Колокол», № 107), писал о «предсмертных злодействах крепостного права, казацких переселениях, распятии казацких бород…». Этими словами он намекал на упорную борьбу за автономию, которую вело яицкое (уральское) казачество с 1775 г.

Авторы прокламации «Молодая Россия» (1862) говорили о «народной партии»: «Сегодня забитая, засеченная, она завтра встанет вместе с Разиным за всеобщее равенство и республику русскую, с Пугачевым – за уничтожение чиновничества, за надел крестьян землею…»

Петроградское тайное общество «Земля и воля», осенью 1862 г., подсчитывало районы, где сохранилась память о вечевом строе, включая сюда волжский, уральский, «казачий…». Она же пыталась послать своего человека к уральским казакам.

В № 8—13 французского «Колокола» за 1868 г. Герцен напечатал ряд статей Л. Мечникова под общим заглавием: «Противники государства в России» (Les antagonistes de l’Etat en Russie). В этих статьях Мечников противопоставлял народность – государству, раскол – официальной церкви, народо-федеративное начало и народовластие – московско-петербургскому централизму и самодержавию. Он довольно подробно излагал (по Костомарову) основные черты казачьих республик и борьбу казачества с московским политическим и общественным укладом. К сожалению, статьи не были закончены из-за прекращения «Колокола».

Корреспондент «Свободного слова» (издававшегося Л.П. Блюммером в Берлине, в 1862–1863 гг.) писал в 1862 г.[618] из Урюпина: «Россия, как известно, славится разнохарактерностью и разнолоскутностью принадлежащих ей земель… Немало нужно было жестокости и насилия, чтобы хоть сколько-нибудь уравнять разномерные массы, входящие в состав России… И чем какая-нибудь страна или народность добровольнее присоединялась к России – тем горше была ее участь. Ее, по-видимому, щадили, наружно оставляли старое устройство, но зато, в сущности, запутывали страшными сетями, прокажали болезнями, которые называются самодержавием, бюрократиею и холопством».

Изложивши затем историю постепенного уничтожения донской автономии и превращения донских привилегий в одиозные, автор восклицал: «О Русь, Русь!.. Когда все твои дети будут равноправные граждане, а не «привилегированные», вроде донских казаков, рабы?»

В 1871 г. студент технологического института Н. Гончаров, рассылая по России № 1 и 2 напечатанного им листка «Виселица», послал два экземпляра и на Дон. Но получивший их коллежский регистратор Жигмановский представил их атаману. Вряд ли этот листок мог оказать влияние на казачество и даже на казачью интеллигенцию, ибо в № 1 «Виселицы» говорилось о Парижской коммуне, а в № 2 – о классическом образовании и графе Д. Толстом[619].

Нечаев в своей «Народной расправе» (№ 1, 1869 г.) писал, что в 1870 г. «в юбилей Разина и Пугачева осмысленная ненависть» (накопившаяся в мужицкой груди) «грянет Божьим громом над… знатью…». Народной революцией он называл «слияние бунта разбойничьего и крестьянского… «Таковы были движения Стеньки Разина и Пугачева…» «Времена приближаются», – вещал Нечаев. «Со всех концов империи слышатся жалобы…» «Приближаются годовщины Стеньки Разина и Пугачева…»

Эпоха «хождения в народ» и последующее десятилетие связаны с идеализацией Разина и Пугачева, как вождей народных движений. Даже серьезный «Вперед», журнал Лаврова (кн. I, 1873 г.), посвящает целую статью сопоставлению восстаний за независимость Америки с пугачевщиной. Автор статьи считает, что 1773 г. в Америке был «точкой исхода блестящего общечеловеческого прошедшего», а 1773 г. в России (пугачевщина) был «кровавым началом великого будущего», будущего не только для России, но и для всего человечества.

К началу 70-х гг. относится издание брошюры «Емелька Пугачев», идеализировавшей Пугачева. Тогда же издана брошюра «Степан Разин – вольный атаман» (заграничная перепечатка драмы в стихах, сочинения Навроцкого, позднее напечатанного автором легально в «Вестнике Европы»).

Начинали появляться в печати сведения о той группе населения Донской области, о которой ранее ничего не знали. Корреспондент газеты «Вперед»[620] отмечал, что «иногородние» – народ крайне недовольный своим положением. «В нем живут постоянные надежды, ходят слухи о переделе, о «ровенке». Он жаждет земли…» Начинали появляться сведения о настроениях у казаков. В 1875 г. пропагандисты, бродившие по Северному Кавказу, слыхали от терских казаков такие ответы на свои призывы: «Мы и кубанцы – готовы хоть сейчас. Но мы знаем, что одни ничего не можем поделать. Вот хорошо было бы, если бы поднялся Дон и Урал. В особенности – Дон, тогда бы вся Русь за нами пошла… Главное, Доном займитесь…»[621]

Анархический (заграничный) орган «Работник» (1875) так популяризировал «Песни о Степане Разине»: «…Таков-то был грозный атаман. Он хотел всех сделать казаками, а быть казаком значит не платить царю подати, не работать на бар, владеть землей всем общинам вместе и управлять народом через выборных людей от самого народа…» (№ 3).

В шестом номере «Работника» снова восхваляли Степана Разина, поминали казачество, которое «московским государством хитростью да коварством, подарками да милостью, было развращено и из вольного превращено в служилое…».

Социально-революционное обозрение «Община», в статье, посвященной войне 1877–1878 гг.[622], вспоминало о борьбе против турок «вольных военных казацких общин, выдвинутых малорусским и великорусским народом в XVI и XVII столетиях в низовьях Днепра и Дона». История этой борьбы «к сожалению, слишком мало известна нашему обществу. А между тем эта история борьбы казачества, тогда еще не обращенного в военную касту, может многое объяснить в бестолковой и лживой политике московского царства и петербургского императорства…».

Орган народников «Земля и воля» полагал (1878 г., № 1), что «отнятие земли у помещиков и бояр, изгнание, а иногда поголовное истребление всего начальства, всех представителей государства и учреждение «казачьих кругов», то есть вольных, автономных общин, с выборными, ответственными и всегда сменяемыми исполнителями народной воли, – такова была всегда неизменная «программа» народных революционеров-социалистов: Пугачева, Разина и их сподвижников…». «Такова же, – добавлял автор статьи, – остается она теперь для громадного большинства русского народа. Поэтому ее принимаем и мы, революционеры-народники…»[623]

Таким образом, казачество, его примитивная община и непосредственное народоправство стали идеалом народников, а Пугачев и Разин превратились в социалистов.

В 1878 г., во время волнений в западных станицах Донской области по поводу лесного закона и земского обложения, землевольцы (народники) решили воспользоваться казачьим движением для революционных целей. Донское земство казалось им «огромным шагом назад по сравнению с почти первобытным самоуправлением донских казаков». Из Петербурга приехали на Дон «землевольцы» молодой тогда Г.В. Плеханов, а за ним Александр Михайлов. Они вошли в сношение с местным довольно большим кружком молодой казачьей интеллигенции и составили даже «Воззвание к славному Войску Донскому» в сотрудничестве с донцами[624].

В тайном органе землевольцев «Земля и воля» (1878 и 1879 гг.) появились статьи Плеханова (корреспонденции из ст. Каменской).

Первую из них Плеханов начал словами: «Вся русская история не что иное, как непрерывная борьба государственности с автономными стремлениями общины и личности». Эту мысль доказывал он примерами из истории Дона.

Волнения были в станицах Луганской, Гундоровской, Еланской, Урюпинской, Усть-Медведицкой, Казанской и Распопинской. В Донецком округе волновался (пред роспуском по домам) пришедший с войны 3-й Орлова полк.

«Причины неудовольствия, – писал Плеханов, – одинаковы во всем войске. Казаки хорошо сознают это, и мне кажется, что ни в какой другой части населения России нельзя встретить более осмысленного и более сильного недовольства существующим порядком вещей». Причину недовольства казаков Плеханов формулировал так: недовольны они «своим новорожденным земством, которое отбирает леса, озера, реки, налагает пошлины на мельницы, налагает, вместе с правительством, акциз на соль и т. д.». Вторая причина была «плохой надел земель», то есть отсутствие прирезок станицам из войскового земельного фонда. Отобрание у казаков, пришедших с войны, ружей и пушек казаки объясняли тем, что «начальство, дескать, боится общего бунта на Дону».

Самому Плеханову, под влиянием разговоров с казаками, казалось, что «замена прежнего казацкого самоуправления земским равносильна замене действительного самоуправления фиктивным и притом не дешево стоящим».

В статье «Народная молва» (№ 3) неизвестный автор сообщал чрезвычайно интересные слухи, ходившие в среде крестьянства о предстоящем переделе казачьих земель на Дону и на Урале между крестьянами и казаками. Якобы «наследник» приезжал на Урал и говорил казакам, что «народу в России расплодилось так много, что… мы порешили отобрать землю у бар, купцов, а также у вас, и у донцов, и разделить ее поровну между всеми… А коли это вам не по нраву, то можете выселяться на границу». Донские крестьяне, согласно той же статье, думали, что «царь казаками за последнюю войну очень недоволен, и потому именно, что донцы, вишь, измену оказали» (продали будто бы порох туркам, а «мужики», то есть солдаты, остались верны). Поэтому царь с наследником будто бы «тогда же порешили: как только окончится война, отобрать в наказание у казаков землю и передать ее за верность крестьянам. Слухи эти интересны, как предвестники проявившихся в 1905 и 1918 гг. крестьянских желаний «переделить» казачьи земли.

Автор передовицы в № 3 «Земли и воли» доказывал, что «социалисты»-землевольцы путем теоретических рассуждений «пришли к тем же практическим задачам, которые ставили себе титаны народно-революционной обороны: Болотников, Булавин, Разин, Пугачев и другие…».

Д. Клеменц (в том же № 3 «Земли и воли») в статье «Новый оппонент», возражая внутреннему обозревателю «Вестника Европы» (за 1878 г.), нападал на него за насмешки над «казачьими кругами». «Очевидно, – писал он, – автор составил себе представление о казаках по французским романам; ему дела нет до того, что казачий круг – народное собрание, имеющее власть безапелляционно решать свои, внутренние дела, судить, выбирать и сменять своих должностных лиц, то есть самая широкая форма местного самоуправления…» Клеменц заявлял, что не русский народ создал становых приставов и современное государственное устройство. «От современного Российского государства народ наш бегал в леса, за Урал и т. д. … Известно, что против этого единого Русского государства, сперва Московского, потом Петербургского, он восставал с Болотниковыми, Разиными, Булавиными, Некрасовыми и Пугачевыми. Если и укрепилось современное государственное устройство на Руси, то все знают, что оно укрепилось на крови народной, что оно досталось нам ценой погибели народной культуры и областной, земельной и общинной автономии…»

Таким образом, хотя землевольцы и не знали особенно хорошо своеобразной истории Дона, но все же они первые из русских революционеров попытались узнать, что такое казачество, каково его прошлое и настоящее, каковы его стремления. Сторонники областных автономий, федералисты, они со вниманием отнеслись к автономным чертам былой вольной колонии и поставили своим идеалом сочетание своих социалистических взглядов с народно-казачьим народоправством.

Что касается революционной работы землевольцев на Дону, то она почти ограничилась приездом на Дон Плеханова, если не считать постоянных сношений революционных интеллигентских кружков в Ростове-на-Дону и Новочеркасске между собою и поездки ростовских агитаторов в грушевские рудники. Плеханов повез текст «Воззвания к славному войску Донскому» в Петербург, где была тайная типография землевольцев, но там произошел арест наиболее видных деятелей (Адриана Михайлова, Ольги Натансон и др.). Последствия этого «провала» были так тяжки для землевольцев, что пришлось «на время» отказаться от всякой мысли об участии ее членов в агитации между казаками. Ал. Михайлов вернулся из Ростова противником широкой агитации в народе и предлагал «наказывать правительство за его свирепые преследования». Плеханов стал искать охотников поехать на Дон среди революционной молодежи, сочувствовавшей землевольцам. Эта молодежь, насквозь пропитанная народничеством, с приятным удивлением слушала рассказы Плеханова о казацких волнениях и вполне соглашалась с тем, что революционеры непременно должны воспользоваться этими волнениями. Но, несмотря на это, на Дон все-таки никто из петербургских революционеров не поехал. «Так и пришлось махнуть рукою на казаков». Правда, к ним отправилось несколько молодых революционеров из Харькова; но и они скоро убедились в том, что ни на какую поддержку со стороны революционной интеллигенции им рассчитывать невозможно, и, обескураженные этим, сами вернулись в город, хотя революционеры-казаки – которых насчитывалось тогда уже человек до пятидесяти – настойчиво уговаривали их оставаться.

Подводя итоги своей попытке, Плеханов говорит: «Попытка агитации на Дону, – чрезвычайно важная с точки зрения нашей тогдашней программы, – окончилась ничем, и не потому, чтобы казацкая полиция помешала нам завязать прочные связи в казацких станицах и хуторах, – эта полиция, по своей неопытности в таких делах, ничему помешать не могла, и связи уже начали завязываться, – а просто поэтому, что мысль об агитации в массах перестала тогда увлекать нашу революционную интеллигенцию»[625].

Когда в 1879 г. партия «Земли и воля» распалась на «Черный передел» и «Народную волю», то в органе последней группы продолжало находить себе выражение прежнее отношение к казачеству как носителю революционных начал. Автор статьи по поводу циркуляра министра внутренних дел от 16 июля 1879 г. («Народная воля», № 1) писал, что в России «большая часть территории завоевана вовсе не царями и воеводами, вовсе не войсками, а самим народом, который ватагами, дружинами подвигался на север (новгородцы), восток (Ермакова вольница) и юг (казаки) и занимал землю безраздельно…».

Автор передовицы во втором номере «Народной воли» (10 ноября 1879 г.) писал: «Мы знаем, как устраивался наш народ всюду, где был свободен от давления государства: мы знаем принципы, которые развивал в своей жизни народ на Дону, на Яике, на Кубани, на Тереке, в сибирских раскольничьих поселениях, везде, где устраивался свободно, сообразуясь только с собственными наклонностями; мы знаем вечный лозунг народных движений. Право народа на землю, местная автономия, федерация – вот постоянные принципы народного миросозерцания…»

Автор передовицы в № 5 «Народной воли» вспоминал XVII и XVIII вв., когда «вольное казачество Донское и Уральское и беглое, бродячее население глухих станов… подняли на Руси смуту» и народ присоединялся к ним, ибо на их знамени было написано: «борьба с государством и поворот к народным началам вечевого периода, борьба с помещиками и переход земли в руки крестьянства». Но, писал он, «в наше время не отыскать на Руси уголка, где бы нашли себе приют эти буйные добрые молодцы, эти суровые выразители и поборники народных стремлений…».

Группа «Черного передела», продолжательница анархического федерализма «Земли и воли», держалась тех же взглядов на государство и казачество. «Подчинение русского народа государственным порядкам, – уверял автор статьи «Черный передел» (в первом номере органа, носившего то же имя), – было настолько же добровольно, как и подчинение малороссийского народа польскому или подчинение индийцев англичанам. Русское государство сдавило народ железным кольцом, наложило свою тяжелую руку на казачество…» Поэтому группа «Черного передела» считала разрушение государственной организации первой задачей революционеров.

В 1880 г. среди народовольцев стоял серьезно вопрос о революционной пропаганде среди казачества. Заграничные революционеры (П.Л. Лавров, Н.А. Морозов, Л.Н. Гартман и др.) выпустили листовку: «Об издании русской социально-революционной библиотеки». Издания той эпохи для пропаганды социализма казались им недостаточными, неполными и несистематичными не только для интеллигенции, но и для народа.

«Можно подумать, – писали справедливо они, – что приемы и способы социалистической пропаганды остаются единообразными и неизменными, как в ватаге рыбаков на Волге, так и между рабочими больших городов, в станице казацкого войска и в мастерской мелкого ремесленника уездной глуши… Социалистическая литература не должна игнорировать местные, национальные, исторические или экономические особенности, а – напротив – примирять существующий уже между различными народностями или группами антагонизм…».

«…Возьмем хоть казацкое Донское Войско. Как крестьянину, так и казаку прежде всего бросается в глаза экономическая и правовая разница их положения. Отсюда – антагонизм, заставляющий крестьянина с завистью посматривать на огромный, сравнительно, надел донца, и этого последнего презирать «мужика»… «Спрашивается, полагают ли социалисты совершенно оставить в покое казачество, и если нет, то какой успех будет иметь в казачестве революционная брошюра, трактующая о нуждах мужика, написанная крестьянским языком?»

«Факты показывают, что даже эти брошюры встречают там хороший прием, и они делают свое дело, если сопровождаются дельными комментариями. Но если почва для социалистического воздействия там хороша, то это тем более заставляет жалеть о полном отсутствии специально к ней приспособленных орудий ее возделывания».

«Действительно, мы не имеем ни одной книжки, ни одной прокламации, которая пыталась бы разъяснить казачеству его истинное отношение к государству, указать на выход из этого положения, на необходимость солидарности с презираемым на Дону мужиком. То же, разумеется, нужно сказать и о войске уральском и черноморском…»

Авторы этого сообщения не подозревали, что «черноморское» войско еще с 1861 г. стало Кубанским. Но они были совершенно правы, говоря, что казачество, за исключением очень немногих попыток, оставалось вне революционного воздействия, которое они всюду называют «социалистическим»[626].

Что касается революционного движения, собственно на Дону, то оно почти не существовало. Еще в царствование Николая I, несмотря на то что Дону приходилось в эту эпоху особенно тяжело, на Дону создалось ядро либерального движения в среде немногочисленной местной интеллигенции. История донского либерализма и донского областничества 1860—1900-х гг. еще никем не написана. Основною чертою донского либерализма была всегда умеренность, соединенная с твердостью убеждений, и демократизм. Имена земских деятелей: А.А. Донецкого, В.Ф. Федорова, Н.Н. Рудова и др.; писателей и местных деятелей: А.А. Карасева, Х.И. Попова, Тимошенкова, Савельева не будут забыты историками Дона.

В эпоху Великих реформ Дон появился на страницах «Искры». Под именем Новотатарска фигурировал Новочеркасск, а под именем Золотова – атаман Хомутов. А.А. Карасев издавал рукописный «Будильник», рассылавшийся по станицам, в котором редактор и сотрудники бичевали войсковую администрацию, не щадя ни Хомутова, ни властной «атаманши».

С 1869 г. начали выходить «Донские епархиальные ведомости», печатавшие немало исторических статей. Местной прессе приходилось очень плохо. Основанная в 1873 г. «Донская газета» просуществовала лишь 6 лет, полтора года посылала статьи на цензуру в Москву, чтобы избежать местной, но в 1879 г. вынуждена была прекратиться. «Донской голос» был одной из лучших провинциальных газет (осн. 1880), но жизнь его была очень тяжкой. Постоянно возникали судебные процессы, хотя суд неизменно оправдывал редактора.

Параллельно с либеральными, существовали на Дону и радикальные течения. Революционная молодежь 70-х гг. строила немало планов воздействия на казачью массу. Еще летом 1872 г. С.С. Синегуб, член кружка чайковцев, и его брат Владимир собрались «пройтись по земле Войска Донского, потолкаться среди казачества, поразузнать, как велико недовольство казачества своим положением, живы ли в нем старые предания о казачьих вольностях, – о казачьих «кругах», о Стеньке Разине…».

В 1873–1876 гг. в Петербурге студент Медико-хирургической академии, впоследствии доктор, Владыкин, очень известный в крае, был руководителем довольно сплоченного донского кружка.

В 1874 г. по делу Долгушина судился донской казак, дворянин Александр Чиков, который послал в 1873 г., через своего товарища по Новочеркасской гимназии, студента И. Попова, прокламации на станцию Чертково. Эти прокламации («К интеллигентным людям» и «Как жить по закону природы и правды») предназначались для М.Ф. Грачевского (впоследствии известного народовольца), служившего машинистом на этой станции. Сам Чиков, в июне 1873 г., ездил в слободу Гуляевку, где наблюдалось крестьянское движение. По-видимому, и И.Я. Попов, и Грачевский вели революционную работу на Дону. Привлечен был один Чиков, приговоренный лишь за хранение прокламаций на два месяца ареста и два года надзора полиции[627].

В 1874 г. в Новочеркасске в среде интеллигенции был радикальный кружок, связанный с таганрогскими пропагандистами (Павловскими и др.). Кружок этот уцелел, в то время как члены таганрогского – судились по процессу 193-х.

На процессе 50-ти было оглашено письмо одного из видных подсудимых Чикоидзе, который спрашивал: «Поехал ли кто-нибудь из наших в казачество, на Урал, в Казань» и т. д. Причастным к этому процессу был донец (дворянин) Захаров.

По показанию предателя Ф. Курицына, Лизогуб, повешенный в 1879 г., якобы проектировал нечто подобное чигиринскому делу на Дону. Мы знаем уже о попытке землевольцев Плеханова и А. Михайлова в 1878 г. По делу о волнениях среди донских казаков разыскивали революционера Сентянина.

Донцом был студент технологического института И.И. Басов, видный участник движения в Киеве и Одессе в конце 70-х гг. Революционной пропагандой на Дону занимался в 1875 г. донец, бывший студент Харьковского ветеринарного института А.А. Емельянов, под именем Боголюбова ставший известным всей России, благодаря своему столкновению с петербургским градоначальником Треповым. За него мстила Вера Засулич. Донцами были: П.И. Мозговой и агроном Вас. Зубрилов, осужденные в 1879 г. за пропаганду среди донских и воронежских крестьян. В 18761877 гг. многие революционеры, под видом рабочих, отправлялись на Дон, на время «косовицы» и уборки хлеба. Другие шли как бродячие столяры, плотники, сапожники. Ростовский кружок землевольцев посылал своих пропагандистов на Грушевские копи (Быковцева).

Так называемое «донское» землевольческое поселение в народе было, собственно говоря, ростовским. Оно основано было М.Р. Поповым, впоследствии шлиссельбуржцем, в Ростовском-на-Дону уезде Екатеринославской губернии, но на чересполосных землях Войска Донского было заведено убежище для скрывающихся революционеров на одном из донских хуторов (в 1879 г. там скрывался Мирский).

Радикальной интеллигенции 1870-х гг. положение казачества казалось страдальческим. Известный защитник по политическим делам, присяжный поверенный А.А. Ольхин, в стихотворении «У гроба», посвященном «поразившему Мезенцева», писал:

Стонут Польша, казаки, забитый еврей,

Стонет пахарь наш многострадальный…

Итак, подводя итоги упоминаниям о казачестве в истории революционного движения, мы видим, что история Дона и казачества была известна интеллигенции лишь в общих чертах, что мысль о серьезном изучении этой группы русского народа высказана была лишь в 1880 г.; революционная же работа производилась весьма отрывочно, случайно, не систематически и имела успех лишь среди донской интеллигентной молодежи. Что касается казачьего массового движения, то оно проявилось вслед за войной 1878 г., как результат тяжелого экономического положения донского казачества, обострившегося вследствие тяжких жертв казачества в эту войну.

Глава 38

Присоединение Приазовья (1888). Административные реформы при Александре III

В царствование Александра III на Дону произошел ряд изменений в территориально-административном отношении. Главнейшим из них было присоединение Приазовья к области. Хронологически произошли эти изменения в следующем порядке.

4 августа 1881 г. Грушевское горное поселение, центр угольного района, было переименовано в город Александровск-Грушевский[628].

Образованный по указу 24 января 1884 г. Сальский округ составил 8-й гражданский округ области. В состав его вошли: а) земли бывшего кочевья донских калмыков, б) земли, определенные для Донского частного коннозаводства, в) Манычские войсковые соляные участки с поселениями при них и г) часть свободных войсковых земель по правому берегу р. Сала с казачьими и крестьянскими поселениями. Все эти смежно расположенные части войсковой территории имели, до 1884 г., каждая свое управление.

Административным центром округа была назначена станица Великокняжеская, в которой учредили: окружное полицейское управление, окружной распорядительный комитет по земским делам и другие окружные учреждения. Калмыцкое правление и управление Донского частного коннозаводства были упразднены, и на Сальское окружное полицейское управление перешли обязанности упраздненных учреждений по управлению калмыками и по наблюдению за Донским частным и калмыцким коннозаводствами, равно как и полицейский надзор в манычских поселениях. Некоторое несовершенство в организации окружного управления заключалось в том, что дела опекунские, по устройству быта крестьян и по отправлению воинской повинности лицами невойскового сословия были подчинены ведению соответствующих учреждений I Донского округа. В судебном отношении Сальский округ был присоединен к округу Новочеркасского окружного суда и подчинен мировому съезду I Донского округа, с участием в последнем мировых судей и Сальского округа[629].

Точное определение границ Сальского округа было дано в законе 13 февраля 1886 г., который не вошел в Полное собрание законов[630].

Указ 29 декабря 1886 г. предписал отделить: 1) юго-западную часть II Донского округа к I Донскому; 2) западную часть Усть-Медведицкого округа к Донецкому[631].

В 1887 г. произошло важнейшее с 1709 г. изменение границ Войска. Приазовский край, с 1695 г. подчиненный власти сперва командантов приазовских крепостей, потом екатеринославского губернатора, окончательно вошел в пределы Донского края. Указ 19 мая 1887 г.[632] предписал присоединить Таганрогское градоначальство и Ростовский «уезд Екатеринославской губернии к области Войска Донского. При этом: 1) из Таганрогского градоначальства, Миусского округа, Ростовского уезда и части Черкасского округа образовать два гражданских округа: Ростовский и Таганрогский; 2) Ростовский округ с главным городом Ростовом-на-Дону составить из гор. Ростова и Нахичевани, посада Азова, бывшего укрепления Ейского, 2, 3, 4 и 5-го станов Ростовского уезда и 5-го и 6-го заседательских участков Черкасского округа; 3) Таганрогский округ – с главным городом Таганрогом – составить из Таганрогского градоначальства, Миусского округа и 1-го стана Ростовского уезда:

4) Черкасский округ образовать из первых четырех станов Черкасского округа; 5) права и обязанности Таганрогского градоначальника передать наказному атаману Войска Донского и областному правлению».

Указ 8 сентября 1887 г. предписал отложить исполнение по указу 19 мая 1887 г. до 1 января 1888 г.[633] С 1-го же января 1888 г. вековая административная чересполосица устьев Дона и прилегающих земель была уничтожена. Создавшееся в 1888 г. деление Донской области на округа сохранилось до 1918 г.

Вопрос об административной чересполосице Приазовья давно обращал на себя внимание правительства. В течение XIX в. был предложен ряд проектов. В 1838 г. министр внутренних дел граф Блудов предлагал основать Таганрогскую или Петровскую губернию. В 1857 г., по инициативе И.В. Кукольника, новороссийский генерал-губернатор граф Строганов, а в 1865 и 1866 гг. новороссийский генерал-губернатор Коцебу возобновляли подобные же ходатайства. Все эти проекты предполагали включить Миусский округ земли Войска Донского в новую губернию. Каждый раз Военное министерство категорически возражало, заявляя, что это отделение составило бы нарушение неприкосновенности территории Войска, гарантированной высочайшими грамотами.

В виде компромисса Военное министерство в 1866 г. предлагало учредить Ростово-Таганрогское градоначальство, с присоединением к нему и Миусского округа, но с тем, чтобы градоначальство это было подчинено ведению наказного атамана войска Донского на правах генерал-губернатора. На это предложение не согласились ни новороссийский генерал-губернатор Коцебу, ни Министерство внутренних дел, сославшиеся на неудовольствие жителей Приазовья, которое возникло бы на почве боязни, что их хотят превратить в казаков и что их интересы во всяком случае будут подавлены казачьими. Коцебу сослался также на общегосударственное значение Ростовского и Таганрогского портов, связанных с Одессой.

Были отвергнуты проекты и Таганрогской (в 1874 г.), и Приазовской (в 1884 г.) губерний. Последний – потому, что, оставляя Миусский округ в области Войска Донского, он не устранял чересполосицы.

Инициатива присоединения Ростова и Таганрога к Донской области принадлежала атаману Святополк-Мирскому, который в 1886 г. поднял вопрос об устранении административной чересполосицы Приазовья.

26 мая 1886 г. под личным руководством Александра III состоялось особое совещание министров: военного, финансов, государственных имуществ, внутренних дел, юстиции и войскового наказного атамана князя Святополк-Мирского. Александр III признал полезным и необходимым присоединение к области Ростовского уезда и Таганрогского градоначальства.

Соответственный проект выработан был в Новочеркасске особой комиссией, под председательством курского губернатора Косоговского, и представлен военным министром Ванновским в Государственный совет. Здесь, в соединенных департаментах законов и государственной экономии, произошло разногласие между Ванновским и остальными 18 членами департаментов. Ванновский стоял за полное территориальное и органическое слияние Приазовья с областью.

Победоносцев, к которому присоединились и прочие члены Государственного совета, формулировал так свои возражение военному министру:

«1) область Войска Донского, по своему административному управлению, представляет в нашем государственном строе явление ненормальное. 2) Как государству, признающему всю важность, в составе нашей воинской силы, казачьих войск, нет основания подчинять их устройство общему порядку такового в империи, тем более было бы неосновательно подчинять административное устройство местностей, находящихся в нормальных условиях, исключительным порядкам казачьего управления».

Члены Государственного совета, с Победоносцевым во главе, предлагали подчинить Ростовский уезд и Таганрогское градоначальство личной власти войскового наказного атамана на правах генерал-губернатора и с непременным при этом отделением Ростовского уезда от Екатеринославской губернии.

Возражая остальным членам Государственного совета, Ванновский указал, что в области из 1 600 000 душ населения живет до 700 000 душ неказачьего. Большинство последних – крестьяне, пользующиеся в пределах области теми же общественными и крестьянскими учреждениями, что и во внутренних губерниях империи. Ванновский признавал, что окружными начальниками назначаются в области «исключительно военные штаб-офицеры, а в управлениях их нет сословных представителей». Но сословное представительство в полицейских управлениях «едва ли не доживает свой век», а военные занимают места губернаторов. Донской атаман назначается не из донских казаков, и областное правление соответствует губернскому (с добавлением к его сфере всего войскового хозяйства). Земство на Дону упразднено. Но «для области выработан и близок к своему осуществлению новый тип земских учреждений, получивший полное одобрение министерства внутренних дел, с точки зрения желательности его применения не для одной Донской области…».

«Дворяне Донской области пользуются, за самыми маловажными отступлениями, всеми правами и учреждениями дворянского сословия всей остальной империи», причем министерство готово сохранить за ростовскими и таганрогскими дворянами «большинство даже этих маловажных отличий…».

«Города Ростов и Таганрог предполагается передать в область в совершенной неприкосновенности их городского самоуправления, хотя полного типа такого в области и не имеется».

Ванновский признавал, что «в высшем порядке управления, в административно-полицейском отношении», область подчиняется не министру внутренних дел, а военному, но уверял, что военный министр руководствуется при этом общими законами империи, вопросы законодательного характера представляет на разрешение высших правительственных учреждений и распространяет все новые государственные меры и на Дон, находящийся в специальном военном управлении».

Ванновский был, конечно, не прав. Прежняя автономия Дона была к этому времени истреблена. Дон был подчинен сверху донизу произволу военной администрации. Опасения населения Приазовья, что в управлении атамана не найдутся лица, которые бы отстаивали его интересы против казачьих, были совершенно основательны. Одно закрытие земства и подчинение военной администрации было уже тяжким ударом для жителей Приазовья.

Но император Александр III, рассмотрев 12 апреля 1887 г. мнение Ванновского и 18 остальных членов Государственного совета, согласился с мнением военного министра. Ростов и Таганрог были присоединены.

2 марта 1881 г. атаманом всех казачьих войск был назначен наследник цесаревич Николай Александрович. В 1887 г. император Александр III посетил Дон и 6 мая в войсковом кругу вручил наследнику знаки атаманского достоинства. Того же 6 мая обнародована была высочайшая грамота, в которой Александр III, «желая ознаменовать» тогдашнее свое посещение «славного Войска Донского знаком особого к нему благоволения», подтвердил права и преимущества Войска.

Таким образом, и в это царствование, хотя и не без повторных (неофициальных) ходатайств Войска, верховная власть снова «удостоверила» и «подтвердила императорским словом» исторические права Войска. Однако должно признаться, что жизнь почти совершенно уничтожила сущность подтверждаемых прав.

В 1881 г. донская депутация, представлявшаяся Александру III, выразила императору опасение за будущность земского самоуправления. Александр III сказал, что введение земских учреждений он считает правом, дарованным краю его покойным августейшим родителем, и отнятие этого права было бы большой несправедливостью.

Тем не менее не прошло и года, и «большая несправедливость» была совершена. Земское самоуправление на Дону было уничтожено. С правами Дона в области возрождавшегося самоуправления не особенно считались.

Однако и при Александре III правительство признавало права Донского войска на занимаемые им земли. Естественным выводом из этого положения было разъяснение Сената (по гражданскому кассационному департаменту), состоявшееся в 1894 г., о том, что войсковые и станичные земли в Донском Войске не могут быть приобретаемы в собственность посторонними лицами по давности владения.

К началу XX в. только право Войска на земли его, а также «особый образ служения», превратившегося в тягчайшую повинность, и были остатками былой автономии. Но память о ней не умирала в казачестве, и это озабочивало более дальновидных государственных людей. В 1884 г., оглядываясь назад, на свою жизнь, Лорис-Меликов говорил об опасности разложения России на составные части. «Связь частей в России, – говорил он, – еще очень слаба. И Поволжье, и Войско Донское очень мало тянут к Москве…»[634]

В очерке, исключительно посвященном Дону, нет возможности отмечать все изменения в организации Главного управления казачьих войск, от которого зависело главным образом управление на Дону. Однако нужно сказать, что 15 октября 1888 г., в связи с чрезвычайной милитаризацией и централизацией казачьего управления, был утвержден новый штат Главного управления казачьих войск[635]. Утверждая его, Александр III написал: «Вообще, весьма нежелательно усиление центральных управлений; но если это действительно необходимо, то нечего делать. Но, вообще, у нас администрация слишком расширяется». Таким образом, даже Александр III видел ненормальность разбухания центральных управлений за счет местных. И однако, он же уничтожил земство на Дону.

Мы видели выше, что, с некоторого времени, в качестве законодательного органа для Дона усиленно конкурировал с Государственным советом – Военный совет. Однако накопление дел по казачьим войскам в Военном совете достигло такой степени, что в 1882 г. «в видах облегчения этого высшего учреждения» комитету казачьих войск было предоставлено право окончательного решения ряда административных дел, без представления их в Военный совет, но при условии согласия комитета с представлениями местных начальств[636]. Важнейшие из этих дел были: утверждение правильно произведенных торгов на всякую сумму; утверждение дополнительных кредитов не свыше 1000 руб. на один предмет и передвижение кредитов, в пределах сметы, на сумму не свыше 5000 р.; разрешение обмена земли между войском, станицами и частными лицами и др. дела, которые, при наличности не только местного самоуправления, но и административной децентрализации, могли бы свободно решаться на месте.

В организации местного управления на Дону произошли при Александре III перемены, соответствовавшие духу эпохи.

В областном правлении уничтожена была последняя выборная должность, напоминавшая об эпохе выборности всех властей на Дону.

Законом 28 апреля 1887 г. положенные по штату областного правления две особые должности советников (один – по назначению от правительства, один – по избранию от земства) были упразднены. Звание и обязанности советников присвоены начальникам 1-го и 2-го распорядительных, хозяйственного и счетного отделений областного правления. Таким образом, состав общего присутствия областного правления определился так: председатель – войсковой наказной атаман; члены: помощник атамана по гражданской части, четыре советника, заведовавшие вышеназна-ченными отделами, начальники отделений: лесного, строительного и межевого и областной врачебный инспектор.

В связи с уничтожением земства уничтожение должности советника правления по выбору имело политическое значение. Чисто административный характер имела следующая перемена. В 1890 г. было закончено не только генеральное, но и специальное обмежевание области, и поэтому временное межевое отделение при областном правлении было уничтожено, взамен чего была расширена областная чертежная[637].

Расширивши права областной администрации по отношению к станичному управлению в 1891 г., правительство, 6 января 1892 г., учредило в составе областного правления Донской области особое отделение (по станичному управлению)[638].

Как сказано выше, земские учреждения на Дону были закрыты в 1882 г. Они были заменены областным и окружным распорядительными по земским делам комитетами (исключительно чиновничьего состава).

Однако окружные избирательные собрания сохранились для выбора мировых судей. Состав их был тот же, что и для земства. Присоединяя Ростовский уезд, жителей его «уравняли» с донцами: земские учреждения, действовавшие в Приазовье с 1866 г. (22 года), были уничтожены. Зато, ввиду того, что в Приазовье действовали органы шефа жандармов, а на Дону их не было, в 1887 же году было определено образовать в Донской области областное жандармское управление, причем действие этого учреждения было распространено не только на присоединенные местности, но и на всю область.

Донское областное жандармское управление, организованное в 1888 г., помимо центра в Новочеркасске, имело своих агентов в лице «помощников начальника областного жандармского управления» в округах: Ростовском (Ростов-на-Дону), Таганрогском (Таганрог) и в Черкасском и Донецком одновременно (Новочеркасск). Таким образом, главным образом гражданские округа были подвергнуты наблюдению «органов шефа жандармов», а из чисто казачьих – прилегающие к Новочеркасску, интеллигентскому донскому центру.

И по присоединении к области была сохранена усиленная охрана в Ростове-на-Дону и Таганроге, введенная там 4 октября 1881 г. Таким образом, «положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», вызванное «печальной необходимостью допустить на время чрезвычайные меры преходящего свойства», с 1881 г. стало нормальным законом для Приазовья. Оно просуществовало здесь до 1917 г., то есть в течение 36 лет непрерывно, сменившись на некоторое время, после 1905 г., чрезвычайной охраной и даже военным положением. Так как село Касперовка входило до 1888 г. в состав таганрогского градоначальства, то оно было с 1888 г. особо объявлено на положении усиленной охраны.

На присоединенные местности было распространено также действие закона 22 мая 1880 г. о воспрещении жительства и пребывании в Донской области евреев, за исключением евреев, поселившихся в присоединенных местностях до издания положения 1887 г. Надо заметить, что евреи, сохранившие право жительства в Ростове и Таганроге, не приобрели права жительства в областном городе и во всей Донской области (кроме присоединенных местностей).

Прежняя обособленность Дона в административном отношении продолжала исчезать. В 1886 г. изданы правила о соляном промысле, в связи с отменою акциза (в применении к Дону)[639]. В 1885 г. изданы правила для отношений к горным заводам учреждений и лиц местной администрации и о сроках взноса горной подати в Донской области. В 1893 г. применена к Донской области общая инструкция о надзоре за горнопромышленностью[640].

Остатком былой автономии было подчинение тюрем области войсковой администрации. В 1889 г. общие места заключенья Донской области были переданы в ведение Министерства внутренних дел (по главному тюремному управлению), с распределением расходов по их содержанию между казною и войсковым капиталом пропорционально числу арестантов невойскового и войскового сословия. Почему-то считалось, что за содержание казаков в тюрьме должно платить Войско, а не общеимперская казна. Это было, как мы знаем, следствием того, что войсковой капитал был остатком донского государственного бюджета.

В отношении строевого управления казачьих войск надо особенно отметить подчинение казачьих частей начальникам местных бригад и упразднение должностей походных атаманов, состоявшиеся при издании в 1890 г. нового Положения о полевом управлении войск в военное время. Историческое именование походного атамана напоминало о той эпохе, когда Войско Донское являлось самостоятельным и посылало свои вспомогательные отряды на помощь метрополии. Естественно, что и оно было уничтожено в эпоху истребления всех даже символических остатков донской государственной самобытности.

Возродилось это звание лишь в эпоху Великой войны, в форме декоративного звания «походного атамана всех казачьих войск», придуманного специально для одного из членов императорской фамилии. Интересно отметить, что установление должности походного атамана казачьих войск проектировалось в 1917–1919 гг. сторонниками автономии казачьих войск, желавшими провести ее не только в сфере государственного управления, но и в области строевого управления[641].

Целый ряд чисто военных мероприятий был, кроме того, предпринят в царствование Александра III для того, чтобы приблизить во всех отношениях казачьи части к кавалерийским, уничтожить старые бытовые черты. Так, в 1888 и 1889 гг. уничтожен был старинный артельный порядок довольствия фуражом донских полков и батарей, и в них введено было общее положение об управлении воинской частью и ее хозяйством. Мы не будем перечислять всех специальных мер этого времени, которые ставили казачьи части, почти во всех отношениях, в положение регулярных кавалерийских частей[642]. Для нас важно отметить лишь общее направление деятельности правительства и в этой специальной области.

В 1888 г. заведование военно-судебной частью Донской области, с упразднением Харьковского военного округа, было передано в военно-окружные учреждения Одесского военного округа.

В области гражданско-судебной, при Александре III, не произошло никаких изменений на Дону. Мировой суд, как мы знаем, уцелел.

В области духовного управления в царствование Александра III не произошло больших изменений по сравнению с предшествовавшей эпохой. По-прежнему правительство боролось с сектами и расколом. В 1882 г. при Донской духовной семинарии была учреждена особая кафедра, посвященная «учению о русском расколе и ересях», а в 1885 г. учреждена была в Донской епархии противораскольничья и противоеретическая миссия[643]. Продолжалось запечатывание старообрядческих молитвенных домов, разрешенных при Александре II. Так, закрыли такой дом в станице Цимлянской, в 1883 г.[644] В 1894 г. харьковская судебная палата обвинила казака Мануйлова, который «носил священнический кафтан и называл себя старообрядческим священником»[645].

Однако в то же царствование пришлось издать указ Правительствующему сенату от 3 мая 1883 г. о расширении гражданских прав раскольников, сочувственно встреченный донским казачеством, среди которого 40 % были по-прежнему старообрядцами[646].

Эпоха Александра III, в области просвещения, ознаменована на Дону милитаризацией школы и борьбой с просвещением вообще. В 1887 г., под влиянием дела 1 марта 1887 г., было найдено, что «стремление войсковых начальств к учреждению стипендии превышает действительную потребность войск в лицах с высшим образованием. Равным образом, войскам нужны не общеобразовательные учебные заведения (вроде классических гимназий), а профессиональные, которые готовили бы к поступлению в военную службу или к практическим занятиям по разным отраслям сельского хозяйства». По этому поводу нужно заметить, что именно само правительство способствовало насаждению классической системы, не позволяя создавать более соответствующих жизни общеобразовательных средних учебных заведений.

Теперь было решено поставить учебное дело в казачьих войсках «на более практическую почву», с тем чтобы оно «соответствовало прямым потребностям казачества». С этою целью число войсковых стипендий в высших учебных заведениях было сокращено, с 1887 г., наполовину, а на освободившиеся средства учреждены стипендии в столичных и других кадетских корпусах для детей офицеров, чиновников и неслужащих дворян казачьего сословия. Затем учрежденные по образцу гимназии Министерства народного просвещения средние учебные заведения стали закрываться. Так, в 1888 г. были закрыты: Усть-Медведицкая гимназия, Каменская и Нижне-Чирская прогимназии, замененные тремя окружными училищами. Закрыты были и женские учебные заведения.

Взамен, в 1888 г., была учреждена Донская плодовая школа. Сверх учрежденной в конце 1886 г. Новочеркасской военно-ремесленной школы, были учреждены таковые же в окружных станицах. Позже, и не без труда, допущено было учреждение реального училища в станице Усть-Медведицкой.

Независимо от этого еще в 1883 г. был открыт в Новочеркасске Донской кадетский корпус, а в 1885 г. Атаманское техническое училище (для подготовки мастеров и машинистов).

Вместе с тем в общей школе стали насаждать военную дисциплину и всякого рода воинские упражнения. В связи с закрытием гражданских учебных заведений и открытием военных, в 1880-х гг., было введено в школах преподавание военной гимнастики, а с 1887 г. обучение фронту и отдание чести всем начальствующим лицам по правилам воинского устава гарнизонной службы были введены в средних учебных заведениях гражданского ведомства на Дону.

Хозяйничанье войсковой администрации, избавленной от какого бы то ни было общественного контроля, повело к тому, что к началу царствования Александра III финансовое положение Дона ухудшилось, ежегодные дефициты по войсковым сметам стали обычным явлением. К этому присоединились повторные неурожаи, зависевшие, между прочим, от истребления лесов, высыхания рек и вод, и скотские падежи, принявшие, при отсутствии земской ветеринарии, характер ежегодных эпизоотий.

Ввиду этого Военное министерство приняло наконец на счет казны часть расходов, имевших характер общегосударственный (содержание офицеров казачьих строевых частей, часть расходов по содержанию полиции). Были приняты также некоторые меры по ограничению злоупотребления сдачи в аренду войсковых оброчных статей. Одного лишь не было сделано: усиления общественной самодеятельности.

Между тем даже представители станиц в комиссии 106-ти, заседавшей осенью 1881 г. В Новочеркасске, выражая неудовольствие организацией земского самоуправления, выставили целую программу организации местного самоуправления. Правительство, якобы исполняя желание казачьей массы, закрыло поспешно земство. Вся же положительная часть программы казачества была не принята во внимание. Казаки желали раскладки земских повинностей на все сословия, требовали прирезки земли станицам, вместо сдачи войсковых земель в аренду землевладельцам и коннозаводчикам. Казаки требовали учреждения выборного гражданского управления в Новочеркасске, выборности на все должности гражданские в окружных собраниях, ежегодного созыва войскового круга для того, чтобы «обсуждать и утверждать все дела самоуправления и предъявлять правительству нужды» казачества. Казаки желали подтверждения их прав и ежегодного чтения грамот в кругу.

Правительство Александра III ответило на эти требования шаблонной грамотой 1887 г., а в 1890 г. состоялся акт, касавшийся войскового круга. А именно приказов по казачьим и иррегулярным войскам от 24 декабря 1890 г. (№ 32) «войсковой праздник Войска Донского» был установлен на 17 октября. День «войскового праздника» и был тем днем, когда должен был происходить «парад», именовавшийся «войсковым кругом»[647]. Кроме того, круг бывал 6 декабря.

В 1882 г., немедленно вслед за закрытием земских учреждений, открыла свои действия комиссия, образованная в Новочеркасске под председательством генерала Кульгачева. По выработанному ею проекту представителям от населения предложено было присвоить лишь совещательный голос в делах земского управления, тогда как вся распорядительная власть в этом отношении принадлежала бы войсковому наказному атаману, который действовал бы через областное и окружные земские правления, составленные из лиц по определению от правительства. Проект очень понравился министру внутренних дел графу Д. Толстому, который был не прочь ввести его и в других губерниях. Последние получили, однако, закон 1890 г.; донской же проект продолжал ждать отзыва о нем всех министров. По поводу этого проекта министр финансов высказал, что если положения о земских учреждениях 1864 г. не соответствовало местным условиям области Войска Донского, то положение о них 1890 г., в котором проведен сословный принцип и контроль администрации над земскими учреждениями, могло бы быть применено и к области Войска Донского, хотя бы с некоторыми в нем изменениями.

В 1893 г. и Военное министерство сообщило войсковому наказному атаману, что оно считает возможным обойтись для Донской области без особого положения о земско-хозяйственном управлении, путем применения общего положения о земских учреждениях 1890 г. с некоторыми изменениями. Однако в царствование Александра III вопрос о донском земстве не получил дальнейшего движения. Поднят он был уже членами Государственной думы от Дона.

Глава 39

Преобразование окружного управления (1886). Положение об общественном управлении станиц (1891). Усиление дисциплинарных взысканий

В области местного подчиненного управления на Дону, равно как и в области личных прав казачества, в царствование Александра III проведены были меры, направленные к усилению авторитета военного начальства, милитаризации гражданского управления в округе и в станице, к ограничению последних остатков казачьего общинного самоуправления, к усилению дисциплинарной власти начальства. Военно-государственное закрепощение служилого (некогда вольного) казачества достигло своего апогея.

В 1885 г. войсковой наказный атаман, князь Святополк-Мирский, возбудил вопрос о неудобстве одновременного подчинения казачьего населения военному (атаманы военных отделов) и гражданскому (окружные начальники) начальствам. Атаман полагал, что гражданские окружные начальники не относились с должным вниманием к требованиям военного начальства, а это умаляло «и военный казачий дух, и исправность казаков в отношении требований военного начальства». Проще говоря, при общей милитаризации гражданского управления Дона надо было милитаризовать и должность начальника округа. Атаман ходатайствовал о слиянии должностей атамана отдела и окружного полицейского начальника в тех округах области, где казачье население было преобладающим.

В ответ на это ходатайство состоялись законы: высочайше утвержденное 9 июня 1888 г. Положение Военного совета и – 29 декабря 1886 г. – мнение Государственного совета[648]. Этими законами были упразднены должности атаманов военных отделов и управления их, а также окружные полицейские управление 6 округов (Черкасского, I и II Донского, Донецкого, Усть-Медведицкого и Хоперского). Гражданское и военное управление этими округами было сосредоточено в лице «окружных атаманов», с предоставлением им всех прав и обязанностей, лежавших на окружных полицейских начальниках и атаманах военных отделов. При окружном атамане положены были помощник из штаб-офицеров и две канцелярии: одна – по гражданской, другая – по военной части.

Окружные атаманы были подчинены непосредственно войсковому наказному атаману; по предметам, относившимся к нравам и обязанностям упраздненных окружных полицейских начальников, – и областному правлению; канцелярии по военной части были подчинены войсковому штабу.

Гражданское управление двух остальных округов области: Миусского и Сальского, где войсковое население было малочисленно, было оставлено без изменения. В военном отношении станицы этих округов были подчинены: Миусского округа – окружному атаману Черкасского округа, а станицы Сальского округа – окружным атаманам I и II Донских округов.

Возникший в 1880 г. вопрос о введении в Новочеркасске городового положения был разрешен отрицательно. Вместо этого, в 1881 г., управление городом поручено было временному комитету по устройству Новочеркасска, с допущением в его состав сословных представителей и выборных из местных жителей. Войсковое начальство хлопотало об исключении из комитета выборного элемента, но Государственный совет согласился лишь на уменьшение числа выборных членов, и без того немногочисленных. Новое положение об управлении Новочеркасском и новый штат комитета по управлению этим городом были высочайше утверждены 1 декабря 1887 г.[649]

Что касается Александровска-Грушевска, то и там было введено в 1883 г. лишь упрощенное общественное управление, в состав которого входили: городовой староста, по выбору всего городского общества, и три помощника старосты, избираемые сословиями: купеческим, мещанским и войсковым, по одному от каждого[650].

Присоединенные к области города Тостов, Таганрог, Нахичевань и Азов сохранили свое самоуправление. В 1893 г. в них введено было новое городовое положение 1892 г.

Но в бывшем Ростовском уезде (ныне округе) земское самоуправление не было восстановлено даже по урезанному закону 1890 г.

Экономическое положение казачества при Александре III продолжало резко ухудшаться. После уничтожения земства Войско вернулось к порядкам николаевского времени. Естественное гражданское развитие края было искусственно задерживаемо тяжкой военной службой, которая истощала казачество, не давая ему также возможности развить промыслы и торговлю. Начало нарождаться пролетаризованное казачество, нуждавшееся в пособиях при снаряжении на службу. Последнее обстоятельство больше всего обеспокоило правительство, которое смотрело на казачество как на дешевую служилую массу, необходимую для борьбы не только с внешним, но и с внутренним врагом.

В связи с разрушением патриархального уклада жизни стал разрушаться и прежний моральный уклад. «В среде населения вообще, а в среде молодежи в особенности – по словам всеподданнейшего доклада атамана в 1880 г. – начали быстро развиваться и крепнуть такие наклонности, понятия и воззрения, которые в недавнем прошлом или совсем были неизвестны, или составляли редкое исключение».

Войсковое начальство, вопреки голосам земства и общественных деятелей, увидело причину зла не в тяжком экономическом положении казачества, а в чрезмерном «демократизме» станичного управления по положению 1870 г. В доказательство своей мысли оно ссылалось на уменьшение и исчезновение станичных капиталов и хлебных запасов, на задолженность станичных обществ, влекшую за собою отдачу частным лицам в аренду доходных статей общества за ничтожную, разорительную для него плату.

Поэтому уже в 1880 г. войсковой атаман ходатайствовал об изменении состава станичных сходов, дабы устранить от участия в последних кулаков и молодежь. Нужно заметить, что с 1870 г. в сходе участвовали лишь домохозяева. Высочайше утвержденным в 1884 г. мнением Государственного совета было разрешено «станичные сходы в Войске составлять из выборных от домохозяев, по одному выборному от каждых десяти дворов»[651]. Таким образом создался институт так называемых «десятидворных», а широкая масса казачества окончательно лишена права участия в станичном управлении.

Но так как «вредное направление деятельности станичного управления» продолжало, по мнению войскового начальства, существовать и развиваться, то в Новочеркасске учреждена была для пересмотра всего положения о станичном управлении особая комиссия из военных и гражданских чиновников, под председательством помощника войскового наказного атамана по гражданской части и с участием двух станичных атаманов. Последние должны были изображать из себя «представителей станичного управления».

Проект комиссии, представленный уже в конце 1884 г., был разослан в казачьи войска, с указанием, что и там неплохо было бы применить эти начала. В 1886 г. проекты еще шести войсковых начальств поступили в Петербург и были, вместе с донским проектом, рассмотрены особой комиссией под председательством начальника Главного управления казачьих войск. Членами комиссии были члены комитета казачьих войск – депутаты от Войск Донского, Кубанского и Терского, Астраханского, Оренбургского, Сибирского и Семиреченского.

Проект, выработанный комиссией, прошел через Военный и Государственный советы. 3 июня 1891 г. было высочайше утверждено новое Положение об общественном управлении станиц казачьих войск. Введено на Дону было это Положение с 1 января 1892 г.

Согласно Положению 1891 г., станичное управление, в порядке надзора, было подчинено (на Дону) непосредственно окружным атаманам, а в порядке высшего местного надзора – областному правлению и войсковому наказному атаману.

В составе станичных сходов произведен был ряд изменений: окончательно введен институт десятидворных, с устранением от участия в сходе вообще лиц, не достигших 26-летнего возраста. От участия в сборе отстранены должностные лица общественного управления, кроме атаманов – станичного (с помощниками) и хуторских – станичного казначея и станичных судей. Областному правлению предоставлено право уменьшать и увеличивать число выборных, отступая от нормы: один выборный на 10 дворов. Однако в станицах, имеющих более 1000 казачьих дворов, число выборных на сходе должно быть не менее 100, а в станицах с числом дворов менее 1000 – не менее 30 и не более 100. Введен штраф за неявку для лиц, обязанных присутствовать на сборах, по приговору станичного сбора. Лицам невойскового сословия, живущим в пределах станичного юрта и имеющим там дома или иную недвижимость, разрешено было посылать на станичный сбор своих выборных по одному от 10 дворов. Но число этих выборных не должно было превышать числа выборных от казаков, и участвовать в сборе они могли лишь по некоторым делам: пользование иногородними общим выгоном, раскладка на иногородних общих земских повинностей (постойной, подводной, по содержанию дорог, мостов и переправ) и по делам опекунским (об иногородних же). Те же права имели и граждане других станиц, проживающие оседло в станице.

Таким образом, Положение 1891 г. еще более ограничило права граждан 2-го разряда (иногородних) и отстранило молодежь, хотя бы и состоящую в домохозяевах, от участия в сборе.

Для упорядочения деятельности станичных сборов закон указал им на «необходимость особенной заботливости станичного общества об исправном выходе казаков на службу». Этой основной цели должны были подчиниться все остальные интересы станичного общества. Для этого, упомянувши (из приличия) об учреждении начальных училищ, а также о хлебных магазинах, закон требовал от станиц особого попечения о следующих делах: об устройстве сберегательных касс, установлении общественных запашек, улучшении коневодства, выделении общих хозяйственных статей станицы (лесной, арендной, для станичных табунов) и т. п.

«Не лишая станичные общества права распоряжаться по своему усмотрению общественными суммами и земельным довольствием», закон устанавливал контроль войскового начальства по предмету денежного и земельного хозяйства. А именно станичные расходы могли производиться не иначе как по сметам, ежегодно составляемым сборами и утверждаемым окружными атаманами. Инструкции по составлению смет устанавливались областным правлением. Оно же утверждало приговоры сборов относительно распределения земли между поселениями, входящими в состав станичного общества. Для увеличения доходности станичных земель войсковой наказной атаман и окружные атаманы получили право обращать внимание обществ на необходимость заводить общие нехозяйственные статьи для удовлетворения общественных потребностей.

Срок подачи жалоб на решение сбора был продолжен до 6 месяцев, и они допущены были по всем вообще делам. Исключение указывалось в законе довольно глухо: «кроме дел, по коим решения сборов касаются непосредственно всего общества» и затрагивают интересы отдельного лица в равной мере с прочими отдельными лицами; а также кроме «тех дел, по коим вмешательство войскового начальства не согласовалось бы с понятиями об общинном пользовании землею и круговою порукою общества в исправном отбывании земских и станичных повинностей».

Станичные атаманы получили право назначать экстренные сборы по своему усмотрению и даже делать от себя распоряжения, докладывая о них на решение первого следующего затем сбора и донося окружному атаману. На станичного же атамана было возложено «наблюдение за исправным снаряжением казаков служилого разряда» и при выходе казаков на службу, при оказавшейся неисправности казаков, принимать необходимые меры самостоятельно. Это означало, что станичный атаман мог тратить станичные средства на снаряжение неисправных казаков без разрешения сбора, сообщая сбору лишь о произведенном расходе.

«Не лишая общества права распределять земельное свое довольствие между членами общества по своему усмотрению», закон позволил казакам передавать свои паи другим лицам, хотя бы и не принадлежащим к войсковому сословию, на срок не свыше одного года.

Весьма характерно для этого закона, что, ограничивая весьма значительно права станичного общества в каком-либо отношении, закон делает оговорку, что он «не лишает» этого права вполне.

Закон установил обязательное составление повестки станичного сбора, сообщение ее заблаговременно на хутора, а также окружному атаману. Станичному атаману предоставлено право разрешать или не разрешать обсуждение дел, не указанных на повестке. Установлено ведение письменного журнала решений сбора.

Чрезвычайно важным постановлением закона было введение круговой поруки станичного общества «за исправный выход на службу каждого из своих членов, за исправное отбывание земских и станичных повинностей и пополнение недоимок, числящихся на обществе». Устанавливая это тяжкое ограничение прав общества, закон, естественно, предоставлял обществу, в лице станичного сбора, право принимать ряд принудительных мер по отношению к отдельным членам общества, замеченным в расточительности и неисправным в отбывании повинностей и уплате долгов в войсковые и общественные суммы. Меры эти были следующие: распоряжение доходом с принадлежащего казаку имущества; отдача казаков в посторонние заработки и распоряжение выработанными ими суммами; назначение к неисправным казакам опекунов; в случае нужды продажа движимого и недвижимого имущества неисправных казаков и ограничение для них (на известный срок) права распоряжения их паями с передачею этого распоряжения в руки станицы. Наконец, подчинение семейных разделов контролю станичных сборов.

Таким образом, введение по закону круговой поруки, которую исподволь пытались применять к казачеству и раньше, знаменовало собою закрепощение казачества государству и общине в самой худшей форме его. Такова была благодарность метрополии за верную многовековую боевую службу казачества. Меры дисциплинарного воздействия на казачество по закону 1891 г. были проникнуты тем же духом.

Для того чтобы «воспрепятствовать дальнейшему развитию в среде населения несвойственного казачьему сословию направления», закон 1891 г. возложил на станичного атамана обязанность «неослабно наблюдать, дабы станичные жители, как люди военные, сохраняли непременное между собою чинопочитание и оказывали должное уважение к людям заслуженным и старикам». С этой целью были увеличены меры взыскания за маловажные проступки, и станичному атаману было предоставлено право подвергать виновных аресту не свыше 4 дней (ранее 2), или денежному штрафу не свыше 3 руб. (ранее 1 руб.), или же назначению на общественные работы не свыше 6 дней (ранее 2 дня). Для лиц, внесенных в книгу штрафованных, наказание могло быть повышено – до 8 дней ареста и 5 руб. штрафа.

Уже эти меры приближали Войско к положению недоброй памяти военных поселений. Закон наделил дисциплинарными правами, кроме станичного атамана, также и станичный сбор, и станичный суд. Сбору предоставлено было право «в отношении тех лиц буйного и порочного поведения, для коих обыкновенные меры взыскания оказываются недостаточными», принимать, кроме применявшихся с 1870 г. удаления из общества и лишения права участия в сборах, еще нижеследующие меры: ходатайствовать о временном командировании, в виде исправительной меры, на действительную службу без очереди казаков служилого состава, а также о временной высылке казаков неслужилого состава в отдаленные станицы своего войска. Станичному сбору предоставлялось также вносить, по представлению станичного атамана или станичного суда, в книгу штрафованных всех казаков, за исключением изъятых по закону от телесного наказания, а также бывших на действительной службе и уволенных на льготу, в запас или отставку без перевода в разряд штрафованных. Эти «штрафованные», как мы видели, могли облагаться высшими против других наказаниями в административном порядке, по единоличному усмотрению атамана.

Наконец, станичный суд получил право налагать дисциплинарные взыскания за «маловажные проступки» в следующих размерах: а) на казаков – 8 дней ареста (ранее 7 дней), штраф не свыше 6 руб. (ранее 3 руб.) или общественные работы до 12 дней (ранее 6 дней); б) на штрафованных – арест или общественные работы до 12 дней, штраф до 10 рублей.

Комиссия предполагала дать станичному суду право наказания штрафованных розгами до 20 ударов, но Военный совет исключил это право из проекта.

Закон 1891 г. не решился совершенно отменить выборность станичных атаманов, но потребовал производства выборов атамана путем закрытой баллотировки, в присутствии окружного атамана или лица, им командированного. Вместо атамана – избирать 3 кандидатов, из коих один утверждается в должности по усмотрению войскового наказного атамана. Станичный сбор получил право избирать на общественные должности казаков – граждан других станиц. Возрастной ценз для станичного атамана и судей был повышен до 33 лет. Не имеющим офицерских чинов станичным атаманам и судьям предоставлено было, если они избирались на должность 2 года сразу, право пользоваться личными правами хорунжего во все время, пока остаются в должностях. Казакам, занимающим должности по общественному управлению, по закону 1891 г., стали выдавать денежные награды, похвальные листы, почетные чекмени, именные насеки, медали за усердие и знаки отличия Св. Анны; а станичным и хуторским атаманам «из высших казачьих сословий» – денежные награды, почетные насеки, ордена и жаловать чины. Все эти меры имели целью сделать атамана, по возможности, независимым от станичного общества, возвысить его путем внешних отличий и сделать из него, вместо выборного исполнителя воли общества, авторитетного начальника, обладающего дисциплинарной властью.

«В видах прекращения беспорядочного хода общественного управления» закон 1891 г. обязал окружных атаманов ревизовать все части станичного управления не менее одного раза в год лично или через подведомственных ему чинов. Окружной атаман получил право удалять от должности всех лиц общественного управления, не исключая, в особо уважительных случаях, и станичного атамана.

Наконец, войсковой наказной атаман получил право назначать станичного или хуторского атамана в станицы (или хутора), где «особенно беспорядочно ведутся дела общественного управления», а также временно приостанавливать действия станичных или хуторских сборов «с тем, что все права и обязанности таковых сборов переходят на станичного или хуторского» (назначенного) атамана.

«Обуздавши» казаков и станичное самоуправление, закон 1891 г. «упорядочил действия станичного суда» следующим образом: был допущен пересмотр решений станичного суда) по существу, по желанию недовольной стороны, в том же станичном суде, но при другом составе судей, или же в суде соседней станицы: по делам гражданским с ценою иска свыше 30 руб., а по делам о проступках, когда обвиняемый присужден к наказанию, превышающему половину размера взысканий, налагаемых судом.

Рассмотрение и отмена решений станичного суда в кассационном порядке возложены были на окружного атамана. Закон 1891 г. запретил допускать, в качестве поверенных в станичном суде, «лиц, обративших ходатайство по чужим делам в промысел». Так наименовал закон присяжных поверенных, их помощников, частных поверенных («и проч.» – добавлял закон, смешивая в одну кучу присяжную адвокатуру с подпольными «ходатаями»).

Нужно отдать справедливость авторам закона 1891 г. Они попытались связать некогда вольное казачество по рукам и ногам. Мало было для казачества тяжкой военной службы. Показалось необходимым уничтожить остатки станичного самоуправления, ввести худшую форму круговой поруки, подчинить казака и в станичном быту действию военной дисциплины. Служилое казачество стало военно-крепостным.

К той же цели «обуздания» казачества направлены были меры, принятые в 1882, 1887 и 1894 гг. Среди последних важное значение имело расширение дисциплинарных прав войскового наказного атамана в отношении «порочных» льготных и отставных казаков.

Высочайшим повелением 30 ноября 1882 г. войсковому наказному атаману Войска Донского было предоставлено: а) казаков строевого разряда, по жалобам их родителей или станичных обществ, а равно и по ходатайствам местного военного или гражданского начальства, подкрепленным несомненными доказательствами, требующим принятия против них исправительных мер, командировать без очереди в полки, находящиеся на полевой службе, на срок не свыше 4 лет и б) отставных казаков, вредных в общежитии и злоупотребляющих общественным достоянием, при наличности несомненных доказательств, высылать также на срок не свыше 4 лет в отдаленные от места их жительства станицы.

Таким образом, административная расправа, вместо наказания по суду, вводилась и для молодежи, и для стариков. Только для молодежи было предназначено превращение военной службы в наказание, а для стариков создана была административная ссылка в далекие станицы.

В 1887 г. было разъяснено, что командировать, вне очереди, на военную (полевую) службу можно лишь строевых казаков и лишь за проступки, не позорящие чести воинского звания. Казаки же строевого разряда, за проступки, позорящие честь воинского звания, должны быть высылаемы, для исправления, наравне с отставными, в отдаленные от места их жительства станицы.

В 1887 г. на Сальский округ были распространены установленные в 1886 г. для Астраханской губернии правила об административной высылке конокрадов в Восточную Сибирь.

В 1894 г. были изданы новые постоянные правила по наложению войсковым наказным атаманом дисциплинарных взысканий на лиц казачьего сословия.

Таковы были мероприятия эпохи Александра III в отношении рядового казачества и станичного самоуправления.

Глава 40

Сословия на Дону при Александре III. Дон в революционном движении 80-х гг. Казачьи «бунты»

В сословном отношении Дон сохранял до революции 1917 г. то разделение, которое установилось с начала XIX в. Донское дворянство, ввиду некоторой внезаконности его происхождения, сохранило, сравнительно с дворянством империи, некоторые, впрочем незначительные, различия в своей сословной организации. Вплоть до революции 1917 г. донское дворянство сохранило свой военно-служилый характер. Правительство прилагало все усилия, чтобы закрепить за ним этот характер.

В 1884 г. еще раз казачьи чины были «совершенно приравнены» к чинам армии и специальных родов оружия. При этом чин подполковника уничтожен, а чину войскового старшины даны все права подполковника. Учрежден новый чин подъесаула (равный штабс-ротмистру), а чину хорунжего предоставлены все права чина подпоручика[652]. Таким образом, в казачьих частях установилась следующая табель чинов: генерал, полковник, войсковой старшина (подполковник), есаул (ротмистр), подъесаул (штабс-ротмистр), сотник (поручик) и хорунжий (подпоручик). Чин подхорунжего (прапорщика) был восстановлен лишь во время Великой войны.

Чрезмерное заполнение офицерских мест в Войске офицерами невойскового происхождения вело к тому, что заслуженные казачьи штаб-офицеры и генералы оставались без движения по службе, а отдельные казачьи дивизии и бригады попадали под команду лиц, малознакомых с бытом и особенностями казачьей службы. Поэтому в 1883 г. было повелело заносить первыми кандидатами на соответственные места казачьих генералов и полковников.

В 1885 г. утверждены были новые правила о казаках торгового общества в Донском войске. Состоять в торговом обществе получили право все казаки и урядники, действительно лично занимавшиеся торговлею. Комплект определен был в 2000 чел. За время состояния в обществе казаки обязаны были платить в войсковой капитал: не бывшие на службе – ежегодно по 300 руб., а бывшие на службе и перешедшие 38-летний возраст – по 150 руб. ежегодно[653]. В 1893 г. отставным казакам было разрешено оставаться в торговом обществе, без ограничения их числа, с платою по 50 руб. в год.

Нужно сказать, однако, что суррогат купеческого сословия на Дону, в течение всех 100 лет своего существования, не имел ни подлинной организации, ни прав настоящего сословия. Войсковой наказной атаман всегда, в сущности, мог в виде наказания «посадить на коня», то есть отправить на военную службу любого «торгового казака». Такое неопределенное положение в правовом отношении отнюдь не могло содействовать развитию торговли и промышленности среди казачества. В экономическом же отношении сильнейшим конкурентом «торгового казачества» было пришлое иногороднее купечество.

В отношении рядового казачества были изданы следующие узаконения. В 1885 г. было разрешено освобождать от призыва в военное время, на службу в запасные или строевые части тех из казаков, за выходом которых на службу не осталось бы в семье ни одного способного к труду лица мужского пола. Но при призыве в войсковое ополчение и эти казаки не пользовались льготой[654]. В 1884 г. Военный совет установил список должностей по государственной, войсковой и административной службе, освобождающих от призыва на службу в военное время в строевые части. А в 1888 г. войсковому наказному атаману предоставлено было освобождать и от призыва в учебные сборы целые категории лиц, служащих в правительственных, войсковых и невойсковых учреждениях и по общественному, земскому, дворянскому, станичному, поселковому, сельскому и сотенному управлениям[655].

В 1888 г. были установлены правила разверстки наряда на службу по станицам, согласно которым, в случае недостатка, можно было недостающее число пополнять казаками, имеющими право на льготу по семейному и имущественному положению[656].

В 1885 г. определен был список вещей, которые должен был иметь казак при явке на службу, а в 1884 г. было определено, что за промотание, порчу или покинутие предметов обмундирования или снаряжения, приобретенных за свой счет, казаки должны подвергаться дисциплинарным взысканием, ибо общий закон не предусматривал такого случая. Поскольку последнее узаконение вводило изменение в старинный распорядок, согласно которому казак оставался хозяином принесенного им на службу имущества, постольку же правила о разверстке закрепляли еще более казака в военно-служебном отношении.

Правительство Александра III стремилось также предохранить казачество от изменения в его внутреннем составе. 19 января 1883 г. было издано особое Положение о порядке зачисления в войсковое сословие и выхода из него. Цель его была – затруднить доступ в казачество. По правилам этого Положения можно было зачислять в казаки лишь лиц, «кои намерены водвориться в станицах и могут приносить пользу обществам». Была введена обязательная подача прошений войсковому наказному атаману, с приложением приемного приговора станицы и ряда других документов.

В 1884 г. военный министр разослал циркуляр по казачьим войскам об «ограничении широко практикуемого зачисления (в войско) посторонних лиц». Он призывал «обратить внимание на элементы, вливающиеся в казачьи войска со стороны, которые могут расшатывать в корне исторические основы и веками сложившиеся принципы быта и службы казачьих войск». Меры, рекомендуемые министром, были направлены как против приема в казаки крестьян и мещан, так и офицеров со стороны.

Уже в царствование Александра II проявлялись признаки грозного ухудшения экономического положения казачества. Уменьшение размера земельных паев; увеличение расходов по снаряжению на службу; уничтожение земства и, вместе с тем, остатков станичного самоуправления; ухудшение финансового положения Войска, как хозяйственной единицы, и отдельных станиц; закрепощение казачества государству; милитаризация управления Войском; введение круговой поруки и дисциплинарных взысканий; гонение на просвещение – все это способствовало разорению казачества, его культурному одичанию, правовому обезличению. Симптомами кризиса явились волнение казачества и острые хозяйственные бедствия.

Неурожай 1891 г. поразил и северные округа Донской области. Но Войско не прибегло к помощи государственного казначейства. Однако в 1892 г. возобновилась чума на рогатом скоте, вспыхнула холера, неурожай охватил всю область (северные округа вторично). Войско затратило на борьбу с этими бедствиями 1612 тыс. руб., из них 500 тыс. было испрошено у казны в ссуду.

В том же 1893 г. было разрешено выдать Войску в безвозвратное пособие 100 тыс. руб., для распределения которого между нуждающимися был командирован на Дон начальник Главного управления казачьих войск. Выдачей временного пособия хотели успокоить казачество.

В 1880-х гг. можно отметить на Дону массовые протесты казачества против отдельных распоряжений правительства, хотя и не имеющие характера сознательных выступлений против существующего порядка. По большей части это результат нежелания казаков подчиняться лесному закону, нарушавшему их представление о праве казаков безвозбранно пользоваться всеми угодьями, или же протесты против стеснения и неправильного применения закона о борьбе с чумой на скот.

Наиболее серьезными были беспорядки в станице Кривянской. В 1892 г. чума на скот снова появилась на Дону. Было применено обязательное убивание подозрительных животных с выдачею вознаграждения. Станичники станицы Кривянской (под Новочеркасском) не допустили ветеринаров до осмотра дворов и убивания подозрительного скота и арестовали станичные власти и тех, кто на сходе уговаривал подчиниться. Станица не подчинилась увещанием исполняющего должность войскового наказного атамана, начальника штаба Войска, генерала А.Д. Мартынова.

Тогда исполняющий должность войскового атамана, не надеясь на донские части, которые не высказали никакого желания «усмирять» кривянцев, вызвал из Харькова регулярные войска. По прибытии последних осмотр дворов и убой скота были исполнены, но казаки станицы уклонились от всякого участия в этом деле, хотя и не оказали дальнейшего сопротивления.

Настроение казачества по станицам было таково, что для успокоения его и разъяснения значения противочумных мер был командирован на Дон начальник Главного управления казачьих войск, генерал Бунаков. 1 января 1894 г. участники кривянских беспорядков были высочайше помилованы[657].

Кривянским беспорядкам предшествовали: «восстание толпою против правительства» в Новочеркасске, в 1887 г.; сопротивление «жителей Казанской станицы распоряжением» властей об обмежевании лесов (в 1888 г.); чумный «бунт» в станице Покровской, в 1889 г.; чумные беспорядки в станице Багаевской, дело о которых было заслушано Харьковской судебной палатой в Новочеркасске, в 1894 г. Наконец, из-за леса оказали сопротивление начальству казаки станиц Слащевской и Букановской (Хоперского округа).

В среде рабочих на шахтах наследников И.Г. Иловайского (в Дон. обл.) также произошли беспорядки (в 1892 г.). Проявились они в 1892 г. и среди крестьян Донецкого и Черкасского округов (по поводу чумных мероприятий). В 1883 г. были волнения в Донецком, а в 1885 г. в Миусском округе, также среди крестьян.

Уничтожение донского земства было большим ударом для местного либерализма, который лишился главнейшего из легальных способов своего проявления. Одною из главнейших задач донского либерализма сделалось отныне возрождение донского земского самоуправления. Городское самоуправление существовало лишь в присоединенных округах. Оставалась борьба за свои идеи в печати. Но эпоха жестокой реакции и свирепая местная цензура препятствовали развитию печати на Дону.

Печати на Дону приходилось очень плохо. «Донской голос» был вынужден прекратиться в 1883 г. С 1881 по 1884 г. выходил «Донской справочный листок», при котором с 7 июля 1882 г. стал издаваться «Казачий вестник» (два раза в неделю, с 1884 г. по три раза в неделю). В 1886 г. издание его вынуждены были перенести в Москву, в 1887 г. газета была возобновлена, но вскоре же должна была прекратиться. «Донская речь» выходила в Новочеркасске с 1887 по 1896 г., когда издание ее было перенесено в Ростов. Здесь она просуществовала до 1905 г. включительно. В 1898 г. ее приостановили на два месяца, а затем снова на 8 месяцев.

Что касается Ростова-на-Дону, то здесь с 1876 г. выходила «Донская пчела», переименованная в 1893 г. в «Юг». С 1889 по 1891 г. выходило «Донское поле». В 1896 г. начал выходить «Южный телеграф» (до 1917 г.). С 1891 г. по 26 декабря 1919 г. выходил непрерывно «Приазовский край». В 1900 г. ему была воспрещена розничная продажа.

К началу 1890-х гг. относится оживление деятельности по изданию актов, относящихся до истории края. При «Донских епархиальных ведомостях» издается ценное «Краткое описание станиц области Войска Донского» (с 1890 г.). С того же года начинается издание «Статистических области Войска Донского сборников» (в 1890–1914 гг. вышло 14 томов), содержания исторического. В 1891 г. издается составленное Сухоруковым «Статистическое описание области Войска Донского». В 1890–1896 гг. печатаются «Акты, относящиеся до истории Войска Донского», собранные генерал-майором Лишиным. В 1903 г. переиздаются в одном томе оба выпуска «Исторического описания земли Войска Донского», составленного Сухоруковым.

Небесследно, в развитии местного автономизма, проходят издаваемые Археографической комиссией «Донские дела», труды Дружинина по истории раскола на Дону, Харузина по истории донской общины, Карасева, Х.И. Попова и Н.И. Краснова по истории Дона. Но тяжкая цензура препятствует донскому областничеству находить себе свободное выражение в местной печати.

Казачьи области вообще и в частности Дон нашли себе место и в конституционных проектах времен Александра III. В политической программе общества «Земский союз» 1882 г. Российское государство рассматривалось и «как вполне самостоятельный политический организм, и в то же время как союз народов и племен». Сообразно с этим предполагалось Россию разделить на области. Принципом деления должна была быть не только «общность материальных интересов, но также и условия нравственного быта, исторически сложившиеся национальные особенности». Вообще, «самоуправляющаяся область должна значительно превосходить размеры губернии, за единственным, быть может, исключением земель казачьих войск, покуда общий ход прогресса не изгладит окончательно эту отживающую форму самоуправления».

Проект носил федеративный характер, но был мало разработан. Гораздо точнее и яснее были идеи М.П. Драгоманова, который в 1884 г. выпустил в свет программу «Вольного союза»[658]. Драгоманов делил Россию на 18 областей, кроме областей казачьих и среднеазиатских. «Земли казачьи (Донская, Кубанская, Терская и Уральская), – писал он, – должны оставаться как особые области впредь до преобразования казачьей военной службы и всего строя этих земель на началах всесословности, после чего земля уральских казаков примкнет, вероятно, к области Саратовской, а первые три составят с губернией Ставропольской одну область, с сохранением местных отличий».

Таким образом, впервые в проекте Драгоманова мы находим идею объединения Дона, Кубани и Терека и Северного Кавказа, которую пытался в 1917–1919 гг. осуществить так называемый Юго-Восточный союз.

И «Вольный союз», и «Земский союз» хотели учреждения в России наряду с Государственной думой – Думы союзной. По обоим проектам, каждая область управлялась областным собранием. Таким образом, оба проекта федеративного переустройства России принимали во внимание исторические особенности казачьих областей.

И при Александре III революционеры пытались воздействовать на казачество (в частности, донское). Наиболее подробно и исчерпывающе выразили народовольцы свои взгляды на казачество в «Объявлении» от исполнительного комитета «Народной воли» от 3 сентября 1881 г. Написанное в стиле грамот, оно гласило:

«Атаманы молодцы, доблестные защитники народа русского! Сотни лет уже прошли, как своими великими подвигами заслужили вы себе бессмертную славу, сотни лет уже гремит она по всему миру, и с почетом вспоминает казака весь русский народ.

Велика и вправду заслуга казацкая. С незапамятных времен вы защищали вольность народную от всех врагов. Вы полили своей кровью каждый аршин войсковых земель, обороняя отечество от Вольный союз. Опыт украинской полит. соц. программы.

бесчисленных орд турецких, татарских, черкесских и иных. Ваши сабли и пики побывали и в Стамбуле, и в Хиве. Сотни тысяч ваших храбрых товарищей сложили головы на святом деле защиты отечества. Но заслуга казацкая не в одном бою с басурманами. Еще выше та защита, которую ваши деды и прадеды подавали народу против всех его внутренних притеснителей. Вольное казачество было колыбелью русской свободы. На казачьих землях испокон веков все были равны, все были свободны, все по-братски пользовались и пашней, и степью, и рыбной ловлей. Вы подавали всему народу пример, как следует жить вольному человеку. И далеко расходилась молва о славном житье казацком. Слышали о нем обездоленные, угнетенные крестьяне и бежали к вам от непосильных податей, от притеснения начальства и помещиков. Ваши деды и прадеды – всех принимали, никого не выдавали, они освобождали раба, делали мужика вольным казаком и славным воителем. И опять расходилась повсюду молва о казачестве; радовался православный народ, что есть у него защитники, и думал он о том, как бы всем сделаться вольными казаками, как бы хорошо тогда было жить на Руси. Но и здесь ваша заслуга не кончается. Ваши деды и прадеды, слыша о всех притеснениях, которые делаются русскому народу, от начальства и помещиков, не хотели оставить его без помощи. Много раз славное войско казацкое подымалось на Москву, чтобы освободить народ русский и сделать всех вольными казаками. Ваши прадеды ходили воевать против царя Бориса за то, что он закрепостил крестьянство. Знаменитый атаман Степан Разин, со своими храбрыми донцами, также ходил на Москву, разбивая царских воевод и обращая всех крестьян в казачество. Донской же казак Емельян Пугачев, с удалыми уральцами, еще раз подымался выручать русский народ, и так тряхнул Москвой, что она потом сто лет помнила. И когда царское притеснение забиралось к самим казакам, то всегда находились у вас отважные воители, Булавины и Некрасовы, которые умели доказать, что с казаками шутить нельзя.

В этом самая великая заслуга казачества, что оно давало пример вольности всей России, и всегда за права свои и народные стояло дружно, не щадя жизни. За то и прославилось войско, стали казаки героями для всего народа. Знает русский народ, что, пока живо казачество, не пропадет и он.

Атаманы! Ныне и мы к вам обращаемся, призываем вас на великое дело. Покажите, что еще жив старый казацкий дух, что умеет еще подняться казачья сабля за правду, за народные вольности.

Вам известно, какие нынче наступили времена. Сами знаете, что в России становится жизнь с каждым годом все хуже. Крестьянство обнищало, вся земля расхищена помещиками и чиновниками, подати, что ни год, увеличиваются, в государстве повсюду беспорядок, полиция грабит народ, а правительство ни о чем не заботится. Видя всеобщее бедствие, мы, социалисты, решились вступиться за народ и назначили для этого особый исполнительный комитет, который и обратился еще к прежнему царю, Александру II, объясняя ему, что на Руси теперь стало хуже, чем при крепостном праве, и требуя, чтобы царь позаботился о народе. Исполнительный комитет требовал: 1) чтобы вся земля была отдана крестьянам, 2) чтобы фабрики и заводы также отдать рабочим артелям, 3) чтобы царь созвал выборных депутатов от всего народа, от крестьян, рабочих, казаков и проч., – и без совета тех депутатов не назначал податей, не издавал законов, не вел войны. Однако же царь Александр II не только не уважил наших требований, но объявил нас за это по всему свету злодеями и стал вешать целыми десятками. Народ же стеснил хуже прежнего, велел по всем церквям читать, что земли мужикам не будет, назначил еще больше всяких урядников и полиции, от которых уж вовсе никому житья не стало. Тогда исполнительный комитет, убедившись, что царь думает только о своей, а не о народной пользе, за все его жестокости самого присудил к смерти и казнил 1 марта. После того как вступил на престол Александр III, исполнительный комитет обратился и к нему с письмом, прося вспомнить, что царь должен жить не для своего удовольствия, а для общественной пользы. Но Александр III также не обратил на это внимания, а, напротив, рассердился и объявил, что будет царствовать по-старому, земли мужикам не даст и с выборными советоваться не желает.

Да падет же на его голову вся кровь, которая из-за этого должна пролиться в Русской земле. Исполнительный комитет решил, что после этого рассуждать нечего, а нужно собрать все силы, поднять восстание и низвергнуть правительство. На место его мы созовем земский собор из выборных от всего народа, и пусть сам земский собор установит новое правительство и новые порядки.

Атаманы молодцы! На какую же сторону вы станете? Пойдете ли за царя или за народную волю? Испокон веков вы были народными защитниками. Неужели теперь из-за царских милостей пойдете против народа?

А кажется, царские милости вам довольно хорошо известны. Сами знаете, что права и вольности казацкие давно помаленьку сокращаются. Правда, теперь еще опасаются сразу перевести вас на крестьянское положение, но делают это потихоньку да помаленьку. Сегодня в одном сократят, а завтра в другом. Уж и теперь нет у вас прежнего выборного начальства, уж и теперь природному казаку трудно выбиться даже в полковники, а в войсковое правление и подавно. На все места царь назначает армейских офицеров да чиновников. Ваши войсковые земли уж и теперь разобраны да порозданы, для того чтобы не было в казаках единодушия, чтобы поселить между вами зависть и раздоры. Ваша служба год от году становится тяжелей, для того чтобы вам самим не мила стала казачья жизнь и чтобы вы без большего сопротивления согласились сделаться крестьянами. Вот куда клонит правительство! Уж и теперь помаленьку вводятся повинности, сперва земские, а там пойдут и казенные. А ваши арсеналы да орудия от вас отбирают, чтобы вы не имели возможности защищать свои права. Ой, атаманы, берегитесь: скрутят вас так, что и не заметите. Или не видите, как правительство старается искоренить казачество. Давно ли с Урала 3000 лучших казаков заслали за тридевять земель, на Амударью. Давно ли черноморцев выселили за Кубань? А теперь собираются уже и славное Войско Донское искоренить, да так, чтобы и духу не осталось. Знаете ли вы, что царь уже велел донцов выселить под Карс, а кто останется – те пойдут в крестьянство. Неужели вы и это стерпите? Не поблагодарят же вас ваши дети, если вы погубите свои извечные вольности, не добром помянут отцов, как придется жить на крестьянском положении, целый век отрабатывать повинности на казну да на господ.

Храбрые воины! Будет вам терпеть-то! Не терпением, не покорностью ваши деды добывали свою землю, свои вольности. Они добыли их кровью своей, без крови их не отдавали. Так и вам следует делать. Встрепенитесь же, орлы могучие, вспомните, что при вас еще ваши сабли да пики. Вспомните, что и правда за вас, что не одних себя вы будете отстаивать, а весь народ русский.

Благородное казачество! Ваша сила, ваши вольности – не в царях, а в народе. Вольность противна царю. Цари вас только потому не трогали, что боялись. Они знали, что стоит казачеству подняться, так за ним двинется весь народ. А теперь думают, что вы потеряли уже свою славу в народе, что забыл крестьянин свое братство с казаками. Вот теперь и вас начинают подтягивать. И подтянут, и вовсе искоренять если только не освободится весь русский народ. Если цари останутся такими же тиранами, как и теперь, если весь русский народ будет в рабстве, как теперь, то не устоять и вам перед царскими войсками. Если же народ русский освободится, будет жить на всей своей воле, то и вы останетесь вольными. Тогда по всей России земля будет принадлежать народу; по всей России народ будет управляться своими выборными, без всяких чиновников, без всякой полиции; высшее правительство также будете состоять из депутатов от всей земли, а потому будет справедливо. Тогда вы, казаки, останетесь при своей земле, людьми вольными, ваши депутаты тоже будут в правительстве, и никто не осмелится посягать на ваши права. Перед вами только два пути: либо вы вместе со всем народом освободитесь от царского ига, либо вместе со всем народом попадете в вечное рабство.

Вспомните ж, атаманы, свою старую славу. Вы не царские слуги, а народные витязи. Идите же вместе с нами выручать Русскую землю из неволи, как выручали ваши предки. Покажите, что не выродки вы из своего славного племени, а такие же доблестные воины, с тем же духом, с тою же силой, и тогда будет вам наградою земля и воля, и вечная слава в потомстве».

Это объявление исполнительного комитета «Народной воли» было адресовано «славному казачеству войска донского, уральского, оренбургского, кубанского, терского, астраханского и сибирского». У нас нет никаких сведений о том, чтобы это объявление получило какое-либо распространение на Дону или вообще в казачьих войсках. Видное участие в составлении этого воззвания принял, несомненно, Лев Тихомиров, в то время виднейший член исполнительного комитета. Он был родом с севера Кубанской области и довольно хорошо знал донские дела.

Что касается внутреннего содержания воззвания, то нельзя не отметить, что и в нем земство изображалось казакам как попытка к превращению казака в крестьянина. Народовольцы сходились в этом отношении с войсковым начальством. Авторы воззвания, усиленно настаивая, что «вся земля» должна принадлежать крестьянам, вынуждены были, однако, оговориться, что казаки останутся «при своей земле». В воззвании находим мы обычную народническую идеализацию Разина, Пугачева, Булавина и Некрасова. Трудно сказать, какие результаты получились бы, если бы народовольцам удалось распространить на Дону свое воззвание.

Впрочем, в том же 1881 г. проявилось уже среди народовольцев разочарование в революционности казачества. Автор статьи «Политическая революция и экономический вопрос», подписавшийся А. Дорошенко (№ 5 «Нар. воли»), ссылался на то, что «во время пугачевщины роль толчка, вызвавшего скрытую силу восстания, играли, с одной стороны, раскольничьи общины, подготовлявшие и организовавшие движение, а с другой – часть казачества, подавшая пример вооруженного восстания. Но в настоящее время (февраль 1881 г.) ни раскольники, утратившие большую часть прежней боевой энергии, ни казачество, представляющее привилегированное сословие сравнительно с крестьянством, не способны, по-видимому, дать лозунг народному восстанию». Надежды автора переходили даже от крестьянства к городским рабочим. Но он все же признавал, что «для успеха необходимо, чтобы в момент восстания хоть некоторая часть войска и казачества перешла на сторону народа…». Как показали это впоследствии события в Петрограде (февраль 1917 г.), это соображение имело свои основания.

Несколько позже, уже в 1884 г., Л. Тихомиров, в руководящем заграничном органе партии «Народной воли», сделал обзор вопроса о донском земстве и его организации и, не без сочувствия, отметил, что казачество желало самоуправления более широкого, нежели земство по Положению 1804 г. Без сочувствия отнесся Тихомиров к смешению в одном учреждении казачества, искони привыкшего к самоуправлению, с крестьянством, только что освобожденным от рабства.

Л. Тихомиров отозвался на казачье движение по поводу земства целой статьей в «Вестнике народной воли»[659]. Он отмечал, что одни органы легальной прессы обвиняли казаков в желании «уничтожить либеральное учреждение – земство», другие, «становясь на точку зрения интересов крестьянства, действительно обездоленного на Дону», обвиняли казачество «в своекорыстии и эксплуататорских стремлениях». Тихомиров с сочувствием цитировал слова донского офицера, «человека вполне заурядного, ничем не выдающегося из массы своих земляков». «Я думаю, – сказал офицер, – что не России учить нас самоуправлению. Мы 200 лет управляем своей областью. Не из России к нам следует переносить земство, а наоборот, самое земство перестроить по типу нашего самоуправления». Тихомиров полагал, что «казачье самоуправление действительно и до сих пор» (1884) оставалось «гораздо более широким и демократическим», чем земство, «эта пародия на самоуправление». На Дону земство есть «попытка подвести казачество под общий уровень бесправия, разрыхлить твердую историческую организацию, подмешавши к ней огромное количество элементов, не привыкших даже к мысли о каких бы то ни было правах…».

Тихомиров находил естественным, что «казачество всячески старается сохранить свою обособленность, в которой видит для себя, при современных русских порядках, единственную гарантию свободы…». Цитируя полностью «мнение» казачьих представителей в комиссии 106-ти, Тихомиров отмечал в нем уже ясно обозначившийся антагонизм между донским дворянством и рядовым казачеством. Он полагал, что, в борьбе за самоуправление, казачество быстро дойдет до дилеммы: «либо оказаться бессильными и беспрекословно покориться судьбе, либо соединиться со всеми протестующими элементами России и, совместно с ними, начать дело общерусской реформы». Самым существенным препятствием для этого казалась Тихомирову «эгоистическая оторванность казачества от крестьянства». Но он отмечал, что «казак борется, протестует… и в этом протесте он волей-неволей должен будет подать руку крестьянину».

В эпоху упадка народовольчества появилось в среде народовольцев разочарование в казачестве. Автор брошюры «Борьба общественных сил в России»[660], вышедшей в 1886 г., в России, отрицал значение казачества и в прошлом, и в настоящем. «Народная масса, – писал он, – выделяла из себя буйное и удалое казачество, которое вело борьбу со всеми основами существующего строя; но казачество не в силах было «тряхнуть Москвой», как хотелось Стеньке Разину, оно могло только основать несколько вольных поселений, до поры до времени свободных от ига центральных властей…» «Восстание Стеньки Разина было направлено против гнетущего строя, против мучительских правящих классов, но никак не против царя. Если сам Разин и, пожалуй, буйные молодцы из казацкой голытьбы выражали желание тряхнуть всею Москвой, не исключая и самого «сидящего наверху», как говаривал Стенька, то у народа не было таких святотатственных стремлений, и для этого народа Стенька должен был создавать самозваного патриарха Никона и царевича Алексея…»

До Алексея Михайловича «недовольные могли только бежать на окраину, становиться воровскими казаками и вести борьбу с существующим строем, подобно тому как вел ее Разин; но для этого нужно было откинуть всякие идеи в сторону, порвать со всеми принципами благонравной жизни, отдать свою душу дьяволу, на что могли решиться только люди буйные или насильственно вытолкнутые из колеи. В казаки уходил отброс народа, а не народ!..»

По мнению Тана, только «раскол дал народному неудовольствию точку опоры…»[661].

Таковы были пессимистические выводы народовольца эпохи упадка относительно казачества и его исторической роли, – выводы, далеко уводившие его от тех надежд, которые возлагали на вольное казачество народовольцы в 1881 г.[662]

Сами народовольцы имели сравнительно небольшой успех на Дону. Вообще, процент участия казаков в революционном движении был весьма невелик. По подсчету за 1875–1880 гг., из 2238 чел., привлеченных по политическим делам, всего 18 чел., или 0,80 %, были казаки. Из числа лиц, арестованных в 80-х гг. XIX в. на Дону, или донских уроженцев можно упомянуть следующих: в 1882 г. в станице Урюпинской был арестован второй гильдии купец, владелец мельницы Александр Филиппович Нейберт. Донским уроженцем был довольно видный провинциальный народоволец Яковлев («Стратоныч»), член харьковской организации 1883 г. Впоследствии он выставлен был кандидатом от к.-д. в 1-ю Государственную думу и, во время предвыборной агитации, убит крайними правыми.

К офицерским кружкам партии «Народной воли» принадлежали: к артиллерийскому академическому кружку – есаул Андр. М. Николаев, а к кружку подполковника Ашенбреннера – хорунжий 7-го донского полка Матвей Фомин.

В тесной связи с ростовско-луганской группой народовольцев находились и были осуждены на многолетние каторжные работы донцы: Ефрем Петровский, А.И. Александрин и сотник Виталий Чернов. Осуждены они были в 1886 г. по делу об изготовлении бомб.

Донское и кубанское землячества в Петербурге были весьма прикосновенны к делу о подготовке покушения на жизнь Александра III, которое должно было состояться 1 марта 1887 г. Студент юридического факультета Петербургского университета, казак станицы Потемкинской, Василий Денисович Генералов, 20 лет, был арестован на Невском с бомбой в руках, равно как и студент-кубанец Пахомий Андрюшкин. Оба они были казнены в Шлиссельбургской крепости. По тому же делу должен был быть арестован, но успел бежать за границу, студент естественного факультета казак Орест Говорухин (станицы Усть-Хоперской).

В мае 1890 г. в станице Гниловской арестован был учитель Г.Н. Шапошников, впоследствии член Государственной думы (от Курской губернии). В 1892 г. в станице Новониколаевской арестованы были Ал. Гавр. Нордеков и Вит. П. Земляницын, по делу о распространении изданий группы народовольцев.

Вопреки надеждам одних и опасениям других, казачья масса, несмотря на «чумные» бунты и ухудшение экономического положения, не приняла участия в революционном движении. Весьма символическим было то обстоятельства, что именно донской конвой сопровождал Александра III в роковой день 1 марта 1881 г., когда он покинул Зимний дворец и, уже в качестве императора, ехал в Аничков дворец. Но преданность казачества царю, как символу национального единства, была использована для охраны устарелого государственного порядка и династии, и казачество явилось бессознательной опорой реакции 1880—1890-х гг.

Присоединение к Донской области Ростовского-на-Дону уезда и Таганрогского градоначальства оправдывалось необходимостью уничтожить территориальную и административную чересполосицу. Но, как и большинство мероприятий царствования Александра III, оно имело целью охрану государственного строя. Отданные в управление донскому атаману, лишенные земского самоуправления, новые округа Донской области (Ростовский и Таганрогский) должны были излечиться от революционных настроений. В частности, Ростов-на-Дону, население которого с 1862 г. возросло к 1897 г. с 30 000 человек до 120 000 жителей, уже в 1870-х гг. был крупным революционным центром.

В 1876–1879 гг. здесь была большая организация «Земли и воли», в 1879–1887 гг. здесь работали не без успеха народовольцы. Уже в 1884 г. появились здесь первые организации социал-демократического характера. 2 апреля 1879 г. произошел большой бунт, с избиением полиции. В 1881 и 1883 гг. здесь были еврейские погромы. 8 августа 1888 г. разразился в Ростове турецкий погром, вызванный конкуренцией дешевого турецкого труда с русским.

Таким образом, присоединение к области не обеспечило Ростов от стихийного взрыва толпы. Рабочее движение продолжалось и в 1893 г. выразилось крупными беспорядками среди рабочих мастерских Владикавказской железной дороги. Описание общественного движения в Ростове заслуживает отдельного очерка.

Любопытно отметить, что в конце XIX в. Ростов и Войско Донское поменялись ролями. В XVIII в. коменданты Ростовской крепости обязаны были следить за политическим направлением донского казачества, чтобы вовремя нанести сильный удар, если бы донцы проявили вольнодумные замыслы. Теперь из Новочеркасска высылались в Ростов отряды казаков для подавления беспорядков. Так, двинуты были туда казаки из Новочеркасска в 1879 г. для подавления «полицейского» погрома и в 1888 г. для подавления «турецкого».

9 мая 1881 г. одесский генерал-губернатор Дондуков-Корсаков доносил, что «в Ростов, в ожидании беспорядков, высланы из Новочеркасска, по сношению с атаманом, 2 сотни казаков».

10 мая 1883 г. министр внутренних дел Д.А. Толстой доложил Александру III о погроме в Ростове, причем было разбито много домов и лавок. «Началось с того, что евреи в кабаке убили русского». Александр III пометил: «Весьма печально, но этому конца я не предвижу, слишком эти жиды опротивели русским, и, пока они будут эксплуатировать христиан, эта ненависть не уменьшится». Находившиеся в Ростове шесть рот не могли справиться, и из Новочеркасска были затребованы три сотни казаков. «Буйствовавшие дозволили себе вооруженное нападение на войска». Девять нижних чинов оказались легко ранены, участников беспорядка арестовано было 90 человек.

Александр III сперва полагал, что «гораздо было бы полезнее и проще главных зачинщиков хорошенько посечь, а не предавать суду», но потом согласился, чтобы высекли лишь тех, которые не виновны в нападении на войска и других тяжких уголовных преступлениях, остальных же судить. «Это печально, – добавил Александр III, – что толпа бросалась на войско…»[663]

Глава 41

Жалованная грамота Николая II. Комиссии по вопросу о земстве на Дону. Куропаткин и казачество. Совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Исключительное положение на Дону (1894–1907). Ростовское градоначальство

В истории Донского края царствование императора Николая II (1894–1917) было той эпохой, когда отчетливо были намечены жизнью и обществом те задачи, которые надлежало разрешить всероссийской государственной власти в интересах края и его населения. Задачи эти были двоякого рода: политико-административные и социально-экономические.

Правовые задачи заключались в создании общенародного всероссийского представительства, в котором законное место заняли бы местные, краевые представители. Эта потребность, наравне с установлением гражданских свобод, была общею у населения Донского края со всею Россией. Принимая во внимание историю края, его государственное прошлое, его автономное, в течение долгого времени, существование в пределах империи, понятно, что наиболее удовлетворительной формой государственного переустройства России была бы для Дона та, при которой областные, исторические начала были бы приняты во внимание.

Дон был такой областью государства Российского, которая имела свои бытовые и исторические особенности, с которыми необходимо было считаться всякому политическому реформатору. Дону срочно необходимо было возрождение местного самоуправления. Вслед за тем намечалась задача создания краевой автономии, которая может быть крепкой лишь наряду с автономиями других областей России. В числе правовых задач наметилось также объединение Дона, Кубани, Терека и Северного Кавказа в единое политическое тело, «Юго-Восточный штат», входящий в состав общероссийской федерации. Создание подобного штата, или хотя бы областного автономного объединения, оправдывалось и историческими, и бытовыми, и политическими соображениями.

Правовая задача, касавшаяся населения края, заключалась в раскрепощении казачества от устарелой формы службы государству, в обеспечении ему права наравне с прочим населением империи свободно передвигаться и развивать промышленную деятельность. Не менее важной задачей было создание наиболее справедливой формы сожительства и сотрудничества главнейших групп населения (донского казачества, донского крестьянства, донских рабочих и так называемых «иногородних», не говоря уже о населении присоединенных к области гражданских округов Приазовья).

В связи с коренным переустройством Юго-Востока Европейской России мог стать на очередь вопрос об исправлении границ края (например, в сторону Волги – Астрахани и Царицына) и т. п.

Экономические задачи заключались в разрешении аграрного вопроса на Дону в отношении: 1) Войска Донского, как исторического владельца всей земли Войска Донского и как земельной общины; 2) донского казачества; 3) донского коренного крестьянства; 4) иногородних. Помимо того, пред Юго-Востоком стояли проблемы промышленного развития (уголь на Дону, нефть на Тереке), интенсификации сельского хозяйства, железнодорожного строительства, речного и морского транспорта, каналов: Волго-Донского, Азовско-Каспийского, глубоких портов и т. д.[664]

Почти все проблемы государственно-правового, административного и социально-экономического характера были тесно и неразрывно связаны с политическим и экономическим раскрепощением всей России. Вместе со всей Россией Дон пережил потрясение 1905 г., неудачу политического раскрепощения страны и остался (к 1917 г.) в прежнем тяжелом положении, с прежними неразрешенными задачами.

Границы области Войска Донского остались неизменными в течение царствования императора Николая II. Что касается подтверждения исторических прав Войска, то оно состоялось и при Николае II, который, подобно предшественникам, дал торжественное удостоверение прав Войска в форме высочайшей грамоты. Но сделал он это не после вступления на престол, а лишь на двенадцатом году царствования, а именно 24 января 1906 г. Так как это была последняя высочайшая грамота до революции, то мы приведем ее почти полностью. Адресована она была коротко: «Нашему вернолюбезному и доблестному Войску Донскому». Николай II не пожелал сохранить старинный заголовок, напоминавший о былой республиканской организации колонии, и трактовал Войско Донское как служилое казачье войско.

«С первых же времен своего существования, – гласила грамота, – свыше 300 лет назад, славное войско донское начало верное свое служение царям и Отечеству. Неустанно преследуя светлую цель развития зарождавшегося тогда грозного могущества государства Российского, оно с тех пор неизменно беззаветною самоотверженностью своей и беспредельною преданностью всех своих сынов престолу и России, став оплотом на рубежах государства, богатырской грудью охраняло и содействовало расширению его пределов.

В годины тяжелых испытаний, неисповедимыми судьбами промысла Всевышнего царству Русскому ниспосланных, все донские казаки всегда с одинаковой любовью и храбростью, становясь в ряды защитников чести и достоинства Российской державы, стяжали себе, постоянно присущим им духом воинской доблести и многочисленными подвигами, бессмертную славу и благодарность Отечества.

И в ныне минувшую войну с Японией, а особливо в наступившие тяжкие дни смуты, донские казаки, свято исполняя заветы своих предков – верою и правдою служить царю и России, – явили пример всем верным сынам отечества.

За столь самоотверженную, неутомимую и верную службу объявляем близкому сердцу нашему, доблестному войску донскому особое монаршее наше благоволение и подтверждаем все права и преимущества, дарованные ему в бозе почивающими высокими предками нашими, утверждая императорским словом нашим как ненарушимость настоящего образа его служения, стяжавшего войску донскому историческую славу, так и неприкосновенность всех его угодий и владений, приобретенных трудами, заслугами и кровью предков и утвержденных за войском высочайшими грамотами.

Мы твердо уверены, – заключал Николай II, – что любезные и верные нам сыны Дона, следуя и впредь славному преданию отцов, всегда сохранят за собою высокое звание преданных слуг и охранителей престола и Отечества…»[665]

Высокохарактерна в этой грамоте философия истории: на первый план выдвинута служебная роль казачества в деле развития «грозного могущества» метрополии. Не менее характерны похвалы Николая II за верную службу Дона, «особливо в тяжкие дни смуты» (то есть революции), и дарованное казакам «звания преданных слуг и охранителей престола и Отечества», вместо обычного звания защитников родины.

Высочайшая грамота дана была после долгих настояний и неофициальных ходатайств. Император Николай II дал ее как бы в награду казачеству, за участие его в подавлении революционного движения 1905–1906 гг. Под рукою, негласно, он обещал Дону даже созыв войскового круга. Нужно ли говорить, что торжественные обещания Николая II не были им исполнены, как не исполнил он своих обещаний сохранять конституцию Финляндии, как не исполняли своих заверений по отношению к Дону и его предшественники.

Общая политика Николая II по отношению к Дону заключалась в охранении того бесправного положения, в которое поставлена была вся колония вековою политикой метрополии и в котором находилось казачество после «реформ» Александра III. Казачество усиленно охранялось от всего, что могло изменить к лучшему его экономическое и тем более правовое положение. От автономии края не осталось ни малейшего следа, и даже чисто внешняя судьба войсковых грамот и «клейнодов» высокохарактерна для уразумения, каково было их внутреннее значение в царствование Николая II. Во время путешествия своего по Дону военный министр Куропаткин нашел, что хранение войсковых регалий «небезопасно в пожарном отношении». Поэтому 6 сентября 1901 г. регалии и клейноды были перенесены на постоянное хранение в Донской музей. От современников совершенно ускользнуло символическое значение этого перенесения регалий в музей. Историк донского права должен отметить, что этот акт имел свое внутреннее значение: грамоты утратили свой смысл, а клейноды стали в действительности музейной древностью.

В области центрального управления казачьими войсками произошло в 1897 г. следующее важное изменение. К этому времени Главное управление казачьих войск, ведая в течение 40 лет своего существования казачьи дела, притом по всем отраслям управления, решило, что участие депутатов от войск в рассмотрении законодательных и хозяйственных вопросов, в Главном управлении, – излишне. Причиной этого было выставлено то, что содержание этих депутатов вызывало значительный расход, тогда как отдельный депутат не мог хорошо знать свое войско во всех отношениях, и иногда с мест вызывались сведущие лица по отдельным вопросам. Присутствие сведущих людей вообще и представителей войсковых интересов при центральном управлении казалось уже Главному управлению, в 1897 г., анахронизмом, ибо даже Уссурийское войско могло дать нужное заключение, по запросу, через 14 дней.

Поэтому Главное управление провело закрытие так называемого Казачьего комитета, что и состоялось 20 декабря 1897 г.[666] Права окончательно решать некоторые дела, принадлежавшие упраздненному комитету, были распределены между областными правлениями, начальником Главного управления казачьих войск и Военным советом.

С точки зрения темы всей нашей работы, нельзя не отметить, что «депутаты» от войск, входившие в состав комитета, хотя они и назначались туда атаманами, а не избирались войском, имели известное значение как представители Войска при Главном управлении и постоянные защитники его интересов. Принимая во внимание, что Дон и Урал до своего присоединения к России были республиками, сохранившими и после присоединения черты государственной, а затем областной автономии, можно признать, что для этих войск депутаты в Казачьем комитете имели большее значение – принципиально, – нежели для других войск. При отсутствии народного представительства, не считая, конечно, Главного управления казачьих войск суррогатом статс-секретариата по казачьим делам, все же можно сказать, что и члены комитета, «депутаты» от войск, могли быть и бывали защитниками привилегий и интересов казачества. С уничтожением комитета военная бюрократия стала полной вершительницей судеб казачества, даже и без того суррогата представительства, который существовал в течение 32 лет (1865–1897).

Нечего и говорить, что штат Главного управления был пополнен новыми чиновниками, под предлогом усложнения и увеличения работы Управления, и притом тем же законом 20 декабря 1897 г., которым упразднены были казачьи «депутаты».

Несмотря на распухший штат Главного управления, делопроизводство его достигло таких размеров, что уже 2 июня 1898 г. пришлось испросить высочайшего повеления на принятие мер к децентрализации дел в Главном управлении. После равных проволочек произошла эта «децентрализация», выразившаяся в передаче на окончательное разрешение местного казачьего начальства ряда менее важных (незначительных, в общем) дел[667]. А именно были переданы дела – по образованию новых поселков и переселению казаков в пределах войсковой территории; по освобождению казаков от учебных сборов по случаю общественных бедствий; по продаже ветхих зданий (по оценке до 1000 руб.) и т. д. Нужно ли говорить о ничтожном значении этой «децентрализации». Даже задыхаясь от излишней централизации, петербургское чиновничество передало местному чиновничеству же лишь самые незначительные дела.

В 1893 г. само Главное управление казачьих войск, по инициативе которого была задержана «временно» кодификация законов и постановлений о казаках, сообразило, что такое положение – нетерпимо. Законы и постановления были разбросаны во многих томах Свода законов и Свода военных постановлений и в 29 книгах сборника правительственных распоряжений по казачьим войскам. Наиболее правильной мерой было бы издание III части Свода военных постановлений 1869 г. (войска казачьи и иррегулярные). Вместо этого, удосужились лишь издать указатели к сборникам правительственных распоряжений до казачьих войск (по 1895 г. включ.).

Новое царствование не сразу принесло Дону смену атамана. Только в 1898 г. князь Н.И. Святополк-Мирский был назначен членом Государственного совета и заменен, на посту атамана, генералом К.К. Максимовичем, пробывшим на Дону около 8 лет.

В начале царствования выяснилось, что войсковой наказной атаман хотя и пользовался правами генерал-губернатора, однако не представлял всеподданнейших ежегодных отчетов по управлению краем. Поэтому с 16 марта 1896 г. на войскового наказного атамана возложена была обязанность представлять всеподданнейшие личные отчеты о том, что он сам видел и в чем лично убедился (применительно к отчетам командующих войсками округов).

Вопрос о восстановлении на Дону земского самоуправления тянулся, при Николае II, безнадежно вплоть до 3-й Думы.

Работавшая в Новочеркасске с 1882 по 1893 г. комиссия генерала Кульгачева была закрыта. Вместо особого положения о донском земстве возникло предположение о применении к Дону земского Положения 1890 г., о чем был поставлен в известность войсковой наказной атаман.

В связи с этим, в 1896 г., для разработки проекта применения Положения о земских учреждениях к Донской области, была учреждена в Новочеркасске особая комиссия под председательством помощника войскового наказного атамана по гражданской части, генерала Кутейникова. Членами комиссии были представители: а) от войска и от учреждений, заведующих земским делом в области, б) от областного приказа общественного призрения, в) от сословия дворянского, казачьего и крестьянского и г) от плательщиков земских налогов.

Проект, выработанный комиссией Кутейникова, был копией Положения 12 июня 1890 г. Разница была в том, что, вместо не существовавших в Новочеркасске городского головы и члена от городской думы, в составе областного по земским и городским делам присутствия предполагалось ввести непременного члена комитета по управлению Новочеркасском. Затем, наравне с собственниками, предполагалось предоставить право на участие в избирательных собраниях – лицам, владеющим коннозаводскими и другими войсковыми дачами на арендном праве, соответствующем посессионному, а также владельцам войсковых участков Донского частного коннозаводства.

Таким образом, новым донским помещикам – коннозаводчикам – стремились предоставить место в земстве, а выборных представителей городского самоуправления хотели заменить чиновником по назначению.

Между тем надежды, вызванные на Дону воцарением Николая II, быстро угасали. Еще в 1896 г. столичные журналы сообщали, что «Донская область с нетерпением ждет выборного земства»[668]. Но уже к 1898 г. ожидания кончились, и дворянское собрание в Новочеркасске, в 1898 г., постановило, с большим волнением, ходатайствовать пред государем императором о назначении комиссии «для исследования причин, подрывающих хозяйственный быт Донского Казачьего Войска, и о способах к поднятию его благосостояния». Дворянство заявляло, что «современное экономическое положение казаков представляет тяжкую картину прогрессивно растущей среди них нужды, могущей к недалеком будущем привести к нежелательным последствиям…».

«Для выяснения действительности упадка казачьего благосостояния на Дону и тех причин, коими обусловливался этот упадок», была образована по высочайшему повелению особая комиссия под председательством генерала Маслаковца (к этому времени состоявшего в распоряжении военного министра). Комиссия должна была также выработать ряд мер для изменения положения на Дону. Хотя задание, данное комиссии, было изложено так, что петербургское начальство как бы сомневалось в «действительности» казачьей нужды, однако комиссия Маслаковца признала, что экономическое благосостояние донских казаков «пошатнулось несколько» и что требуются серьезные меры для его улучшения.

Таким образом, даже тот, кто был одним из главных разрушителей донского земства (ген. Маслаковец), мог убедиться, к каким результатам привела деятельность освободившейся от земства администрации в царствование Александра III. Комиссия Маслаковца, равно как и учрежденная в Петербурге комиссия генерал-лейтенанта Грекова (1899), высказалась за введение на Дону земства (по закону 1890 г.).

Для рассмотрения вопросов, на каких основаниях должно быть установлено взимание земских сборов за земли, принадлежащие станичным обществам, должны ли казаки участвовать в содержании всех земских учреждений или же лишь в содержании учреждений, имеющих общий характер, и т. п., было учреждено особое совещание при Главном управлении казачьих войск. Председателем особого совещания был назначен тайный советник Леман, помощник начальника Главного управления по гражданской части, а членами представители: министерств, государственного контроля и Войска Донского.

Работы обеих комиссий не имели никакого результата, ибо в дело вмешался лично военный министр, пожелавший сам ознакомиться с положением Дона. Куропаткин совершил в 1900 г. поездку по Дону, после которой им был представлен доклад императору Николаю II. В нем он писал: «Если не будут приняты меры, то казачество Донское скоро окажется не в силах выполнять лежащие на нем военные обязанности… Надо беречь Донскую область и не нарушать славного донского казачества». Причина его заявления была чисто утилитарная: Войско Донское «в случае войны даст нам конную армию в 75 000 человек».

Куропаткин признал, что экономическое благосостояние казаков действительно стало ослабевать, и если не будут приняты меры, то донское казачество «может быть затруднено с успехом выполнять лежащие на нем военные обязанности». Помощь, которую необходимо было оказать казачеству, по мнению Куропаткина, должна была выразиться в 100 руб. пособия каждому казаку, выходящему на службу с конем. Главное внимание обратил министр на улучшение конского состава. Он признал, что земли приходится на пай слишком мало, но лишь «сравнительно со всею площадью земель, находящихся в станичном пользовании». Казачество лишь «недостаточно энергично и умело пользуется выпавшим на его долю земельным добром». Производительность земли ослабела, но «земля еще кормит казака». Зато «лошадь казака во многих случаях уже не может нести службу».

В результате этого доклада оставили мысль о введении земства и об облегчении тяготы казачьей службы и занялись насаждением станичного коневодства.

Образованная в 1901 г. при Главном управлении казачьих войск особая временная комиссия генерала Газенкампфа должна была рассмотреть вопросы об уменьшении тягости воинской повинности в действующих и льготных частях казачьих войск и о поднятии благосостояния казаков Войска Донского. Членами комиссии были представители казачьих войск. В результате ее работ были несколько сокращены лагерные сборы для казаков 2-й очереди и отменены – для казаков 3-й очереди. Основной же вопрос об изменении в корне тяжкой казачьей службы и о земстве не был решен.

Между тем вскоре представилась возможность населению области высказаться по поводу земства и улучшения положения крестьянства (в частности, донского).

Когда в 1902 г. было учреждено особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, то и в области Войска Донского учреждены были областной и окружные комитеты. При этом во II Донском, Хоперском и Черкасском комитетах участвовали выборные представители от станичных и крестьянских обществ; в Хоперском округе был произведен также опрос сходов, волостных и сельских, о нуждах сельскохозяйственной промышленности.

По отдельным вопросам, за введение всеобщего обучения высказались комитеты: I Донской, Ростовский, Таганрогский, Хоперский, Черкасский. За широкое развитие внешкольного образования – I Донской, Ростовский, Черкасский и областной (в Новочеркасске). За уравнение прав крестьян с другими сословиями высказались комитеты Ростовский и Хоперский. За отмену телесного наказания – Ростовский и Таганрогский. За отделение административной власти от судебной – Таганрогский и Черкасский. За развитие крестьянского самоуправления – Ростовский, Таганрогский, Хоперский, Черкасский. За введение земства высказались областной и все окружные комитеты. В Сальском округе, по-видимому, комитет не был образован. За введение мелкой земской единицы стояли комитеты: Ростовский, Таганрогский и Хоперский. За устройство областных (для некоторых губерний) земских организаций, а также за организацию съездов земских деятелей и за издание общеземского органа высказались областной и все окружные комитеты. За введение подоходного налога стояли Ростовский и Хоперский комитеты; они же и за отмену выкупных платежей, равно как и за сокращение расходов правительства.

За правильную и широкую постановку переселенческого дела в целях борьбы с крестьянским малоземельем высказался комитет Хоперский. За наделение крестьян государственными землями – I и II Донские комитеты. За развитие деятельности Крестьянского банка в направлении борьбы с крестьянским малоземельем высказались комитеты: областной и все окружные, кроме I и II Донских. За отчуждение в пользу крестьян частновладельческой земли принудительным порядком: областной и все окружные. За защиту интересов сельских рабочих высказались областной и Ростовский комитеты. Наоборот, против реформы в пользу рабочих, за усиление репрессии «за самовольные уходы» высказались областной и I Донской комитеты[669].

Из перечисленных выше пожеланий видно, что все округа области и областной комитет высказались единодушно по больному вопросу о земстве на Дону, по вопросу об объединении деятельности земств и о земском органе. Все округа были согласны по вопросу о необходимости принудительного отчуждения в пользу крестьян частновладельческих земель. Наибольшее количество благих пожеланий для крестьянства высказали гражданские округа области: Ростовский и Таганрогский, а из казачьих – Хоперский. Собственно казачьи интересы и пожелания (кроме требования ввести наконец земство) не нашли себе выражения в комитетах о нуждах сельскохозяйственной промышленности.

В 1903 г. при Главном управлении казачьих войск учреждена была последняя комиссия по вопросу о донском земстве, под председательством тайного советника Лемана. Но она вскоре же закрылась, и вопрос о земстве был похоронен.

В царствование Николая II исключительное положение было распространено почти на всю область Войска Донского. В 1897 г. объявляются на положении усиленной охраны прилегающие к Ростову-на-Дону местности, в которых усилился рабочий элемент в среде населения: станица Гниловская и село Батайск. В 1902 г. усиленная охрана распространяется на железоделательные заводы Пастухова (в Сулине)[670].

Грандиозное рабочее движение в Ростове, в ноябре 1902 г., вызвало образование, в срочном порядке, в этом городе «Разыскного отделения», имевшего целью «политический розыск, то есть наружное наблюдение и секретную агентуру»[671]. 13 февраля 1903 г., вместе с остальными разыскными отделениями, и ростовское переименовано было в охранное отделение.

Всеобщая политическая забастовка, объявленная в Ростове и Таганроге в ночь с 7 на 8 декабря 1905 г., повлекла за собою объявление в этих городах чрезвычайной охраны (в Ростове 11 дек., в Таганроге – 14 дек.). Исправляющий должность ростовского градоначальника начальник порта фон дер Вейде передал должность градоначальника полицеймейстеру Прокоповичу, а 12 декабря, по приказанию наказного атамана, обязанности градоначальника принял на себя ростовский-на-Дону воинский начальник, полковник Макеев. 18 декабря, за отсутствием необходимого по закону 29 ноября 1905 г. бригадного генерала, временным генерал-губернатором объявлен был тот же полковник Макеев, а в Ростовском градоначальстве введено военное положение. Оно оставалось в силе много месяцев после подавления так называемого ростовского восстания и было заменено чрезвычайной охраной.

Сильное развитие крестьянского движения, заставившее помещиков бежать в города, послужило для наказного атамана основанием для донесения в Петербург о том, что революционная агитация и крестьянское брожение могут сказаться на мобилизации казачества. 4 января 1906 г. округа: Ростовский, Донецкий, Хоперский, Усть-Медведицкий, II Донской, а также г. Александровск-Грушевский с рудничными при нем поселками объявлены были на положении усиленной охраны. Таким образом, к созыву 1-й Государственной думы не состояли на исключительном положении лишь три округа области: Сальский, Черкасский и I Донской. Таганрогский округ был объявлен на положении усиленной охраны еще в декабре 1905 г.

Уже во время работы Государственной думы, 14 июня 1906 г., чрезвычайная охрана была продолжена в Таганроге, а после роспуска 1-й Думы весь Таганрогский округ был объявлен на военном положении. 27 июля 1906 г. была создана должность временного генерал-губернатора Южного горнозаводского района, в который включен был и Таганрогский округ. Центр этого района (прообраза Донецкой губернии, 1918 г.) находился в Юзовке. Таким образом, ради охранных целей, хотя и временно, создана была административная чересполосица. В июне 1906 г. на военном положении объявлена была Макеевка[672].

23 февраля 1904 г. управление Ростовом-на-Дону и Нахичеванью было выделено из Донской области путем создания Ростовского-на-Дону градоначальства. По отношению к Ростову донской атаман сохранил права генерал-губернатора. В связи с этим градоначальство поставлено было в зависимость от областных учреждений. Врачебное и строительное дело, а также надзор за фабричною деятельностью сосредоточены были во врачебном и строительном отделении и в областном по фабричным и горнозаводским делам присутствии.

Создание градоначальства не было продиктовано заботами о нуждах крупного торгово-промышленного центра, каким был Ростов[673]. Цель учреждения градоначальства была исключительно полицейская – борьба с революционным настроением городского населения. Таким образом, присоединение к Донской области этого города не дало за истекшие с 1888 г. семнадцать лет желанного результата – подавления общественного движения. Приходилось создавать власть «близкую к народу» в лице градоначальника.

Глава 42

Судебно-административные изменения. Земельный вопрос на Дону к 1905 г

В области судебной можно отметить создание судебной палаты в Новочеркасске (1903). Ему предшествовала долгая борьба за учреждение нового судебного центра на Юго-Востоке России, причем за обладание палатой боролись Таганрог (где был окружный суд), Екатеринодар и Новочеркасск, а также Ростов-на-Дону. Последний был лишен окружного суда, хотя население его давно превысило население и Новочеркасска и Таганрога, вместе взятых (в каждом из этих городов было по 51 000 жителей против 120 000 жителей в Ростове). Северный Кавказ, убедившись, что палата не будет дана ему, высказался за Ростов, как естественный географический и экономический центр Юго-Востока. Действительно, наиболее крупное экономическое значение Ростова, а также центральное положение его в смысле водных и железнодорожных путей, делали кандидатуру этого города несомненной. Однако правительство решило в пользу Новочеркасска, придавши своему решению характер «награды» казачеству за охрану им старого порядка. По существу же, главную роль сыграли соображения чисто полицейского характера: Новочеркасск был городок чиновников, учебных заведений и правительственных учреждений, не в пример шумному и революционно настроенному Ростову. Окружной суд в Ростове был учрежден, по настоянию донских депутатов, только в эпоху 3-й Думы. До тех же пор ростовцы вынуждены были ездить в Таганрогский окружной суд.

Округ Новочеркасской судебной палаты составился из Донской области, выделенной из округа Харьковской судебной палаты, из Кубанской области и Ставропольской губернии, выделенных из округа Тифлисской палаты.

В области местного подчиненного управления, при Николае II, произошли лишь немногие и незначительные перемены. В 1897 г. Положение об общественном управлении станиц 1891 г. было распространено и на калмыцкое население области Войска Донского. В связи с этим 15 декабря 1897 г. Сальский округ получил управление такое же, какое в 1886 г. было организовано в казачьих округах области: окружной начальник был заменен окружным атаманом.

Что касается городов, то в Александровске-Грушевском было введено новое городовое положение 11 июня 1892 г. Военное министерство было обременено функциями по надзору за городами в Донской области. Поэтому высочайшее утверждение 16 апреля 1901 г. мнением Государственного совета города области: Ростов-на-Дону, Таганрог, Нахичевань, Александровск-Грушевский и посад Азов, в отношении дел городского хозяйства, вытекающих из городового Положения 11 июня 1892 г., были изъяты из ведения Военного министерства и переданы в ведение Министерства внутренних дел. Но город Новочеркасск, «как населенный казаками и содержимый на казачьи средства», был оставлен в ведении Военного министерства. Нужно отметить, что вышеописанная передача городов в другое министерство состоялась не из соображений об их пользе и интересах, но исключительно с целью разгрузки Главного управления по казачьим делам от непосильной работы.

Правительство и Военное министерство считали закон 1891 г. об управлении станиц чем-то священным и неприкосновенным, и все попытки и просьбы об изменении его оставались тщетными. Между тем закон этот, превративший казаков в «военных поселян» аракчеевской эпохи, мешал развитию гражданской жизни казачества. При нем, как заявил в 1905 г. «Вестник казачьих войск», стала «немыслима никакая легальная, самостоятельная неказенная работа».

В начале царствования Николая II возродилось явление былых времен: переселение донцов на окраины, в частности на Дальний Восток, для пополнения новообразованных казачьих войск. Но это делалось для изъявивших согласие, и в незначительном размере. Всего с 1895 по 1901 г. переселилось с Дона в Приамурский край 388 семей.

Вплоть до революции 1917 г. казачество продолжало быть полукрепостным служилым сословием. Это видно из тех условий, которыми было обставлено передвижение казака с места на место, даже во время состояния его на льготе (что соответствовало пребыванию в запасе армии).

В 1897 г. были изданы правила о порядке увольнения в мирное время казаков служилого состава в отлучку из мест жительства. По этим правилам увольнение казаков в отлучки предоставлено на срок до 3 месяцев – станичным атаманам; на срок до одного года без освобождения от зимних занятий в станицах или от участия в лагерных сборах – атаманам отделов по приговорам станичных обществ и с увольнением от этих обязанностей – наказным атаманам. Даже и при этих «льготах» казак был связан, в своей мирной промышленной деятельности, по рукам и ногам, не говоря о дисциплинарной власти войскового начальства.

29 мая 1900 г. войсковому наказному атаману было предоставлено производить находящихся в отставке казаков в приказные и урядники и, в случае надобности, лишать находящихся в отставке урядников и приказных этих званий. Цель этой меры заключалась в желании «поставить урядничье звание в такие служилые условия, которые обеспечивали бы требование чинопочитания и дисциплины». По существу же, войсковое начальство получило возможность и в отношении отставных казаков проявлять свою милость и немилость.

К началу XX в. воинская повинность казачества была в 3½ раза тяжелее воинской повинности населения империи и неказачьего населения области: вместо 21,1 % лиц призывного возраста из казаков привлекалось на службу 74,5 %. Если же сосчитать и материальные жертвы казачества, то повинность его была тяжелее в 13 раз[674].

Жизнь продолжала напоминать о необходимости разрешения аграрного вопроса в Войске. Вследствие малоземелья в Донском Войске, в правительственных сферах возник вопрос о скупке неказачьих земель за счет общих войсковых капиталов.

10 июня 1900 г. Государственный совет определил отпустить Войску 358 000 руб. за пользование Задонской степью для целей частного коннозаводства. 7 февраля 1901 г. было высочайше повелено отпустить войску 230 000 руб. в возмещение потерь в доходах станичных обществ с введением в области винной монополии. Однако эти деньги не дошли до казачества и не были обращены на нужды казачества и станиц. Именно из этого капитала в 768 000 руб. должны были ежегодно выдаваться те сторублевые пособия казакам при выходе их на службу, которые, по предложению военного министра, должно было уплачивать имперское казначейство.

Таким образом, казачество снова должно было помогать себе за свой собственный, а вовсе не за общегосударственный счет. Интересно отметить, что и 230 000 руб. были ассигнованы в пособие Войску, тогда как это были деньги, принадлежавшие собственно станицам, а не Войску. Напомним, кстати, происхождение этой суммы.

Станичные капиталы пополнялись доходами: от сдачи в аренду общественных земель, от сбора со скотопромышленников за прогон скота по станичным землям, с мостов и переправ, от мельниц и рыбных ловель, от посаженной платы за усадебные места с лиц невойскового сословия, за разрешение на открытие в казачьих поселениях питейных, пивных и трактирных заведений, за разработку недр земли для добычи минералов и каменного угля и др.

В 1898 г. со введением на Дону казенной продажи питей немалый доход, который получали станицы за разрешение питейной торговли, прекратился. Ассигнованная в 1901 г. сумма в 230 000 руб. предназначалась номинально станицам. По существу же выходило, что Войско пожирало местные станичные средства, а войсковые средства шли на общегосударственные надобности.

Это обстоятельство ухудшало и без того тяжкое положение казачества. В результате правительственной политики в области просвещения, в 1901 г., на Дону было только 36,8 % грамотных среди казачьего населения. Казачество продолжало переживать различные бедствия: неурожаи хлеба и трав, засухи, пожары, эпидемии, появление саранчи, скотские падежи и т. п.

В попечении о казачьей лошади Военное министерство стало насаждать станичное коневодство и обязало станицы иметь станичных плодовых жеребцов. Надзор и руководство станичным коневодством были возложены на станичных атаманов, атаманов отделов, а в 1900 г. была учреждена должность областного заведующего коневодством. Это станичное коневодство легло на казачество новым тяжким бременем.

В противоположность ясному смыслу закона и бесчисленному ряду своих же собственных решений, Сенат 15 мая 1906 г. нанес тяжкий удар казачьей земельной общине и ее неприкосновенности, вынеся новое решение по делу о казачьей земле. Сенат неожиданно нашел, что казачьи земли не принадлежат ни к разряду имуществ, поставленных прямым указанием закона вне действия давности, ни к числу имуществ публичных, доступных всеобщему пользованию, а поэтому признал, что земли эти подлежат действию давности на общем основании.

Земельный вопрос на Дону, обострившийся еще в царствование императора Александра II, к началу XX в. достиг крайней степени запутанности и сложности. Общая площадь земель области Войска Донского определялась в 15 020 442 десятины. Все эти земли, некогда составлявшие владение Войска Донского, принадлежали теперь разным владельцам. В войсковом владении находились следующие земли: а) в станичных наделах числилось 9 316 149 десятин; б) в войсковом владении под различными учреждениями и лесами – 1 143 454 десятины; в) войсковых запасных земель – 1 110 805 десятин.

Во владении городов, монастырей и т. д. было 53 586 десятин. В наделах офицеров и чиновников числилось 3 310 347 десятин (из них 2 051 196 десятин владельческих дач на бывших крепостных крестьян и 1 259 151 десятина собственно чиновничьих так называемых «офицерских», не помещичьих, участков).

Принимая во внимание тяжкую воинскую повинность казачества, оно должно было (по законам 1835 и 1869 гг.) быть обеспечено наделами до 30 десятин на душу мужского пола. К 1905 г. в 115 станицах, не считая калмыцких, жило 605 230 душ мужского пола. Из 115 станиц пять, самые малоземельные, имели по 8½—9 десятин удобной земли на душу мужского пола; 11 станиц имели от 9 до 10 десятин, 24 станицы от 10 до 12 десятин и 29 станиц 12–13½ десятины; всего 69 станиц. Остальные 46 станиц имели душевые наделы от 13½ до 25 десятин. В среднем по всем округам всей земли приходилось по 14,9 десятины, одной удобной по 12,5 десятины на мужскую душу, то есть вдвое менее нормального земельного надела в 30 десятин. Размер паев фактически был меньше, так как большое количество десятин земли в каждой станице было выделено под станичное коневодство, арендные статьи и т. п.

Войсковое начальство обязано было делать прирезки из войскового запаса. Но с 1874 до 1886 г. оно образовало всего 6 юртов для переселения на них казаков из малоземельных станиц. Запасные же земли отдавались в аренду пришлым элементам для умножения войскового капитала. В 1905 г. состояло в аренде и в земле «войскового владения» – 1 133 023 десятины за 2 289 245 руб. арендной платы (в среднем по 2 руб. 48 коп. с десятины).

В 1898 г. Военный совет установил правила («положение») о порядке отвода земельных наделов для новых станичных юртов. Вместе с этим постановлено было произвести разработку статистических данных для выяснения экономического положения существующих уже станиц, с целью определения, какие из станиц следует признать малоземельными, по соображению с средней надельной нормой, и в каких поэтому возможно допустить выселение в новые юрты. В 1899 г. Военный совет утвердил правила для разделов портовых земельных наделов Донского Войска на станичные и хуторские довольствия. Проекты и предположения остались неосуществленными.

В 1901 г. снова стал на очередь чрезвычайно важный вопрос о судьбе Задонской степи. Срок аренды войсковой земли донскими частными коннозаводчиками, по правилам 1877 г., оканчивался. 1 января 1901 г. появилась надежда, что войско, крайне нуждавшееся в земле, получит наконец обратно 800 000 десятин войсковой Задонской степи, которая с 1858 г., под видом аренды, отдана была фактически во владение группе коннозаводчиков (за ничтожную плату менее 25 000 руб. в год). Донское частное коннозаводство учреждено было с целью снабжения лошадьми донского казачества. Однако в 1900 г. Военное министерство заявило, что ему невозможно обойтись без Задонского коневодства для ремонтирования регулярной кавалерии. Было сочтено излишним возвратить войску его земли и предоставить ему самому распорядиться организацией войскового коневодства. Коннозаводчики снова получили возможность устраивать свое благосостояние за счет донского казачества. Аренда войсковой Задонской степи была сохранена за коннозаводчиками: западной части степи на 12 лет, а восточной – на 24 года. Сохранять старую арендную плату было совсем неприлично, и «за Войском Донским, как собственником земель, отведенных под коннозаводство, было признано право на денежное вознаграждение из средств казны, размер коего был определен в сумме недобора арендной платы, а именно в 538 000 руб. ежегодно». Мнение об этом Государственного совета было утверждено 10 июля, а правила о Донском частном коннозаводстве – 28 сентября 1900 г. Таким образом, казна стала приплачивать за коннозаводчиков войску по 67 коп. за десятину в год. Но и 70-копеечная плата за десятину была в 1900 г. во много раз ниже нормальной арендной платы в пределах Донской области. Снова казачья земля была отдана частным лицам в то время, когда войско и казачество испытывали самую острую нужду в земле. Во «временном» (временно вечном) пользовании под коннозаводством находилось 951 806 десятин земли.

В то время как коннозаводчики платили войску (до 1917 г.) по три коп. за десятину, по ту сторону р. Егорлыка, в Ставропольской губернии, десятина земли сдавалась в аренду – под распашку по 6 руб., а под выпас по 3 руб. в год[675].

Между тем казачество испытывало острую нужду в земле. В течение лишь 3 лет (с 1904 по 1907 г.) 42 станичных общества и 6 крупных хуторов, поселенных на запасной войсковой земле, возбудили пред областным правлением ходатайства о дополнительном наделении их землею из войскового запаса.

К дополнительному наделению станиц было приступлено осенью 1906 г. Двум наиболее малоземельным станицам было отведено 35 тыс. десятин земли из войскового запаса[676].

Результатом брожения в среде казачества было высочайшее повеление 2 марта 1907 г. о раздаче запасных войсковых земель в дополнительный надел казакам. До конца 1909 г., в течение 2½ лет, оно оставалось без исполнения. Начальник Главного управления казачьих войск объяснял донским депутатам, что прирезки излишни, так как у казаков земли достаточно, что их нужно научить обрабатывать землю, завести школы и т. п. Областное правление, вопреки высочайшему повелению 2 марта 1907 г., сдало в аренду 4800 десятин, а в январе 1908 г. еще 36 292 десятины. Поэтому казачья группа в декабре 1909 г. внесла в 3-ю Думу запрос военному министру по поводу незакономерных распоряжений местных донских властей по сдаче в аренду казачьих земель в нарушение прав казаков на землю. Интерпеллянты ссылались на закон 1869 г.[677], установивший душевую норму в 20 (?) десятин и обязавший местные власти ходатайствовать о доведении до этой нормы наделов тех станиц, где она понизилась. Между тем в течение 40 лет местные власти не исполняли последней обязанности или же получали отказ министерства.

Запрос поддерживали (9 дек. 1909 г.) докладчик комиссии по запросам Люц, а из казачьих депутатов – Кирьянов и Петров. Дума единогласно приняла запрос[678]. После этого наконец правительство сделало кое-что по вопросу о распределении свободного войскового запаса[679].

Но не одно казачество на Дону нуждалось в земле. Донское крестьянство, коего было более 800 000 чел., владело лишь 94 087 десятинами надельной земли. Поэтому оно должно было приобрести или арендовать значительную часть бывших помещичьих и офицерских земель. Кроме коренных донских крестьян на арендованных войсковых землях осели целые поселения пришлых крестьян, которые надеялись получить – рано или поздно – обрабатываемые ими земли в свою собственность. Часть помещичьих и офицерских земель отошла во владение пришлых людей («тавричан» и «херсонцев», немецких колонистов, воронежских мещан и т. д.)[680].

Между тем казачество утратило численное преобладание над другими группами населения Донского края.

К 1895 г. числилось в Донской области 2 222 755 человек обоего пола. Из них – 1 022 086 человек войскового сословия и 1 200 669 человек неказаков. Таким образом, казаки в 1895 г. составляли уже 49,61 % население края. Обстоятельство это, помимо значительной насыщенности войсковой территории иногородними и значительного числа донского крестьянства, надо приписать тому, что к области были присоединены Ростовский уезд и Таганрогское градоначальство. К тому же население городов сильно возрастало, несмотря на то неблагоприятное действие, которое оказывала на развитие торговли и промышленности милитаризация управления в области.

С освобождением крестьян на Дону появился новый класс полноправных граждан, ничего общего с казаками не имеющих. По мере мобилизации землевладения стал быстро возрастать класс пришлого землевладельческого и земледельческого населения.

Переход всего Юго-Востока России от экстенсивного скотоводческого хозяйства к более интенсивному зерновому не мог не отразиться и на области. И здесь громадное увеличение запашек подняло земельную ренту и привлекло массу новых земледельцев.

В 1897 г. плотность население (на 1 кв. версту) в Донской области была 17,7 чел., а в 1907 г. уже 21,3 чел. К 1 января 1915 г. население области возросло до 4 013 400 человек обоего пола, причем число жителей войскового сословия упало до 44 %.

Если для удовлетворения земельной нужды казачества правительство делало некоторые шаги (чтобы дать в пользование казакам часть их же войсковых земель), то для донского крестьянства не было сделано ничего. Впрочем, по указу Правительствующего сената от 4 марта 1906 г.[681] на Дону были созданы землеустроительные установления. Согласно закону от 29 мая 1911 г. о землеустройстве[682], к концу октября того же года на Дону была открыта областная землеустроительная комиссия в следующем составе: председатель – наказной атаман или его заместитель; члены – областной предводитель дворянства, председатель окружного суда или его товарищ; член окружного суда Новочеркасска, по назначению суда; непременный член комиссии или заменяющее его лицо; непременный член областного по крестьянским делам присутствия; помощник областного землемера, заведующий землемерной частью комиссии и два члена из местных землевладельцев, по приглашению председателя комиссии, в том числе одно из лиц, владеющих надельною землею[683].

Одновременно открыты были и окружные землеустроительные комиссии, в составе: председатель – окружной предводитель дворянства; члены – председатель съезда мировых судей, заменяющий председателя в его отсутствие; непременный член комиссии или заменяющее его лицо; непременный член окружного но крестьянским делам присутствия; три члена из местных землевладельцев, приглашаемых наказным атаманом по представлению комиссии; три члена по избранию и, сверх того, в качестве временного члена, выборщик от той волости, по которой рассматривается дело, а если он участвует как постоянный член, то кандидат к нему[684].

Кроме того, при рассмотрении комиссиями дел по ликвидации земель Крестьянского банка в состав областной и окружной комиссий входили с правом решающего голоса представители казачьего населения, назначаемые по одному в каждую комиссию наказным атаманом[685].

Глава 43

Дон в проектах государственного преобразования и в программах политических партий

Широкое политическое движение, охватившее Россию в царствование императора Николая II, коснулось и Дона. С одной стороны, Дону, как краю с особыми историческими судьбами и традициями, было отведено определенное место в проектах политического переустройства Российской империи. С другой стороны, на очередь поставлен был вопрос о самом существовании казачества, в связи, во-первых, с объективными условиями и эволюцией русской жизни, во-вторых, в связи с ролью, сыгранной казачеством в первую революцию (1904–1906). Общероссийские политические партии подвергли Дон своему воздействию, в зависимости от той оценки, которая была произведена ими Дону и казачеству. Все они создали на Дону свои организации и развили довольно живую деятельность. Население Дона, с своей стороны, проявило себя в целом ряде выступлений, участвуя в демонстрациях, общественных заявлениях, аграрном движении, выборах в Государственную думу, а до того – в борьбе за общенародное и местное представительство. Различные группы населения различно отозвались на происходившие события. Среди вопросов, привлекавших к себе внимание русских политических мыслителей, думавших о перестройке старой императорской России, существовал вопрос о положении Дона и Юго-Востока России в ряду других провинций империи. Вопрос этот рассматривался и с точки зрения чисто политической, и с точки зрения бытовой и экономической.

Партия народного права, пытавшаяся, на переломе от царствования Александра III к царствованию Николая II, объединить либералов и революционеров в борьбе за политическую свободу, издала в 1894 г. программную брошюру «Насущный вопрос»[686]. Автор ее утверждал, что Россия «не однородное политическое целое, а… очень сложный конгломерат разнообразных общественно-экономических и национальных, в свою очередь сложных образований, которые объединяются теперь самодержавием…». Выход из создавшегося положения Партия народного права видела в федеративном устройстве России. Наравне с западными окраинами ставил автор огромную «внутреннюю Россию с восточными областями, представляющую крайнее разнообразие экономических и бытовых условий». По мнению автора, намечавшего как особые области, между прочим, Поволжье, Север, Урал, «правильное развитие жизни каждого из этих районов требовало своих местных форм управления». Трудно сомневаться в том, что Дон входил в проекты народоправцев в качестве особого штата грядущей Российской федерации, хотя и не был поименован как особый бытовой и экономический район в напечатанном проекте.

В 1895 г. Фонд вольной русской прессы в Лондоне опубликовал проект русской конституции (составленный в России). Автор проекта, оставшийся неизвестным, предлагал разделить Россию на области, в которых должны были быть учреждены областные сеймы. Хотя автор и не указывал, на какие именно области должна быть разделена империя, однако можно с уверенностью думать, что Донской край должен был стать одной из этих областей.

Гораздо точнее определял место Дона С. Шарапов в своем проекте государственного переустройства, изданном за границею в 1899 г.[687] Этот проект Шарапов называл «славянофильской программой государственного устройства», созданной им совместно с И.С. Аксаковым. Восставая против «расхищения самодержавия» бюрократией, вплоть до урядника, Шарапов предлагал создать земско-областную, самоуправляющуюся Россию под самодержавным царем.

По его проекту, Россия делилась на 18 областей: 12 «коренных русских» и 6 «инородческих» областей. Среди русских областей – «Казачья область (с главным городом Ростовом-на-Дону) из части губернии Екатеринославской, части области Войска Донского, части губернии Астраханской (до Волги), губернии Ставропольской и Черноморской и областей Кубанской и Терской». Северную часть области Войска Донского Шарапов присоединял к Средне-Черноземной области (с главным городом Воронежем). Во главе области должен был стоять генерал-губернатор, назначенный государем и назначающий членов областной думы из числа членов земского областного собрания. Дума ответственна в равной степени и перед генерал-губернатором, и перед собранием. Последнее составляется из гласных от уездов и городов.

Законодательная власть в империи должна была осуществляться Государственным советом, дополненным представителями областей. Казачья область могла бы послать в Государственный совет (как и 8 других), одного представителя. Пять областей послали бы по 2, две – по 4 представителя. Москва, Петербург и Киев – по одному. И Польша, и Финляндия по одному статс-секретарю. Итого – 32 чел.

Таким образом, и в проекте Шарапова снова появляется идея объединения Юго-Востока в одну область.

Среди проектов переустройства России можно отметить еще проект социалистов-революционеров, изданный в 1906 г.[688] Проект посвящен был социализации земли, но вместе с тем предусматривал уничтожение «механического деление России на губернии…». «Россия разделяется на области, сообразно с особенностями ее природы, национальными, историческими и культурными особенностями населения, а также хозяйственно-бытовыми отличиями». Кроме Финляндии, Россия делилась на 18 областей. На юге России намечались области: Южная (Бессарабия, Крым, Херсонская и Екатеринославская губернии); Юго-Восточная, Кавказская. При этом Донская область входила в состав области Юго-Восточной (с Новочеркасском во главе). Туда же входили Кубанская область, Астраханская и Ставропольская губернии целиком, южная часть Саратовской губернии и западная – Уральской области и северная часть Терской области (без Терека, отрезанного к Кавказской области). От Донской области отрезывалась северная часть Хоперского округа (со станицами: Правоторовской, Ярыженской, слободы Мачехой, Краснопольской и Тростянкой), отходившая к Приволжской области. К Юго-Восточной области прирезывались части Богучарского уезда Харьковской губернии. Зато устья Дона и все побережье Азовского моря с Таганрогским и Ростовским округами должны были отойти к Южной области.

Таким образом, и в проекте социал-революционеров намечалось образование большого Юго-Восточного штата. Во главе области должно было стоять представительное собрание, или «областное земство», избранное на основании всеобщего и т. д. голосования. С областями должны были совпадать округа: учебные, судебные и военные. Круг власти различных областных самоуправлений предполагался различным, «в зависимости от культурно-исторической обособленности областей», так что, например, Польша должна была «получить самое широкое право политического самоопределения и т. п.». Все эти определения были весьма расплывчаты и неопределенны, и весь проект не особенно считался именно с историческими особенностями прежних областей.

Позже (1910) этот проект подвергся критике со стороны членов той же партии социал-революционеров, которые выдвигали вместо идеи областных автономий идею национально-персональной автономии. М. Борисов указывал, между прочим, что в Донской области 29,5 % общего населения составляют малороссы[689].

К эсеровскому типу областнических проектов принадлежал и проект профессора К.А. Фортунатова[690]. Автор предисловия, А. Веселов, полагал, что «всеобщее голосование, которое выберет будущую полноправную народную Думу, даст значительное большинство сторонников самого широкого областного самоуправления». Фортунатов намечал 16 «штатов». Из них – один «казачий (обл. Донская, Кубанская, 2 округа Терской, губ. Астраханская, Ставропольская, Черноморская) с населением 6700 тыс. человек».

Из либеральных проектов эпохи 1904–1905 гг. ни один не говорил специально о Доне. Выработанный группою членов «Союза освобождения» в октябре 1904 г. проект[691] предполагал создание Государственной думы из двух палат: земской палаты и палаты народных представителей. Земская палата должна была избираться губернскими земскими собраниями и городскими думами (городов с населением свыше 125 000 жит.). Составители проекта делили Россию на губернии, «устраняя области и «земли» (земля Войска Донского)» (§ 37 и 66). Таким образом, по этому проекту Донской край, превращенный в губернию, должен был воспользоваться благами децентрализации. Авторы проекта допускали для губернских земств право «образовывать высшие самоуправляющиеся единицы – областные земства», но считали это делом будущего.

Проект основного государственного закона Российской империи, составленный «одним финляндским политическим деятелем»[692], предвидел разделение России на более обширные «области или провинции», нежели губернии, но не давал более точного перечня их.

Наконец, проект основного закона Российской империи, выработанный комиссией бюро общеземских съездов, был принят московским общеземским съездом в июле 1905 г. и опубликован в «Русских ведомостях» (1905. № 180).

Согласно этому проекту, также вводилась двухпалатная система, и Государственная дума делилась на земскую палату и палату народных представителей. При этом старые губернии сохранялись, но над ними становились «области» из нескольких губерний. Проект этот имел некоторое сходство с проектом группы членов «Союза освобождения». И он также не говорил конкретно о Доне и Юго-Востоке России[693].

Итак, как мы видим, в течение последних 35 лет все более распространяется идея о необходимости произвести перераспределение старых административных единиц, на которые делилась Российская империя, причем Донской край мыслится или как отдельный штат грядущей федерации, или же он входит в состав нового Юго-Восточного или Казачьего штата. Среди местных автономистов не умирает идея о необходимости восстановить исторические границы земли Войска Донского, то есть присоединить к Донскому краю части его, отрезанные при Петре I. Другие наконец намечают присоединение к области Царицына с прилегающими частями Саратовской и Астраханской губерний.

Лица, далекие от увлечения исторической ролью и значением донской вольной колонии, думают о том же, исходя из соображений чисто экономических. Торгово-промышленным центром Дона, Приазовья и Северного Кавказа, несмотря на множество препятствий, становится Ростов-на-Дону. И лица, исходящие исключительно из интересов экономического развития Юго-Востока, строят широкие проекты Волго-Донского канала, соединения Азовского и Каспийского морей (через Маныч), морского подходного канала к Ростову-на-Дону, а также проекты мощного развития краевой железнодорожной сети, в связи с новыми линиями на север (на Елец), на Саратов, на Сибирь (через Царицын, с мостом через Волгу) и т. п. Экономическое развитие края требует повелительно создания новых общественных отношений, раскрепощения казачества, свободы личной инициативы и предприимчивости, административной перестройки. Создание Юго-Восточного штата свободной России намечается, как необходимость, и для людей, далеких от политики, но умеющих создавать широкие и грандиозные финансово-экономические проекты. Развитие политической мысли, как мы видели, не поспевает за развитием экономических отношений.

Обращаясь к рассмотрению вопроса о Доне и казачестве в политических программах эпохи, мы видим, что общероссийские партии мало детализировали свои программы и почти не говорили об интересующем нас крае, ни о казаках. Одна лишь далекая от Дона «радикальная партия», образовавшаяся в 1905 г., заявляла в своей программе, что ставит своей целью (§ 80) «преобразование армии на милиционном начале», и в качестве переходной меры рекомендовала (§ 86, п. 2) «реорганизацию казачьих войск на общем основании». Вместе с тем радикальная партия стояла за федеративный строй, за Российские Соединенные Штаты[694]. Таким образом, небольшая группа «радикалов» стояла, в сущности, за превращение Донского края в штат федеративной республики и за уничтожение казачества как исторически сложившегося сословия.

Конституционно-демократическая партия (к.-д.), подобно другим левым партиям, в своей программе говорила лишь о «распространении местного самоуправления на все Российское государство» и об «открытии правомерного пути в порядке общегосударственного законодательства для установления местной автономии и областных представительных собраний». Очень общее требование это не говорило точнее ни об одной области Российской империи, обладавшей историческими правами, кроме Финляндии и Польши.

Кроме к.-д., только партия свободомыслящих стояла за национальные автономии, но высказывалась против федерации. За широкое местное самоуправление высказались Партия демократических реформ и Демократический союз конституционалистов. Остальные партии правее к.-д. были или отрицательно, или даже враждебно настроены по отношению к автономии. Отрицательно относились партии: правового порядка, прогрессивно-экономическая, торгово-промышленная и союзы: 17-го октября, Всероссийский торгово-промышленный и Конституционно-монархический правовой союз. Русская народная партия, возглавляемая Шараповым, была против федерации, но выдвигала старый шараповский проект деления России на 18 областей. Враждебны автономии были партии: Монархическая, Всероссийская отечественная и союзы: Отечественный, Русский национальный всесословный и Союз русского народа.

Таким образом, большинство партий всероссийского характера было против автономии национального типа, а вместе и против областничества коренных русских областей (Сибири, Поволжья, Дона, Украины).

Что касается отношения партии к.-д. к казачеству, то этим вопросом интересовались лишь те члены партии, которые жили на Дону. Правительство боролось с этим, и в конце июня 1906 г. на собрании к.-д. партии в Новочеркасске полиция запретила доклад о нуждах казачества. Тем не менее донские к.-д. и в период выборной кампании в 1-ю Думу, и в качестве членов Думы довольно много внимания посвятили нуждам казачества.

Вообще, и «Союз освобождения», и сменившая его (с октября 1905 г.) Партия народной свободы (к.-д.) имели очень большой успех на Дону. Видным к.-д. центром сделался г. Ростов-на-Дону, но не менее видную роль в к.-д. движении играл и центр казачьей интеллигенции – Новочеркасск. Влияние к.-д. сказалось в особенности на выборах в Государственную думу, в последней их стадии, то есть на областном собрании выборщиков.

Войсковое начальство было неприятно изумлено результатами выборов в 1-ю Государственную думу. Войсковой наказной атаман вызвал к себе стариков-выборщиков, участников областного избирательного собрания, и обрушился на них с упреком за избрание депутатов-«кадетов». «Да мы, ваше превосходительство, все – кадеты», – ответили «старики». Это не значило, конечно, что донское казачество разбиралось в тонкостях к.-д. программы, но оно высоко оценило политическую часть этой программы. Основным вопросом для казачьих станиц являлся вопрос не аграрный, а правовой, вопросе о самоуправлении на Дону и о всероссийском народном представительстве. И политическая программа к.-д. оказывалась для Дона необходимой и достаточной. Интересно отметить, что учредительный Съезд всероссийского офицерского союза не коснулся в своей программе вопроса о казачестве[695].

Программа Российской социал-демократической рабочей партии выставляла требование (п. 3) «широкого местного самоуправления; областного самоуправления для тех местностей, которые отличаются особыми бытовыми условиями и составом населения». Социал-демократическая партия была централистской и, по существу, допускала лишь местную областную автономию. Донской край мог бы, впрочем, претендовать и при этой программе на автономию.

Что касается казачества, то к нему, пожалуй, можно отнести то место декларации, которую сделала соц. – дем. фракция Государственной думы (в заседании 16 июня 1906 г.), где говорилось: соц. – дем. фракция будет поддерживать требование «низших чинов армии, флота и казачьих войск об улучшении их экономического и правового положения»[696]. Это было заявление очень туманное. Сосредоточившись на защите интересов рабочего класса, социал-демократия не задумывалась над судьбою казачества. В центральном органе партии («Искре») за 1901–1905 гг. было больше посвящено внимания рабочим 2–3 новочеркасских мастерских, чем всему казачеству. Или им пренебрегали, или видели в нем силу, враждебную освободительному движению, в частности борьбе за освобождение рабочего класса.

Л. Надеждин, руководитель небольшой «революционно-социалистической» группы «Свобода», выпустил в 1902 г., в Женеве, брошюру «Из современной жизни», в которой, по поводу событий на станции Тихорецкой в связи с трагической смертью Золотовой, касался вопроса о казачестве.

«Во всей Европе, – писал он, – слово «казак» употребляется как пугало, для выражения чего-то в высшей степени ужасного и чудовищного… Давно уже миновали времена, когда со словом «казак» соединялось представление о буйных головах, не покорявшихся царям, боярам и прочим рабовладельцам России, живших собственной вольной волей… Царская власть не только покорила запорожских, донских, уральских и иных казаков, сломив их вольную жизнь, но еще и успела выработать из них то, что потребовалось ей самой: тупых и озверелых нагаечников».

Причину «озверения» казачества Надеждин видел в том воспитании, которое давало ему правительство на службе, посылая казаков на внутреннего врага; а последним оказывалось все население. В конечном результате, по его мнению, казачество должно было понять, что если весь народ превращается во внутреннего врага, то истинным внутренним врагом является само правительство, идущее против народа.

«Искра» лишь однажды, по поводу мобилизации 1904 г., поместила корреспонденцию своего новочеркасского корреспондента (В.П. Литова) «о настроениях казачества» (№ 61). Между тем во главе с.-д. стоял человек, который, еще в эпоху своих народнических увлечений, в 1878 г., пытался сорганизовать и направить в революционное русло протесты донского казачества, – Г.В. Плеханов. К тому же с.-д. организация на Дону сыграла видную роль в 1901–1905 гг. Правда, деятельность с.-д. партии, в описываемую эпоху, распространялась исключительно на гражданские округа области и на пункты скопления рабочих (Ростов-на-Дону, Таганрог, Александровск-Грушевский с шахтами и Сулинский завод Пастухова).

Донской комитет Российской социал-демократической рабочей партии основан был в Ростове-на-Дону, в 1898 г. Но он и не думал о революционной работе среди казачества. К 1905–1907 гг. относятся лишь несколько листков, напечатанных в Ростове и Новочеркасске и обращенных к казачеству. Но они говорят не об его нуждах и стремлениях, а лишь о событиях общероссийских и о реакционной роли казачества в революции.

Деятельность с.-д. среди рабочих выражалась в пропаганде, агитации и издании листков. Рабочее движение в области приобретает постепенно организованный политический и экономический характер. Но осенью 1902 г. оно становится стихийным, и забастовка, начавшаяся в мастерских Владикавказской железной дороги, охватывает все предприятия города Ростова-на-Дону. Ноябрьские митинги 1902 г., собирающие до 25 тыс. человек участников, привлекают на мгновение внимание всего мира к рабочему движению в Ростове. «Первый снег, и вместе первый удар надвигающейся революции», – пишет об этих событиях Донской комитет с.-д.

В 1903 г. происходит демонстрация в Ростове, сопровождающаяся убийством пристава. В Ростове основывается охранное отделение, а вслед за ним градоначальство. Но эти мероприятия полицейского характера, а равно и то, что Ростов с сентября 1881 г. неизменно пребывает (до 1917 г.) на положении усиленной охраны, не помешали бурному революционному взрыву в 1905 г.

С 12 по 18 октября 1905 г. в Ростове происходит всеобщая забастовка, охватывающая затем не только города, но и административные центры области. С 18 по 20 октября происходит в Ростове контрреволюционный погром, направленный против радикальной интеллигенции и против евреев, организованный градоначальником Коцебу-Пилар фон Пильхау и полицеймейстером Прокоповичем. Жертвами его стали около 500 человек[697].

В так называемые «дни свободы» в Ростове действует полулегально Совет рабочих депутатов. В декабре 1905 г. начинается забастовка Владикавказской железной дороги и восстание рабочих. Последние завладевают вокзалом и Затемерницким поселением и несколько дней ведут небезуспешную борьбу с войсками, обстреливающими вокзал.

Таким образом, можно сказать, что присоединение Ростова и Таганрога к области не только не принесло желаемых результатов, не остановило революционного движения в Приазовье, но – наоборот – ускорило процесс разложения старого патриархального уклада казачьей жизни. Увеличение числа так называемых «иногородних», обострение экономических противоречий в среде самого казачества, влияние крупных промышленных и торговых центров на казачество – все это способствовало вовлечению и казачества в общее движение.

Очень общий характер носила программа партии социалистов-революционеров, требовавшая «установления демократической республики, с широкой автономией областей и общин». Главное внимание обращала партия на «угнетение самодержавием покоренных императорской Россией национальностей» и на необходимость «возможно более широкого применения федеративного начала к отношениям между отдельными национальностями». Таким образом, сибирское, донское, уральское и волжское областничество не находило собственно себе отклика в программе с.-р.

Проекты Качоровского и Фортунатова появились лишь в 1906 г. В практической же деятельности на Дону партия с.-р. не сыграла видной роли. Опираясь исключительно на крестьянство, партия с.-р. почти игнорировала казачество или рассматривала его как группу, враждебную революции и крестьянству. Орган партии («Революционная Россия») помещал корреспонденции о рабочем движении из Ростова, Таганрога, Донецкого района. В 1903 г. он отмечал крестьянское движение в Ростовском округе (район Азова). В эту же эпоху (1903–1905) существуют на Дону слабые организации с.-р. (в Азове и Ростове-на-Дону, затем в Таганроге). В августе 1905 г. происходит конференция представителей групп Ростовской, Черноморской, Екатеринодарской и Минераловодской, с целью объединения в Юго-Восточный Союз партии с.-р. Конференция решила, чтобы группы оказывали одна другой взаимную помощь и содействие. Организационное объединение с.-р. групп после 1905 г. именуется на Дону то Донскою, то Азовско-Донскою «областью партии с.-р.».

В 1907 г. издают прокламации к казакам и Воронежский, и Елисаветградский комитеты партии с.-р.[698] Но донские с.-р. работают лишь среди рабочих, основывают Рабочий союз при Ростовском с.-р. комитете, Таганрогский «окружной» комитет с.-p., пытающиеся распространить свою деятельность на Юзовку и Луганск. В июне 1907 г. Ростовский комитет партии с.-р. выпускает прокламацию по поводу покушения на жизнь ростовского полицеймейстера Колпикова. Но за все это время донские организации с.-р. не думают о воздействии на казачество. И «Революционное дело», орган «Донской области П. С. Р.», вышедший в марте 1908 г., говорит лишь мимоходом о казаках-урупцах, наряду с матросами-«потемкинцами», о «казачьей нагайке» рядом с солдатскими штыками, много отводит места вреду фабричного террора, но не находит ни слова для казачества.

В эпоху, когда с.-р. органы могли выходить в России легально (в 1906 г.), они дружно высказались за уничтожение казачества.

Так, в сборнике «Народный вестник», выходившем в 1906 г., в статье «О казаках» Л. Чермак писал, что «слово «казак» стало синонимом грубости, наглости, жестокости, зверства». Он не сомневался, что «когда наши народные представители получат власть, то казачий вопрос будет одним из первых, которым они займутся и разрешат его в смысле уничтожения этой военной касты, являющейся покорным орудием… в руках правящего класса…»[699]. Через некоторое время автор вернулся к той же теме и, излагая историю земельного вопроса у сибирских казаков, высказал мысли о казачестве вообще[700]. Он возражал на заявление казачества, что, решая казачий вопрос, нельзя трогать казачью землю. «Почему это, – спрашивал г. Л. Ч., – русский народ в момент коренной ломки доземельных отношений, проводя в жизнь принцип «земля – трудящимся», должен блюсти какие-то казацкие привилегии?» Автор считал вздорными страхи, будто бы казаки с оружием в руках будут защищать свою землю. Бывали уже случаи уничтожения казачьих войск, и «никаких бед не воспоследовало». Не вызовет взрыва негодования у станичников и отобрание земель у казачьего офицерства, «ибо трудно предположить между этими двумя группами казачества такое единение, чтобы масса малосостоятельного населения… вступилась бы за богатое меньшинство. Не может возбудить недовольства казаков и обращение земель войскового запаса в разряд казенных земель, ибо и теперь доходы с них идут не непосредственно казакам, а поступают в войсковые и станичные капиталы…»

По мнению г. Л. Ч., было «прямо-таки преступно поддерживать то мнение, что казачество является чем-то особенным, чего нельзя касаться. Казачество – это прежде всего часть великого народа, и должно будет подчиняться и подчинится тому решению, которое будет продиктовано народом». Легальные с.-р. органы печатали это мнение г. Чермака без всяких редакционных оговорок.

По поводу опубликованной 3 июня 1906 г. грамоты сибирскому казачьему войску (помеченной 23 апреля 1906 г.) с.-р. «Голос»[701] заметил, что «укрепление» в грамоте «за сибирским казачьим войском предоставленных ему земель» незаконно и по формальным основанием, и по существу. Нельзя издавать новых законов помимо Думы, раз есть Дума. «Вопросы же, связанные с землевладением казаков, входят в область аграрного вопроса в России, над разрешением которого работает Дума». Таким образом, с.-р. были за уничтожение казачества и «передел» его земель.

Больший интерес проявили с.-р. к казачеству уже после революции 1905 г. Один из с.-р. деятелей, стоявший за работу в казачестве, выступил, под псевдонимом Виктор Военный, со статьей «Казачество и революция»[702]. Автор доказывал, что революционная работа среди казачества необходима, но она должна быть приспособлена к быту, истории и психике казачества. Особенностями казачества являлись два обстоятельства: во-первых – это войско, не оторванное от земли, семьи и быта, иррегулярное; во-вторых – это «в громадном большинстве своем – компактная масса трудового земледельческого населения, выработавшего… трудовые воззрения, демократическое самоуправление и развившего в своем быту целую сеть взаимоотношений, в основе которых заложена самая глубокая общественность, хотя иногда и первобытная».

Опровергая укоренившийся взгляд на реакционность казачества, автор указывал на тяжкое экономическое и правовое положение некогда вольного казачества и объяснял, что в усмирениях действовали лишь казаки 1-й очереди, да и то в силу жестокой военной дисциплины. Полки 2 и 3-й очереди (например, Донской запасный полк в Москве в 1905 г. и др.) были менее надежны. Станичники же выбирали «левых» депутатов, посылали им революционные наказы, приговоры и т. д.

Это движение заставило правительство согласиться на созыв областной Казачьей рады на Кубани (для «уравнительного наделения землями войскового запаса наибеднейших станиц»), обещать созыв подобного же круга на Дону (автор наивно называл круг – Донской Казачьей радой). Помимо дисциплины, сковывающей казаков, автор видел причину реакционности казачества в его искусственной сословной обособленности. Эта обособленность развивается правительством разными приемами: это и военный шовинизм, и прошлое казачества, но главное – это земельные отношения между казаками и арендующими у них земли мало– и безземельными крестьянами, «иногородними».

Казачество страдает от малоземелья, возмутительной системы коневодства, разорительной «справы» на службу. В правовом отношении казаки страдают от прикрепления к земле, сословию и воинской службе, от дисциплины, вторгающейся даже в мирную домашнюю жизнь, от милитаризации всего управления, а также от репрессий (после 1905 г.).

Автор обращал внимание с.-р. на идеальную подготовленность казачества для целей «всенародного вооруженного восстания»; их не надо организовывать, вооружать, обучать: это вооруженный народ. Автор рекомендовал устройство беспартийных организаций (легальных) и партийных братств (тайных).

Наконец, в 1909 г., партия с.-р. выпустила брошюру «Донское казачье войско»[703]. Автор рассказывал (не без ошибок), «откуда повелось на Руси казачество», «что берет правительство от казаков и что оно им дает», каково «земельное достояние Донского войска». Он доказывал, что правительство обмануло донцов, не собравши «Донскую казачью раду», и что «надо по всей России народную волю установить, чтобы на Дону поставить волю казачью выше всего…». Так как «и казаки малоземельем страдают, стало быть, и им земли нужно». «Но земли без воли не только не получишь, но и не удержишь…» Поэтому автор заявлял: «чтобы установить новый справедливый порядок, не милостивых указов царских ждать надо, а добиваться силою созыва народного Учредительного собрания, которое по всей правде разрешит все народные нужды и установит навсегда на Руси народную Волю. Казаки должны бороться не против народа, а за народ…»

Таким образом, автор брошюры умалчивал совершенно о донских коренных и пришлых крестьянах («иногородних») и не говорил, как же должны размежеваться с ними казаки и в вопросе правовом, и в вопросе земельном. Во всяком случае, должно еще раз повторить, что с.-р. не сыграли видной роли на Дону в эпоху 1894–1917 гг. Это вполне естественно по отношению к казачеству, но не совсем понятно по отношению к донскому крестьянству. Впрочем, в среде последнего довольно видную роль сыграл Всероссийский крестьянский союз, носивший с.-р. характер.

Правая народническая группа, издававшая «Русское богатство» и впоследствии создавшая «народно-социалистическую партию», проявила, пожалуй, наиболее серьезный интерес к казачеству, печатая ряд статьей Ф.Д. Крюкова, С.Я. Арефина и других о Доне[704].

Этот серьезный интерес к казачеству со стороны «Русского богатства» не мешал его участникам отрицательно относиться к участию казачества в усмирениях. Так, в октябре 1905 г., вслед за 17 октября, Н.Ф. Анненский, беседуя в числе представителей петербургской печати с графом Витте, заявил: «Нас бьют казаки; удалите эту дикую орду…» В ответ на это группа лиц за подписью «Представители казачества, живущие в Петербурге» поместила в «Новом времени» письмо. В нем она защищала «обширное и древнее сословие истинно русских православных людей», казаков, охраняющих родину «от анархии», от нападок со стороны радикальной интеллигенции.

В данном случае на защиту казачества выступили представители правых партий, всячески старавшиеся сохранить за собою право говорить от имени казачества, «истинного» казачества. Под этим именем они понимали не граждан вольной, некогда республиканской колонии, не вольное казачество, а служилое казачье войско, «реформами» Александра III низведенное до положения аракчеевских военных селений.

Правые партии были представлены на Дону Союзом русского народа, а также «Союзом 17-го октября». Они имели некоторый успех в городах, среди крупной буржуазии, среди части донского генералитета. На выборах в Государственную думу «Союз 17-го октября» заключил с Союзом русского народа откровенный союз, составивши так называемый «блок правых партий». Потерпевши неудачу, Союз русского народа, не без сочувствия октябристов, обрушился на «жидовскую думу», на евреев[705]. Войсковая администрация оказывала содействие распространению газет «Русское знамя», «Вече», «Зорька» и т. п. изданий. В 1906 г. был издан листок: «Славному казачеству – Союз русского народа»[706]. В нем говорилось, что «во всех жидами закупленных газетах подаются голоса о прививке к казачеству чумной болезни, чтобы этим свести с лица земли, покоренной предками казаков, истинных слуг государевых, истинную опору Веры Христовой и Отечества». В заключение союз призывал казаков: «Не теряйте же времени, пишите на станичных сборах о вступлении вашем в Союз русского народа, высылайте скорей приговоры к нам, а дальше сам Господь и сердце, преданное государю, подскажут вам, что надо делать…»

Хорошо выразил вожделение правых поэт Киселев 2-й в оде, посвященной «полтавским донцам», то есть казакам, стоявшим для охраны порядка (в 1906 г.) в городе Полтаве. Он писал:

Нам не надо конституции,

Мы республик не хотим,

Не дадим продать Россию,

Царский трон мы защитим…

Вооруженная защита старого государственного и общественного порядка – такова была задача, которую возлагали на казачество правые партии. Несмотря на официальную поддержку, партии эти не имели на Дону успеха.

Глава 44

Дон в программах казачьих политических групп 1904–1908 гг. Участие в движении гражданского населения и донского дворянства. Казачество и подавление революции

Помимо местных групп общероссийских политических партий, на Дону, естественно, должны были сложиться и организации, исходившие из областных и чисто казачьих интересов. Еще с 70-х гг., в крупных университетских центрах (Харькове, Москве, Петербурге), существовали донские землячества, довольно многочисленные. Они принимала видное участие в союзах землячеств и общестуденческих объединениях. По делу 1 марта 1887 г. (подготовка к покушению на жизнь Александра III) был повешен студент Петербургского университета В.Д. Генералов, казак Потемкинской станицы. В связи с тем же делом донское землячество в Петербурге претерпело немалые гонения.

Но, помимо общестуденческих традиций, донские землячества хранили и местные – областные и казачьи. И это, странным для постороннего глаза образом, сближало радикальное студенчество с донским офицерством казачьих полков, стоявших в столицах, и с донскими генералами-областниками весьма консервативного склада. Из бывших членов землячеств, возвратившихся на Дон по окончании высших учебных заведений, вышли члены местных «казачьих» политических групп.

Осенью 1902 г. проявилось движение к объединению на Дону старых земских деятелей. Но они примкнули, по большей части, к общероссийским политическим группировкам. Среди молодежи средних школ в 1902–1905 гг. было сильное движение, выразившееся в организации в Ростове, Таганроге и Новочеркасске кружков так называемой «Южнорусской группы учащейся молодежи» (ЮРГУМ). Возникали эфемерные группы, вроде «Группы свободного слова» (в Новочеркасске, 1902–1903), распространявшей листки с политической информацией.

В начале 1903 г. появились первые прокламации организации «Казацкая воля». Создана она была казачьей интеллигенцией в Новочеркасске. Прокламации ее печатались в собственной тайной типографии, на отличной бумаге. В первой из них, сделав обзор исторической роли казачества, авторы указывали, что самодержавие похитило все вольности казаков, пользуется ими для подавления освободительного движения, и всячески задерживает рост духовного развития и самосознания казачества. Прокламация призывала казаков вспомнить старый донской клич: «Тряхнем Москвой» – и примкнуть к общему движению. Листок этот был распространен по окружным станицам области и кое-где дошел даже до казачества[707]. В 1904 г. «Казацкая воля» прекратила свое существование.

В сентябре 1905 г. среди новочеркасской интеллигенции вновь возникла мысль объединиться и сорганизовать «областной казачий союз». Целью союза учредители его намечали «раскрепощение казака». Путь к этому лежал через завоевание полноправного народного представительства.

Пользуясь указом Сената от 18 февраля 1905 г., члены Союза сделали попытку идти по стопам Всероссийского крестьянского союза. Они собирали по станицам сходы, предлагая им примерный приговор, являвшийся сколком с приговора Крестьянского союза. Приговоры состоялись в станицах: Старочеркасской, Хомутовской, Кагальницкой и некоторых других. Казаки охотно принимали пункты о народном представительстве, о всеобщем образовании, но усомнились в вопросах об образовании милиции и о земле, видя в них посягательство на казачьи вольности и казачью землю[708]. В милиции они заподозрили обращение их в «регулярство» (в солдаты), а передел земли заставлял их опасаться раздела не только войсковых, но и станичных земель между пришлым крестьянством.

В 1905–1906 гг. «Казачий союз» продолжал свою деятельность. В конце 1906 г. была издана объяснительная записка к проекту устава «Казачьего союза».

«Казачество, – говорилось в этом проекте, – не мирилось с неволей, с принуждением, с неправдой и бесправием. Люди, наиболее сильные духом протеста, убегали от (московского) государственного порядка в вольные степи, на добровольную нужду, на долгую борьбу с врагом. Воля, независимость свободной, полноправной личности была для них дороже всего… Врагов было много. Все, кто нес стеснение свободы личной, свободы веры, свободы общественных порядков, основанных на равенстве и братстве, были врагами казачества: и кочевые орды с их ханами, и польские короли с их панами, и русские цари с своими патриархами, воеводами, дьяками и подьячими. Каждая пядь земли, каждый день пропитания – все приобреталось борьбой. И в этой борьбе, закаленные духом и телом, они создали оплот русской народности на окраинах.

«Итак, главным свойством казачества была любовь к свободе, к полной самостоятельности и независимости. И, говоря о заветах предков, не следует забывать прежде всего этого. Из исторической борьбы казачества за свободу и независимость вытекли и главнейшие права казачества: право на самое широкое самоуправление и право на всю землю, которую казачество кровью своей приобрело…»

Историки «Казачьего союза» несколько преувеличивали борьбу казачества, сваливая в кучу и «ханов», и польских панов, с которыми Дон не имел соприкосновение, и «патриархов», с которыми казачество никогда не вело борьбы. Но записка правильно напоминала, что «заветами предков» для казачества была борьба за свободу. Говоря о «независимости», союз, однако, не выставлял лозунга борьбы за отделение Дона от России или за автономию государственного типа. Он желал лишь «самого широкого самоуправления».

Записка союза заканчивалась словами: «Говорят, казачество отжило свое время. Роль его кончилась вместе с ролью окраинного борца против внешних врагов. Нет! Не говоря уже о том, что прежняя его роль – борца против внешнего врага на окраинах, – пока существует внешний враг, не кончилась, ныне для него выясняется новая роль еще более высокого значения. Наиболее славная и почетная его роль именно в борьбе за лучшие формы государственности, против самовластья и произвола, в борьбе за свободу и права не только свои, но и всех угнетенных. Тут именно славные заветы старины гармонически сочетаются с завоеваниями человеческой мысли в новые времена. Эта борьба будет упорной. И чем скорее казачество поймет свои интересы и свое значение, тем скорее оно повернет шансы на победу в пользу народа, тем скорее проложится путь к грядущему народному счастью. И когда русский народ завоюет себе право на свободный труд, на всестороннее развитие, на осуществление народовластия, когда путь к общему счастью, равенству и братству будет очищен от терний и шипов – человечество убедится, что формы широкого народоправства и свободного общежития созданы были людьми борьбы за право личности еще раньше. И в числе этих борцов за право не последнее место занимает казачество…»

«Казачий союз» исходил из правильных исторических предпосылок, доказывая, что казачество было демократичным и свободолюбивым в прошлом. Он хотел, чтобы именно эти «заветы предков», а не защита устарелого государственного строя и интересов крупного землевладения были основными идеалами казачества. И союз не ошибался в том, что широкая масса служилого, некогда вольного, донского казачества продолжала быть демократичной и искренно желала восстановления на Дону и воцарения политической свободы в России. Но, в своих стремлениях связать казачество с общерусской борьбой за свободу, союз переоценивал рост сознания в казачьих массах, идеализировал архаическую казачью общину и готовность казачества бороться за новый порядок вещей. Программа «Казачьего союза» вдохновлялась своеобразными народническими симпатиями и не всегда исходила из исторических условий казачьей жизни.

Такой же характер носил и проект программы «Донская казачья организация», озаглавленный «Казачьи нужды» и рассыпавшийся по станицам в 1906–1907 гг. В политическом отношении, помимо общего российского требования политической свободы, «Донская казачья организация» требовала широкого самоуправления, восстановления казачьего круга, члены которого избираются всеобщим, равным, прямым и тайным голосованием. Войсковой атаман и другие выборные власти должны избираться на один год всем казачьим населением с 20-летнего возраста. Распоряжение войсковым капиталом должно быть передано войсковому кругу. В отношении казачьей службы проект требовал замены «постоянных армий» милицией, то есть вооружения всех граждан, обучаемых для этого военному искусству в срок, потребный для этого, и притом на местах их жительства. Этот пункт был автоматически списан с современных социалистических программ.

В аграрном отношении проект требовал, чтобы все свободные казачьи земли, отведенные под частное коннозаводство, под казенный Провальский (конный) завод, под лагери войск и военных училищ, поступили «в распоряжение войскового круга» для удобного использования их населением. Земли, находящиеся во владении монастырей и церквей, без выкупа отбираются и поступают в распоряжение войскового круга. Покупка областным правлением земель у крупных землевладельцев на счет войсковых сумм и тому подобные операции, совершаемые бесконтрольными чиновниками с землями, «случайно попавшими в руки помещиков», должны быть немедленно прекращены. Частновладельческие земли отбираются в распоряжение крестьян, заселивших издавна эти земли, обрабатывавших их, как при существовании крепостного права, так и после такового.

Таким образом, «Донская казачья организация» выдвигала весьма радикальный проект аграрной программы. Она не требовала возвращения Войску всех захваченных бывшей казачьей старшиной и нарезанных дворянам и офицерам за службу войсковых земель. Она не находила нужным, чтобы эта часть войсковой земли пошла казачеству. «Донская казачья организация» даже весь фонд войсковых земель, отведенных и не отведенных под донское коннозаводство, отводила для нужд «населения» вообще, не оговаривая доли казачества. Исключая программу с.-р., это была аграрная программа, наиболее далеко шедшая навстречу интересам крестьянства, как коренного, так и пришлого, «иногороднего». Казачество, его исторические права, были здесь забыты или принесены в жертву земельной нужде крестьянства. И быть может, поэтому-то аграрная часть программы «Донская казачья организация» не встретила сочувствия широкой казачьей массы.

Интересной особенностью программы было желание утвердить на Дону начало индивидуальной собственности, вывести казака из станичной общины. Каждому казаку станицы проект предоставил право свободного выхода из общины с выделением ему в случае желания земельного участка, экономически равного его паевому наделу. Отвод участка в натуре предоставлялся общине, а все споры по этому поводу должны были разрешаться судом. Таким образом, «Донская казачья организация» не только не стремилась сохранить историческую общину всего Войска Донского, но и хотела дать простор несомненно обозначившемуся индивидуализму казачьей буржуазной демократии.

Одновременно с выступлениями казачьей интеллигенции на станичных сходах в районе Черкасского округа были такие же выступления в округах Донецком, Хоперском, Усть-Медведицком. В 1905 г. (на сходе 7 апр.) станица Каменская, пользуясь указом 18 февраля того же года, вынесла требование полноправного народного представительства[709].

В 1906 г., уже во время деятельности 1-й Думы, наиболее характерный приговор принят был сходом станицы Усть-Медведицкой.

Требования этого приговора были следующие:

«1) в Войске Донском должно быть восстановлено прежнее самоуправление казачества, должен по-прежнему созываться войсковой круг из всех казаков-граждан для решения всех вопросов внутренней жизни казачества, как это было встарь.

2) Выбор всех начальствующих в войске лиц должен быть из среды своих же казаков, начиная с войскового атамана».

Таким образом, по прямому смыслу приговора, можно было бы подумать, что граждане Усть-Медведицкой станицы требовали восстановления прежней непосредственной демократии в ее примитивной форме. На деле же, конечно, они говорили об областном местном представительстве, но исключительно о казачьем, а не общекраевом. Возобновление выборного начала и требование местного происхождения «начальствующих» были историческими требованиями казачества.

По аграрной части приговор излагал нижеследующие соображения: «3) Вся земля, заключающаяся в границах области Войска Донского, как завоеванная самими казаками у кочевых орд и добытая кровью наших предков, должна всецело принадлежать казакам на общинном пользовании, что было подтверждено грамотою императрицы Екатерины II в 1786 г. Но так как еще с конца XVIII столетия на Дону, благодаря поощрению правительства, образовалась частная собственность на землю, с одной стороны, путем захвата казацкими старшинами общинной войсковой земли и заселение ее крепостными крестьянами (1 607 749 десятин), а с другой – через раздачу самим правительством не принадлежащих ему участков офицерам и чиновникам (1 187 749 десятин), что составляет полное нарушение казачьих прав на землю, то мы, с своей стороны, находим справедливым поступить с этой насильственно отнятой у нас землей так: всю розданную офицерам и чиновникам землю выкупить на войсковой счет и возвратить казакам; что же касается помещичьей земли, захваченной казацкими старшинами, то, принимая во внимание, что она заселена с давних пор крестьянами, прежде крепостными, – эта земля должна быть выкуплена на государственный счет и роздана означенным выше крестьянам». Так называемые войсковые запасные земли, которыми всецело распоряжаются назначенные правительством чиновники, сдающие их чуть не даром (по 3 коп. за десятину) частным коннозаводчикам, «повернуть в распоряжение и пользование казаков».

Усть-Медведицкая программа, вызвавшая чрезвычайное волнение в правительственных кругах, была, как мы видим, довольно умеренной: она требовала возвращения в распоряжение Войска розданных коннозаводчикам земель; исправление же исторической несправедливости захвата войсковых земель мыслилось в программе не в революционной форме, а путем выкупа.

Усть-Медведицкий приговор касался еще вопросов, затронутых в 1-й Думе, а именно запроса о второочередных частях, постановлении об отмене смертной казни и о даровании амнистии. Во всех случаях приговор поддерживал Думу против правительства.

Чисто донским казачьим пунктом программы «Донская казачья организация» и Усть-Медведицкого приговора было требование упразднить «современное станичное коневодство, заключающееся в обязательном содержании каждой станицей нескольких жеребцов, как причиняющее прямой хозяйственный вред казачьему благосостоянию…».

Усть-Медведицкий приговор вызвал наибольшее сочувствие среди казачества. В том же году составлен был ряд приговоров станичных обществ. Наиболее радикальным оказался «наказ» членам Думы от казаков Малодельской, Сергиевской и Березовской станиц. Не говоря слова «республика», он был республиканским, а в отношении земельного вопроса выставлял следующие требования: «Все безземельные и малоземельные крестьяне должны быть наделены землею, для чего необходимо отобрать без выкупа всю землю у помещиков и крупных землевладельцев и передать ее крестьянам». Из казачьих требований наказ подробно говорил о коневодстве. Наказ не останавливался, в случае несогласия правительства на казачьи требования, перед необходимостью «с оружием в руках защищать свободу, бороться за землю».

Различные группы населения Донского края, в бурные годы царствования Николая II, проявили различную степень политической активности. За 22 года политическая мысль на Дону пережила ряд изменений. Наиболее ясно и определенно происходили эти изменения в гражданских округах области, в особенности же в городах. Для этих округов не бесследно прошли годы земской жизни (1866–1888). Городское самоуправление не было уничтожено и после присоединения к области. Ростов-на-Дону имел бурное прошлое. Низы местного населения и пришлые неквалифицированные рабочие не раз принимали участие в бурных вспышках недовольства, выражавшихся в так называемых погромах. В 1879 г. был «полицейский бунт», разгром участков, в 1881 и 1883 гг. еврейские погромы, в 1888 г. «турецкий погром» (избиение пришлых конкурентов – турецких трактирщиков, лавочников, рабочих). Рабочие железнодорожных мастерских и заводов с средины 1870-х гг. подвергались воздействию революционной пропаганды «землевольцев», «чернопередельцев». Из среды ростовских рабочих выдвинулись народовольцы: Андрей Карпенко, шлиссельбуржцы Антонов, Панкратов, Мартынов. В 1893 г. произошли крупные беспорядки среди рабочих местных железнодорожных мастерских. С 1898 г. началась крупная работа по организации политической, а затем и профессиональной. Первые в России колоссальные политические митинги произошли в Ростове (в ноябре 1902 г.). Ростов и Таганрог поддержали всеобщую политическую забастовку и в октябре (12–19) и в декабре (7—25) 1905 г. ростовские рабочие пытались овладеть всей линией Владикавказской железной дороги и несколько дней держали в своих руках ростовский железнодорожный узел («темерницкая республика»). Словом, немногочисленный (в сравнении с донским казачеством и крестьянством) рабочий класс на Дону обнаружил наивысшую степень политической активности.

Городская интеллигенция объединена была вплоть до конца 1904 г. общим настроением недовольства существующим политическим строем. На этой почве сходились элементы довольно разнообразные. Достаточно сказать, что в 1904 г. так называемый банкет в память 40-летия судебных уставов в Ростове (4 дек.) объединил лиц, которые через год были уже в различных лагерях (c.-д., радикалов, к.-д., октябристов), и даже областной предводитель дворянства В.И. Денисов прислал сочувственную телеграмму этому публичному собранию, на котором было заявлено требование конституции. 1905 г. был годом политического самоопределения и разграничения интеллигенции.

В Новочеркасске произошел тот же процесс, распространившийся и на интеллигенцию окружных станиц. Часть дворянства, крупные земельные владельцы, отшатнулись вправо, испуганные требованием казачества и радикальной интеллигенции отобрать без выкупа земли, захваченные некогда у Войска казачьей старшиной. Эта часть донского дворянства сыграла некоторую роль в судьбе аграрного проекта Кутлера. Последний, как известно, составил проект, в котором был поставлен вопрос о принудительном отчуждении частновладельческих земель. Когда этот проект обсуждался в высших сферах, с Дона приехала депутация, заявившая гр. Витте, что отчуждение частновладельческих земель несправедливо и не нужно, так как на востоке, за Уралом и в Сибири, много свободных земель для переселения (например, киргизская степь). В результате воздействия этой депутации Кутлер вынужден был подать в отставку, а проект его был похоронен[710]. Другая часть дворянства, из старых донских земцев, пошла в промежуточные партии мирного обновления, демократических реформ, создала организацию «мирного разрешения на Дону аграрного вопроса». Большинство казачьей интеллигенции пошло к к.-д. Среди молодежи была даже попытка создать какую-то «казачью социал-демократическую организацию» – предприятие явно нелепое.

В эпоху первоначальной организации по профессиям были созданы союзы инженеров, учителей и др., очень деятельные и энергичные, объединившиеся в Союз союзов, и не сразу прекратившие свою деятельность в 1905–1906 гг.

Донское казачество и крестьянство в различной форме и степени приняли участие в движении. Особенно сложным оказалось положение казачества. На нем крайне тяжко отразились последние 40 лет его жизни, ознаменовавшиеся крайним ухудшением его экономического и правового положения. Подобно эпохе Александра III, и в царствование Николая II изредка происходили вспышки: в 1896 г. беспорядки в станицах Слащевской и Букановской Хоперского округа; в 1897 г. «восстание толпой против властей» в Новочеркасске[711]. Но это были лишь вспышки глухого недовольства.

Нараставшее революционное движение отозвалось и на казачьих округах, и на казачьей интеллигенции. В декабре 1902 г. прокламации появились в довольно глухих казачьих местах. Местный корреспондент «Освобождения» писал за границу об этом факте, считая его отголоском ростовской стачки[712]. Центрами распространения прокламации были Ростов, Таганрог, Новочеркасск и станица Каменская.

Между тем волею судеб донское казачество было вовлечено в политическую борьбу помимо своей воли. Оно должно было выступить против революции.

Царствование Александра III принесло донскому казачеству возобновление внутренней полицейской службы (для отдельных частей). Служба эта началась, как известно, с половины XVIII в., когда донские части были вызываемы для борьбы с восстаниями инородцев Оренбургского края и с крестьянскими волнениями на Урале. На казачьи части, расквартированные в Москве и Петербурге, возложены были в первой половине XIX в., в мирное время, обязанности конной полиции. Александр II отменил это, хотя фактически и при нем казачьи части вызывались во время беспорядков для усмирения (в Варшаве, в начале 60-х гг.; в Одессе, во время погрома 1870 г. и т. п.).

При Александре III были сформированы три так называемые казачьи отдельные сотни для полицейских целей («для охраны порядка среди рабочих в городах, заводах и угольных копях области Войска Донского и Екатеринославской губернии»).

В период 1895–1898 гг. были сформированы еще три первоочередные казачьи отдельные сотни. Кроме того, правительство императора Николая II снова вернулось к использованию регулярных казачьих частей для борьбы с революционным движением в городах, а с 1902 г. и в деревнях. Революционное движение 19041906 гг. повлекло за собою не только отправление всех наличных первоочередных казачьих частей на внутренний фронт, но и мобилизацию запасных частей, так называемых частей 2-й и 3-й очереди.

К началу 1906 г. была мобилизована на Дону не только вся почти (за исключением батарей) 2-я очередь, но в течение 1906 г. мобилизованы даже некоторые третьеочередные части (35, 36, 41-й полки). Казаки были разделены на мелкие отряды и распределены не только по городам, но и по деревням, и по отдельным имениям и употреблялись с целью охраны старого государственного и общественного строя. При этом казакам приходилось фактически охранять не только классовые интересы предпринимателей и помещиков в борьбе их с рабочими и крестьянами, но и участвовать в бессудных расправах с мирным населением. Эта служба казачества вызвала противоположные оценки со стороны правительства и общества.

31 декабря 1905 г. Николай II во время смотра благодарил лейб-гвардии казачий полк за службу «царям, шефам и Отечеству, как в военное время в походах, так и в мирное время…». «И теперь, – продолжал он, – в те смутные дни, которые Господь ниспослал России, вы и все войско донское служите честно, верно и беззаветно Мне и России…»

3 февраля 1906 г., во время смотра 27-му и 28-му донским казачьим полкам, Николай II сказал: «Казаки, скоро будет год, что Я вас призвал на службу для охраны спокойствия и порядка в Моей столице и ее окрестностях. Десять месяцев, как вы несете вашу тяжелую службу верно и честно России и Мне. Я знаю, что вы оставили свои семьи дома, но Я прикажу о них позаботиться, так что им никакого ущерба не будет… Донское казачество честно и преданно несет службу Отечеству и Мне…»[713]

Мы знаем уже, что грамота 1906 г., подтверждавшая права Войска Донского, была издана Николаем II не во исполнение долга его перед Войском, а как знак благодарности за участие казаков в борьбе с освободительным движением.

То положение, которое создалось в 1905–1906 гг. для казачества, предвидел еще раньше министр внутренних дел Плеве. В 1903 г. он пригласил к себе донского атамана и спрашивал его, «кто из видных и популярных донских людей станет всецело на сторону правительства в случае не то что революции, но сильных, повсеместных замешательств». Плеве рекомендовал атаману способствовать всеми силами сплочению всех верных престолу в одно крепкое целое[714]. Самая идея призвать казачество для борьбы с «крамолой» подана была Николаю II Ф.Ф. Треповым.

Казачество исполнило то, что считало своим долгом пред царем и Россией. Оно самоотверженно боролось с революционным движением[715]. Но вместе с тем воинские казачьи части были раздерганы на небольшие отряды, отданы под начальство мелких полицейских чинов, разбросаны по имениям крупных владельцев и по заводам. Казаков заставляли не только рассеивать оружием толпу, но и применять нагайки, подвергать сечению арестованных. Насилие и грабеж поощрялись.

Это участие казачества в войне с русским народом вызвало ряд резких заявлений по адресу казачества.

Одни пытались напомнить властям и самому казачеству о законах и правилах, изданных самим самодержавием. Короленко порекомендовал «вниманию гг. казачьих офицеров» историческую справку, – приказ командующего войсками Киевского военного округа генерала Драгомирова, изданный в 1894 г. По поводу участия казаков, посланных на усмирение, в порке зачинщиков Драгомиров писал: если бы есаул, командовавший двумя сотнями донского казачьего полка, «более заботился о соблюдении собственного достоинства, а также о достоинстве и чести казачества, то, конечно, не обратил бы казаков в команду для порки». Есаул подвергся семидневному аресту на гауптвахте[716]. Увещевания эти не оказывали в 1905 г. никакого воздействия на власти. Наоборот, всякая попытка обратиться к казачеству или высказаться по поводу навязанной ему роли энергично подавлялась правительством.

В январе 1906 г. был привлечен редактор газеты «Радикал» за статью «Казаки хотят домой» (№ 5). Тогда же подверглась преследованию (по суду) газета «Народное хозяйство», поместившая в № 3 статью «Странички жизни». Она была признана явно оскорбительной «для действующих при усмирении мятежей» казачьих войск. Редактор (В.С. Голубев) был приговорен к 2 месяцам тюрьмы[717]. Особое внимание суда привлекла фраза, что «из вольного казачества сделали холопов и опричников».

17 августа 1906 г. редактор газеты «Наша жизнь» В.В. Водовозов был приговорен к годичному заключению в крепости за статью Жилкина о казачестве[718]. Автор статьи цитировал письма казачек, протестовавших против участия их близких в усмирениях. «Кто наиболее тормозит приближение желанного порядка жизни? – писал автор. – Об этом должно подумать и казачество, поглубже вглядевшись в народные слезы…»

Примеры подобных приговоров можно было бы увеличить до бесконечности. Вместе с тем систематически конфисковывались все брошюры, посвященные казачеству. Эти конфискации продолжались и после 1906 г.

Сатирические журналы изображали казака врагом свободы и народа.

Правительство и войсковая администрация усиленно старались противопоставить казачество – и крестьянству, и освободительному движению. Депутации екатеринодарских мещан, представлявшейся графу Витте, на заявление ее о необходимости разрешения земельного вопроса и в казачьих областях, гр. Витте сказал: «Да, если вы отнимете землю у казака, он ведь вас зарежет!..»[719] Витте был, конечно, прав, говоря о том, что попытка пустить в передел казачьи земли вызовет с их стороны борьбу не на жизнь, а на смерть. Но дело было в том, что подобные проекты существовали лишь у части социалистов-революционеров и незначительной части иногороднего крестьянства.

Некоторые войсковые чины, отправляя казаков на усмирение, держали такие речи: «Вы знаете, зачем вы идете? Укрощать буянов и грабителей! Что они делают? Жгут помещичьи усадьбы, отбирают землю у владельцев, делят между собою… И аппетит у них разгорается все больше и больше. Сегодня отобрали помещичьи земли, а завтра примутся за ваши, за казацкие. Разве не знаете, что мужики давно зарятся на ваши земли, считая, что их у вас чересчур много: у вас на душу десяток десятин приходится, а у них зачастую и двух нет. Они на вас смотрят как на помещиков. Помещиками пообедают, вами поужинают…» Народнические органы, отрицая справедливость подобных утверждений начальства, называли подобные речи «военной зубатовщиной» и предрекали «демагогам в эполетах», что у казаков прояснится сознание противоположности интересов крупного и мелкого владения и среди них раздастся не совсем забытый ими исторический крик: «Земли и воли!»[720]

Рознь между казачеством и «русскими», в особенности же революционерами, поддерживалась администрацией искусственно. В марте 1906 г. были разосланы по станицам секретные распоряжения окружных атаманов об усилении надзора за всякого рода «подозрительными лицами» ввиду того, что «по частным сведениям, на Донскую область, с целью поджогов, направилась партия «анархистов-революционеров» в 4000 чел.!». Вместе с тем выяснялась наличность оружия, имеющегося на руках у казаков, под предлогом, что это нужно, чтобы судить о достаточности средств защиты, в случае ожидающихся нападений на Донскую область[721].

Затем пущен был слух о намерении «анархистов» добраться до казачьих земель. Стали вооружать «стариков» винтовками и т. п.[722]

Глава 45

Революционное движение в казачестве. Аграрное движение на Дону. Крестьянский союз

Роль, сыгранную казачеством, в особенности донским, в подавлении революционного движения 1905–1906 гг., нельзя не признать весьма значительной. Однако в те же самые годы обнаружились явления и противоположного характера. Воинские части, мобилизованные для войны с Японией, но двинутые, вместе того, почти целиком на борьбу с врагом «внутренним», подверглись значительному разложению. Этому способствовала не только пропаганда со стороны революционеров, но и воздействие фактов самой жизни. Сражаться с японцами на полях Маньчжурии или же с безоружным русским населением было не одно и то же. Охрана заводов, помещичьих усадеб, постоянная партизанская война со стороны крестьян – все это не соответствовало понятию казачества о войне за родину. Между тем с Дона приходили письма о тяжком положении семей мобилизованных, о продолжающемся экономическом разорении. Казачество начало задумываться над своим положением. Брожение казачества выразилось в войсковых частях сильным падением военной дисциплины, иногда митингами, составлением просьб к начальству, а затем и к депутатам Государственной думы об отпуске мобилизованных частей домой. Реже были активные революционные действия.

Возродилось явление, которое существовало во времена вольного, не служилого еще казачества: уход домой, на Дон. Так, в 1905 г., в октябре, ушли из Воронежской губернии, самовольно, сотни 3-го сводного донского полка. Еще более проявилось это движение среди кубанцев (уход 2-го Лабинского полка из Гурии, уход Урупского полка, волнение пластунов в Новороссийске и др.).

4 декабря 1905 г., на митинге в Ростове-на-Дону, появилась депутация от местных казаков в числе 6 человек. Казаки появились в полной форме, и сначала произвели даже некоторое смятение в публике, но затем, когда, подойдя к трибуне, они заявили, что пришли для того, чтобы присоединиться к народу, восторгу не было конца… По требованию рабочих в честь казаков был исполнен рабочий гимн. Появление казаков на митинге произвело огромное впечатление на все население города. 5 декабря депутаты-казаки были арестованы, а 6-го весь гарнизон отказался выйти на парад. Однако в город двинуты были новые части, и лишенная руководителей местная команда приняла участие в усмирении[723].

Настроение 1-й и 3-й сотни 1-го донского полка в Москве внушало, в декабре 1905 г., революционерам надежду, что они примут участие в надвигавшемся восстании. Надежда эта была вызвана теми митингами, которые происходили у донцов. В мае 1906 г. эти митинги снова повторились среди донских казаков, стоявших в Москве, в казармах 1-го донского полка. На этих митингах выражено было сочувствие члену Государственной думы от оренбургских казаков Седельникову. Вслед за этим начались обыски в казармах[724]. Волновался 5-й донской полк. Сотня 3-го Ермака Тимофеевича полка была арестована и отдана под суд за восстание в Вильне, в 1906 г.

Кабаки донского полка в Одессе отказались стрелять в народ. В июле 1906 г., в Орловской губернии, в имении Пулзино, казаки отказались арестовывать крестьян. Из Азова в Ростов были высланы за отказ разгонять митинг 30 казаков. На пристани была им устроена овация. В свою очередь, из Ростова пришлось отослать в станицу Великокняжескую «за неповиновение» местную отдельную сотню. Семь казаков 33-го донского полка за оскорбление офицеров были осуждены в Елисаветграде[725].

Казаки 3-й отдельной донской сотни, расположенной в Бахмуте, во время забастовки рабочих, летом 1906 г., открыто, вместе со своим офицером соединились с рабочими и отказались стрелять. За это пошли под суд казаки и хорунжий Дементьев. Казаки 23-го донского полка, расположенные в Екатеринославской губернии, волновались и выставили требование о возвращении домой. Переведенные для успокоения в Верхнеднепровск, казаки сожгли там отведенные для них казармы, чтобы настоять на своем требовании.

В Юзовке 10 казаков отказались идти на учебную стрельбу, а вся местная сотня отказалась стрелять по манифестантам. Юзовские рабочие, после митинга, двинулись освобождать арестованных и вступили в бой с ротой пехотинцев. Рабочие с рудника «Ветка» в числе около 3000 чел. ходили освобождать казаков в Юзовку[726].

Весною 1906 г. в Старицком уезде Тверской губернии полусотня донских казаков (из состава одного из полков 4-й Донской дивизии, прямо из Маньчжурии отправленных на усмирение революции) была вызвана с сотником Иловайским, в помощь полиции для подавления крестьянского движения в одном большом селе этого уезда. Но казаки стреляли не по крестьянам, а по полиции. На митинге в Красном Селе казаки говорили о необходимости сняться и походным порядком идти домой на Дон[727]. При попытке разогнать митинг 24 июня 1906 г. близ Бахмута казаки стали сражаться с разгонявшими их драгунами.

После созыва Думы начался ряд заявлений от казачьих частей на имя донских депутатов. Казаки 31-го донского полка писали членам Думы – донцам, что они с радостью пошли на войну, в мобилизацию 1905 г., но их задержали «во внутри России» и отправили на полицейскую службу. Казаки заявляли, что им «очень позорно быть полицейскими. Возьмите старых предков. Были ли казаки когда-нибудь полицейскими в России? Это позор и срам вообще казачьим войскам…». Наряду с этим, казаки удивлялись, почему им не платят за службу как «конно-полицейским», почему продолжается чисто военная муштровка, но главная просьба их была «освободить от этой позорной полицейской службы»[728]. В том же духе писали казаки 1-го сводного полка (3-й очереди): «Молим уволить нас от полицейской службы, которая противна нашей совести и которая оскорбляет достоинство нашего славного Донского войска»[729]. 10-я мобилизованная сотня на имя члена Думы Хартахая посылала просьбу о демобилизации и заявляла, что крестьянам необходимо дать землю[730].

Одновременно с этим шло брожение и в станицах. Сперва это были приговоры станичных сходов о необходимости изменения государственного строя (в промежутке между 18 февраля и 6 августа 1905 г.). Затем стал на очередь земельный вопрос.

Станицы заявляли о необходимости прирезки земли к станичным юртам из войскового фонда. Некоторые же, как станица Аржановская (в приговоре от 19 февраля 1906 г.), «по скудости своих средств и полному отсутствию доходных статей», желали «получить землю вблизи своего юрта… из числа владельческих, выкупив их за счет войска или казны». Это заявление было не единичным. Князь Голицын, доставивший на Дон жалованную грамоту 1906 г., услыхал в ответ, что воинские обязанности казаков сопряжены с тяжелыми расходами из средств казаков, что единственный источник казачьих доходов – земля – находится в распоряжении помещиков и переходит в руки неказаков и что все донское казачество просит о выкупе этих земель на казенный счет. Заявление это, как мы увидим далее, произвело потрясающее впечатление.

К июню 1906 г. движение в станицах достигло значительной степени напряжение. Самым значительным оказался усть-медведицкий приговор. 17 июня на имя председателя Государственной думы Муромцева поступил приговор, доставленный из Усть-Медведицкой станицы подъесаулом Мироновым и казаком Коноваловым. В приговоре сообщалось, что общественный сход станицы 10 июня, отстранив от председательствования станичного атамана и удалив полицию, постановил: «не давать более казаков для исполнения навязываемых им опричнических обязанностей и требовать обратно домой казаков 2-й и 3-й очереди». Станица выражала «благодарность за горячую защиту казачества и правдивое описание их быта донским депутатам: Афанасьеву, Араканцеву и Крюкову», а «гг. Васильеву, Савостьянову и Куркину, старающимся заслужить благоволение начальства», высказывала «порицание за их сомнительный патриотизм»[731].

Кроме станицы Усть-Медведицкой и воинских частей, поддержали левую часть донских депутатов Государственной думы хутор Фролов, станицы Малодельская, Сергиевская, Березовская и др. В их заявлениях была выставлена широкая программа местных реформ, в частности, требование возрождения войскового круга, выкупа или конфискации частновладельческих земель и т. д. Менее решительными в смысле требований, но вполне определенными по своему характеру были приговоры до полусотни станиц и хуторов, направленные членам Думы.

Приговор станицы Етеревской гласил: «Искони природные к войне и защите отечества, мы не останавливались ни перед каким призывом и с радостью шли на службу царскую, где приобретали себе честь и славу. Дедов и отцов восхваляли, про них пелись в народе военные песни. Мы думали, что и дети наши, по первому зову являвшиеся на службу, заслужат себе любовь народа. Что же видим на самом деле? Дети наши заслужили себе не славу народа, а кличку «дикая орда», народ их называет волками, убийцами, разбойниками, грабителями, продавцами себя, наемными душами. И мы с горьким сердцем сознаем, что это заслужено, хотя не всеми, но многими из них…»

Глазуновская станица, изложивши тяжкое положение семей мобилизованных казаков, писала: «Мы даже и не желаем, что наши сыны оберегают только чужое имение, а не отечество, – то пусть богачи сами охраняют себя, а в защиту батюшки-царя и святой Руси мы навсегда будем готовы выставить своих детей на границы, а помещиков мы охранять не согласны…»

В ответ на это движение правительство постаралось вызвать противоположное. Однако войсковой администрации удалось получить нужные ей приговоры лишь от 7 станиц (общее число станиц на Дону равно было 117, не считая 5 калмыцких). Это были станицы: Павловская, Трех-Островянская, Бесергеневская, Егорлыцкая, Букановская, Аржановская.

Павловская станица критиковала «недостойных членов» Думы за «словопрение», оскорбление «верных слуг Царя и родины – министров» и считала запрос о 2-й и 3-й очередях – «придиркой». Мы, заявляли павловцы, «клятвопреступниками быть не можем, несмотря ни на какие прокламации, брошюры и уговоры смутьянов-крамольников, шумящих об отмене смертной казни, а сами из-под угла воровски убивающих лучших людей в государстве…». Трехостровянцы заявляли: «Как бы ни называли нас враги государства Российского, для нас нисколько не обидно…» Егорлычане уверяли, что мобилизация даже поправила дела семей, ибо «казаки, состоя на службе, получают усиленное содержание» и от «избытков» его посылают на Дон. Аржановская станица, требовавшая в феврале выкупа владельческих земель, желала усилить мобилизованные части «для защиты нам дорогих… России и царствующего дома…».

Правительство не только не пошло навстречу казачьим пожеланиям, в смысле улучшения экономического и правового положения казачества, но – наоборот – приняло все меры, чтобы, с одной стороны, подавить казачье движение, с другой стороны, подкупить казачество подачками. Среди лиц, тяжко поплатившихся за участие в движении, надо назвать донского сотника Анисимова, участника ростовского восстания в декабре 1905 г.; шестерых членов делегации на ростовский митинг от отдельной сотни; есаула Рубцова, 5-го донского полка, который отказался стрелять по толпе в Лодзи и участвовать в приведении смертных приговоров в исполнение.

В Новочеркасске арестован был офицер Дмитревский, прибывший с войны. У него было отобрано много литературы, предназначавшейся для распространения среди казаков[732].

Подъесаул Миронов и урядник Коновалов, доставившие в 1-ю Думу усть-медведицкий приговор, были арестованы на обратном пути на Дон и заключены в Новочеркасскую тюрьму. Однако вскоре же, по телеграфному ходатайству усть-медведицкого окружного атамана, ввиду категорического представления усть-медведицкого схода, не ручавшегося за спокойствие всего округа, доверенные Усть-Медведицкой станицы были выпущены из тюрьмы и возвращены обратно в станицу. С ними расправились позже, после роспуска Государственной думы. Миронов, как известно, в 1918–1919 гг. сыграл видную роль в большевистском движении на Дону.

В эпоху нарастания революционного настроения на Дону казаки энергично отстаивали тех, кто выступал на их защиту. Так, в Иловлинской станице участковый заседатель был арестован казаками и находился под арестом до тех пор, пока не был возвращен в Иловлинскую из Царицынской тюрьмы арестованный заседателем «оратор», семинарист Ильин.

В беглом очерке не поддаются учету рядовые казаки, пострадавшие за участие в освободительном движении. Наряду с репрессиями правительство прибегало к паллиативным мерам, носившим характер подкупа казачества, а не действительной ему помощи.

17 февраля 1906 г. Государственный совет по докладу военного министра разрешил отпустить из казны 5 200 000 рублей для поддержания хозяйства казаков, мобилизованных для несения службы внутри государства. Доклад указывал на «замечаемое брожение среди казаков, жаждущих роспуска по домам или, по крайней мере, обеспечения их семейств». Доклад этот заслушан был на пятый день после того, как князь Голицын услыхал на Дону настоятельное заявление о «выкупе» помещичьих земель.

Вторая мера заключалась в выдаче мобилизованным казакам 3-й очереди (в 1906 г.) по 200 рублей пособия из казны и по 75 рублей из войсковых сумм. Не разрешая ни одного серьезного вопроса, правительство хотело этой подачкой успокоить недовольство мобилизованных казаков. Своеобразной мерой было помилование, по ходатайству Союза русского народа, семи казаков, осужденных за оскорбление офицера.

Наконец, войсковое начальство исходатайствовало у Военного совета разрешение на осуществление требования закона о донаделении малоземельных станиц землею из так называемой свободной войсковой земли. Этой земли было всего 907 243 десятины, и при 12-десятинном максимальном наделе на мужскую душу ее едва хватило бы на донаделение 69 малоземельных станиц до 12 десятин на душу.

К дополнительному наделению приступлено было с большим шумом, осенью 1906 г. Двум наиболее малоземельным станицам было отведено из запаса 35 тыс. десятин. Мера эта, в связи с данным, под рукою, обещанием созвать круг, с одной стороны, и с общей убылью революционного движения после июля 1906 г., с другой стороны, способствовала успокоению казачества. Казачество было не очень далеко от вооруженной борьбы за конституцию и за отнятие у донских помещиков войсковых земель. Но оно не переступило за эту грань, и к концу 1906 г. казачье движение пошло на убыль.

Коренное донское крестьянство приняло участие и в неорганизованном «крестьянском» движении. Главным вопросом для крестьянства явился вопрос земельный. Еще после войны 1878 г. бродили слухи об уничтожении казачества, о земельном уравнении. Перед взрывом 1905 г., в 1904 г., среди «иногородних» на Дону сильна была уверенность в том, что будет произведена «нарезка» земли, отобранной у помещиков, что казаков «повернут в мужики» и произойдет земельное уравнение, то есть раздел всех земель, и казачьих в том числе[733].

Несмотря на большой земельный голод, аграрное движение сравнительно слабо коснулось Дона. В.Г. Громан, подводя итоги аграрному движению на Дону (в «Трудах и. Вольно-эконом. общ.» 1908, № 4–5), отмечает аграрные выступления крестьян лишь в округах: Донецком, Усть-Медведицком, Хоперском и на севере Черкасского округа. Выступления были не особенно энергичны и имели целью уничтожение частновладельческого хозяйства и переход помещичьих земель в руки крестьян. По данным Обнинского[734], движение среди крестьян распространилось также на округа Таганрогский и Ростовский. Уже в октябре 1905 г. экономия Матушского сельского общества (Екатеринославской губ.), находившаяся на территории Таганрогского уезда, была разграблена соседними (донскими) крестьянами; осенью 1905 и весной 1906 г. крестьяне Сулинской волости запахали землю общества казаков Новочеркасской станицы, бывшую в аренде у частного лица. Таким образом, были проявления борьбы из-за земли не только с помещиками, но и с казачеством, и с пришлым крестьянством, но в слабой степени. Помимо покосов, порубок, запашек, были случаи захвата и разгрома усадеб: так, в слободе Борисовке, Черкасского округа, была разгромлена усадьба Тарасова, а сам Тарасов убит. В ноябре 1905 г. наблюдалось бегство помещиков с семьями в Ростов и Новочеркасск.

По данным Прокоповича[735], в Ростовском округе крестьяне разобрали несколько хлебных амбаров, принадлежавших ссыпщикам хлеба. В Черкасском округе наблюдались случаи отказа крестьян от платежа податей. К осени 1906 г. аграрное движение пошло на убыль, и в августе 1906 г. в Таганрогском, Ростовском и Хоперском округах шла лишь борьба за облегчение условий земельной аренды.

Организованное крестьянское движение проявилось к области Войска Донского гораздо сильнее. Инициаторами его явились братья Семен Петрович и Василий Петрович Мазуренко, сыгравшие видную роль и в создании так называемого Всероссийского Крестьянского союза. Воспользовавшись указом 18 февраля 1905 г., которым предоставлялось собираться для обсуждения вопросов государственного благоустройства, они собрали 18 июня 1905 г. В пос. Екатерининском первое крестьянское собрание. Засим и другие общества Криворожской волости Донецкого округа приняли постановление о необходимости полновластного народного представительства и об уничтожении частной собственности на землю. За 1^1/2 месяца было, хотя и чисто внешне, «сорганизовано» 25 поселений в 8 волостях.

31 июля и 1 августа происходил в Москве учредительный съезд Всероссийского Крестьянского союза, на котором присутствовали крестьяне из 22 губерний, между прочим и из Донской области. С.П. Мазуренко был одним из видных представителей донского крестьянства и одним из главных организаторов съезда. Он доложил съезду своей редакции крестьянские приговоры, в коих нужно отметить жалобы донского крестьянства на «малоземелье и высокую аренду, взимаемую земледельцами». Решение задачи видел Мазуренко, а вслед за ним и уполномочившие его крестьяне – в социализации земли. Мазуренко призывал съезд, если закон о народном представительстве «опять будет составлен так, что выгоду получат паны, дружно дать ему отпор и добиваться завоевания прав для угнетенного крестьянского населения».

Один из представителей Донской области заявил, что помимо всероссийских и губернских съездов Крестьянского союза, нужны и областные съезды, ибо есть вопросы, «которые могут представлять большое значение для областных съездов, например, о печатании книг на малороссийском языке». Впрочем, оговорился тот же представитель, «это не значит, что нужно поддерживать какую-либо обособленность отдельных областей и народностей…». Тот же представитель требовал избирательных прав для армии и широкой политической агитации среди солдатской массы. Съезд высказался за областные съезды, но против избирательного права для войск[736].

Летом и осенью 1905 г. движение в крестьянской среде продолжалось; и, по подсчету С.П. Мазуренко, явно преувеличенному, номинально примкнуло к союзу до 200 000 донских крестьян. Помимо отдельных обществ Донецкого округа, примкнула к Крестьянскому союзу часть обществ Черкасского округа. Войсковая администрация отправила в некоторые слободы казачьи части из Сальского округа (калмыков).

Движение затронуло и казачьи общества, но там оно, как мы знаем, развивалось совершенно своеобразно и независимо от крестьянского.

Войсковая администрация вынуждена была заняться аграрным вопросом на Дону. Войсковой атаман предложил предводителям дворянства созвать окружные съезды из землевладельцев и крестьян для обсуждения земельного вопроса. Требования крестьянства и на этих съездах сводились к «отдаче в общую собственность крестьян земли и представительному государственному правлению». В одном месте был сделан приговор: «отвести казацкие полки на Дон и заменить их милицией».

На совещании землевладельцев и крестьян Таганрогского округа было постановлено требовать немедленного созыва народных представителей, расширения деятельности Крестьянского банка, безотлагательного введения земства на Дону и подчинения администрации министру внутренних дел, а не военному[737].

Митинговое движение донского крестьянства длилось с февраля 1905 г., усилилось в октябре – ноябре и пошло на убыль к началу 1906 г. Оно имело успех в эпоху, когда организаторская и агитационная деятельность братьев Мазуренко носила полулегальный характер. Деятельность эта вызвала сильнейшее к ним нерасположение со стороны властей и, отчасти, духовенства. Так, один из священников провозгласил с кафедры: «Кто слушается братьев Мазуренко, тот изыди из храма… Мазуренки – это враги наши, они хотят самовластно составлять законы…»[738]

Несмотря на внешние успехи и широкое распространение организации Крестьянского союза на Дону, Союз не создал для себя прочного фундамента и оказался, подобно многим другим союзам 1905 г., недолговечным. На делегатском совещании Всероссийского Крестьянского союза 6—10 ноября 1905 г., в Москве, один из делегатов от Донской области заявил, что они «расписали» в союз всю область[739]. Однако, пытаясь охватить область своими организациями, инициаторы Союза на Дону работали в ущерб сознательности, и С.П. Мазуренко вынужден был признать на ноябрьском делегатском совещании, что и на Дону, после 17 октября, «слобожане оказались сбитыми с толку…». «Они, охваченные жаждою деятельности, готовы были приступить к погромам, и потребовалось немало усилий со стороны С.П. Мазуренко, чтобы их удержать…»

Выступая на ноябрьском совещании, С.П. Мазуренко заявил: «Нельзя призывать к активной деятельности, не зная, чем это кончится. Путь один – организоваться, выбрать (на местах) теперь же членов учредительного собрания, потребовать его созыва и, в случае отказа, ответить неплатежом податей и всеобщей забастовкой…» Выясняя способы «забастовки», Мазуренко указал, что на юг, с ранней весны, идут толпы «товарищей – пришлых рабочих», которые месяцами живут в крайне тяжелых условиях. По его мысли, донские крестьяне должны были «собирать средства для поддержания батраков», по давнему сигналу снять батраков с работы и в такое время, чтобы «зарезать помещиков без рабочих рук».

Для характеристики взаимоотношений донских крестьян и казачества полезно привести здесь некоторые из постановлений «приговора 70 сельских обществ Донецкого и Черкасского округов» Донской области[740]. Приговор этот был проведен братьями Мазуренко на ряде общественных сходов Донецкого округа и утвержден окружным съездом крестьян, уполномоченных волостными сходами.

Требуя, чтобы государством управляли не чиновники, а Государственная дума, авторы приговора писали: (§ 2) «Выборные должны избираться не так, как нам объявили в новом законе об этой Думе[741], что все крестьяне нашего (Донецкого) округа посылают одного выборщика, а казаки и паны, которых меньше, посылают 34 выборщика. Нужно всех уравнять, чтобы в выборах участвовали на равных правах совершеннолетние обоего пола».

Далее, крестьяне требовали, чтобы (§ 8) «все сословия и отдельное крестьянское управление» были отменены, а «окружное и областное управления» находились в руках «земства, избранного таким же путем, как народные представители в Государственную думу». В § 7 заключалось требование национализации всех земель. Наконец, в § 4 крестьяне требовали в числе прочих «свобод» – свободы «говорить, писать и читать на родном языке, – для нас на малорусском»[742].

В связи с последним пунктом, интересно отметить, что сословно-классовому крестьянскому движению на Дону руководители его, в частности братья Мазуренко, пытались придать малороссийский национальный характер, 11 ноября 1905 г. делегаты Всероссийского Крестьянского союза с Украины собрались после закрытия общего съезда и избрали особый комитет, которому поручили перед вторым крестьянским съездом со всей России собрать в Киеве съезд от крестьян и крестьянок, живущих на Украине, независимо от их национальности и вероисповедания. «В район, который может прислать своих выборных на съезд в Киев, входят губернии: Киевская, Подольская, Волынская, Херсонская, Екатеринославская, Полтавская, Черниговская, Харьковская, Черноморская и область Кубанская, а из Донской области, Таврической, Курской, Воронежской, Холмской и Бессарабской губерний на съезд посылают своих делегатов те волости, которые захотят «пристати до Украiни…»[743].

Таким образом, уже в 1905 г. наметилось течение, ставившее целью отделить от Донщины те волости, населенные донскими крестьянами, которые пожелают «пристати до Украіни».

По окончании московского делегатского совещания, в ноябре, происходил в Донской области ряд митингов, на которых выступил Георгий Мазуренко. Он призывал крестьян выступить на борьбу с правительством, не платить податей, не давать новобранцев, прекратить сношения с должностными лицами, не представлять на утверждение приговоров, отчислять 20 процентов волостных сборов в пользу Крестьянского союза. Если же, несмотря на это, правительство будет упорствовал в созыве Учредительного собрания, то крестьяне должны разверстать между собою землю помещиков и весной приступить к распахиванию ее, платя помещикам аренду по своему усмотрению[744].

Крестьянское движение на Дону носило мирный характер. Единственное столкновение с вооруженной силой было в слободе Селивановке, в сентябре 1905 г., причем один человек был убит и три ранено. Правительство, арестовавшее в ноябре членов бюро Крестьянского союза в Москве, нанесло ряд ударов Союзу и в провинции. В частности, на Дону были арестованы братья Мазуренко, кроме Семена, который принял участие в декабрьском съезде Союза в Саратове, подписал революционный манифест 18 декабря 1905 г. от имени Главного комитета Крестьянского союза и успел бежать за границу[745].

После ареста братьев Мазуренко ряд сельских обществ Донецкого округа составил приговоры с выражением им сочувствия и с требованием освободить их. Приговор слободы Криворожья гласил: «Во все скорбные для нас дни тюремного заключения братьев Мазуренко постановляем совершенно не пить водки и не допускать торговли водкой. Чтобы выяснить, кто из наших землевладельцев и помещиков потребовал ареста братьев Мазуренко, теперь же предложить им созвать окружной Съезд и сделать постановление о немедленном освобождении из тюрьмы наших уполномоченных. Землевладельцев, не подписавшихся под этим заявлением, мы объявим под бойкотом, приговорами постановим навсегда порвать с ними всякие сношения. С 1 января 1906 г. до принятия дворянами и землевладельцами требуемого нами постановления отбираем от них всех наших рабочих и всю домашнюю прислугу»[746].

Однако с арестом руководителей движение пошло на убыль. Крестьянский союз быстро стал разрушаться. Причина этого, помимо репрессий, заключалась в том, что Союз объявил бойкот Государственной думе, крестьянская же масса не приняла бойкота и послала выборщиков в избирательные собрания. Кроме того, в крестьянстве сказалось различие интересов на почве расслоения сословия в материальном отношении, и на нем отозвался общий упадок революционной энергии.

Уже 15 марта 1906 г. за пропаганду национализации земли и бойкота помещиков был приговорен к году крепости один из организаторов Всероссийского Крестьянского союза Георгий Мазуренко. Судебная палата признала, что он предотвратил насилия против помещиков и погромы усадеб, но все же приговорила его по 129-й статье Уголовного уложения.

В связи с Крестьянским союзом 8 марта 1906 г. были высланы из слободы Нижне-Ольховской Донецкого округа 12 крестьян (Устин и Конон Ильченко, Конон Куличенков и др.), отправленные затем в Олонецкую губернию. Значительно позже происходила судебная ликвидация остатков «Донского Крестьянского союза».

Глава 46

Участие Дона в народном представительстве 1905–1907 гг. Донские депутаты 1-й Думы. Запрос о призыве на службу 2-й и 3-й очередей

1905 г. принес Дону участие в общенародном представительстве – в Государственной думе. Создание Думы явилось результатом, хотя и не полной, победы освободительного движения. Организация народного представительства могла интересовать край с двух точек зрения: во-первых, с точки зрения положения края, некогда независимой, республиканской колонии в составе государства Российского; во-вторых, с точки зрения степени участия, которая была отведена населению края и отдельным его слоям в народном представительстве.

На первый вопрос творцы Российской конституции дали ответ отрицательный. Не только не было произведено перестройки в отношении провинции к центру в смысле создания хотя бы верхней палаты по принципу представительства провинции, не только была отвергнута система французского Сената, не говоря уже о североамериканском, но и принцип краевых автономий был решительно отвергнут. Таким образом, только Великое княжество Финляндское сохранило свою автономию, коей наносились при Николае II столь тяжкие удары. Автономии не было дано и царству Польскому. Тем менее могло думать правительство в 1905 г. о поощрении не только национально-краевых автономий Армении, Грузии и т. п., но и чисто русского областничества русских колоний (Поволжья, Сибири, Дона и т. п.).

Народное представительство было организовано по куриальной системе. Для нижней палаты созданы были курии землевладельцев, городских избирателей и уполномоченных от волостей. Для казачьих областей добавили курию уполномоченных от станиц. Правительство надеялось, что казачьи депутаты явятся оплотом реакции в Думе, и эти его надежды, а потом и разочарование отразились в законах о выборах в Государственную думу.

Положение о выборах в Государственную думу (от 6 авг. 1905 г.) разделило, в отношении выборов, Донскую область на две неравные части: Ростовское-на-Дону градоначальство избирало одного депутата; остальные округа и города области выбирали 11 депутатов. Кроме обычных трех курий (съезд уполномоченных от волостей, съезд – от землевладельцев и съезд городских избирателей), была создана четвертая – съезд уполномоченных от станиц, на одинаковых основаниях со съездом уполномоченных от волостей. Уполномоченные от станиц Донского казачьего войска избирались станичными сборами из числа членов станичных обществ войскового сословия, в числе двух от каждой станицы.

Рассматривая расписание числа областных выборщиков от области Войска Донского, можно заметить, что из 177 выборщиков наибольшее число выборщиков избирали (по округам) уполномоченные от станиц, а именно 79 чел. Следующей влиятельной группой были выборщики от окружных съездов землевладельцев – 47 чел. От съездов городских избирателей было 37 выборщиков. От крестьян, составлявших с лишком 50 % жителей области, было всего 14 выборщиков.

Приводим ниже таблицу распределения выборщиков по округам (по положению 6 августа 1905 г.).

Съезд уполномоченных от станиц собирался в каждом округе для выбора соответствующего числа выборщиков. Особенно ярко сказывалась несправедливость распределения выборщиков в крестьянских по преимуществу округах области. Так, в Донецком округе съезд от станиц посылал в Новочеркасск 16 выборщиков, съезд землевладельцев 10, даже съезд городских избирателей – 8 чел., а съезд от волостей всего лишь одного.

В Таганрогском округе крестьяне имели 3 выборщиков, а землевладельцы 17. Отметим мимоходом, что право на участие в съезде окружных землевладельцев давалось тем, кто владел 200 десятинами земли. Это был ценз для всей области.

Указ 13 декабря 1905 г. предоставил участие в избрании выборщиков в областное и Ростовское (городское) избирательные собрания рабочим в предприятиях фабрично-заводской, горной и горнозаводской промышленности. На Донскую область (вместе с Ростовом) было положено всего 6 выборщиков от рабочих, причем распределение этих выборщиков между областью и ростовским градоначальством было предоставлено областной по делам о выборах комиссии. Таким образом, рабочие получили, хотя и весьма слабую, степень участия в избрании депутатов от края.

Указ 19 февраля 1906 г. назначил выборы в Государственную думу от Донской области – на 14 апреля. Указом 10 марта первые выборы по Ростовскому градоначальству были назначены на 17 апреля.

Верхняя палата была организована по смешанному принципу: половина ее членов осталась по назначению, вторая – по выборам от курии, в которых совершенно неравномерно представлены были: дворянство, земства, торговля и промышленность и наука. И в верхней палате край оказался представленным и незначительно, и однобоко.

Указ 21 февраля 1906 г. о переустройстве Государственного совета предоставил следующие права Дону. Донское дворянство получило право избирать двух выборщиков на съезд дворянских избирателей в Петербурге для участия в избрании 18 членов Государственного совета по выборам от дворянства. «Временно, впредь до открытия земских учреждений» в области, землевладельцам области было предоставлено право выбора одного члена Государственного совета на следующих основаниях: в Новочеркасске, под председательством областного предводителя дворянства, образовывался съезд лиц, имеющих в области, по количеству состоящей во владении их земли, право непосредственного участия в съезде уездных землевладельцев, если притом они владеют тою землею не менее 3 лет и не лишены прав участия в выборах в Государственную думу. Пассивное избирательное право в члены Государственного совета (от донских землевладельцев) принадлежало лишь лицам с тройным, против избирателей, количеством земли.

Таким образом, донское дворянство, участвуя в дворянском съезде для выбора членов Государственного совета, через выборщиков, посылало также своего члена прямо в Совет в качестве «землевладельцев».

Кроме того, Ростовский биржевой комитет получил, по тому же закону, право избирать двух выборщиков (по одному от промышленности и по одному от торговли) на съезд выборщиков от промышленности и торговли в Петербурге для участия в избрании 12 членов Государственного совета. Таковы были права Дона на участие в общенародном представительстве в 1905–1907 гг.

Членами Государственной думы от Донской области были избраны следующие лица: от городов Ростова-на-Дону и Нахичевани – врач А.П. Хартахай, к.-д.; от области: товарищ прокурора Таганрогского окружного суда М.П. Араканцев, к.-д.; преподаватель гимназии, кандидат Московского университета и Московской Духовной академии, В.А. Харламов, к.-д.; священник, о. Клавдий Афанасьев, к.-д.; почетный мировой судья крупный землевладелец И.Н. Ефремов, избранный как беспартийный и занявший в Думе место в Партии демократических реформ; преподаватель Ф.Д. Крюков, известный более как писатель, участник «Русского богатства», трудовик; представитель от крестьян С.В. Кулаков, крестьянин, голосовавший в Думе с трудовиками; избранные как беспартийные, но в Думе выступавшие как правые: член окружного по крестьянским делам присутствия есаул А.М. Скасырский, землевладелец; станичные атаманы, урядники: М.И. Куликов, М.С. Савостьянов, И.М. Васильев и Е.Я. Куркин.

Кроме Хартахая и Кулакова, все остальные депутаты были казаки. Из них – Ефремов принадлежал к старинному роду атаманов XVIII в. и был известным либеральным общественным деятелем. Харламов известен был как исследователь истории Дона и как энергичный общественный деятель. Хартахай был больше деятелем мариупольского земства, нежели донским; редактировавшаяся им газета «Ростов. Известия» была закрыта властями.

Интересно отметить, что правый список не прошел на выборах в Новочеркасске, несмотря на все усилия начальства. Все пятеро депутатов, которые перешли потом, в Думе, направо, прошли как беспартийные. Избранные казачьими выборщиками станичные атаманы, ставшие в Думе покорными исполнителями велений Главного управления казачьих войск, не уклонились после выборов, в Новочеркасске, от участия в устроенном депутатам от имени выборщиков чествования. Выборщики заклинали депутатов бороться за самоуправление, за права края и казачества. И станичные атаманы, вместе с остальными, обещали постоять за Дон, за казачьи вольности[747].

Донские депутаты в Думе распределились почти поровну между правой и левой стороной. Левыми оказались: Харламов, Араканцев, Крюков, Афанасьев, Кулаков и (ростовец) Хартахай; правыми: Скасырский, Васильев, Савостьянов, Куркин и Куликов. Среднюю позицию занял Ефремов, умеренный либерализм коего казался весьма консервативным в 1-й Думе.

В левой группе наиболее видная роль выпала на долю Харламова и Араканцева. Харламов и Ефремов избраны были в аграрную комиссию. Скасырский попал в комиссию до исполнения государственной росписи. Харламов подписал почти все важнейшие законопроекты и запросы, внесенные партией к.-д. Главная заслуга его – выступление по поводу запроса о неправильной мобилизации 2-й и 3-й очередей для борьбы с освободительным движением.

Араканцев был избран в комиссию по поводу Белостокского погрома и был ее докладчиком в Думе. В речи по поводу ответного адреса он требовал отмены административных стеснений относительно национальностей[748]. В заседании 12 мая он требовал издание закона о защите судейской независимости. 1 июня он говорил против временного устранения из Думы депутата Ульянова, привлеченного к суду за редактирование газеты «Дело народа»[749].

Наиболее важное значение имела поездка Араканцева в Белосток, от имени Думы, для расследования дела о погроме. В докладе своем он обвинял гражданские и, особенно, военные власти в организации погрома и протестовал против вовлечения армии в политику. «Когда она проснется и увидит весь тот ужас, который ее заставляли делать… – закончил Араканцев свою речь, – тогда горе будет этим насильникам и этим развратителям русского народа…»[750] Еще 3 июля 1906 г., по поводу ответа тов. министра внутренних дел на запросы, Араканцев сказал весьма содержательную и горячую речь о необходимости отмены административной ссылки[751].

Крюков подписал заявление об образовании местных аграрных комитетов (24 мая). Затем наибольшее внимание Думы и общества привлекли выступления его по поводу мобилизации казаков 2-й и 3-й очередей. В них он не только точно, но и художественно нарисовал картину разорения казачества. Хартахай, поддерживая донцов, выступал по аграрному вопросу, по поводу Белостокского погрома и т. п., больше касаясь Екатеринославской губернии, нежели Донской области.

Противником аграрного проекта к.-д. выступил в Думе Ефремов. По поводу ответного адреса Ефремов внес поправку о «принудительном отчуждении необходимой части земель частновладельческих, широком содействии государства заселению свободных земель и поднятии производительности сельского хозяйства»[752]. Но зато в вопросе о земстве на Дону Ефремов выступил с достаточной резкостью и определенностью, напомнивши Думе историю земского вопроса на Дону. Нужно отметить, что он это сделал по поводу ассигнования 50 миллионов рублей на помощь населению, пострадавшему от голода, в частности в Донской области. Указывая на то, что в 1902–1903 гг. сельские общества на Дону, голодавшие и нуждавшиеся, не могли воспользоваться собственными продовольственными запасами в течение 2–3—4 месяцев, пока шла переписка между земскими распорядительными комитетами и полицией, Ефремов требовал восстановления земства на Дону. Но Дума отнеслась крайне невнимательно к заявлениям Ефремова[753].

Ефремов поддержал поправку к ответному адресу Думы, внесенную Стаховичем. В ней высказывалось осуждение политическим убийствам слева. Вместе с ним подписались также: Скасырский, Куркин, Куликов, Савостьянов[754].

Интересно отметить, что левые донские депутаты вошли в так называемый союз автономистов, членов Государственной думы, состоявшей из представителей различных национальностей империи. Цели союза автономистов, согласно их программе, были следующие: «Децентрализация государственного управления должна быть проведена на демократических началах и на принципе широкой автономии отдельных областей, устанавливаемой основными законами Российской империи (§ 1)». В параграфе втором автономисты требовали, чтобы «пределы и границы автономии каждой отдельной области или территориально-национальной единицы устанавливались согласно воле ее населения[755].

Члены союза автономистов подчеркивали, что «организуясь на основах представительства областей, а не национальностей», союз стремится не к «национальной обособленности, а к децентрализации государственного управления». Союз автономистов предоставлял каждому из своих членов свободу входить в любую партию, признающую принцип автономии. Вместе с тем союз заявлял, что «стоит на начале нераздельности и неприкосновенности границ Российского государства как единого целого». Из представителей великорусских областей, вошедших в союз, наиболее видным был В.П. Обнинский[756].

В союз, кроме донцов, вошли также астраханцы и оренбуржцы. Деятельность союза не развернулась достаточно широко, но весьма характерно, что донцы поспешили войти в это объединение.

Думскую деятельность донских депутатов нельзя назвать очень значительной. Центральным пунктом ее было выступление по поводу мобилизации казаков для борьбы с освободительным движением. Кроме того, донцами был внесен ряд запросов. 23 мая 1906 г. они внесли запрос о преследовании в округе Новочеркасской судебной палаты железнодорожных и почтово-телеграфных чинов за участие в октябрьской забастовке 1905 г.[757]

Кроме того, были внесены следующие запросы, касавшиеся Дона: а) об аресте 15 крестьян Усть-Белокалитвенской слободы Донецкого округа; б) о голодовке политических заключенных в таганрогской тюрьме (23 мая); в) о содержании в ростовской тюрьме 15 донских крестьян (Белоусова, Михалева и др.); г) о высылке в административном порядке 12 крестьян слободы Нижне-Ольховской Донецкого окр. области Войска Донского; д) о содержании в ростовской тюрьме Вал. Пав. Михайлова (нач. станц.), Рейзмана (арест. в Пятигорске), учителя Тарасова, ветврача Зайцева и др. е) и, наконец, об аресте подъесаула Миронова, привозившего в Думу приговор Усть-Медведицкой станицы.

Но самым важным запросом был оглашенный в заседании 2 июня 1906 г. запрос (№ 103) за подписью 48 депутатов (В.А. Харламова, Араканцева, Крюкова, Афанасьева, Хартахая и др.) о призыве к военной службе внутри империи казачьих полков 2-й и 3-й очередей. Помимо разорения казачества, инициаторы запроса мотивировали его и тем, что «полицейская служба и в сознании казачьего населения несовместима с званием казака-воина, защитника родины, и оно громко заявляет об этом в своих многочисленных обращениях к членам Государственной думы от казачьих областей». Авторы запроса ссылались и на то, что высочайшее повеление о мобилизации казачьих полков 2-й и 3-й очередей, вопреки закону, не было распубликовано через Сенат.

Депутат Харламов, мотивируя запрос, заявил, что «среди местного казачьего населения пробуждается тот старый дух свободы, который создал казачество, который жил в нем и который с течением веков нашим… самодержавным бюрократическим правительством истреблен в казаках… Заявление, которые мы получаем сейчас, ясно показывает, что среди казачества еще не остыл тот дух свободы, которым оно жило, что казачество это еще помнит те времена, когда оно становилось во главе политических и социальных течений жизни русского народа…»[758].

Для иллюстрации своих слов о «пробуждении старого духа свободного казачества» Харламов процитировал приговор станицы М. (за 73 подписями). Авторы приговора заявляли, что внутреннюю охранную службу они считают противоречащей чести и доброму имени казачества. «Крестьяне и рабочие, требующие от правительства земли и воли, есть наши друзья и братья… Правительство служит только интересам богатых и имущих классов».

Продолжая свою речь, Харламов напомнил о той «тонкой политике, которой правительство придерживалось: оно искусно поддерживало обособленность казачества, раздувало в нем неприязнь к остальной части населения, «иногородним», к русскому обществу. До последнего времени, до эпохи этого великого освободительного движения, для казака его область – это был особый мир. «Это – моя страна: я здесь дома, – говорил казак, – а там – это Россия», там все чужое, и он не считал себя связанным с нею. Потакая таким инстинктам, наше правительство в своей политике по отношению к казакам сохраняло все наружные признаки этой обособленности…».

Государственная дума отвергла срочность этого запроса и вернулась к нему лишь в заседании 13 июня. Депутат Шольп, докладчик комиссии по исследованию незакономерных действий должностных лиц, отметил, что «в то время, как в действующую армию было отправлено всего только 4 полка, для борьбы с освободительным движением было отправлено 20 полков, кроме нескольких десятков отдельных казачьих сотен»[759].

Незаконным было нераспубликование повеления о призыве полков 2-й и 3-й очередей, а равно и обращение этих полков на полицейскую службу, превращение их в чисто полицейские части, вызываемые по усмотрению становых приставов и урядников. Тем более незаконным были, по мнению докладчика: поручение казакам производить обыски, аресты, сечение, экзекуции; раздробление команд и подчинение их полицейским чиновникам; употребление нагаек. Результатом всего этого являются – разорение казачьих семей, ропот и раздражение против казачества и рост недовольства в среде самого казачества. Таковы были выводы докладчика.

Первым оратором выступил Араканцев, отметивший, что российское правительство отменило «выборное войсковое правление на Дону», «выборных казачьих атаманов» и «древний сбор» казачьей общины, ввело военное управление, «произвол, царство беззакония…». «От военного министра и до станичного атамана – это была власть карающая и милующая, имевшая одну тенденцию убить в казаках все, что только способно было не мириться с этими оковами». Казаков лишили просвещения руками «злодея Святополк-Мирского», им прививали презрение к «кацапам» (великороссам) и «хохлам». Затем их послали против «дорогой и для казаков общей нашей родины…». «Обнищалый теперь, оторванный от общей родины и запертый в клетку военного управления, задавленный совершенным бесправием, казак сделался слепым орудием в руках правительства…» «Мы не хотим этого, – восклицал Араканцев, – мы протестуем против этого… Мы хотим возвратиться под свои боевые знамена, чтобы всегда быть готовыми для нужд родины, но не для прихоти помещиков, заводчиков и фабрикантов…» Араканцев призывал не бросать упрека казакам: «Эти люди такие же жертвы нашего страшного правительства, как солдаты под начальством Мина, Сиверса, Соллогуба…» Араканцев призывал «к единению для общей борьбы против общего врага…».

Затем Крюков художественно изобразил процесс превращения «людей простых, открытых, людей труда в живые машины, часто бессмысленно жестокие». Солдат переживает этот процесс в казарме, казак – всю жизнь. «Даже в домашней жизни, в мирной обстановке казак не должен забывать, что он прежде всего нижний чин, и всякий начальник может распечь его за цивильный костюм, за обувь, за шаровары без лампасов…» «Что такое земский начальник в сравнении с нашим военным администратором, для которого закон не писан ни в буквальном, пи в переносном смысле слова…» «Никакая казарма, никакая солдатская муштровка не может идти в сравнение с этим своеобразным воспитательным режимом, сковавшим все существование казака…»

«Всякое пребывание вне станицы, вне атмосферы начальственной опеки, всякая частная служба, посторонние заработки для него закрыты, потому что он имеет право лишь кратковременной отлучки из станицы… Ему закрыт даже доступ к образованию, ибо невежество было признано лучшим средством сохранить воинский казачий дух… Современный военный режим интересы офицера резко отделил от интересов казака, даже противопоставил их, и недоверие к офицеру теперь резко сквозит во всех общественных отношениях казака…»

«Казак дорожит своим званием», ибо в прошлом у него «была полная, свободная жизнь широкой удали, та совокупность прав личности, которых теперь добивается русский народ». Крюков напоминал также о казачьих протестах в станицах, в кубанском Урупском полку, в третьем сводном донском полку, об арестах среди казачьих офицеров. Он нарисовал картину оскудения Донского края и «благодеяния правительства», которое семьям мобилизованных казаков отпустило «значительное месячное пособие – один рубль в месяц, чтобы казаки старались на усмирениях народа…».

Депутат Васильев, несомненно инспирированный начальством, возражал против запроса, ссылаясь на § 14 Основных законов и уверяя, что он не подлежит обсуждению Думы. «Нужда и горе казака – велики, но казак на это не ропщет…» Он ропщет «на крамольщиков, которые… вынуждают правительство мобилизовать войска…» Его избиратели просили передать «революционерам, чтобы они оставили свою опасную игру, которая ведет Россию на гибель. Поиздевались, и достаточно…».

Васильева поддержал Куркин, заявивший, что «казаки знают, что должны нести службу до тех пор, когда Царю, призвавшему их, угодно будет распустить их по домам».

Савостьянов находил, что полицейская служба «не присуща казаку-воину», и «сочувствовал роспуску 2-й и 3-й очередей», но считал лишним «ходатайствовать, чтобы казаки были уволены без воли государя домой». Он уверял Думу, что Харламов хочет возродить старые уходы казаков со службы на Дон самовольно и «навязывает казакам свободу…». «Уж не такую ли свободу, которою казаки 300 лет тому назад пользовались. Правда, тогда они никому не подчинялись и жили только в зависимости от самих себя, да и меж собой-то ладу не было: кому хотели, тому служили, на чью сторону захотели перейти, на ту и переходили. Но теперь время не то…» И Савостьянов отстаивал необходимость безусловного и слепого повиновения начальству.

Запрос поддержали представители казачества – уральского Бородин и оренбургского Седельников. Бородин говорил, что уральское казачество отлично поняло сущность конституционного устройства, и прочитал присланный из Пензы протест казаков 7-го Уральского казачьего полка против полицейской службы казачества. Седельников указал, что станичные атаманы, противопоставляющие с думской кафедры службу казаков царю – службе их отечеству, оказывают плохую услугу царю. Он привел письмо казаков Хоперского округа Донской области с протестом против депутата Васильева и полицейской службы, «положившей на все казачье войско несмываемое пятно…». «Наши деды и прадеды, – писали хоперцы, – были все равные между собою, и мы не знаем, откуда в нашем обществе взялись дармоеды-помещики, которых охраняют наши казаки». Аналогичные письма сообщил Седельников и от имени казаков 17-го Оренбургского полка из Перми и 14-го полка из Оренбурга.

Представитель оренбургского казачества Выдрин, поддерживая запрос, сказал: «Казаки покорно пойдут против внешнего врага, но бороться с гражданами своего отечества они не желают. Правительство должно понимать, что нельзя без конца эксплуатировать казачество, что терпение его может быть исчерпано…» Представитель оренбургских казаков Свешников заявил, что «если казаки не будут уволены, то они самовольно разъедутся».

Кубанские казаки Кочевский и Бардиж поддержали запрос. Астраханский казак говорил о тяжести казачьей службы, но полагал, что члены Думы, вносящие запрос, в сущности, говорят казаку, чтобы он не исполнял своей присяги. Васильев, возражая Араканцеву, заявил, что казаки-избиратели не просили его «вывести из тины» казачьей жизни, что интересы казачьего населения чужды Араканцеву, ибо он избранник Таганрога или Ростова. Письма же и наказы из станиц левым донским депутатам написаны им по их собственной просьбе. «Казаки не просят освобождения, а просят улучшения их быта…» Однако Савостьянов вынужден был с кафедры признать, что при выборах казаки обращались к депутатам с просьбой, «чтобы внутренний режим был построен на выборном начале, как это у нас некогда было», и о «распределении войсковых запасных земель по станичным юртам». Этому сочувствовал и он, «но о роспуске казаков – этого не было».

Харламов, возражая Васильеву, заявил: «Вопрос о том, чтобы казачьи полки 2-й и 3-й очередей в будущем социальном и юридическом переустройстве войска Донского были уничтожены, в местном обществе на устах у всех казаков от мала до велика… Это общее желание…» Из получаемых писем Харламов процитировал заявление 41-го донского полка, который «просит предложить Думе, государственным представителям, ходатайствовать о роспуске его не позже 20 июня, «а если не распустят – едем домой…». Харламов напоминал о 300-летней боевой службе казачества, когда «рожденное свободным народом, оно было для государства оплотом». Он протестовал против отдачи казаков в руки полицеймейстеров, «которые с болезненно-расстроенным воображением, сослепу пускают эту военную силу туда, куда подскажет им один их панический страх пред крамолой». Равным образом, протестовал он и против отдачи казаков «во власть и распоряжение помещиков, становых приставов и полицейских урядников».

Харламов протестовал также против донских депутатов, которые «не отделяли высокого имени монарха от тех людей, которые играют этим именем, от тех… истинных двигателей власти, которым мы здесь постоянно выражаем и каждую минуту будем выражать недоверие…».

По окончании прений запрос о казачьей мобилизации был принят единогласно[760]. Политическое значение этого запроса было весьма велико. Впервые со всенародной трибуны раздался голос представителей казачества, указавших на тяжкое положение казака и проведших черту между казаком и реакцией, которой он в то время по принуждению служил.

Практический результат был лишь тот, что правительство прекратило дальнейшую мобилизацию казачьих полков на борьбу с освободительным движением. Демобилизация же началась не так скоро.

Глава 47

Вопрос о казачестве и казачьей земле в 1-й Думе. Судьба донских депутатов 1-й Думы после ее роспуска

Вопрос о казачестве, вопрос о самом его существовании был поставлен на очередь гораздо ранее прений 13 июня. Он был поставлен всею совокупностью обстоятельств, в которых находились и казаки, принимавшие участие в усмирениях, и вся Россия, сочувствовавшая освободительному движению. Первым, кто выступил в Думе с заявлениями по казачьему вопросу, был оренбургский депутат Седельников. Но выступлению его предшествовали многочисленные выступления левой прессы и сатирических журналов[761].

Депутат Седельников (Оренбург. губ.), говоря в заседании Государственной думы 29 апреля об амнистии, сказал, что старый строй «вооружал одни слои населения против других, и наше казачество оказалось одним из таких слоев, который, являясь верноподданным своему Монарху, оказался врагом своему народу. Этого не должно быть – Государственная дума должна сделать так, чтобы не было братоубийственного сословия казачьего, как сословия военного, отделенного китайской стеной от остальных.

Казаки должны быть такими же гражданами, и первым шагом к этому должно быть возвращение всех казаков, несущих внутреннюю службу, домой. Это первый шаг, после которого необходимо приступить Думе к обсуждению казачьего вопроса»[762].

В речи своей 3 мая Седельников вернулся к вопросу о казачестве. Он выразил сожаление, что ни один из 16 казаков, бывших (в то время) в Думе, не попали в комиссию по составлению ответного адреса, «а между тем крестьянский и казачий вопросы так тесно связаны между собою». Из того, что казаки в Саратовской и других губерниях «производят укрощение аграрных беспорядков, нельзя делать вывода, что это особая порода живых людей, у которой нет хозяйства, ни общественных, ни экономических интересов». Надо, чтобы из адреса «и казаки поняли, что они не забыты, чтобы они могли наконец вздохнуть свободною грудью, чтобы могли наконец убедиться, что будет положен предел тому дикому положению вещей, когда они, сознавая себя братьями русского народа, должны были по приказу властей быть его внутренними врагами…».

Седельников подчеркивал, что в обособленности казачества «главная причина того озлобления, с которым казаки относятся к другим сословиям в России…». «Не надо забывать, что казаки во всех отношениях подчинены Военному министерству. С колыбели до могилы казаки поставлены в рамки военной дисциплины». Седельников призывал Думу «освободить казаков от этой невозможной военной дисциплины, от этого ужасающего бесчеловечного строя…»[763].

Таким образом, Седельников поставил вопрос о существовании казачества как сословия и требовал превращения казаков в равноправных со всеми гражданами империи. Выступление это вызвало ряд откликов. В «Новом времени» появилось письмо членов Думы Васильева, Куркина, Савостьянова и Куликова. В этом письме правые донские депутаты возмущались заявлениями Седельникова и утверждали: «Казачье население Войска Донского всегда было и состоит верным своим исконным традициям, служит своему возлюбленному царю-батюшке и дорогой родине, как подобает верным сынам своего отечества: поступать, как указано будет государем и государственными потребностями…»

Во время обсуждения ответного адреса в Государственном совете представитель донского дворянства в Совете В.И. Денисов счел нужным выступить с речью против Седельникова, защищая репутацию казачества. Он уверял, что «казаки боролись в последние годы против насилия за свободу, основанную на праве» и вовсе не были «насильниками русской свободы»[764].

Кроме того, Седельникову был прислан ряд писем от «истинных казаков», с угрозами «переломать ребра Иуде-предателю». Седельников ответил «открытым письмом защитникам традиционного казачества»[765]. «Бейте меня, – писал он, – но перестаньте избивать крестьян и рабочих…» «Зовите меня «изменником», но не изменяйте сами тем дорогим казачьим традициям, когда казаки были сознательными борцами за свободу всего русского народа, а не холопски-угодливыми слугами бюрократии…» «Говоря об уничтожении казачества как военного сословия, – пояснял Седельников, – я имею в виду добиться такого положения вещей, когда казаки, освободившись от военно-бюрократической опеки, станут вместе с остальными гражданами России полными хозяевами и распорядителями своей жизни, отбывая воинскую повинность на казенный счет и ничуть не больше других и имея полную свободу, как до призыва на службу, так и после нее… Неужели для казаков, бесправных больше, чем кто бы то ни было, мало или даже позорно быть полноправными русскими гражданами?..»

Агитация членов партии правового порядка на Дону, имевшая целью вызвать со стороны казачества протест по поводу речей Седельникова, не имела успеха[766].

В статье своей «Казаки и Государственная дума»[767] Седельников писал о грамотах, которыми подтверждается «ненарушимость настоящего образа служения казачества», и доказывал, что «образ служения» в это время был сплошным «военным положением» для казачества, даже не усиленной и не чрезвычайной охраной. Благодаря этому «образу служения» военно-бюрократическому рабству в мирное время, не говоря о служебном, «казаки оказались внутренними врагами своего народа, своего отечества».

«В интересах освобождения русского народа, в интересах самих казаков, как людей и граждан, – спрашивал Седельников, – имеет ли право первая Государственная дума оставлять казачий вопрос в его современном положении? Может ли она пройти мимо этого мучительно-болезненного нароста русского государственного организма, не сделав немедленной и радикальной операции?»

Ответив отрицательно, Седельников заключал: «Необходимо только произвести эту операцию так, чтобы и сами казаки, вместо протеста и возмущения, протянули законодателям руку и, вздохнувши в первый раз полной и свободной грудью воздух основных гражданских прав, дружно грянули со всем трудящимся людом России: «Да здравствует свобода!..»

13 июня депутат Васильев огласил в Думе заявление «граждан прихода Покровской церкви, хуторов Журавских, Нижне-Кундрюческой станицы» на имя членов Думы Васильева, Куликова, Куркина и Савостьянова. Они благодарили их за то, что они «имели мужество печатно заявить протест тем лицам, кои имели дерзость самовольно от лица всех казачьих войск говорить об уничтожении казачества как войскового сословия: будто бы казачество отжило свой век». Ссылаясь на недавнее подтверждение казачьих прав и привилегий, журавцы заявляли, что «никогда не откажутся от своих казачьих прав и всегда будут верны своему государю, который и есть верховный атаман всех казачьих войск». Журавцы спрашивали, почему в протесте правых донских депутатов не было подписи «знакомого нам члена Думы казака Быстрянской станицы В.А. Харламова…».

Со своей стороны, возражая в Думе Васильеву, Седельников сослался на письмо из одной станицы Хоперского округа. Его благодарили, «как казака, стоявшего на том, чтобы вся земля была распределена между трудящимся классом». Хоперцы протестовали против «г. депутата Васильева и ему подобных», сделавших Седельникову возражение, якобы «казаки не желают сделаться равноправными гражданами…».

Из представителей к.-д. высказался Родичев, который весьма лояльно протестовал против предложения «признать, что вся эта кровь, которая пролита в России, вся та кровь, которая запачкала казацкие знамена, что она пролита по высочайшему повелению…». Казачьим депутатам внушал он обязанность – «слепым рядовым вашего казацкого войска раскрыть глаза и показать им, что те, кто ведет их против русского народа, – изменники присяги». Из письма журавцев, желавших сохранения казачьих привилегий, Родичев усматривал, «что им внушалось: «смотрите, когда говорят о свободе, значит, хотят вас лишить ваших прав…» Родичев называл это «крамольной клеветой».

Галецкий (Арханг. губ.), примыкавший к к.-д., приглашал правых донских депутатов вернуться к своим избирателям и сказать им, что «они знают теперь тех, кого в их глазах делают революционерами. Это голодные крестьяне и вся Россия, от имени которой говорит большинство Думы…». «И для того, чтобы исполнить долг перед общей родиной, не подниматься нам нужно на эту Россию, а идти вместе с ней за общую свободу…»

Из левых депутатов выступил Аладьин, приветствовавший и воинские подвиги казачества, и образ вольного казачества былых времен. Но, заявил он, если еще несколько лет продлится полицейская служба казачества, «то, конечно, от славного образа казака останется другой образ», под которым «будет написано крупными буквами: «разбойник…». «Если казачество дорожит своим прошлым, если казачество хочет жить в мире с русским народом в настоящем, у него есть только один путь… признать, что здесь есть только русский народ, который борется за свое существование, что одна дорога честному человеку, будь он казак или нет, – это быть с русским народом…»[768]

Таковы были взгляды различных партий в Думе на казачество. Поскольку вопрос о краевой автономии Дона возбуждал сочувствие в группе окраинцев-автономистов на почве национальной, постольку же огромное большинство Думы, занятое вопросом об утверждении влияния и власти общенародного представительства, осталось равнодушно к вопросу об автономиях вообще. Что касается казачества как особой сословно-бытовой группы, то никто почти не думал о том, что донское казачество являлось потомком вольных граждан вольной и независимой колонии, воспитанных на началах демократии и свободы. Подавляющее большинство депутатов считало донцов такими же служилыми казаками, как и представителей искони служилых войск. Главное внимание большинства – и Думы, и печати – было сосредоточено на той реакционной роли, которая навязана была казакам правительством. К тому же объективно ясно было, что казачество изнемогает под тяжестью поголовной и пожизненной службы за свой счет, задыхается от военно-бюрократического управления. И поэтому правые круги и правительство стояли за неприкосновенность казачьего быта, созданного Николаем I и Александром III. Левые желали раскрепощения казачества. Крайние же левые (с.-д. и с.-р.) хотели уничтожения казачества, уравнения казаков с остальными гражданами России во всех отношениях.

Таким образом, в 1906 г. шла речь об исчезновении казачества как особой категории граждан. Между тем для широкой массы казачества самое имя казака, сознательно или бессознательно, связано было с памятью о былой политической, религиозной и гражданской свободе, о славной многовековой истории; и, искренно желая облегчения своего материального положения и тяжестей воинской повинности, казачество вовсе не хотело умирать, как историческая – социальная и бытовая – группа.

Одновременно с вопросом о бытии казачества в 1906 г. поставлен вопрос и о казачьей земле. Разрешался он различно, в зависимости от политической группировки.

Крайние правые, в эпоху 1-й Думы, выдвинули также проект отобрания казачьих земель, как у донских казаков, так и в других казачьих войсках. Из этих земель должен был составиться земельный фонд для наделения малоземельных крестьян внутренних губерний. Такой проект был опубликован Волгиным в «Сельском хозяине» за 1906 г. Цель этого проекта заключалась в желании защитников крупного частного землевладения перенести удар принудительного отчуждения с помещичьих земель на казачьи.

В лагере диаметрально противоположном, в лагере крайних левых (у с.-р.) вопрос разрешался в том же смысле: казачьи войсковые и даже надельные земли должны были пойти в передел. Таков был проект основного земельного закона, внесенный в Государственную думу 33 членами ее 6 июня. Передача его в аграрную комиссию была отклонена 8 июня. Но и более умеренный проект 104 членов Думы, внесенный 23 мая 1906 г. трудовиками, выражался довольно определенно. Параграф 4-й «Проекта основных положений земельного закона» гласил: «Надельные земли… остаются за теперешними их владельцами, но должны быть приняты… меры, чтобы предотвратить скопление земель выше трудовой нормы в одних руках…»[769]

В аграрных комиссиях 1-й Думы вопрос о казачьих и инородческих землях был выделен в особую категорию, для которой предполагалось наметить и особое положение. Но при обмене мнениями в подкомиссии под председательством профессора М.Я. Герценштейна, а также и в самой комиссии, – по свидетельству Н. Бородина[770], никто не возражал против того положения, что в интересах успеха аграрной реформы нежелательно вооружить против нее многочисленных земледельцев-казаков, а потому следует надельные их земли оставить, как надельные крестьянские и мелкие участки частновладельческие, неприкосновенными и под принудительное отчуждение их не подводить.

Мы знаем уже, что и это компромиссное решение – готовность аграрной комиссии 1-й Думы признать неприкосновенными «надельные» земли казачества – не удовлетворило бы казачью массу. Последняя желала восстановления права казачьей общины на земли, расхищенные дворянством и отведенные офицерству и чиновникам. Она верила в возможность отобрать у дворян и чиновников земли без выкупа, а крестьянские поселения, основавшиеся на войсковой земле, вывести из предела казачьих поселений. Задача эта была в свое время намечена комитетом 1819 года, и некоторое количество помещичьих крестьян было, при Николае I, переведено в Миусский округ, вне пределов казачьих станиц. Но с 1861 г. крестьянские наделы, даже чересполосные с казачьими землями, были закреплены за ними. Помещичьи земли иногда переменили ряд владельцев, раздробились, попали в руки местных, а чаще пришлых (из Херсонской и Таврической губерний) крестьян, немецких колонистов и т. п.

Таким образом, проект нераздельного восстановления собственности на землю в пользу казаков, законных наследников Донской республики, был утопичен. Кроме того, и местное крестьянство имело полное право желать улучшения своей участи. Казачья масса готова была пойти навстречу донскому коренному крестьянству. Но «иногородних», пришлое крестьянство, а также кулаков и маклаков, арендаторов казачьих паев, казачество не желало терпеть на своей казачьей земле.

Равным образом, казачество считало преступным какое бы то ни было покушение на войсковое владение так называемыми угодьями (лесами, каменноугольными копями, соляными озерами, свободными войсковыми землями). Это войсковое владение оно готово было защищать с оружием в руках. Если мы вспомним, что казаки были некогда гражданами вольной колонии, что, присоединяясь к метрополии, они получили и получали постоянно подтверждение своего права на войсковые земли и угодья, то мы поймем и их желание отстоять эти земли от пришельцев из метрополии, и осторожность правительства в этом вопросе.

Казачество готово было поступиться в пользу коренного донского крестьянства землями, которые были бы отобраны у помещиков. Но отобрание войсковых земель и угодий и проекты уравнительной разверстки донских земель между всеми жителями края, старыми и новыми пришельцами, да еще теми, кого метрополия могла бы двинуть на Дон, – это вызывало в казачестве самое резкое неодобрение и глубокое возмущение.

Исторический узел, завязавшийся на Дону и в правовом, и в земельном вопросе, не был разрешен первой революцией. 1-я Дума была распущена тогда, когда хотела приступить к первым шагам по распутыванию аграрного вопроса во всей России.

Левые донские депутаты понесли последствия своей деятельности в 1-й Думе.

Присутствовали в Выборге и подписали там воззвание следующие донские депутаты: Крюков, Хартахай и Афанасьев.

Отсутствовавший случайно из Петербурга Харламов прислал свою подпись по телеграфу.

Привлечены к суду оказались лишь те трое, которые присутствовали в Выборге[771]. Кроме того, саратовскому депутату Дитцу предъявлено было обвинение в том, что он распространял выборгское воззвание среди крестьян Усть-Медведицкого округа Донской области.

Все три донских депутата, не отрицая факта подписания воззвания, не пожелали дать никаких объяснений. Все трое они были приговорены к трехмесячному заключению, которое и отбыли. Главная сущность привлечений по выборгскому процессу заключалась, конечно, в лишении политических прав.

Независимо от привлечения по выборгскому процессу правительство применило к бывшим членам 1-й Государственной думы ряд репрессий в порядке административном, в частности к депутатам-донцам. Новочеркасская духовная консистория постановила лишить сана священника К. Афанасьева и заключить его в монастырь. Афанасьев ответил протестующим письмом на имя Синода. За отказ отправиться в Кремонской монастырь Афанасьев был арестован.

Прихожане хутора, где был священником Афанасьев, дважды посылали в Синод просьбу о восстановлении его в правах и о возвращении его на место прежнего служения. В.А. Харламов вынужден был прервать педагогическую деятельность и покинуть Новочеркасск. To же произошло с Крюковым, который покинул место преподавателя. Араканцеву был закрыт доступ в прокуратуру, и ему пришлось записаться в сословие присяжных поверенных[772].

Глава 48

Донские депутаты и казачьи дела во 2-й Думе. 1907 г

Выборы во 2-ю Думу проходили на Дону при усиленном давлении со стороны администрации, особенно в городах. В Ростове-на-Дону за 4 дня с 7 по 11 января 1907 г. было арестовано свыше 300 человек. Там же не доставлялись полицией повестки: по одному 2-му участку пристав вернул «неврученными» 567 повесток, а 273 повестки попросту исчезли. 18 января генерал-губернатор закрыл газету «Народная мысль», поддерживавшую прогрессивных избирателей. Блок правых, под угрозою бойкота, требовал у «Приазовского края» напечатания его списка и воззвания. Два выборщика в области – один бывший артиллерийский офицер, другой священник – за речи на собрании выборщиков были арестованы и т. п.[773]

24 февраля 1907 г., когда казаки давали депутатам наказы, наказной атаман запретил это. Станичный сбор новочеркасской станицы составил в ответ на это приговор на имя депутатов 2-й Думы и постановил, что приказ атамана нарушает казачьи интересы. «Нужды нашей станицы, – писали новочеркассцы, – более всего известны нам, выборным, и мы всегда должны заявлять о них и не можем умолчать о том, что нас давит и мешает жить по правде. Выбранные в Думу от Донской области депутаты только тогда внесут в нашу жизнь изменения к справедливому и лучшему, когда будут осведомлены о наших нуждах… В видах всего указанного, мы считаем за станичным обществом законное право в нужных случаях касаться наших общественных недугов и доводить о них до сведения членов Государственной думы…»

Станичный атаман Седов был за этот приговор сперва удален со службы, а потом предан суду, приговорившему его к отрешению от должности. Новочеркассцы упорно боролись и добились восстановления Седова в должности, а суд, при вторичном рассмотрении дела, приговорил его лишь к выговору[774].

Избранными в Думу 2-го созыва оказались: по гг. Ростову-на-Дону и Нахичевани – пом. прис. пов. (и врач) М.С. Аджемов, к.-д.; по области: б. член 1-й Государственной думы В.А. Харламов, к.-д.; б. член 1-й Государственной думы прис. пов. М.П. Араканцев, к.-д.; прис. пов. А.И. Петровский, к.-д.; б. учитель, секретарь окружного хоперского управления А.С. Петров, к.-д.; ветер. фельдшер А. Панфилов, к.-д.; народный учитель М.С. Воронков, к.-д.; народный учитель И.И. Ушаков, к.-д.; крупный землевладелец и мировой судья Таганрогского округа К.П. Каклюгин, к.-д.; представитель от крестьян, волостной старшина А.Г. Афанасьев, к.-д.; ученый агроном Н.В. Фомин, трудовик; и представитель от рабочих А.Я. Нестеров, с.-д.

Кроме Аджемова, Афанасьева и Нестерова, все остальные депутаты были казаки. Избранные по общероссийским партийным признакам, донские депутаты, кроме Аджемова (к.-д.) и Нестерова (c.-д.), вступили в так называемую казачью группу. В последней, кроме 10 донцов, было еще 7 членов: кубанцы – К.Л. Бардиж (к.-д.), Ф.А. Щербина (народный социалист), П.Г. Кудрявцев, от казачьей курии (к.-д.); оренбургский казак П.П. Вопилов (к.-д.); уральский казак Ф.А. Еремин; терский казак М.А. Караулов (монархист-демократ) и представитель войскового населения Акмолинской и Семипалатинской областей и Томской губернии И.П. Лаптев (партии демокр. реформ). Представители дальневосточного казачества не были еще выбраны к моменту роспуска 2-й Думы, а астраханский казак Поляков, связавшийся с правыми, отказался вступить в казачью группу[775].

В.А. Харламов (360 голосами против 98) избран был товарищем секретаря Государственной думы.

Донские депутаты развили довольно значительную деятельность в пределах казачьей группы. С 20 февраля по 2 июня донцами внесен был лишь один запрос, а именно 9 апреля 1907 г. (№ 14) об убийстве политических заключенных в Ростовской-на-Дону тюрьме 2 апреля 1907 г.

Военное министерство внесло в Думу изданный им, на основании статьи 87 Основного Закона (во время междудумья), закон об обеспечении при мобилизации строевыми лошадьми тех казаков, которые по закону не обязаны содержать их в мирное время, и об освобождении от воинской повинности калмыцкого духовенства Бакшинского хурула Донской области. Первый из этих законов был издан Столыпиным, чтобы показать казакам, что не от Думы, а от правительства должны они ожидать улучшения своей участи. Казачья группа (за 30 подписями) предложила избрать комиссию из 15 депутатов для рассмотрения этого законопроекта, «причем в нее должны войти представители от всех казачьих войск»[776].

Казачья группа выработала и внесла в Думу два весьма важных законопроекта (за 30 подписями): об изменении порядка наряда казаков на действительную службу. Проект этот соответствовал общему требованию казачества об облегчении его военной тяготы, равно как и второй законопроект казачьей группы – об уменьшении срока действительной службы в казачьих войсках. Оба этих проекта решено было передать в военную комиссию, которую должна была образовать Дума. Они остались без рассмотрения, равно как и третий проект казачьей группы – о «временных правилах об избрании мировых судей в казачьих областях»[777]. Переданный в комиссию о местном суде проект этот также остался без рассмотрения. В нем донские депутаты (Петровский, Харламов, Араканцев, Каклюгин) пытались демократизировать состав избирателей, продолжавший на Дону существовать по земскому закону 1864 г.

Самым важным законопроектом казачьей группы во 2-й Думе, который не был внесен в Думу, но был уже довольно подробно изложен в «проекте программы казачьей группы», был проект переустройства войскового управления[778]. Помимо общеполитической части, объединившей казачьих депутатов, в программе были поставлены на очередь и «чисто казачьи задачи, вытекающие из особенностей казачьего быта». «Войсковое управление, – писали авторы программы, – должно обнимать: а) органы правительственной власти и б) местное самоуправление. Органы правительственной власти определяются потребностями общегосударственного управления и устанавливаются общероссийским законодательством. Во главе каждого казачьего Войска стоит войсковой атаман, избираемый казачьим населением из казаков и утверждаемый государем. Атаман является представителем высшей административной власти и наблюдает за законностью постановлений органов самоуправления.

«Главный орган самоуправления представляет войсковой круг (рада, сбор, Съезд), избираемый от всего Войска на три года, на основании всеобщего избирательного права. По предметам своего ведения он делает окончательные постановления и обладает правом самообложения, участвует в распределении по Войску государственных налогов и издает обязательное постановление. Ведению круга подлежат все местные казачьи нужды». В числе их, помимо общеземских задач, мы находим «общие порядки по казачьему землевладению и землепользованию, а также все хозяйственные дела, связанные с отбыванием казачьей воинской повинности». Исполнительный орган круга – избираемое им «Войсковое правительство».

Относительно Дона была сделана оговорка о введении, кроме того, в области земских учреждений на общих началах с изменениями, обусловливаемыми особенностями быта и землепользования. Учреждения эти должны были распространяться в одинаковой мере и на крестьянство.

Затем программа настаивала на создании войскового земельного фонда и возвращении Войску земель Донской общины путем принудительного отчуждения. Мировые судьи должны быть избираемы всеобщей подачей голосов; все казачье духовенство должно избираться прихожанами; гражданское управление Войском должно быть изъято из ведения Военного министерства. Помимо некоторых мер, которые должны были облегчить тяготу военной службы казачества, программа требовала, чтобы «количество первоочередных частей определялось высшим военным начальством совместно с войсковым кругом». Вопрос об иногороднем населении области предполагалось разрешить с неказачьими депутатами края.

Таким образом, в проекте донских депутатов 2-й Думы возродилась идея войскового круга, как чисто казачьего представительного органа для разрешения казачьих дел. Но идея представительства от всего края, от всего населения, продолжала пребывать отграниченной от идеи специально казачьего представительства. Однако круг, по исторической традиции, должен был иметь первенство пред областным земским собранием, в котором объединялись представители всего населения области, без различия сословий. Согласно с исторической же традицией, казачьи депутаты хотели возродить выборность духовенства на Дону, но почему-то лишь «казачьего», тогда как процент иногородних прихожан даже в станицах был уже довольно велик. Очень характерно было требование восстановить выборность атаманов, уничтоженную Петром.

Очень важными пунктами программы были требование, во-первых, восстановить земельные права донской общины и, во-вторых, изъять земельные дела из рук центральной власти. В общем, это были требования, присущие донскому казачеству, в течение всего времени пребывания его в императорской России.

Что касается отдельных депутатов, то Харламов был поглощен деятельностью по должности товарища секретаря Думы и в комиссиях: аграрной и по церковным делам (в последней он был секретарем), а также в казачьей группе. Араканцев был членом комиссий: распорядительной, по запросам, бюджетной и секретарем редакционной. С политической речью он выступил лишь однажды, а именно по вопросу о местном суде (29 мая 1887 г.). Он потребовал, чтобы реформа местного суда была распространена не только на Донскую область, но и на все казачьи области. Араканцев не надеялся на скорое введение земства в казачьих областях, против чего упорно боролось Военное министерство. Поэтому он стоял за распространение на казачьи области хотя бы выборного мирового суда, существовавшего на Дону. Путая даты, он напомнил Думе историю донского земства и ужасное значение закона 1891 г. об общественном управлении станиц. «Безграничный произвол и усмотрение военного министра являются тем законом, который сжимает и кромсает жизнь в казачьих областях». Выборный мировой суд мог бы быть некоторым облегчением для казачества. Резко порицая нарушение Министерством юстиции судейской независимости, Араканцев считал покушением на независимость мирового съезда проект Щегловитова о том, чтобы председателем и непременным членом мирового съезда был член окружного суда, то есть лицо, назначенное правительством. Поддерживая проект казачьей группы, Араканцев предлагал, чтобы судебное преобразование, предложенное 2-й Думе, было введено «в казачьих областях на основании временных правил 11 мая 1883 г. об окружных избирательных собраниях, действующих в области Войска Донского».

Ушаков выступил лишь раз (по поводу истязаний в рижской тюрьме) и выразил скорбь, что «правительство говорило в Думе языком, который понятен только для двух-трех сидящих направо, но совершенно неубедителен для всего народного представительства»[779]. Он был секретарем комиссии о народном образовании и членом комиссии о неприкосновенности личности.

Воронков выступил также лишь раз, а именно в заседании 11 мая, высказался против ассигнования Министерству внутренних дел сумм на продовольственную помощь, мотивируя это небрежной и безобразной постановкой этого дела в министерстве[780]. Он был членом комиссии: продовольственной, по народному образованию и о нормальном отдыхе в торгово-ремесленных заведениях.

Каклюгин, член комиссии – распорядительной и по исполнению росписи, выступал по вопросу о пытках и истязаниях в Прибалтийском крае (13 апр.) и дважды по вопросу о помощи голодающим. Приветствуя (7 марта) образование продовольственной комиссии, Каклюгин сообщил, что на Дону весною 1907 г. свирепствовал небывалый, страшный голод. Поражено голодом было 550 тыс. чел., из них казаков – 348 тыс. чел. Он сообщил о появлении «казака голодающего и протягивающего руку за подаянием». Каклюгин требовал изъятия дела помощи из рук земских распорядительных комитетов и передачи его в руки общества. 11 мая 1907 г. Каклюгин высказался за немедленное ассигнование Министерству внутренних дел миллионов на завершение продовольственной компании, хотя он сам сообщил, что бедственное положение населения (в частности, в Донской области) замалчивается правительством, а печать не в силах раскрыть ужасы. Каклюгин огласил сведения о голодании в слободе Дьяковой Ровенецкой волости и 11 других пунктах Таганрогского округа. Он отметил преступные заявления (чиновничьего) продовольственного комитета в Таганроге и наказного атамана, что голода на Дону нет. Каклюгин находил, что голодающие не могут ждать, пока дело помощи перейдет из рук чиновников в руки общественных органов.

Выступление Петровского, которые были бы обычными в 1-й Думе, вызвали резкие протесты правых во 2-й. Он был членом комиссии о наказе, о военно-полевых судах, о неприкосновенности личности. Он поддержал мнение о создании продовольственной комиссии (7 марта), а равно и запрос об истязаниях в Алгачинской каторжной тюрьме (6 апр.). 13 марта Петровский вызвал бурный инцидент. Требуя отмены внедумского закона о военно-полевых судах, Петровский сказал, что правительство, обманывая служилое казачество «видимостью прав, развращая его фальсификацией привилегий, пользуясь железными тисками воинской дисциплины, пустило казачество против освободительного движения…». «Но это могло быть только до времени. Я говорю вам: скоро настанет то время, и оно близится, когда ни один казак не подымет нагайку и не обнажит…»

Оратор не мог кончить, ибо правая сторона резко протестовала. Пуришкевич и граф В. Бобринский кричали об оскорблении армии, Поляков, как астраханец, и Караулов, как терец, заявили о несогласии с Петровским. После долгих попыток восстановить порядок председатель дал слово Петровскому, и тот мог заявить: «От имени Донского края, от имени пославшего меня казачества я говорю – мы с негодованием бесповоротно осуждаем факт военно-полевых судов»[781]. Этот случай вскрыл внутренние разногласия в казачьей группе, в которой, впрочем, Караулов был в меньшинстве.

Остальные три казачьих депутата не выступили ни разу. Из неказачьих депутатов очень выдвинулся Аджемов, но исключительно как к.-д. партийный деятель и оратор по общим вопросам. 30 марта он задал министру юстиции вопрос: «Разве у нас есть самодержавный строй?» – а также привлечены ли по 126-й статье лица, говорящие, что у нас существует самодержавие, и этим ниспровергающие конституционный строй. 13 апреля и 17 мая он поддержал запрос об истязаниях в Прибалтийском крае. По формальным соображениям он высказался 12 апреля против срочности с.-д. запроса об избиении рабочих на фабрике Чешера. На ту же формальную почву он стал и в тот роковой день (2 июня 1907 г.), когда вся левая часть хотела говорить о подготовлявшемся назавтра государственном перевороте. «Только на почве права мы имеем возможность вести борьбу за настоящее народное право», – сказал Аджемов. «Мы будем продолжать работу созидания права на основании конституционных начал», и тогда «вина за этот переворот ляжет на головы министров». И после того как большинство Думы решило не прекращать прений о местном суде, Аджемов продолжал речь о местном суде. И только в конце ее он заявил, что «все темные силы встрепенулись» именно потому, что Дума «подошла вплотную к реформе в области народной жизни», потому что почувствовалось, что работа Думы «явится народным делом и авторитет Думы укрепится, как начало, реформирующее все сверху донизу». Местных дел, донских или ростовских, Аджемов в своих речах не касался[782].

В противоположность Аджемову, защитником местных интересов выказал себя член Думы от крестьянской курии А.Г. Афанасьев. Первая речь его (7 марта) была посвящена необходимости создать продовольственную комиссию и местные, общественные, а не чиновничьи продовольственные органы. Продовольственное дело, сказал он, надо поручит «не тем людям, которые ходят в эполетах с широкими лампасами», а тем, «которые стоят ближе и сами голодали». 12 апреля он выступил по аграрному вопросу. Он подчеркнул, что он – представитель от крестьянства Донской области, которого там более миллиона и от которого он попал в Думу только один. «Это уже дает знать, что мы там почти пришельцы…» Он возмущался представителями правой, оскорблявшими крестьянство. «Не Петербург – деревню, а деревня кормит», – сказал он многозначительно. Он резко обрушился на Пуришкевича за слова его, «что крестьяне не потому голодны, что у них мало земли, а потому, что они ею не могут управлять…»[783]. «Крестьяне, – сказал Афанасьев, – голодают не потому, что у них мало земли, а просто потому, что у них ее вовсе нет». И казак голодает. «Да неужели же, господа, вы не помните, что его, казака-то, нет в настоящее время (в станицах), а есть только казачки и казачата?!» «Господа, вы кидаете этим казакам целыми комками грязь в глаза… Рубите тому орлу крылья, под которым хранится ваше состояние…» Пуришкевич не сказал, где казачья земля. «Есть земля, есть и в России земля, да кто ею владеет?» И Афанасьев подсчитал, что на Дону под частным коннозаводством числится около 800 000 десятин, под калмыцким – 165 708 десятин, да во временном арендовании содержится богатыми людьми 1 055 919 десятин, а всего почти 2 000 000 десятин находятся в руках «у кулаков богачей, которые давят нас, получают скотину – половину с нас дерут, да один рубль за десятину, да целковый за то животное, на котором мы пашем, а между тем нам надо своих детей кормить, да казачек и казачат».

Афанасьев привел пример коннозаводчика, который пользовался 2700 десятин земли, а за это обязан был «поставлять под кавалерию» 8 лошадей, да еще за деньги, от 140–260 руб. Афанасьев предлагал отдать те же земли крестьянам, которые с 2700 десятин даром давали бы лошадей государству, да еще с верховым солдатом на придачу». Переселение в Сибирь он считал насмешкой: лучше бы вывести туда крупных землевладельцев, и дешевле, и земли бы много сразу очистилось. Агрономы не принесут пользы, когда нет земли у крестьян. Мобилизованные солдаты в 1904 г. заявляли ему, что со слободы, у которой 1500 десятин земли, у них брали по 10 чел. в год в солдаты (с 800 душ муж. пола). Если с каждых 150 десятин брали по человеку, то сколько же солдат должны были бы выставить Голицыны и Шереметевы. Этой социальной несправедливостью, осознанной солдатами, и объяснял Афанасьев поражение 1904–1905 гг. «У нашего солдата чего-то выпало из сердца». Закончил он совсем не кадетским заявлением, что землею могут пользоваться лишь те, кто на ней живет и трудится[784].

Наконец, представитель донских рабочих Нестеров выступил только один раз (13 апр.), по поводу истязаний в тюрьмах Прибалтийского края, с речью, в которой он доказывал, что эти истязания «не есть явление скоропреходящее, а наоборот – строго продуманное, систематизированное, неуклонно проводящееся в жизнь не только в Прибалтийском крае, но и во всей России, и во всех тюрьмах…» В доказательство он прочитал сообщение об избиении войсками арестантов в Ростовской тюрьме 2 апреля 1907 г.[785] Нестеров был из тех членов с.-д. фракции 2-й Думы, которым при «ликвидации» фракции удалось уехать из Петербурга. Еще год, хотя и под чужим именем, он жил на Дону, работая на заводе, верстах в трехстах от места избрания[786].

Группа донских депутатов 2-й Думы выработала свой проект разрешения аграрного вопроса. Основные положения этого проекта заключались в следующем.

«Земельный вопрос в области Войска Донского, ввиду неоднородного состава коренного населения области и многоразличия разрядов земель, составляющих ее территорию (земли войсковые, общинные казачьи и крестьянские, частновладельческие помещичьи и чиновничьи), может быть разрешен на началах, во-первых, предоставления казачьему населению войсковых земель всех категорий, во-вторых, принудительного отчуждения частновладельческих земель для трудящегося земледельческого населения» (крестьян и казаков). «Основания распределения среди трудящихся отчужденных частновладельческих земель должны быть выработаны на месте комиссиями от всего коренного населения области на основании всеобщего избирательного права».

2-я Дума была распущена под лживым предлогом, якобы члены с.-д. фракции приняли участие в военном заговоре против жизни императора. По делу с.-д. фракции подлежал аресту Нестеров. Кроме того, по тому же делу были привлечены три казака л. – гв. Атаманского полка: Георгий Кременсков, Матвей Попов и Виктор Ковалев, а также кубанец, казак 1-го Хоперского полка, Тимофей Домов[787].

Глава 49

Дон по избирательному закону 3 июня 1907 г. Донские депутаты 3-й Думы. Казачьи и донские дела в 3-й Думе (1907–1912)

Государственный переворот 3 июня 1907 г., выразившийся в издании нового избирательного закона для выборов в Государственную думу, создал ограничения избирательных прав казачества. Это было наказанием Дону (и другим казачьим войскам) за «либерализм», который проявили казаки при выборах в 1-ю и 2-ю Думу.

Прежде всего Ростовское градоначальство было вовсе лишено особого депутата, и города Ростов-на-Дону и Нахичевань стали участвовать, наравне с другими городами области, в выборе выборщиков на 1-й и 2-й окружные съезды городских избирателей. При этом городская курия разделена была на 2 части. Более богатые горожане, члены 1-го съезда городских избирателей, получили право посылать (по всей области) 18 выборщиков в областной съезд, а члены 2-го съезда городских избирателей (также по всей области) лишь 11 выборщиков. Число выборщиков от рабочих было уменьшено ровно вдвое: вместо шести осталось лишь три[788].

У крестьян было отнято три выборщика (вместо 14 осталось лишь одиннадцать выборщиков от съездов уполномоченных от волостей). Но главный удар был нанесен новым законом именно казакам. От съездов уполномоченных от станиц было 79 выборщиков, теперь их осталось лишь 20 на всю область! Урезано было 59 голосов, то есть почти 75 % казачьих голосов. Из этих 59 голосов 27 пропали, а 32 голоса было передано землевладельцам. Последние имели 47 голосов, теперь же получили всего 79.

Кроме того, вместо одного обязательного депутата от крестьян, которого крестьянские выборщики выбирали сами себе из своей среды, в Донской области было установлено три обязательных депутата от отдельных курий: один от крестьян, один от землевладельцев и один от казаков; но всех этих депутатов избирали не каждая курия в отдельности, а весь состав областного избирательного собрания. Соотношение голосов в областном избирательном собрании видно из следующей таблицы:

Это обозначало, что подавляющее большинство голосов было обеспечено на Дону землевладельцам (79 против 63 остальных, вместе взятых). По этому закону происходили выборы 3-й и 4-й Думы[789].

Правительству, лишившему казачество 75 % выборщиков, хотелось, однако, прикрыть этот факт благодарностью со стороны казачества за переворот 3 июня. Членами Союза русского народа начата была специальная кампания.

Однако правые провели через станичные сходы всего двух станиц адрес однородного содержания с благодарностью за роспуск 2-й Думы и с просьбою «в выборном законе включить воспрещение евреям права участвовать в выборах, чтобы Государственная дума выражала исключительно русский дух, русскую нацию»[790].

Оценку закона 3 июня дали казачьи депутаты лишь в 4-й Думе (в заседании 27-м, 8 марта 1913 г.).

Выступивший по поводу законопроекта к.-д. об изменении избирательного закона Караулов говорил от имени казачьей группы и жестоко критиковал закон 3 июня. Ссылаясь на то, что Семиреченское и Сибирское войска лишены были своего представительства в Думе, а представительство Уссурийского войска было пристегнуто к Амурскому войску, Караулов указывал также, что Кубанское войско вместо 3 имеет лишь одного представителя. На Дону казаков-выборщиков, вместо 79 чел., лишь 20 чел., зато помещиков, вместо 47, теперь 79 чел.

«Эти цифры ясно говорят, в каком направлении был 3 июня изменен избирательный закон по отношению к Донскому казачеству, и это не Бог весть к каким-нибудь анархистам или революционерам, а к тем, которые избрали в свое время ныне царствующий Дом Романовых на престол, к тем, которые спасли Россию в минувшие годы смут…»

Голос справа заметил ему: «Казакам не следует заниматься политикой…» – «И духовенству, батюшка, не следует», – отпарировал Караулов. Он напомнил, что в 1767 г. из 518 депутатов законодательной комиссии было 57 казачьих представителей, а в 4-й Думе лишь 15 человек, да и то с грехом пополам, по разным цензам.

Разнообразие способов выборов в одних только казачьих войсках, уменьшение числа казачьих выборщиков, наконец, подтасовка выборов 3-й и 4-й Дум – все это привело «казачью группу к убеждению сказать Государственной думе прямо и открыто, что у нас нет избирательного закона, а есть только канва, по которой можно вольно вышивать узоры административного произвола…»

Говоривший после Караулова Афанасьев назвал закон 3 июня «не выбором в Думу, а убийством крестьянских прав…»[791].

При выборах в 3-ю Думу уже не было особого депутата от гг. Ростова-на-Дону и Нахичевани. От области оказались избранными следующие лица: от 2-го съезда городских избирателей – Б.А. Харламов, б. член 1-й и 2-й Государственной думы, к.-д.; от 1-го съезда; городских избирателей – М.И. Кирьянов, казак, член Ростовской городской управы, правый; от съезда уполномоченных от казачьих станиц – И.Ф. Кадацков, урядник, умеренно правый; от съезда уполномоченных от волостей – П.А. Плотников, крестьянин, прогрессист; от общего состава выборщиков: М.С. Аджемов, член 2-й Думы, к.-д.; М.С. Воронков, член 2-й Думы, к.-д.; Н.А. Захарьев, пот. поч. гражд., малоросс, мировой судья, к.-д.; П.Р. Пырков, окружной предводитель дворянства (2-го Дон. окр.), к.-д.; А.К. Петров (1-й), хуторской атаман, урядник, умеренно прав.; П.Ф. Кравцов, станичный судья, урядник, умеренно прав.; И.Н. Ефремов (2-й), б. член 1-й Думы, прогрессист (мирнообновленец); от съезда землевладельцев – В.И. Черницкий, присяжный поверенный, октябрист.

Итого 12 человек. Из них 5 к.-д., 2 прогрессиста, 1 октябрист, 3 умеренно правых и 1 правый. Итак, несмотря на ухищрения нового закона, большинство депутатов от Дона (7 чел.) было левее октябристов.

Кроме донцов, в 3-й Думе были следующие представители казачьих войск: Астраханского – М.Г. Лебедев 2-й, октябрист; Амурского и Уссурийского – Н.А. Маньков, окт.; Забайкальского – А.А. Войлошников, c.-д.; от Оренбургского – С.И. Шеметов, прогр.; Кубанского – К.Л. Вардиж, к.-д.; Терского – Е.И. Тихонов, окт. (умер.); Уральского – Ф.А. Еремин, к.-д. Отказавшегося Тихонова заменил Н.В. Лисичкин.

Представители казачества в 3-й Думе, независимо от политического направления, образовали «казачью группу». Группа эта выдвинула ряд законопроектов в порядке думской инициативы поддержанных партией к.-д., а иногда и другими.

Интересно отметить историю с избранием комиссии по государственной обороне. Несмотря на соглашение о пропорциональном представительстве партии, правые и октябристы забаллотировали всех левых. Из казаков попал туда лишь представитель астраханского казачества Лебедев 2-й, да и то как октябрист. «Союз 17 октября» понял неудобство отсутствия в комиссии представителей казачества и в заседании 27 ноября 1907 г. внес предложение об избрании в комиссию еще 4 казачьих представителей. С своей стороны, казачья группа (4 декабря 1907 г.) предложила пополнить комиссию пятью депутатами от казаков по указанию казачьей группы.

Харламов, мотивируя последнее предложение тем, что «внепартийная казачья группа одна только может указать тех лиц, которые наиболее пригодны к выяснению и разработке вопросов казачьего быта и казачьего законодательства, что эти вопросы будут разрабатываться самой казачьей группой, и ее мнение и предположения должны будут защищаться в комиссии теми, кого она уполномочит для этого». Харламов просил два места для донцов, одно для терцев и кубанцев, одно для оренбуржцев и уральцев и одно для сибирских казаков всех войск.

Харламов был поддержан кадетами и трудовиками. Гучков отстаивал предложения октябристов и полагал при этом, что «Дума должна быть совершенно свободна в выборе казачьих представителей», ибо последние «должны рассматривать казачьи интересы с точки зрения государственных интересов, а не специально казачьих…». От имени умеренно правых Гучкова поддержал граф Бобринский 2-й, признавший право на участие в комиссии лишь за казаками из правых партий, а не от казачьей группы. Лишая права рекомендации казачью группу, Бобринский счел долгом расшаркаться пред казачьими войсками, которые «служат самым сильным оплотом нашему государю от врага внешнего и еще более лютого – врага внутреннего». Пуришкевич, от имени правых, поддержал Гучкова, полагая, что все члены Думы «в достаточной степени осведомлены о нуждах казачьих».

Напрасны были возражения Харламова и Бардижа. Последний доказывал, что правые должны голосовать за казачьих кандидатов, если они искренно, устами Бобринского, преклоняются пред казачеством. Дума приняла предложение октябристов и избрала (11 декабря 1907 г.) двух донцов: Кадацкова и Кирьянова, терца Тихонова и оренбуржца Шеметова. Последний был прогрессистом, Тихонов – октябристом, а оба донца – правыми. Смысл голосования заключался в том, что правооктябристская Дума не пустила в комиссию по государственной обороне левых донцов. Такова была благодарность правительства и правых за жертвы, понесенные казачеством в эпоху революции 1904–1906 гг. Революция была подавлена руками казачества, и с ним можно было не церемониться.

Общий вопрос о судьбе казачества неоднократно возникал перед 3-й Думой, иногда по случайным поводам, в связи с каким-нибудь законопроектом, иногда же пытались его поставить казачьи депутаты, главным оратором коих был неизменно донской депутат Харламов.

При обсуждении вопроса об обеспечении лошадьми при мобилизации казаков 3-й очереди, во время прений, граф Бобринский (Тул. губ.) высказал мысль, что надо принять и эту частную меру, так как неизвестно, сможет ли в скором времени Государственная дума пересмотреть все положения о казаках. Он заявил, что фракция умеренно правых «конечно, не стремится к тому, чтобы «приравнять казачьи войска ко всему населению Российской империи». Он отметил также, что одно Донское войско израсходовало за 1804–1907 гг. на мобилизацию 9 000 000 руб. войскового капитала.

Социал-демократ Полетаев высказался от имени фракции «в интересах самого же казачества» за «уничтожение казачества, как военной касты» и за «подведение казаков по отбыванию воинской повинности под общий закон». Поэтому с.-д. фракция голосовала против «предложенного здесь частичного улучшения положения казаков за счет населения, проживающего на казачьих землях».

Представитель Дона Харламов в большой речи указал на хозяйственное расстройство казачьего населения, явившееся результатом нарушения прав и преимуществ казачества, особенно же в области земельной, результатом усиления военной тяготы, падающей на казачество, уничтожение самоуправления и самодеятельности Дона.

Марков 2-й заявил, что «казаки существуют не только для того, чтобы им хорошо жилось, но и для того, что они должны защищать страну», и что казак, который сидит на казенной лошади с казенным вооружением, будет не казак, а драгун, гусар, «все что угодно, но это не будет казак».

Донской депутат И.Н. Ефремов и кубанский – Бардиж поддержали Харламова. Последний, отвечая Маркову 2-му, заявил: «Казак создался на воле, свободе, он создался на окраинах Российского государства, он грудью отстаивал границы государства. Казак вольно служил и бился с неприятелем. Это теперешнее государство сделало казака драгуном, гусаром… Если служба казачьего войска нужна государству, то государство не может доводить часть населения до такой степени, чтобы она окончательно разорилась…»

Сущность обсуждавшегося законопроекта, внесенного Военным министерством еще во 2-ю Думу, заключалась в мобилизации части лошадей, принадлежавших невойсковому населению области, когда происходила мобилизация казаков, которые, по закону, не обязаны были содержать их в мирное время[792].

При первом же обсуждении бюджета 3-й Государственной думой было принято, без прений, предложенное бюджетной комиссией пожелание, касавшееся казачества. Оно было формулировано следующим образом: (п. 8). «Немедленное введение в казачьих областях широкого местного самоуправления на выборных началах; выделение из веденья военного управления гражданских, культурных и экономических вопросов казачьей жизни с передачей их органам местного самоуправления и изъятие органов гражданского управления из ведения Военного министерства»[793]. Это пожелание, принятое по требованию казачьих депутатов, стало программою Думы в казачьем вопросе».

Вопрос о казачестве был поставлен пред 3-й Думой в полном объеме, впервые, при обсуждении сметы Главного управления казачьих войск в 1910 г. По этому вопросу успели высказаться лишь докладчик бюджетной комиссии Звегинцев, из донцов – Харламов и Петров – и оренбуржец Шеметов. Однако Дума торопилась с рассмотрением бюджета и ограничила речи 10-минутным сроком. Поэтому депутаты Войлошников, Лисичкин, Кирьянов и Маньков протестовали против этого постановления и отказались говорить. «Голос Забайкальского казачьего войска будет услышан вами через ваши головы в другое время», – сказал Войлошников.

Звегинцев сообщил о скором расформировании Главного управления казачьих войск и признал, что «жизнь казачества далеко не стоит в том положении, в каковом она могла бы стоять». Напомнивши о пожеланиях Думы о введении самоуправления в казачьих областях, Звегинцев добавил: «Понятно, это местное самоуправление должно быть казачьим, потому что в казачьих областях хозяевами могут быть и должны быть только казаки… На иногородних можно смотреть лишь как на пришельцев из соседних областей, живущих там ввиду некоторых своих выгод, но очевидно не как на хозяев войска». Отсутствию самоуправления приписывал Звегинцев печальное состояние войсковых капиталов, смешение управления земскими капиталами с общим управлением войска. По мнению Звегинцева, для выяснения дела о войсковых капиталах нужна была сенаторская ревизия местных хозяйств в войсках.

Необходимо было законодательное отделение местных расходов от общегосударственных. Постепенное развитие тех органов самоуправления, которые должны создаться, должно снять с Военного министерства заботу управления гражданским отделом жизни в казачьих областях. Органы эти должны быть подчинены министерству внутренних дел.

Харламов с радостью приветствовал уничтожение Главного управления казачьих войск. Цитируя юбилейное издание министерства, он доказывал, что «главной заботой этого управления» было «возможно прочное подчинение казачьего населения центральной власти», и с этою целью: «упразднение внутреннего самоуправления казачества», возвышение казачьего чиновничества и превращение его «в исполнителей велений государственной власти, как прежде они были исполнителями решений войскового круга»[794].

Харламов напоминал, что в бюджетной комиссии представители Военного министерства уверяли, что самоуправление и так существует в казачьих войсках, и пожелание Думы основано на недоразумении. Харламов указывал на то, что станичные атаманы не избираются, а назначаются областной администрацией (один из трех представленных кандидатов). Часто бывало, что ряд кандидатов не утверждался, и в станицу посылали атамана по назначению. В хозяйственных вопросах самоуправление не существует, ибо все приговоры станичных сходов идут на утверждение окружного атамана.

Харламов цитировал официальное мнение помощника войскового наказного атамана (от 1899 г.) о том, что «управление гражданской частью в округе фактически перешло к помощнику окружного атамана», но и тот ведет дело формально, ибо число дел и исходящих в окружных управлениях за год доходит до 50 000. Еще ближе, чем окружной атаман, стоят к станичному самоуправлению так называемые «заседатели», бывшие строевые офицеры, незнакомые с законами.

Изложивши историю вопроса о восстановлении земства на Дону с 1882 по 1909 г., Харламов напоминал, что представители Главного управления казачьих войск безмолвно присутствуют в подкомиссии Думы, рассматривающей законопроект о донском земстве, внесенный депутатами. Главное управление, каждый раз, по назначении нового атамана на Дон, запрашивает его мнение о земстве, а атаманы меняются почти ежегодно, – и Управление отговаривается, что не имеет еще отзыва атамана.

Харламов протестовал против утверждения Военного министерства, будто бы «подчинение казачьей общественной жизни гражданскому начальству явным образом отражается на понижении боевых качеств казаков и упадке исконных казачьих традиций». Но это разделение власти гражданской и военной существовало на Дону 50 лет, по Положению 1835 г., и за это время в ряде войн, и на Кавказе, казачество доказывало неизменно свою боеспособность.

Харламов напоминал, что 70 лет уже атаманы назначаются не из казаков, что в руках атамана объединена власть гражданская и военная. «Военное ведомство думает, что, только посадив генералов, сосредоточив власть в руках генералов, оно может сохранить боевую способность казаков…» Харламов доказывал, что это – заблуждение. «Казачье население Донской области обнищало до такой степени, что на нем к 1 июня 1909 г. числится продовольственных долгов войсковому капиталу 3 231 849 руб., а других долгов, лежащих на станичных обществах, тому же войсковому капиталу 1 225 108 руб.». «О какой же доблести вы будете говорить среди нищего, полуголодного населения, которое нуждается в продовольствии». Харламов приводил примеры станиц, в которых было до 50 % и более хозяйств, у которых не имеется достаточно скота и лошадей для ведения хозяйства. В Хоперском округе: станица Федосеевская – 55 % хозяйств; Тишанская – 46 %; Усть-Медведицкий округ: Березовская станица – 62 %; Островская – 35 %; 2-й Донской, исключительно казачий округ: Нагавская станица – 91 %; Верхне-Курмоярская – 65 %, Потемкинская – 75 %; 1-й Донской округ: Терновская станица – 38 %. В станицах, в которых было 92–94 % земледельческого казачьего населения, от 15 до 22 % хозяев не имели совершенно живого инвентаря. «Местное самоуправление, – заключал Харламов, – единственно может прийти на помощь казакам в этом положении».

Харламов требовал уничтожения прежней сосредоточенности казачьих дел в Военном министерстве. 3-я Дума «совершенно правильно поступила, приняв пожелание, чтобы деятельность Главного управления Землеустройства и Земледелия была распространена на казачьи войска». Ряд местных учреждений подчинен соответственным министерствам. «Военное министерство на это не заявляет претензии и вполне правильно, потому что справиться со всем этим оно не в состоянии. Нужно в государстве иметь какой-то правительственный аппарат, который в миниатюре совмещал бы в себе все силы, все стороны всех министерств, имеющихся в Российском государстве, но это – нелепость!..»

Таким образом, идея сосредоточения всех донских дел в едином центральном ведомстве к 1909 г. утратила свой смысл. Когда-то это сосредоточение делало соответственный орган Военного министерства чем-то вроде статс-секретариата по делам некогда независимой Донской республики, позже – автономного Донского края. Теперь идея эта была забыта и центральным ведомством, которое держалось за старый порядок лишь во имя максимального влияния центральной военной власти и чиновничества на донские дела. Но она была позабыта и представителями казачества, которые требовали рассредоточения донских дел, распределения их между ведомствами, во имя правильно понятых, добавим мы, интересов населения.

Харламов указал на еще один, касавшийся Дона, государственно-правовой пережиток. «Казачьи области, – говорил он, – представляют собою в денежном отношении государство в государстве». Он не представлял себе того, что войсковые капиталы войска Донского были, в сущности, остатком государственной казны Донской республики. Но он правильно устанавливал, что «войсковой капитал есть принадлежность всего войска, всего войскового населения данной области». И с основанием протестовал он против того, что казаки ничего не получают из этого капитала на свои нужды по снаряжению на службу. «На эти капиталы, – говорил Харламов, – казаки содержат себя, суды и тюрьмы, туда их сажают; все учреждения гражданского управления; уплачивают жалованье льготным офицерам; уплачивают на содержание военно-учебных заведений, которые для них поставляют офицеров; уплачивают и пенсии офицерам и чиновникам из этого капитала; донские казаки уплачивают и дополнительное жалованье в 18 000 руб. своему атаману и т. д.».

«Я спрошу, – восклицал Харламов, – где, в какой стране есть такое положение, чтобы маленькая часть населения, одна губерния, содержала себя целиком? Между тем, кроме тех небольших субсидий, которые государство дает Донскому войску, мы ничего не получаем. Государство ежегодно берет себе почти 12 000 000 руб. питейного дохода и отдает донским казакам только одну десятую часть согласно вековой привилегии войска; государство берет себе все косвенные налоги и часть прямых – квартирный, промысловый и др., а казачье население все управление области должно оплачивать своими собственными средствами». Правда, часть расходов на общегосударственные нужды была снята с казаков: на войске был оставлен процент расходов, соответствующий проценту казачьего населения. Вышло, что «казаки содержали все для себя на свой счет, а часть, падающая на иногородних, принята на общегосударственный счет». Харламов полагал, что надо идти до конца в этом направлении.

Харламов отвечал, что «Военное министерство, в связи с вопросом о земельной нужде казачества, предложило подробное хозяйственно-экономическое исследование станице казачьего войска, но не нашло у себя ни учреждений, ни лиц, которые могли бы выполнить это исследование…»

«Военному министерству пора уже отрешиться от взгляда на казачьи войска как на военные аракчеевские поселения», – заключал Харламов. Настойчивым заявлением Военному министерству о требованиях казачества Дума «обязала побудить его к скорейшему и немедленному введению самоуправления у казаков…»[795].

Скомкавши прения о казачестве, Дума приняла, однако, пожелание: 1) о немедленном введении в казачьих областях местного самоуправления, 2) о выделении из ведения военного управления гражданских, культурных и экономических вопросов казачьей жизни, с передачею их органам местного самоуправления; 3) об изъятии органов гражданского управления из ведения Военного министерства.

Вопрос о войсковом капитале и о праве государства расходовать из него на предметы, которые оплачивались в российских губерниях за счет казны, возникал в 3-й Думе неоднократно. Между прочим, он возник и тогда, когда обсуждался внесенный Военным министерством законопроект об учреждении полицейской стражи в крестьянских волостях и местечке Ейском укреплении О. В. Д. При этом бюджетная комиссия 3-й Думы предложила 25 % ассигнуемой суммы возложить на войсковой капитал, а 75 % на казну. Комиссия же законодательных предположений предлагала возложить расход целиком на казну. Харламов энергично протестовал против «злосчастной точки зрения Военного министерства» на Донскую область и войсковой капитал, на который возлагается оплата общегосударственных расходов. Харламова поддержал Черницкий. Докладчик бюджетной комиссии заявил, что обычно на войсковой капитал накладывается 45 % расходов по области, в данном же случае лишь 25 %. Однако Дума присоединилась к казачьим депутатам и приняла расход целиком на счет казны[796].

Интересно отметить, что от обеих спорящих сторон, от министерства и от казачьих депутатов ускользал истинный смысл войскового капитала. Харламов считал войсковой капитал достоянием казачьего войска, приравнивая его к земским капиталам. Военное министерство, привыкшее самовластно распоряжаться местными капиталами казачьих войск, пыталось присвоить государству войсковой капитал, подобно тому как войско присвоило себе значительную часть станичных капиталов. С точки зрения интересов войска был прав Харламов. Исторически было право, хотя и не подозревая этого, Военное министерство, ибо войсковой капитал был остатком государственного бюджета, государственных средств Донской республики. Частично войсковой капитал предназначался на нужды, указанные в законах 1835 и 1869 гг., но в целом это был исторический пережиток, остаток финансовой автономии войска, как края, вошедшего в состав империи со своим бюджетом, со своим государственным достоянием.

В эпоху 3-й Думы донским депутатам удавалось проводить мысль, что войсковой капитал есть местный, земский капитал. Поэтому, например, 28 февраля 1909 г. было высочайше утверждено Положение об отнесении расходов по тюрьмам в Донской области целиком на счет казны[797].

Независимо от донских дел 3-й Думой принят был проект закона об улучшении земских и городских финансов, согласно которому были приняты на счет государственного казначейства расходы, относившиеся до тех пор на денежные земские повинности. Среди них в Донской области отошли к казне расходы: по содержанию местных учреждений по крестьянским делам, по содержанию статистических комитетов, по содержанию мировых судебных установлений; по отоплению и освещению атаманского дворца и тюрем в станицах и г. Новочеркасске, по разъездам разного рода официальных лиц, перевозке арестантов и т. п.[798]

Иногда казачеству наносились удары и слева, причем наносившие их исходили из демократических соображений и протестовали против казачьих привилегий, даже и тогда, когда вопрос, собственно, шел о ликвидации их. В заседании 18 марта 1909 г. депутат Кузнецов (с.-д.) высказался против возмещения забайкальскому войску убытков от введения винной монополии, спрашивая, почему за пропинационное право платят баронам и казакам, а крестьянам не платят. Его поддержал ряд депутатов, и вопрос был отложен Думою впредь до внесения законопроекта о вознаграждении сельских обществ за потерю прав винной торговли[799].

В области управления на Дону были проведены некоторые реформы в эпоху 3-й Думы. Не все они имели одинаковое значение, но ни одна из них не изменила положения края или казачества сколько-нибудь серьезно. Перемены коснулись и центрального управления казачьими делами, и создания новых судебных и административных учреждений, и отчасти личных прав казачества. Наконец, 3-я Дума приняла закон о донском земстве и законы о казачьем самоуправлении в других войсках, оставшиеся, впрочем, без исполнения.

В эпоху 3-й Думы, под влиянием критики, направленной против Главного управления казачьих войск, помощник военного министра заявил в бюджетной комиссии Думы, что Главное управление будет расформировано, а дела, в нем сосредоточенные, будут распределены между остальными главными управлениями министерства.

Действительно, реформа эта была осуществлена в 1910 г., Главное управление казачьих войск было расформировано, а взамен его в составе Главного штаба учрежден был Отдел управления казачьими войсками, заведовавший преимущественно гражданским управлением в этих войсках. По существу же, однако, ничто не изменилось от перераспределения дел между различными учреждениями министерства. Как мы увидим далее, политика Военного министерства в отношении казачьих войск и областей осталась та же, что и раньше. Это особенно хорошо показала история с законопроектом о донском земстве.

Между Думой и Военным министерством все время шла борьба по вопросу о казачестве.

Военный министр внес в 3-ю Думу проект об учреждении должности помощников войскового наказного атамана Войска Донского. Мотивировалось это затруднительностью атамана во всех административных вопросах. Комиссия по направлению законодательных предположений, а за нею и Дума нашли, что с учреждением земства на Дону положение атамана значительно облегчится по части гражданской. Что же касается помощника до военной части, то лишь такие большие округа, как Киевский и Варшавский, возлагают многочисленные обязанности на командующего войсками и его помощника, область же Войска Донского несравнима с этими округами по количеству войск[800]. Учреждение должности помощника атамана по военной части признано было излишним.

Из административных учреждений были созданы на Дону сыскные отделения: 23 июня 1908 г. отделение 2-го разряда в Таганроге и 3-го разряда в Новочеркасске; а 24 мая 1912 г. – 2-го разряда – в составе Ростово-Нахичеванского городского полицейского управления.

18 апреля 1909 г. в Думе обсуждался доклад комиссии по судебным реформам по внесенному министром юстиции законопроекту об учреждении окружного суда в Ростове-на-Дону. Докладчиком был Аджемов, указавший, что за последние 25–30 лет, «в юго-восточной России, по всему побережью Черного моря, на северном Кавказе, Донской и Кубанской области доминирующее значение в торгово-промышленном отношении занял Ростов, в котором насчитывается более 150 000 человек населения». От имени бюджетной комиссии просил признать предложение спешным член Думы Кирьянов[801].

15 марта 1912 г. Дума приняла законопроект о распространении действия Городового положения 1892 г. на г. Новочеркасск. В отношении дел городского общественного управления город изымался из ведения Военного министерства и переходил в ведение Министерства внутренних дел. До образования Думы и до установления ей оценочного сбора, временно, ценз для избирателей устанавливался в 1000 р. (по земскому сбору). Сохранялись в пользу Новочеркасска следующие сборы: 1) поземельная пошлина, взимаемая с лиц невойскового сословия за дворовые места в г. Новочеркасске; 2) сбор с крепостных актов, устанавливающих переход недвижимых имений от одного лица к другому, когда те лица невойскового сословия[802].

В отмену былых привилегий неплатежа казаками податей и налогов, ст. 11-я законопроекта гласила: «Установить в г. Новочеркасске с лиц войскового сословия, не исключая и казаков, принадлежащих к торговому обществу, взимание сборов на удовлетворение городских потребностей на общих для остальных городских обывателей основаниях».

Ст. 12-я разрешала всем лицам, имеющим по закону право селиться в пределах области Войска Донского, приписываться к состоянию городских обывателей Новочеркасска на основании действующих узаконений. Заведование сословным управлением купеческого и мещанского обществ было временно возложено на городскую управу[803].

Уже 24 мая 1912 г. пришлось избрать согласительную комиссию по законопроекту о городском управлении г. Новочеркасска. В нее избраны были: Захарьев, Черницкий и Харламов. 4 июня Думе было доложено, что согласительной комиссией было достигнуто единогласное заключение.

Закон о применении к Новочеркасску Городового положения 1892 г. был высочайше утвержден 16 июня 1892 г. Несмотря на поправки, внесенные в Положение 1892 г. Государственным советом по настоянию правых кругов донского дворянства, последние решительно протестовали против нового закона. Вдохновляемая правыми местная администрация затеяла организованные протесты, плебисциты и ходатайства о неприменении закона, прошедшего через обе палаты и уже получившего санкцию верховной власти. Но то, что удалось 30 лет назад с земством, оборвалось в 1912 г. Закон о городском управлении Новочеркасска был введен в действие.

В области забот об экономическом благосостояния казачества, помимо выступлений донских депутатов с заявлениями о тяжком положении казачества, можно отметить следующие факты. 3-я Дума, при рассмотрении сметы Главного штаба на 1912 г., высказала пожелание, чтобы военное ведомство безотлагательно озаботилось выяснением причин упадка благосостояния казачьих войск и приняло меры к его поднятию.

В декабре 1911 г. было разрешено отпустить до 500 000 рублей на оказание продовольственной помощи пострадавшему от неурожая казачьему населению 1-го и 2-го Донского и Усть-Медведицкого округов области Войска Донского[804].

По инициативе Государственного совета возник законопроект об улучшении материального положения казаков области Войска Донского, но был снят с очереди, так как инициаторам его было свыше указано на нежелательность возникновения этого вопроса.

В области народного образования на Дону надо отметить основание на Дону первого высшего учебного заведения, Политехнического института в Новочеркасске[805]. Основанию его предшествовала долгая и упорная общественная агитация всего Юго-Востока (Дона, Кубани, Черноморья и Приазовья). Как и в вопросе с судебной палатой, выдвигалась кандидатура г. Ростова-на-Дону, обладавшего рядом заводов, фабрик и железнодорожных мастерских. В Новочеркасске имелось лишь 2 маленьких механических мастерских. Но правительство, не колеблясь, решило вопрос в пользу Новочеркасска, придавая основанию института характер «награды» казачеству за службу в 1905–1906 гг. На самом же деле оно руководилось чисто полицейскими соображениями о сравнительной благонадежности городов с точки зрения политической.

Только 3-я Дума, в 1909 г., разрешила применять к донским дворянам общие правила о выдаче паспортов, то есть установила право областного дворянского депутатского собрания выдавать бессрочные паспортные книжки неслужащим дворянам и дворянкам при выезде их за пределы области. До сих же пор действовал устав, согласно которому лица войскового сословия получали паспортные книжки из станичных правлений и сроком только на 1 год. Это напоминало донским дворянам об их служебной роли и о принадлежности их к служилому закрепощенному казачеству. Дума согласилась с ходатайством дворянского депутатского собрания и нашла, что этот порядок в отношении неслужащих дворян и, в особенности, дворянок был ни на чем не основан[806].

Однако Государственный совет не согласился с думским проектом, и он был передан в согласительную комиссию. В последнюю от Думы избраны были 6 депутатов, среди них Кирьянов, Захарьев, Нырков и Черницкий[807]. В конечном счете Государственный совет отверг законопроект о дворянских паспортах.

Не отказавши в раскрепощении неслужилому донскому дворянству, 3-я Дума приняла законопроект, внесенный военным министром, об изменении статьи 106 Устава о паспортах. Этим законопроектом предоставлялось право казакам, не принадлежащим к служилому составу, пользоваться отпуском из станиц до 5 лет. До тех пор они пользовались этим правом лишь в течение 1 года. Комиссия по государственной обороне, а за нею и Дума, признали возможным предоставить более продолжительный срок отлучек и казакам запасного разряда, а также неспособным к службе и способным к труду[808].

В отношении казачьей службы Дума разрешила вопрос о так называемой «наемке». Военный министр внес в 3-ю Думу законопроект об отмене статьи 491 Устава воинской повинности, на основании которой в казачьих войсках можно было производить обмен между казаками обязанными и необязанными, согласно разверстке, идти на службу. Общий же закон разрешал замену одного лица другим лишь в пределах семьи. Дума, считая, что богатые казаки нанимают вместо себя бедных, часто менее образованных, часто больных, отменила ст. 491 (право наемки)[809].

Военный министр внес в 3-ю Думу законопроект о перенесении времени зачисления казаков в служилый состав с января на октябрь. В заседании 28 мая 1912 г. Дума, по просьбе Харламова и 30 членов Думы, передала вопрос слова в комиссию по государственной обороне, как связанный с рядом других вопросов казачьей жизни[810].

Закон 26 февраля 1910 г. установил переселение избытка населения других округов области в Сальский на войсковые запасные земли.

Глава 50

Вопрос о самоуправлении в казачьих областях. Законопроект о донском земстве. Анкета о земстве на Дону. Принятие Думой законопроекта (1912)

Самым важным для казачества вопросом в эпоху 3-й Думы был вопрос о земстве, о самоуправлении в казачьих войсках. Наиболее драматически проходил вопрос о земстве на Дону. Вокруг этого вопроса шла долгая и упорная борьба, кончившаяся победою реакционных элементов Государственного совета. Не лучше была участь вопроса о самоуправлении и в других войсках, хотя Дума и поддержала казачьих депутатов.

Казачья группа внесла в 3-ю Думу 17 декабря 1908 г. законодательное предположение об устройстве местного самоуправления в казачьих войсках. 26 мая 1909 г. Дума передала его в комиссию по местному самоуправлению. Согласно предложению комиссии, Дума (5 июня 1910 г.) признала это предположение желательным.

При рассмотрении в 1909 г. сметы Главного управления казачьих войск докладчик бюджетной комиссии Звегинцев указал на смешение в войсковых расходах – расходов войскового, земского и административного характера. Поэтому бюджетная комиссия «полагала желательным немедленное введение в казачьих областях местного самоуправления, что, само собой, должно выделить группу расходов земско-хозяйственного характера и открыть источник, из которого они должны быть покрыты, выделение из ведения военного управления гражданских, культурных и экономических вопросов казачьей жизни с передачею их органам местного самоуправления и изъятие органов гражданского управления из ведения Военного министерства…». Очевидно, добавил Звегинцев, что это дело для многих войск очень близкого будущего…[811]

При обсуждении проекта астраханского земства (16 января 1912 г.) Шингарев указывал на то, что нелепо оставлять без земства казачьи земли, вкрапленные в губернии Астраханскую и Оренбургскую, лишая этим благ самоуправления 28 000 чел. казачьего населения в Астраханской и 485 000 чел. в Оренбургской губернии. Шингарев ссылался на пример соседства земских губерний с Донской областью, откуда в них заносятся эпидемии, сибирская язва, чума и т. п.

Шингарев справедливо указывал, что совершенно ложна ссылка правительства на то, будто бы «Положение 12 июня 1890 г., как показал опыт применения его в области Войска Донского, совершенно не соответствует своеобразному укладу жизни, нуждам и особенностям административного устройства казачьих войск». Шинкарев был прав, ибо донское земство просуществовало на Дону с 1876 по 1882 г. по сепаратному закону 1875 г., а вовсе не 1890 г.[812]

При обсуждении проекта оренбургского земства член Думы Гродзицкий указал, что введение земства в этой губернии тормозилось с 1863 г. существованием на территории губернии Оренбургского казачьего войска. Устроенные в эпоху 3-й Думы местные совещания высказались против земства, и сами казаки не пожелали введения общего земства на территории всей губернии, а центральное военное управление высказалось против введения земства на территории казачьей. Поэтому при составлении законопроекта пришлось выделить казачью землю из территории губернии[813]. Введенные по думской инициативе в губерниях Астраханской и Оренбургской земские учреждения не были распространены на казачьи территории (войска Астраханского и Оренбургского).

Теоретически лучше обстоял вопрос о земстве для сибирского казачества. В принятом 15 марта 1912 г. законопроекте о распространении земского Положения на губернии Тобольскую, Томскую, Иркутскую и Енисейскую и Забайкальскую области были приняты во внимание начала, принятые в проекте о донском земстве. От казачьих станиц, как и от волостей, избиралось по одному гласному[814]. Но уже 5 мая 1912 г. Государственный совет отклонил законопроект о земстве в Сибири. Сибирское казачество осталось без самоуправления[815].

3 апреля 1908 г. в. Думу было внесено законодательное предположение за подписью 77 членов Думы о распространении на область Войска Донского земского Положения 1890 г.[816]

Представитель Военного министерства в заседании 19 ноября 1908 г. заявил, что ведомство не встречает принципиальных возражений против введения земства на Дону, но считает неприменимыми к нему основные начала Положения 1890 г. и потому берет на себя разработку особого законопроекта, в основание которого будут положены, во-первых, всесословность земства, во-вторых, преимущество в земских учреждениях казачьего населения и согласование земского Положения с бытом и особенными повинностями казаков.

Военное ведомство собиралось похоронить проект донского земства по 1-му разряду. Поэтому в полной уверенности, что казачество выскажется против земства, оно предписало устроить на Дону анкету о земстве. К предложению этому с крайним сочувствием отнесся войсковой наказной атаман генерал-лейтенант А.В. Самсонов, но зато с крайним несочувствием – войсковая администрация. Не были разрешены устные собеседования интеллигенции с населением. Запрещалось перепечатывать брошюры о земстве И.П. Белоконского, В. Голубева и др. Распространение газет, писавших о донском земстве («Донская жизнь»), в станицах преследовалось.

Техника опроса выработана была областным правлением. Окружные атаманы и начальники должны были вызвать в окружные управления по 2 человека от станиц и устроить с ними собеседование о земстве. Эти представители, в свою очередь, должны были «поговорить со своими одностаничниками» и, на основании полученных сведений, разъяснить им значение земских учреждений. Затем областным правлением была составлена и отпечатана в 10 тыс. экземпляров «записка» – «О земстве на Дону», которую атаманы должны были раздать «грамотным, толковым и домовитым выборным домохозяевам». Последние должны были «поделиться своими суждениями не только среди выборных, но и с другими гражданами станицы». После такой подготовки окружные атаманы должны были созвать станичные сборы «с возможным участием в них самих окружных атаманов», и на этих сборах уже должен был решаться вопрос, быть или не быть земству.

«Ознакомление» с земством сделано было окружными атаманами в духе, противном и враждебном земству. Довольно враждебна земству была брошюра, утверждавшая, что причиною упразднения земства в 1882 г. были «вскоре (по введении) обнаружившиеся недостатки земского самоуправления»; что будто бы «от земского самоуправления казаки отказались сами», так как «не захотели управлять земским делом через своих выборных», «и правительство исполнило их желание…». Авторы записки отмечали «увлечения со стороны гласных прежних земских собраний, слишком широко и нерасчетливо, быть может, поведших земское хозяйство», и эти увлечения не могли быть остановлены вовремя, потому что деятельность бывших земских учреждений «не подчинялась надзору войскового наказного атамана»; теперь же, успокаивали авторы, во вновь выработанном проекте земского положения «эти недостатки устранены, а интересы населения ограждены в достаточной степени подчинением проектируемых земских учреждений надзору войскового наказного атамана»[817].

В «Областных ведомостях» и издававшемся при «Ведомостях» журнале «Хозяйство на Дону» печатались откровенные статьи против земства. Здесь утверждали, что «покойное земство не развилось и погибло вследствие неумелости его первых руководителей, не умевших обратить своего внимания на коренной консервативный дух казачества…». «В гласные посылались тогда в большинстве худшие элементы… люди заведомо нетрезвые, бездомники…» «Раскладка денежных повинностей по округам – самое больное место в деятельности покойного земства на Дону, подорвавшее к себе доверие местного населения, и надо стараться не повторить этой ошибки…» «Допускалась в 1880-х гг. произвольная и бесцеремонная земская самообманчивость (?), чтобы насолить начальству!..»

Авторы статей уверяли, что при земстве «иногородний» окончательно «сядет казачеству на шею», стращали расходами на содержание одной областной и девяти окружных земских управ. Областной агроном Шумков печатал (в октябре и ноябре 1908 г.) в «Хозяйстве на Дону», свой собственный земский проект, утверждая, что земству (по проекту комиссии ген. Грекова) «нет дела до самых насущных нужд казачества, ему нет дела до содержания общественных жеребцов, конноплодовых табунов и отвода для них земли; между тем при предлагаемом мною земстве именно перечисленным насущным потребностям будет уделено главное, если не исключительное внимание…». Если вспомнить, как ненавидело казачество навязанное им станичное коневодство и общественных жеребцов, ложившихся тяжким бременем на казачий бюджет, то можно понять, как приятно было бы казакам «земство», работающее исключительно на жеребцов, о которых Ф.Д. Крюков остроумно заметил, что «войсковая администрация начинается войсковым атаманом и кончается станичным жеребцом».

По мнению Шумкова, не надо было тратить много денег на содержание земских управ, так как «можно только несколько усилить состав нынешних окружных управлений» (административно-полицейских органов) да устраивать при них и при областном правлении «ежегодные собрания гласных от станичных обществ, которые, совместно с окружными атаманами и областным правлением, и будут обсуждать все казачьи надобности… Для нас, казаков, войсковое хозяйство и свои казачьи дела и надобности куда поважнее общеземских», то есть жеребцы важнее медицины, школ, дорог и т. д.

Казачество (встретило вопрос о земстве с глубоким недоверием. Кривянская станица категорически отказалась от сношений с черкасской окружной администрацией и от участия в предварительных «совещаниях», опасаясь, что уполномоченного подкупят или свяжут и, так или иначе, заставят подписать то, чего станица не знает.

Под влиянием агитации начальства ряд станиц Хоперского округа[818] без баллотировок, «единогласно», постановил приговоры против земства. В других станицах, наоборот, несочувствие начальства введению земства заставило дружно голосовать за земство. «Эх, ваше благородие, – заметил один выборный станичному атаману, – недаром что-то ты хвостом от земства отмахиваешься…»

Несмотря на пропаганду начальства против земства, большинство станиц высказалось в пользу земства. По официальным данным, 65 % станичных сборов категорически заявили о необходимости скорейшего введения земского учреждения, 10 % дали уклончивый ответ, и лишь 25 % нашли введение земства нежелательным. Таким образом, за необходимость земства высказались последовательно три войсковых наказных атамана: К.К. Максимович, князь Одоевский-Маслов и генерал Самсонов; в 1895 г. – высказалось областное правление совместно с областным распорядительным по земским делам комитетом (1899); помощник наказного атамана генерал-лейтенант Греков; областной и все окружные сельскохозяйственные комитеты (1904); избирательные собрания для выбора мировых судей; целый ряд станиц; много раз – областное дворянство; наконец, Государственная дума 3-го созыва (1908). Теперь анкета дала подавляющее большинство станичных приговоров за земство. Оставалось ввести земство.

Вместо этого, как только выяснились результаты опроса, сочувствовавший земству войсковой наказной атаман Самсонов был отозван с Дона и послан в Туркестан. На его место был назначен командир Корпуса жандармов барон Ф.Ф. фон Таубе, принципиальный противник самоуправления. Приехавший на Дон жандармский атаман заявил, что причина экономического оскудения казачества – казачья леность.

В комиссии Государственной думы представителю Главного управления казачьих войск генералу Котляревскому был задан вопрос об отношении ведомства к земской реформе, напоминая, что сводка станичных приговоров уже доставлена в Главное управление. Котляревский ответил, что «население области – это только одна сторона, заинтересованная в вопросе, а имеется еще и другая, не менее заинтересованная сторона: войсковое начальство, которое еще не высказалось». Кроме того, помощник начальника Главного управления казачьих войск заявил, что разрабатываемый комиссией Думы проект комиссии генерала Грекова (на основании земского Положения 1890 г. с соответствующими изменениями) «совершенно неприменим к Донскому краю» и что Главное управление предложило войсковому начальству «выработать новое земское положение». Поэтому представитель ведомства предложил подкомиссии о донском земстве приостановить рассмотрение вопроса о введении земства на Дону до выработки Военным министерством нового проекта. Думская комиссия с негодованием отвергла этот проект.

Этим временем министерство затребовало у фон Таубе «общее заключение по вопросу о введении земства». 18 октября 1909 г. донской группе членов Совета и Думы начальник Главного управления казачьих войск генерал Горф сообщил, что «данные, добытые анкетой, необходимо согласовать с мнением последнего времени, каковая задача и лежит на областной администрации». Барону фон Таубе было написано, что «Военное министерство просит войсковое начальство ускорить представление проекта земского управления в области. Если же введение земских учреждений (на каких бы то ни было началах) является в настоящее время невозможным, то необходимо в доказательство этого представить веские, по возможности основанные на точных данных соображения»[819]. Жандармский генерал привык, конечно, понимать и гораздо более тонкие намеки, чем тот, который делало ему министерство. В дальнейшем, как мы увидим из прений, происходивших в 4-й Думе, министерство попыталось конкурировать с Думою в создании своего проекта о земском «самоуправлении» на Дону. Пока что было сделано все, чтобы затянуть дело с донским земством года на четыре, до конца полномочий Думы 3-го созыва[820].

С 1909 г. связано мимолетное существование Войскового совещательного собрания, пародии на войсковой круг. То же самое, несколько ранее, произошло на Кубани. В 1906 г., по настоянию кубанцев, состоялось высочайшее повеление – «предоставить казакам самим решить свой казачий – земельный вопрос». Повеление это состоялось в промежутке между 1-й и 2-й Думами и имело определенную политическую цель. Во исполнение его было созвано и заседало с 1 по 17 декабря 1906 г. в Екатеринодаре Совещательное собрание, коему дали на месте название Войсковой рады кубанского казачьего войска. В состав Рады вошли 506 депутатов, избранных, по два от каждой станицы, всем населением мужского пола с 21-летнего возраста. От имени Рады благодарил наказного атамана Н.И. Михайлова историк кубанского казачества Ф.А. Щербина за воскрешение старого казачьего обычая – вершить свои местные казачьи дела всем войском, в данном случае в лице его выборных представителей. Работа Рады посвящена была земельному вопросу. Председатель Рады, Щербина, заявил в прощальной речи: «Казаки готовы проявить творческую силу и создать самоуправление на широких основах братства и трудового начала…» Он просил «Батьку Отамана» не упустить случая «превратить первую казачью Раду в постоянную».

Но желанию казачества не суждено было осуществиться. Кубанская Рада, даже с совещательным голосом, не созывалась более. Что касается Дона, то Военный совет 19 февраля 1907 г. положил: предоставить войсковому наказному атаману право, по окончании подготовительных работ в областном правлении, созвать в г. Новочеркасске представителей всех казачьих станиц и, составив из них войсковое Совещательное собрание, приступить, совместно с ними, к решению вопроса о распределении между станицами войсковых запасных земель. Таким образом, не разрешение аграрного вопроса на Дону, а лишь помянутая выше узкая задача была поставлена пред выборными донского казачества.

Дело затянулось, и «положение» Военного совета осуществлено было лишь в атаманство Таубе, не без задней мысли услышать на Совещании голоса казаков против земства. 8 декабря 1909 г. работы Совещательного собрания были открыты и продолжались до 20 декабря 1909 г. Таубе подчеркнул в своей речи, что обсуждаться может лишь вопрос о разделе войсковой земли. В Совещании участвовали 187 представителей от станиц и создали проект распределения части войскового земельного запаса. Представитель станицы Константиновской А.А. Назаров выразил, при закрытии круга, надежду «на восстановление старинного казачьего войскового круга».

На войсковой «хлеб-соли» произошли выступления представителя Новочеркасской станицы В.М. Маркова и областного предводителя дворянства А.П. Леонова, показавшие расхождение их во взглядах на донские дела. Марков говорил о взаимно-доверчивом обмене мыслей между атаманом, представителем царского правительства и выборными людьми от казачества и желал, чтобы Совещания, если они будут дозволены, могли касаться и других неотложных краевых нужд. Намекая на донских депутатов 3-й Думы и называя их «непрошеными радетелями», не понимающими духа казачьего, он называл вредными их проекты об устройстве казачьего быта (то есть о земстве на Дону). Марков ходатайствовал о прекращении деятельности в области Крестьянского банка; о невзимании с казаков налогов – подоходного, квартирного и других прямых налогов; о нежелании перехода области из Военного в Министерство внутренних дел.

А.П. Леонов предлагал ходатайствовать о том, чтобы Совещания были периодически-постоянными и присвоить им имя войскового круга в память исторического войскового круга. Вместе с тем А.П. Леонов указал на необходимость улучшить экономическое благосостояние казачества и не придавать значения вопросу о том, какое ведомство будет ведать гражданскую жизнь казачества[821]. Как мы видим, в речах этих выразились два течения, боровшиеся в среде донского дворянства. Одно – стоявшее за обособленность казачества, но не на исторической основе вольного Дона, а на основе закона 1835 г.; и другое, желавшее раскрепощения казачества и гражданских прав для него.

Выработанный комиссией по местному самоуправлению проект донского земства был доложен Думе 30 января 1912 г. И.Н. Ефремовым, которого выдвинула донская группа, как энергичного многолетнего поборника донского земства[822].

Начальник Главного штаба Михневич напомнил Думе об особом законопроекте, который с ноября 1908 г. вырабатывало Военное министерство и который в январе 1912 г. находился в Военном совете, с тем чтобы затем быть представленным в Совет министров. Поэтому Михневич высказался против думского законопроекта, ибо он не был «согласован с видами военного ведомства на этот вопрос».

Ефремов напомнил историю 4-летней разработки проекта о донском земстве, указал на явное нежелание правительства поддержать основные начала, одобренные Думою, и поэтому просил рассмотреть проект думской комиссии.

В третьем чтении проект поступил в Думу и был принят без прений 15 февраля 1912 г., с незначительными поправками Захарьина. Дума утвердила как законопроект о распространении земского Положения на область Войска Донского, так и Правила о применении к области Положения о земских учреждениях и Устава о земских повинностях.

«Проект закона о распространении действия Положения о земских учреждениях на область Войска Донского», в окончательной редакции, был принят Думою 9 марта 1912 г. Согласно этому законопроекту, на область распространялось действие Положения о губернских и уездных земских учреждениях (Св. зак. Т. II) и Устава о земских повинностях (Св. зак. Т. IV. 1899). Для введения земских учреждений формировались временный областной комитет и временные окружные комиссии. Комитет должен был быть в составе: председатель – войсковой наказной атаман; члены – члены Донского областного распорядительного комитета, советник областного правления (по назначению атамана); непременный член областного по крестьянским делам присутствия и председатель Черкасского съезда мировых судей. В каждом округе окружная комиссия по введению в области земских учреждений должна была, под председательством окружного предводителя дворянства, состоять из окружного атамана или окружного начальника; члена окружного по крестьянским делам присутствия, по назначению этого присутствия; члена окружного распорядительного комитета, по назначению войскового наказного атамана, и мирового судьи, по назначению съезда мировых судей; а в тех округах, в окружных городах которых введено Городовое положение, также городского головы. Во временной комиссии Сальского округа должен был председательствовать предводитель дворянства I Донского округа.

Временные окружные комиссии должны были составить списки лиц, имеющих право участия в избирательных собраниях и съездах, а также ведомости станичным казачьим и сельским крестьянским обществам. Открытие станичных сборов и волостных сходов для избрания гласных возлагалось на обязанность участковых мировых судей. Они же должны были разъяснять членам сбора или схода земское Положение и их обязанность по избранию гласных, а также все возникающие при выборе гласных недоразумения. Приговоры станичных сборов об избрании в первый раз земских гласных от станиц, а также заявления частных лиц о неправильностях, допущенных на этих сборах, должны были представляться войсковому наказному атаману, который, усмотрев из представленного ему выборного производства существенные нарушения законного порядка при выборах или получив о том заявление, передавал бы дело на разрешение временного областного комитета.

Впредь до поступления сумм, назначенных на содержание земских управ, на этот предмет должны были расходоваться средства, назначенные на содержание областного и окружных распорядительных комитетов. При недостатке этих средств областная земская управа могла отпустить заимообразно потребную сумму из общей наличности земских сборов, а при недостатке и этих средств сделать, по уполномочию областного земского собрания, временное позаимствование из состоящих в ведении земства особых капиталов с возвращением из первых поступлений сбора, назначенного на содержание управ.

Передавались в ведение земских учреждений О. В. Д., состоявшие в ведении областного правления: областная и окружные больницы, областная аптека и бактериологическая станция в Новочеркасске, с уплатою войску со стороны земства 62 585 руб. за больничные здания. Передавались также земству дела, находившиеся в ведении числившихся по областному правлению – войскового гидротехника, техника по рыболовству, областного агронома, специалистов по сельскому хозяйству, а также участковых ветеринарных врачей и фельдшеров. Таким образом, в 1913 г. должны были перейти к земству помимо того, что перешло в 1882 г. от закрытого земства в наследие распорядительным по земским делам комитетам, также врачебные заведения, которые в 1876 г., при введении первого земства на Дону, ухитрилась удержать за собою местная администрация.

Зато на земские средства было отнесено содержание, в мере действительной потребности, состоявших в ведении областного правления и приказа общественного призрения богоугодных и врачебных заведений и бактериологической станции в Новочеркасске, а также содержание народных начальных училищ в казачьих поселениях в числе существующем ныне, с тем чтобы размер ежегодного отпуска на содержание означенных училищ из земских средств был не менее пособия, назначенного станицам на сей предмет из войскового капитала по смете сего капитала на 1912 г.

При введении земства в 1876 г. неудовольствие казаков было вызвано обложением их земскими сборами. Поэтому законопроект 1912 г. постановлял:

(п. XI) «В пособие станицам по уплате денежных земских сборов с земель станичных обществ обращать ежегодно: 1) суммы войскового капитала в размере внесенных в смету этого капитала на 1912 г. расходов на содержание учреждений» (богоугодных и врачебных) «и училищ, указанных выше; 2) ежегодно отпускаемые из средств государственного казначейства в распоряжение Донского войска 230 000 руб. в вознаграждение за потерю статичными обществами названного войска доходов от разрешения торговли крепкими напитками на станичных землях, и 3) сумму, составляющую долю станичных обществ в том вознаграждении, какое в количестве 1 239 000 руб. ежегодно получает Донское войско за отошедшие от него в доход казны питейные сборы, определяемую через отчисление из этого вознаграждения по 56^3/10 копейки на каждую наличную душу мужского пола казачьего населения в 1912 г.

Суммы, означенные выше, должно было распределять ежегодно между станичными обществами пропорционально числу душ мужского пола казачьего населения, входящего в состав сих обществ, и в частях, не превышающих размера всех (областных и окружных) денежных земских сборов, причитающихся с юртовых (станичных) земель каждого из станичных обществ в отдельности, перечислять в кассы земских учреждений, в уплату причитающихся с тех обществ земских сборов с означенных земель.

В тех же случаях, когда причитающаяся станичному обществу сумма менее общего итога земских платежей, которые падают на принадлежащие станичным обществам юртовые земли, сумму эту обращать в оплату областных и окружных сборов, пропорционально размеру обложения теми и другими сборами» (п. XII).

Таким образом, законопроектом 1912 г. войсковые капиталы не обращались в местные, краевые средства, а оставались достоянием казачьего Донского войска, фактически же, в распоряжении центральной и местной администрации. Никакого казачьего представительного органа для распоряжение этими капиталами не создавалось.

В области не должны были применяться: 1) правила об обязательном приеме больных в больницы общественного призрения (ст. 281 Уст. врач.; Св. зак. Т. XIII); и 2) правила о дорожных капиталах в земских губерниях (п. VIII и XV).

Станичным сборам предоставлялось право назначать избранным от них гласным земских собраний содержание из станичных сумм.

Весьма важным пунктом проекта являлось подчинение земских учреждений в области ведению Министерства внутренних дел. Министру же внутренних дел, по соглашению с военным, предоставлено было организовать все выборное производство и передачу имущества новому земству (п. XVII и XIII).

Правила о применении к области земского Положения и Устава о земских повинностях возлагали на войскового наказного атамана в отношении земских учреждений обязанности, возложенные в земских губерниях на губернаторов. И по всем делам этого рода атаман подчинялся министру внутренних дел (§ 1). Донское областное по городским делам присутствие переименовывалось в областное по земским и городским делам присутствие. Оно должно было состоять под председательством войскового наказного атамана, из старшего помощника войскового наказного атамана по гражданской части, областного предводителя дворянства, управляющего казенной палатой, прокурора Новочеркасского окружного суда, председателя областной земской управы или заменяющих их по закону лиц, непременного члена комитета по управлению г. Новочеркасском и одного члена от областного земского собрания, избираемого сим последним из членов областной управы или гласных собрания и утверждаемого в должности министром внутренних дел. Кроме того, в состав присутствия входил городской голова того города, до которого относилось назначенное к обсуждению дело (§ 2).

Областные земские учреждения приравнивались к губернским, а окружные к уездным земским учреждениям, причем в состав окружных земских собраний обычного состава входили и гласные, избираемые станичными сборами.

Относительно Сальского округа введены были положения, что в нем полагается лишь одно избирательное собрание и один избирательный съезд. В Сальском окружном земском собрании должен был председательствовать предводитель дворянства I Донского округа.

Количество земли, дающее право на непосредственное участие в избирательных собраниях, определено было в 200 десятин.

Окружные гласные от станиц должны были избираться на станичных сборах из числа всех членов данного станичного общества, по одному от станицы. Крупнейшие станицы избирали по второму гласному. Какие именно – должен был определить областной комитет по введению земства, позже это право переходило к областному земскому собранию (§ 7).

Устанавливался некоторый контроль атамана за казачьими выборами. А именно приговоры станичных сборов об избрании земских гласных от станиц, а также заявления частных лиц о неправильностях, допущенных на этих сборах, должны были представляться войсковому наказному атаману, который, усмотрев из представленного ему выборного производства существенные нарушения законного порядка при выборах или получив о том заявление, передает дело на разрешение областного по земским и городским делам присутствия.

Согласно § 10, кроме лиц, указанных в земском Положении, не могли на Дону участвовать в выборах гласных – советники областного правления, начальник штаба войска Донского и его помощник, окружные атаманы и окружные начальники, а также их помощники.

Но закон не отстранял от выборов так называемых заседателей, соответствовавших становым приставам российских губерний.

Интересы войсковой администрации обеспечивались введением представителей войска, по назначению войскового начальства, в ряд учреждений, по одному на учреждение, а именно в окружные земские собрания, в областное собрание; в областную и окружные оценочные комиссии (§ 11, 13, 23, 24). Кроме того, в Черкасском окружном земском собрании должен был участвовать и непременный член комитета по управлению г. Новочеркасском.

На исполнительные должности по земству, кроме лиц, означенных в 79 и 115 Положения о губернских и уездных земских учреждениях, допускалось избрание, большинством не менее двух третей присутствующих в собрании, также лиц, не имеющих имущественного ценза, но получивших высшее или среднее образование, если лица эти проживают не менее одного года в пределах области или округа, по принадлежности, и удовлетворяют прочим, установленным для занятия этих должностей условиям (§ 14).

Помимо потребностей, обычно удовлетворяемых за счет денежных земских повинностей, на Дону были отнесены к ним еще и следующие: 1) содержание мировых судебных установлений; 2) содержание окружных опек; 3) отопление и освещение караулен при пороховых парках в окружных станицах; 4) отпуск дров и соломы для артиллерийских батарей и прочих казачьих частей во время сбора для практического учения; 5) участие в призрении семейств казаков, призываемых в военное время на действительную службу, и семейств казаков, поступивших на службу в военное ополчение (Св. зак. Т. IV; Уст. воин. пов. Ст. 38); 6) пособие государственному казначейству на содержание трех низших сельскохозяйственных школ и школы по виноградарству и виноделию, всего в сумме 12 000 руб. в год, и 7) пособие государственному казначейству на содержание Донского сельскохозяйственного училища в сумме 12 500 руб. в год (§ 15).

Войсковые и станичные земли облагались земским поземельным сбором на общем основании. Однако не подлежали обложению сбором на земские повинности, сверх указанных в статьях 47–55 Устава о зем. повин. (1909) следующие недвижимые имущества: 1) войсковые земли, отведенные для довольствия лошадей донской артиллерии, а также для сбора казачьих полков и команд, выходящих на службу и на практическое учение; 2) войсковые земли, отведенные войсковому Провальскому заводу; 3) юртовые (станичные) земли, отведенные для станичных конноплодовых и строевых табунов; 4) войсковые здания и части их, занятые бесплатно правительственными учреждениями и казармами или их управлениями, и 5) водопроводные сооружения, принадлежащие окружным станицам и содержимые на средства сих станиц (§ 16 и 17).

Согласно § 18, денежные земские сборы с земель станичных обществ должны были уплачиваться этими обществами из собственных их средств. Таким образом, внешне законопроект 1912 г. устанавливал то же положение, что и сепаратный закон о донском земстве 1875 г., столь не понравившийся казакам именно из-за этой статьи. Однако, как мы видели выше, войско должно было субсидировать станицы именно для оплаты сборов с земель. Законопроект устанавливал обязательность земских сборов в порядке обеспечения, установленного статьями 695 и 696 Положения об общественном управлении станиц 1891 г. (Св. зак. Т. II. 1903). Казачьи станичные общества должны были нести натуральные земские повинности на одинаковых основаниях с сельскими обществами (§ 19, 20).

На окружные земские собрания возлагалось производство выборов мировых судей и заседателей окружных опек, а также непременных членов окружных по крестьянским делам присутствий. Выборы непременного члена областного по крестьянским делам присутствия возлагались на областное земское собрание (§ 22).

Принадлежащие войску Донскому имущества, подлежащие оценке, должны были оцениваться на тех же основаниях, как и недвижимые имущества частных владельцев.

Соответственно Положению 1890 г., вместо съездов окружных землевладельцев и городских избирателей (торгового сословия) вводились законопроектом 1912 г. два избирательных собрания, причем в первом должны были участвовать дворяне потомственные и личные, а во втором все прочие избиратели, кроме лиц крестьянского сословия и представителей от станиц, а также представители юридических лиц.

Съезды для выбора гласных от сельских обществ были отменены. Избрание гласных от сельских обществ предоставлено волостным сходам, причем положенный расписанием комплект гласных от сельских обществ из числа избранных должен был утверждаться наказным атаманом, который должен был определять и очередь вступления, и остальных избранных лиц в случае выбытия утвержденных до окончания трехлетия. Чтобы яснее представить земскую «избирательную географию», ниже мы даем расписание числа гласных областного и окружных земских собраний по проекту 1912 г.

Не менее интересной является сравнительная таблица числа земских гласных по Положению 1875 г. и по донскому законопроекту 1912 г., показывающая изменения, внесенные донскими депутатами, сообразно с требованиями казаков, «хозяев края».

Сравнительная таблица общего числа окружных гласныхот разных групп населения области Войска Донского

Из этой таблицы мы видим, что общее число гласных было увеличено на 14 чел. (вместо 301–315 гласных). Число гласных от сельских обществ было урезано на 2 чел. (38 чел. вместо 40), или – что то же – упало с 13,28 % общего числа до 12,10 % окружных гласных. Представители станичного казачьего населения, составлявшие в 1876–1882 гг. значительное меньшинство (42,19 %), превратились теперь в большинство, не очень значительное (50,15 %). Землевладельцы и торговцы потеряли около 7 % (ранее 44,53 % общего числа, в 1912 г. – лишь 37,75 %). Донские дворяне и донские казаки получили значительное большинство над остальными сословиями края (73 + 158 = 231 голос из 315). Таким образом, потомкам завоевателей края и основателей Войска было обеспечено 73,33 % всех голосов. Между тем войсковое сословие не превышало уже 45 % населения Донского края.

Согласно думскому законопроекту, донское земство должно было воскреснуть 1 января 1913 г. Однако 3-я Дума дожила до конца своих полномочий, а Государственный совет не удосужился рассмотреть переданный ему думский законопроект. Дон продолжал оставаться без всякого местного представительства, с разъединенными и враждующими классами и сословиями, под управлением военной администрации.

Глава 51

Результаты деятельности 3-й Думы в отношении Дона и казачества. Выборы и состав донских депутатов 4-й Думы. Законопроекты донских депутатов

В последний раз за время своего существования Государственная дума 3-го созыва вернулась к вопросу о Доне и казачестве в связи с обсуждением бюджета на 1912 г. Смета Главного штаба обсуждалась в заседании 8 мая 1912 г. Докладчик бюджетной комиссии Воейков внес от имени комиссии снова пожелание о скорейшем введении самоуправления в казачьих областях, а также о прекращении пользования Задонской степью для частного коннозаводства.

Харламов отметил прежде всего молчание представителя министерства по вопросу о казачестве и о Доне. Затем он указал, что «в отношении казачьих областей Военное министерство взяло на себя как бы монополию законодательствования и улучшения их жизни и переступило границы, поставленные ему Основными законами и правилами 24 авг. 1909 г., кои были изданы в развитие и разъяснение ст. 96 Зак. осн.». Харламов подтверждал это не только текстом закона, но и многочисленными примерами. Статья 5 правил 24 августа 1909 г. предписывала направлять в общем законодательном порядке законодательные дела, касающиеся гражданского управления казачьих войск и подведомственных военному министру областей, если сии дела не относятся к устройству вооруженных сил империи и к управлению ими. Харламов указывал, что Военный совет продолжал законодательствовать по чисто гражданским делам казачьих областей, несмотря на ясный текст закона и существование законодательных учреждений (Думы и Совета). Так, журналом 20 августа 1909 г. было изменено приложение к статье 687 Учреждения гражданского управления казаков, расписание низшего размера годового жалованья станичных атаманов. Военный совет учреждал, помимо Думы, должности помощника наказного атамана, советника войскового правления, делопроизводителей и даже фельдшериц-акушерок. Таким образом, даже фельдшерицы-акушерки входили в область военного законодательства.

«В отношении казачьих войск это широкое и распространительное толкование статьи 96-й, – заявлял Харламов, – делает решение гражданских и экономических вопросов жизни казаков как бы висящим в воздухе». Помимо параллельного законодательствования Военного совета, Харламов отмечал и то, что Военное министерство осталось глухо к пожеланиям Государственной думы, которые делались 5 лет. Не только Военное министерство не внесло ни одного законопроекта само, но и думские законопроекты встречались со стороны его «систематической обструкционной политикой».

Единственные законопроекты Военного министерства по казачьим делам касались субсидии войсковым капиталам. Но, вопреки думским пожеланием, министерство ничего не делало для действительного улучшения благосостояния казачества. «Наконец, это заставило не только комиссию Думы, но и комиссию Совета поставить на очередь вопрос – нельзя же все время разрешать казачий вопрос субсидиями и пособиями войсковому капиталу… нужно представить казачий вопрос законодательным учреждением во всей широте и полноте». Но в этом отношении «Военное министерство, кроме благих пожеланий и полной готовности на словах, ровно ничего не сделало».

Обращаясь к войсковому капиталу, на который Военное министерство слагало все заботы и все расходы, Харламов с негодованием указывал, что за последние десятилетия министерство упорно старалось превратить войсковой казачий капитал в войсковой государственный, иначе казенный капитал. «В своих замечаниях Военное министерство пишет, что высшее распоряжение этим достоянием, обеспечивающим несение казаками лежащих на них обязанностей, должно по-прежнему принадлежать Военному совету и подчиненным Военному министерству местным войсковым органам».

Напомнивши, что по Положению 1835 г. войсковой капитал был казачьим, Харламов рассказал, как постепенно штатные расходы станичных обществ были сняты с войскового капитала и доля казаков в питейных доходах была уничтожена. Сделано было «под влиянием войсковых атаманов, заявлявших, что казаки живут очень богато, владеют в непомерном количестве землями, рыбными ловлями и другими угодьями и что они сами отлично могут выносить на своих плечах те обязанности, в выполнении которых войсковой капитал обязан им по закону приходить на помощь». При атамане Черткове войсковой капитал смешан был с вспомогательным, назначение которого заключается в выдаче жалованья льготным офицерам и пенсии офицерам и чиновникам Войска.

Харламов указывал, что войсковой капитал несет такие траты, которые никоим образом войсковыми, казачьими, местными не могут быть названы, которые во всей остальной империи всецело и целиком ложатся на средства общегосударственные. Войсковой капитал содержит и войсковой штаб, и артиллерию с жалованьем и довольствием, казаков с покупкой и содержанием лошадей и т. п.; он содержит арсеналы, склады оружия, оружейные мастерские, местные войска, местные команды (340 000 руб.); льготные строевые части и учебные сборы (647 000 руб.); военно-учебные заведения, юнкерские училища, фельдшерскую и военно-ремесленные школы и т. п. Далее, войсковой капитал несет на себе и все управление областью – гражданское и полицейское. И если ранее расход по управлению возлагался на войсковой капитал в законодательном порядке Государственным советом, то при Думе это стало делаться простым постановлением Военного совета, высочайше утверждаемым.

«Или казачьи войска и казачьи области нужны государству, – восклицал Харламов, – и тогда государство и государственные учреждения должны принять все меры к тому, чтобы эти казачьи войска экономически не обнищали, не одичали и не вырождались, потому что этого грозного явления замалчивать нельзя… или, если вам казачьи войска не нужны, вы так и скажите прямо, а не заставляйте казачье войско биться в судорогах последнего издыхания». Способ разрешения казачьего вопроса, по мнению Харламова, заключался в том, чтобы «затраты общегосударственного характера были сняты с войскового капитала и переложены на средства общегосударственные, а средствами войскового капитала должны быть удовлетворяемы неотложные нужды культурного и экономического характера казачьих войск…». «Сейчас из вольной казачьей общины, отстаивавшей и расширявшей границы государства, что сделало военное ведомство? Аракчеевские военные поселения. Оно так и говорит в своих объяснениях неоднократно, что это военное поселенное войско – оно из казачьего войска делает огромную казарму…»

«Всякое мероприятие, направленное к поднятию культурного и экономического положения казаков» встречается с заявлением, что «эта мера расказачить, обмещанить казаков». Но «исконным вековым правом казачества было полное самоуправление. Теперь этого самоуправления казачьи войска лишены совершенно… Военная дисциплина, которая ставится военною властью превыше всяких соображений и всяких интересов жизни, главенствует и направляет всю жизнь казачества с детства и до могилы…» Сажают под арест 50-летних стариков, не отдавших чести проходившему (окружному) атаману. «Такими мерами военные власти воспитывают казачество, стараются в нем сохранить дух. Нет, я скажу, казачество сильно свободой внутренней самостоятельности, и ею оно воспиталось…» В лучшем случае правительство сохраняет только материал для формирования казачьих войск. Но мельчает народ, не хватает лошадей. Сто лет назад казачество оказало подвиги в Отечественную войну. «Боюсь, что, когда 50 % с лишком казаков не имеют способности снарядиться на свой счет, вы на такую помощь рассчитывать не можете, вы такую помощь едва ли получите в будущем…»

Немедленно же было внесено обычное предложение о прекращении записи ораторов, против чего резко протестовал забайкалец Войлошников, заявляя, что это намеренное, в течение 5 лет, замалчивание казачьего вопроса 3-й Думой учтется всеми казачьими войсками и страной. Затем успел высказаться Пырков, доказывавший незакономерность и нецелесообразность действий Военного совета, который – помимо Думы и Совета – Положением 1908 г., вопреки закону, упразднил границу между владениями уральских и илецких казаков. Подробно излагал Пырков, какую обструкцию устраивало Военное министерство в вопросе о земстве. «Нет, – восклицал он, – казаки уже не дети и давно перестали играть в свои исторические бирюльки… Пора давно изменить тот взгляд, что казак-неуч, казак-дикарь есть лучший воин, чем воин культурный…» Политика Военного министерства оценена казачеством, и «называется она не оказачиванием, а околпачиванием…» Большую речь о земельном вопросе в Терской области сказал Лисичкин, указавший, между прочим, «громадный наплыв в казачьи станицы иногородних…». «Их свыше 50 %… и земли на территории казаков уплывают в руки иногородних, так как на них распространено действие (Крестьянского) Земельного банка, а на казаков не распространяется». Интересное замечание сделал оратор о необходимости земства «состоящего из отдельных народностей, заселяющих Терскую область, которые составляли бы особые земские единицы, в виде уездных земств. Таким образом, получатся особые куриальные земства: казачье, чеченское, кумыкское, осетинское, кабардинское, караногайское и ингушское. Для общих вопросов учредить особое областное земское присутствие, в которое должны входить представители от всех этих народностей: от русского населения, от немецких колоний, от землевладельцев, представители туземцев и казенных учреждений. Круг ведения областного присутствия должен быть строго определен и урегулировано применение вотума большинства, чтобы не придавить этим какую-либо изолированную народность…».

Этот проект очень интересен, как попытка терского казачества еще до революции мирно разрешить национальный вопрос путем создания самоуправления на национально-территориальной основе.

Дума сократила речи ораторов до 10 минут, причем Войлошников назвал это предложение бесстыдным. Бардиж (Кубань) отметил отношение Думы к казакам. «Когда выходит казак на трибуну, то везде и всюду слышится: идет плакать, идет просить…» При голосовании о сокращении прений с правой стороны сказали: «Ведь достаточно Харламов выплакался, и все мы знаем…» Бардиж доказывал, что Дума не знает, «какую громадную повинность несет казачество и натурой, и деньгами; какую бы колоссальную сумму пришлось государственному казначейству принять на себя, если бы было уничтожено казачество…». У казаков отняли льготы: торговлю, винокурение, распоряжение землей, и все продолжали утверждать, что благодетельствуют казачество. Зачисляют войсковой капитал в казенный и уже говорят: «Казачество не сословие… это есть государственное установление, и, как установлению, конечно, земля не принадлежит ему как собственнику…» «Ясно, что при первом заявлении казаков о невозможности нести службу нам скажут: ну что же, нет вам и земли, она ведь казенная…» Бардиж отмечал, что, встречая «дисциплину» в области гражданской и экономической жизни, казак начинает ее ненавидеть и в военной. И в этом громадная опасность, подлинное расказачивание. По поводу отпусков Бардиж заметил, что «комиссия дала право пользоваться отпусками только тем казакам, которые никогда не служили, никаких отношений к государственной службе не имели. Остальные казаки, уже отслужившие, переведенные уже в запас, отпусками пользоваться не будут. Это значит, что казака связывают по рукам и ногам в его экономической борьбе…» «Очень жаль, – закончил Бардиж, – что нам не дают выяснить, хотя бы в коротких словах, наше положение».

Шеметов (Оренбург. губ.) просто отказался изложить в 10 минут то, что надо было сказать об итогах 5-летней работы казачьих представителей. Главный вывод речи Войлошникова, прерывавшейся правыми, был тот, что «чем скорее мы (казаки) перейдем в гражданское сословие, тем менее мы принесем с собой в страну нищих людей…».

Докладчик бюджетной комиссии Воейков 2-й в лицемерной речи обвинял казачьих депутатов в том, что они сами виноваты, ибо не вносили нужных законопроектов, утверждал жалобы «на обнищание казачьего войска и на то, что к этому приводит опека военного ведомства, которая якобы поддерживается Гос. думой, должны отпасть», так как государственное казначейство, в 1912 г., дает пособия – Донскому войску – 312 000 руб., Уральскому – 196 000 руб., Оренбургскому – 115 000 руб. и т. д.

Вишневский (Курск. губ.) почувствовал неловкость от утверждений Воейкова и внес пожелание, которое затем и принято было Думою, о том, «чтобы военное ведомство безотлагательно озаботилось выяснением причин упадка благосостояния казачьих войск и приняло все меры к поднятию его».

Бардиж, возражая докладчику, указал, что ни одно из пожеланий, внесенных в Думу 5 лет назад, не было осуществлено министерством. И не министерство, а «одни донские депутаты провели, да и то только потому, что оно было уже совершенно готово, Положение о земстве, и провели его в качестве вермишели; боялись даже слово сказать, чтобы не провалилось…». «Не на путь пособий становиться надо, а на путь… коренного пересмотра всего Положения о казаках…» Внесенное казаками законодательное предложение относительно изменения порядка наряда казаков на службу было положено под сукно, а вопрос об избавлении казаков от обязанности во 2-й очереди держать лошадей встретил самое неприязненное отношение, и казачьи депутаты вынуждены были его не возбуждать. «Мы, – заключал Бардиж, – не могли ничего сделать, так как видели противодействие и большинства Думы, и Военного министерства…»

Правый депутат Володимеров (Орл. губ.) выступил внезапно на защиту Донского войска. «Донское казачье войско, – заявил он, – есть военное сословие, в течение столетий выработавшее свой особый уклад жизни…» «Вводить бюрократизм военный… нужно бы с крайней осторожностью… За последние десятки лет видно неуклонное расказачивание Донского войска мерами, исходящими из Петербурга, мерами военного канцеляризма…», расказачивание «чисто нравственное…». «Скажите, когда на вашей памяти, гг., войсковым наказным атаманом войска Донского был казак? Кто угодно был атаманом, только не казак!.. Знают ли казаков те немцы и шведы, которые изображают собой атаманов?!» Володимеров желал назначения на Дон атаманом природного казака, об избрании же атамана самими казаками, о возрождении войскового круга он и не заикался.

Чиновники министерства, продолжал Володимеров, «берутся за дело, которого не знают и, как кажется, не хотят знать. Результаты самые плачевные. Мы переходим уже с бюрократизации казачьего управления к обращению рыцарского сословия воинов-государственников в интеллигентную слякоть, мы хотим замерить дух рыцарский, дух воинственности среди казаков интеллигентными идеалами тех господ, якобы казаков, которые здесь говорили. Гг., ведь это гибель казачества!..»

Помимо назначения атамана из казаков, Володимеров хотел, чтобы министерство «меньше вмешивалось в жизнь и быт казаков», отдало казакам их земли, устроило «правильное заселение излишним приростом населения других окраин, дало на новых местах донскому казачеству сослужить свою историческую службу, которую оно начало нести на Дону еще тогда, когда Донская область была окраиной».

Таким образом, правые стояли за сохранение сословной замкнутости казачества как служилого сословия, за выселение излишков казачьего населения, если не всего Донского казачьего войска на новые окраины и т. п. Казачьих же депутатов, выдвигавших проекты земства, мирного размежевания, сожительства и сотрудничества казаков и других сословий и национальностей, правые называли «интеллигентной слякотью». Казаки, созданные реформами Николая I (1835) и Александра III, казаки, защищающие самодержавие и помещиков (1905), были наиболее приятны правым. Почти ни одна из реформ, предложенных казачьими депутатами, не была принята 3-й Думой; то же, что прошло через Думу, застряло безнадежно в Государственном совете.

3-я Дума неоднократно выражала пожелание о скорейшей передаче учреждений гражданского характера в казачьих войсках в ведение Министерства внутренних дел. Но на Дону уже стали отчаиваться в успехе этих пожеланий Государственной думы. Очередное собрание донского дворянства 1913 г. постановило ходатайствовать о передаче гражданских учреждений края в Министерство внутренних дел, причем сделать это непосредственно пред государем, минуя военного министра. Но и это заявление не имело никакого практического результата.

Выборы в 4-ю Государственную думу ознаменовались на Дону еще большим, чем в предыдущие избирательные кампании, давлением администрации на выборы. Мобилизовано было духовенство, которому удалось, впрочем, провести всего 14 % общего числа выборщиков (18 чел. из 96 выб.), тогда как по другим губерниям процент этот достигал 76 %. Были отменены без дальнейшего нового производства выборы: по 1-му съезду городских избирателей г. Новочеркасска и Черкасского округа в составе 4 выборщиков (3 кадетов, в том числе быв. члена 3-й Думы Захарьева, и 1 прогрессиста) и по съезду землевладельцев Усть-Медведицкого округа в составе 7 выборщиков (в том числе 5 прогрессистов). Кроме того, исключено 2 выборщика от съездов уполномоченных от казачьих станиц (в их числе быв. член 2-й Думы И.И. Ушаков). Опротестованы наказным атаманом в «порядке надзора» выборы по двум отделениям 2-го съезда городских избирателей Сальского округа, то есть отстранено еще 3 прогрессивных выборщика. При этом протесты администрации приносились не вслед за выборами, а спустя значительный промежуток времени. Одному лишь Воронкову удалось восстановить свои права за один час до выборов в Думу.

Несмотря на все усилия администрации, результаты выборов превзошли все ожидания. Впервые Дон не послал в Думу никого правее прогрессистов. Из последних было три человека, от рабочих прошел один c.-д., остальные 8 депутатов были к.-д.

В члены 4-й Государственной думы попали по большей части лица, представлявшие Дон и в Думе предшествовавших созывов. Из них на первом месте надо назвать В.А. Харламова, члена всех трех Дум. В партийном отношении донские депутаты распределялись следующим образом: М.С. Аджемов (чл. 2-й и 3-й Думы);

А.Г. Афанасьев (представитель от крестьян, чл. 2-й Думы); М.С. Воронков (чл. 2-й и 3-й Думы); В.А. Харламов; впервые избранные: мировые судьи А.П. Савватеев и Ф.В. Черячукин; преподаватель Новочеркасского политехникума инж. Ю.М. Лебедев и учитель, частный поверенный, А.А. Назаров, – все восемь человек принадлежали к партии к.-д. И.Н. Ефремов (чл. 1-й и 3-й Думы) и впервые избранные: представитель от казачьей курии, станичный атаман Е.Д. Логвинов и представитель немецких колонистов И.И. Циммер, землевладелец, собственник, – принадлежали к партии прогрессистов. И наконец, представитель от рабочей курии И.Л. Туляков, рабочий Сулинского завода, был членом Российской социал-демократической рабочей партии.

Небесполезно отметить, что выборщики от немцев-колонистов явились группою, склонившей победу на областном избирательном собрании в пользу левых.

Наказной атаман дополнительно сообщил Думе, что часть членов Думы от Дона была исключена из списка выборщиков и привлечена к уголовной ответственности по окончании производства выборов. Дума не согласилась с атаманом[823]. Дело шло о депутате Воронкове, которого администрация исключала из списков выборщиков после избрания его в Думу, и о станичном атамане станицы Константиновской Логвинове, которого администрация, также после выборов в Думу, привлекла по 362-й ст. Положения о наказаниях.

Кроме донцов, представителями казачества в 4-й Думе были депутаты: войска Кубанского – К.Л. Бардиж, к.-д.; Терского – М.А. Караулов, примык. к прогрессистам; Уральского – Ф.А. Ефремов, к.-д.; Забайкальского – С.А. Таскин, к.-д.; Оренбургского – М.И. Канашев, прогресс.; Астраханского – И.К. Ерымовский, примыкающий к прогрессистам; Амурского и Уссурийского – И.М. Гамов, к.-д.

В 4-й Думе казачьи депутаты образовали казачью группу, независимо от партийной принадлежности, и выступали довольно дружно с рядом законопроектов. Заново проекты эти касались важнейших для казачества вопросов: земли, самоуправления и «образа служения». Выработаны они были применительно к казачьим войскам вообще, независимо от того, было ли данное войско искони служилым, или же превратилось в таковое из населения былой независимой республики (Дон, Урал).

Одним из первых законопроектов, внесенных казачьей группой, был проект закона о защите земель казачьей общины от захватов. 22 марта 1913 г. 32 депутата (почти все донцы и другие казачьи депутаты) внесли законодательное предложение о нераспространении на казачьи земли действия земской давности. Представители искони служилых казачьих войск с основанием ссылались на Уложение царя Алексея Михайловича: «Да и казакам своих казачьих вотчинных земель никому не продавать и не сдавать»[824]. Донцы ссылались на высочайшие грамоты. Неприкосновенность земель казачьей общины подтверждалась и Положением 30 июля 1835 г. «о благоустройстве казачьих селений» (Св. зак. Т. XII. Ч. II) и высочайше утвержденным 29 апреля 1868 г. мнением Государственного совета.

Ссылаясь на ряд указов Правительствующего сената[825], члены казачьей группы 4-й Думы оспаривали решение Сената от 15 мая 1906 г.[826] Решение это, применявшееся уже в течение 7 лет, вопреки закону и многолетней предыдущей практике Сената, отрицало за казачьими землями право давности.

Это новое толкование закона было усугублено разъяснением Военного совета[827] о том, что продажа в казачьих войсках недвижимости может быть производима общим порядком законов гражданских, – посредством купчих крепостей, утверждаемых старшими нотариусами. И решение 1906 г., и постановление Военного совета 1910 г. наносили тяжкий удар земельным правам казачества.

Депутаты предлагали дополнить том X Свода законов новеллою 562: «Земли казачьих войск, как войсковые, так и станичные юртовые, составляют неприкосновенную войсковую собственность и действию земской давности не подлежат ни в целом, ни в частях».

Непосредственное отношение к донской казачьей земле имел вопрос о частном коннозаводстве, возникший в 4-й Думе в связи с внесенными в нее правилами о ликвидации Донского частного коннозаводства в западной части Задонской степи. Вопрос этот был возбужден министерством вовсе не в интересах войска и казачества, а в интересах коннозаводчиков.

На основании высочайше утвержденного 10 июня 1901 г. мнения Государственного совета западная часть Задонской степи была сдана в аренду частным коннозаводчикам на 12 лет, то есть по 1 января 1913 г. Согласно условиям договора, коннозаводчики имели право еще в течение 3–5 лет ликвидировать свои заведения на войсковой земле.

Между тем убыточность и несправедливость оставления войсковой земли в аренде у коннозаводчиков становилась положительно кричащей, яркой.

В 1913 г. казна уплачивала Войску, в возмещение потерь от частного коннозаводства, по 1 791 300 руб., так как коннозаводчики уплачивали Войску всего по 3 коп. за десятину. Между тем по арендным ценам 1909 г. Войско теряло уже по 3 100 000 руб. в год. Таким образом, выходило, что каждая лошадь, поставляемая частными коннозаводчиками Задонской степи, обходилась казне в 647 руб. (при нормальной цене ремонтной лошади в 400 руб.), а Войску, сверх того, в 345 руб. каждая.

Бюджетная комиссия 3-й Думы при рассмотрении сметы Главного штаба на 1912 г., по требованию М.С. Аджемова, высказала пожелание о том, чтобы военным ведомством представлен был законопроект о ликвидации Донского частного коннозаводства.

Вместо этого Военное министерство поступило как раз наоборот: 17 января 1913 г. состоялось постановление Военного совета о продлении аренды западной части Задонской степи до 1 января 1928 г., с повышением лишь арендной платы с 3 до 60 коп. за десятину. Но некоторые коннозаводчики могли пожелать ликвидировать свои арендные отношения и свои заведения. В их же интересах министерство и внесло проект ликвидационных правил в Думу.

И в 4-й Думе ее бюджетная комиссия выразила пожелание о полной ликвидации донского частного коннозаводства. Комиссия по военным и морским делам, разделяя это пожелание, нашла, что аренда войсковой земли Донского войска на существовавших тогда условиях, помимо убыточности для государственного казначейства, была несправедлива в отношении Донского войска, многие станицы коего давно уже нуждаются в дополнительной прирезке земли из войскового запаса. Комиссия считала безусловно необходимым ликвидировать окончательно в течение 1913–1915 гг. частное коннозаводство в западной части Задонской степи[828]. Нужно ли добавлять, что разразившаяся в 1914 г. война остановила разрешение вопроса о частном коннозаводстве в Задонской степи вплоть до революции.

Следующим большим вопросом, возбужденным казачьими депутатами 4-й Думы, был вопрос о самоуправлении. Законодательное предложение об устройстве местного самоуправления в казачьих войсках было внесено в 4-ю Думу 27 февраля 1913 г. С присоединившимися к казачьим депутатам членами Думы подписалось под предположением 63 человека.

Законодательное предложение воспроизводило, до известной степени, проект казачьей группы 2-й Думы. Авторы проекта считали необходимым создание самоуправляющихся органов двух разрядов: 1) для управления хозяйством войсковым с чисто войсковым элементом, 2) общеземского, куда естественно могут входить, по общности интересов и пропорциональной заинтересованности в ходе местной жизни, и элементы инородческий и иногородний.

Кроме того, писали авторы проекта, «бессословность выборов в органы местного самоуправления и отсутствие ценза диктуются в большинстве казачьих войск отсутствием вообще сословия, а если имеется привилегированный класс офицеров и чиновников, – процент его незначителен, и по вкоренившемуся в самосознание казака и офицера понятию, в вопросах, не относящихся к военной службе, все являются равноправными казаками…». О всесословности выборов и отсутствии ценза для выборов в земство казачьи депутаты ничего не говорили.

«Основные положения» проекта были следующие:

1) в казачьих войсках все дела хозяйственные, культурные и экономические, в каждом войске в отдельности, подлежат ведению войскового круга (рады, съезда) и войскового хозяйственного правления, за закономерностью постановлений которых наблюдает войсковой наказный атаман;

2) войсковому кругу (раде, съезду) принадлежат функции распорядительные, войсковому хозяйственному правлению принадлежат функции исполнительные;

3) войсковой круг (рада, съезд) состоит из лиц, избираемых на станичных сходах всем войсковым населением мужского пола, достигшим 25-летнего возраста;

4) председатель и члены войскового хозяйственного правления избираются войсковым кругом (радой, съездом);

5) в зависимости от величины войск и местных условий учреждаются окружные съезды с окружными хозяйственными правлениями;

6) мелкой самоуправляющейся единицей являются станицы со станичными и поселковыми сборами, станичными и поселковыми правлениями. Станичные и поселковые правления являются в то же время исполнительными органами общего управления по вопросам строевым и административно-полицейским;

7) наблюдение за деятельностью низших органов местного самоуправления в круге своего ведения принадлежит войсковому кругу и войсковому хозяйственному правлению;

8) в тех казачьих областях, где не представится возможности создать, наряду с казачьими, также и органы местного самоуправления для инородческого и иногороднего населения, состав органов самоуправления может быть смешанным, но вопросы военно-хозяйственные и относящиеся к области специально войсковых капиталов и имуществ должны подлежать решению выборных только казачьего населения[829].

Таким образом, авторы проекта отрицали за администрацией право надзора за целесообразностью постановлений круга и право надзора за местными органами самоуправления по земским делам. Проект, восстанавливавший право каждого казака участвовать в выборах, порывал, таким образом, с ограничениями, которые были наложены на участие в общественном управлении станиц в 1870 и 1891 гг. (домохозяева, а затем лишь десятидворные). Имущественный ценз и сословное разделение не существовали для лиц «войскового сословия» и внутри сословия.

Следующие два законопроекта касались военной службы казачества.

Законодательное предложение об изменении порядка наряда казаков на действительную службу было внесено в 4-ю Думу 59 членами Думы 27 февраля 1913 г. Авторы предложения справедливо указывали, что контингент новобранцев для всей России устанавливается с согласия Государственной думы и Государственного совета. К казачьим же войскам продолжают применять статью 483 Устава воинской повинности, согласно которой размер ежегодного по всему войску наряда казаков на действительную службу определялся, соображаясь с действительной потребностью военным министром.

В мотивах законопроекта о применении законодательного порядка в нарядах казаков на службу, депутаты выразили недовольство наплывом крестьян в казачьи области. «В то время, – писали они, – когда казак воевал, под его защитой земледелец-крестьянин, приходивший из отдаленных губерний России, распахивал свободные казачьи поля. С наступлением мирной жизни наплыв земледельца-пахаря извне и увеличение распашки с одной стороны, с другой – увеличение самого казачьего населения показали казаку, что скотоводству уже нет места, что оно не покрывает уже всех его потребностей, и казак вынужден был взяться за земледелие…»

Но центральная власть не помогла казаку перейти к новой жизни, «не считается с экономическим положением казака, а держится… за мысль: казак – хорошая готовая сила, и он должен служить на собственный счет. Борьбу же, с экономическою нуждой, во многих местах уже наступившей, а в общем неизбежно наступающей, предоставила исключительно слабым силам казака».

«Казаки были уверены, что только представительные учреждения, при рассмотрении вопроса о воинской повинности казаков, вполне могут правильно оценить степень действительной необходимости и степень возможности того или иного наряда, в зависимости от экономического положения казаков, только представительные учреждения могут точно определить границу напряжения населения, за которой начинается разорение, пагубное для населения и вредное для всего государства; только тогда казаки будут иметь гарантии, что военный министр, видя излишек соответствующего требованиям строевой службы населения, не считаясь с экономическим благосостоянием, не увеличит штата казачьих частей…».

Авторы законопроекта предлагали определять наряд законодательным порядком, по представлению военного министра, и объявлять высочайшим указом Сенату.

29 апреля 1923 г., за подписью 52 депутатов, внесено было в Думу законодательное предложение об изменении порядка снабжения строевых казачьих частей конским составом. Авторы проекта предлагали, чтобы (§ 2) «казак при выходе на действительную военную службу имел собственное холодное оружие, кроме пики, и мундирную одежду, по прибытии же в часть получал на время службы коня с седлом и прочим снаряжением за счет войска, а пику, огнестрельное оружие, носильное и постельное белье, провиант, фураж и все прочие виды натурального довольствия – за счет казны, по штатам, табелям и раскладкам, установленным для регулярных частей армии».

В былые времена казак мог отправляться в поход «на лыковых стременах, на мочальных подпругах» и возвращаться с богатой добычей. Но в XIX в. введена была строгая регламентация статей и роста «строевого казачьего коня», и бесконечные браковки конского состава стали приносить казачеству неисчисленные убытки. Авторы проекта подчеркивали, что «все казачье войско, как одна целая община, является коллективным собственником всего войскового имущества и действительным субъектом тех прав и привилегий, о которых говорят высочайшие грамоты».

Потому авторы проекта предлагали круговую поруку станичного общества за исправный выход казака на службу заменить круговой ответственностью целого войска.

Глава 52

Казачьи и донские краевые дела в 4-й Думе. Дон перед революцией

Характерной чертой русского лжеконституционализма 1906–1917 гг. была постоянная конкуренция законодательным учреждениям со стороны самых разнообразных административных учреждений. В отношении казачьих войск с Государственною думою и Государственным советом конкурировал Военный совет, продолжавший параллельное законодательство по вопросам гражданской жизни казачества. Это было незаконно не только по существу, но и по форме.

Между 3-й и 4-й Думой, с одной стороны, и Главным управлением казачьих войск, с другой стороны, все время шла борьба, ибо Военное министерство, ссылаясь на Положение 24 августа 1909 г., вносило законопроекты, касавшиеся казачьих войск до статьи 96, а Дума отсылала их обратно для внесения в порядке статьи 86 Основных государственных законов, ибо все эти законопроекты касались «интересов всего казачьего населения войска, а не того лишь его состава, который входит в действующую армию»[830]. Сущность спора заключалась в следующем.

Желая обеспечить старый порядок в управлении казачьими войсками, Совет министров, 24 августа 1909 г., представил на высочайшее утверждение Положение о порядке применения статьи 96 Основных государственных законов.

Пункт 5 этого Положения гласил: «в общем законодательном порядке, по ст. 86 Осн. Зак. направляются: а) Законодательные дела, касающиеся гражданского управления казачьих войск и подведомственных военному министру областей, если дела сии не относятся к устройству вооруженных сил империи и к управлению ими».

В 1906 г. правительству хотелось обеспечить чисто военное законодательство от вмешательства народных представителей, и п. 5 Положения забронировал (в 1909 г.) «устройство (казачьих) вооруженных сил». За время 3-й Думы Военный совет вошел во вкус законодательствования параллельно с Думой и учреждал должности акушерок, которых никак нельзя было назвать «вооруженными силами». Конкурировал с Думою и Совет министров.

В 1911 г. Усть-Медведицкий, I и II Донские округа были постигнуты неурожаем, а затем оказалось, что в продовольственной помощи нуждаются также округа Хоперский и Сальский. Военное министерство, не желая обращаться за кредитами к законодательным учреждениям, позаимствовало из страховых сумм областного распорядительного комитета 500 000 руб., и лишь через 9 месяцев Совет министров, опять-таки обходя Думу (по ст. 17 сметных правил), отпустил для выдачи ссуд Войску Донскому 1 155 000 руб.

Это повело к тому, что продовольственная комиссия, а затем и комиссия по исполнению государственной росписи 3-й Думы признала объяснение Военного министерства недостаточными и предлагала представление военного министра об отпуске Войску Донскому дополнительной продовольственной ссуды из средств казны – отвергнуть.

Та же история повторилась и в связи с продовольственной помощью в следующем году. В 1912 г. пострадали от неурожая 5 округов области: Усть-Медведицкий, Хоперский, Сальский, I и II Донские. Военное министерство снова, не внося в Думу, внесло вопрос, за 7 дней до открытия 4-й Думы, в Совет министров, который, 8 ноября 1912 г., отпустил 1 322 157 руб. для оказания пострадавшему от недорода казачьему населению продовольственной помощи. Комиссия по исполнению росписи отвергла и этот расход[831].

Донские депутаты пытались частичными мерами перевести хотя бы часть гражданских учреждений области из военного в гражданское ведомство. 12 мая 1913 г. поступило в Думу, за подписью 51 депутата, законодательное предположение о передаче дворянских и крестьянских учреждений и статистического комитета в области Войска Донского в ведение Министерства внутренних дел.

По закону 1912 г. содержание дворянских и крестьянских учреждений и статистического комитета на Дону было отнесено на счет государственный. Ничего не имея общего с военной жизнью и службою казаков, они все же оставались в ведении Военного министерства.

Между тем последнее, не зная гражданских дел, или запрашивало обо всем Министерство внутренних дел и тормозило дела, или же военный министр отклонял, задерживал и даже не докладывал по принадлежности ходатайства донского дворянства по разнообразнейшим вопросам гражданской жизни края. Таковы были ходатайства о восстановлении земского самоуправления на Дону, об открытии среднеучебных заведений, о самоуправлении в г. Новочеркасске, о проведении железных дорог в области и т. п. Но помимо соображений политических в пользу передачи говорили и соображения деловые. С распространением на область землеустроительных работ по устройству земельного быта крестьян обязанности донских крестьянских учреждений сильно осложнились. Справиться с запросами по этому делу Военному министерству было не под силу.

21 июня 1913 г. Аджемов выступил в Думе в защиту законодательного предположения об увеличении числа должностных лиц в присутствиях по крестьянским делам. В окружных присутствиях один непременный член приходился: в Усть-Медведицком на 8 волостей, в Хоперском – на 9 волостей; два непременных члена – в Донецком округе – на 39 волостей и в Таганрогском – два на 56 волостей. В областном присутствии по крестьянским делам один непременный член приходился на 155 волостей. Из этого видно, как неравномерно и недостаточно обслуживалось дело крестьянского управления на Дону. Не лучше было и казакам.

Не вводя земства, Военное министерство прибегало к таким способам ознакомления с нуждами населения: в 1912 г., с разрешения военного министра, местное начальство командировало в неурожайные местности на Дону льготных офицеров строевого комплекта, которым было поручено выяснить последствия неурожая еще до уборки хлебов, и при определении размера необходимой населению продовольственной помощи принять во внимание то количество хлеба, которое население окажется в состоянии восполнить продажею части домашнего скота, заработками, заимствованиями из общественных запасов и капиталов, доходами от различных специальных культур и огородов и т. п.

Организовавши таким кустарным способом, изобретенным на данный случай, «статистическое обследование голодающих округов, администрация определила размер помощи в 1 730 146 руб. 80 коп.».

Никаких особых перемен в области управления на Дону, в эпоху 4-й Думы, правительство не предложило. 9 января 1913 г. Министерство внутренних дел представило в Думу законопроект об применении устройства и штата управления Ростовского-на-Дону градоначальства.

Согласно новому закону, при градоначальстве основывалось врачебное управление, техническая часть и особое по фабричным и горнозаводским делам присутствие.

17 мая 1913 г. 31 член Думы внес предположение об учреждении в Сальском округе судебно-мирового округа.

Настроения, нараставшие в донском крестьянстве, нашли себе выражение в одной из речей представителя донского крестьянства в Государственной думе. 15 февраля 1913 г. Афанасьев, по поводу празднования 300-летнего юбилея дома Романовых, предложил не покупать казенные земли для награждения ими крестьян за выкуп, а «предложить эти самые земли без всякого выкупа всем крестьянам». А чтобы 300-летие «еще дюжее осталось в нашей памяти, то можно коснуться и кабинетских, и удельных, и частновладельческих и т. д., но, конечно, за вознаграждение…». Все «эти земли нашими предками выкуплены дорогой ценой, – жизнью и кровью наших предков»[832].

Главнейшие вопросы, касавшиеся казачества, были возбуждены казачьими депутатами 4-й Думы не только в форме законопроектов, но и поставлены ими в прениях по поводу сметы Военного министерства в бюджетной комиссии в 1-й же сессии Думы.

Представляя объяснительную записку к сметам на 1913 г., Военное министерство объяснило бюджетной комиссии 4-й Думы, что им выработан законопроект о введении земских учреждений в Донской области, который уже рассмотрен и одобрен в основных чертах Советом министров. Дальнейшее направление этого законопроекта находилось в зависимости от того, какое направление будет дано Государственным советом законопроекту по тому же предмету, выработанному по почину 3-й Государственной думы. Вопрос о введении земского самоуправления разрабатывался Военным министерством, и по мере выработки проектов для отдельных казачьих войск таковые должны были вноситься в Думу. Введение же земства («земско-хозяйственного управления») в азиатских казачьих войсках до введения земства в Сибири представлялось министерству преждевременным[833].

Таким образом, вместо того чтобы поддержать думский законопроект о донском земстве, Военное министерство выступало с своим проектом. Что же касается самоуправления в других казачьих войсках, то оно, по неизменной своей тактике, держалось системы затяжек и проволочек.

В связи с этим вопросом объяснительная записка Военного министерства затрагивала и другой, не менее важный. Дума 3-го созыва выразила пожелание о необходимости поднять благосостояние казачьих войск. Министерство откликнулось историческим очерком о правах и привилегиях Войска Донского и других казачьих войск. Оно признавало, что хотя для обеспечения военной службы казачества последнему дарована была земля (30 десятин на душу) и освобождение от подушного обложения и государственных налогов и, кроме того, войскам даны были привилегии, но душевые наделы упали; в Донском войске, по мнению министерства, они спустились до 11 десятин. Что касается привилегий, то с отменой подушного обложения казачье население над крестьянским не имеет уже никакого преимущества в этом отношении. Право винокурения и взимания сборов за открытие питейных заведений отошло к казне, и денежное за то пособие от казны производится «в размерах, далеко не соответствующих тем выгодам, которые казна извлекает в настоящее время от эксплуатации указанных привилегий».

Присоединяя сюда косвенное обложение, которое падает на казачество наряду со всем прочим населением, должно признать, что «от казачьих привилегий, данных взамен отбывания тяжелой воинской повинности, осталось весьма мало».

Министерство признавало также, что служба казака стала чрезвычайно тяжелой, почему ему приходят на помощь не только его семья, но и станичное общество, и войсковые капиталы. Отсюда истощение войсковых капиталов.

Военное министерство указывало на меры, им принимаемые для поднятия благосостояния казачества. Для увеличения душевых земельных наделов станицам, «где это возможно», отводились дополнительные земельные наделы. Затем принимались меры, чтобы каждое казачье поселение могло иметь самостоятельный земельный надел и чтобы таковой могли иметь переселенцы (казаки) в новые поселки и хутора.

Но при этом министерство во имя исправного снаряжения казака считало священным и неприкосновенным принцип круговой поруки станичного общества за неисправного казака, а поэтому стояло за непременное «сохранение в казачьих областях общинного пользования землею».

Затем министерство указало на некоторые меры технического характера (агрономические, по укреплению песков и т. п.), войсковые стипендии, проекты лесоохранения и т. п. Министерство готово было расходы общегосударственного характера принять на счет казны и освободить от них войсковые капиталы, но лишь постепенно, понемногу и т. п.

В бюджетной комиссии возникли по этому поводу интересные прения.

Докладчик по смете Главного штаба Марков 2-й отметил, что, по вопросу об арендной плате за Задонскую степь, «у Министерства финансов возникло предположение об уплате этого арендного вознаграждения не в качестве платы за сдачу в аренду, а в качестве помощи государства оскудевшему казачеству».

С другой стороны, министерство хотело «произвести обширную анкету казачьего быта». Марков 2-й справедливо заметил, что, «когда приходится иметь дело с фактом сдачи в аренду казачьих земель, то тут, вместо справедливой оценки, существующей на местах, мы видим какое-то желание усложнять это вопросом о помощи оскудевшему казачеству, вместо того чтобы просто уплатить арендную плату».

Начальник Казачьего отдела Главного штаба, генерал-лейтенант Агапов, отвечая Маркову, смешал войсковые капиталы с общегосударственными. Он сказал: «Особые войсковые капиталы отличаются от средств казачьего населения и представляют из себя особого рода государственные капиталы». Марков 2-й не без основания спросил, в чем же тогда облегчение для казачества, если часть расходов будет снята с войсковых капиталов и перенесена на казну.

По этому поводу нельзя не заметить, что в начале XX в. в центральных учреждениях, привыкших бесцеремонно распоряжаться войсковыми капиталами, начало совершенно утрачиваться представление об истинном характере этих капиталов. Почему, например, Министерство финансов полагало возможным арендную плату за войсковую землю давать войску как подачку, «воспособление». Между тем эти капиталы были государственной казной Донской республики, а после присоединения к России достоянием Войска Донского, как единой общины, и лишь с 1872 г. числились в депозитах государственного казначейства, были же местными средствами особого назначения. Чиновники в 1913 г. беззаботно причисляли войсковую казну к общегосударственной.

Член Думы Гродзицкий внес в бюджетную комиссию пожелание – о скорейшем введении земства в казачьих войсках, которое, естественно, возьмет в свои руки заботу о поднятии благосостояния и, таким образом, придет на помощь настоятельной казачьей нужде. Предложение это вызвало речи Маркова 2-го и Харламова.

Марков 2-й высказался против земства в казачьих областях, ссылаясь на казаков, которые «в массе своей этому не сочувствуют». Причина – это преобладание иногородних над казаками, а «при условии, что казаки, сплошь и рядом, отзываются для исполнения казачьей деятельности на сторону, а в случае войны, и даже лишь опасности войны, отзываются очень далеко от своей родины, получится то, что на земских выборах иногородние, более свободные, не отвлекаемые от своей родины обязанностями, будут победителями на выборах и возьмут в свои руки земское самоуправление».

Называя себя «горячим сторонником земского самоуправления», Марков 2-й думал, «что в интересах казаков нельзя допускать, чтобы до известной степени враждебный казакам элемент, ибо между казаками и иногородним населением часто ведется экономическая вражда, захватил в свои руки самоуправление…»; «вместо пользы для казаков произошел бы из этого только вред, ибо хозяйством их и обложением заведовали бы не казаки». Отсюда произойдет «общее недовольство казаков».

Для казаков это будет «не самоуправление, а управление, да еще управление не начальством, царевыми слугами, а людьми, которые с ними на экономической почве постоянно воюют, борются, интересы которых враждебны казачьим интересам…». Марков 2-й выражал «скромную надежду, что Государственный совет обезвредит» попытку 3-й Думы ввести земство на Дону, и «Бог даст, ни одно казачье войско при жизни нашей не увидит своего самоуправления».

Харламов, отвечая Маркову, напомнил, что земство для Дона прошло в 3-й Думе почти единогласно, а пожелание о введении самоуправления в казачьих областях принималось 4 раза, в течение 4 сессий; что анкета атамана Самсонова в 1907–1908 гг. о земстве дала подавляющее большинство станичных приговоров за земство, кроме станиц одного лишь Хоперского округа, которые не несут денежных земских сборов. Все другие станицы, с 1876 г., платят земские сборы. Иногородние не возьмут в свои руки земского дела, ибо во всех округах (кроме Ростовского и Таганрогского) казачье население преобладает значительно над иногородним. И по расписанию гласных, представителям от казачьего населения в земстве были предоставлены преимущественные права в решении всех вопросов, так как на их долю приходится более половины гласных.

Харламова пугали не соображения Маркова 2-го, а заявление представителя министерства о его собственном проекте, выработанном помимо думского. Харламов напоминал о законопроекте, выработанном наказным атаманом после анкеты 1907–1908 гг. и не получившем движения. Эта комиссия (при Самсонове) была уже шестая, считая с 1882 г., которая работала по вопросу о донском земстве. Седьмая комиссия была составлена бароном Таубе. Проект этой комиссии был рассмотрен Военным министерством и отвергнут.

Тогда министерство вынуждено было заняться проектом 3-й Думы, предложило свои изменения, которые были приняты Думой. Однако стоило наказному атаману генералу Покотило заявить желание, и министерство разрешило ему создать новую, восьмую, комиссию о земстве на Дону.

По поводу войсковых расходов на общегосударственные нужды Харламов заметил, что на Дону из войскового капитала расходуется на этот предмет не менее 2772 тыс. руб., «которых ни в одной губернии нет, которые ни в одной части Российской империи на счет местных сборов, местных капиталов не удовлетворяются и удовлетворяться не могут». Харламов твердо ставил вопрос: «Кто же является хозяином войсковых капиталов в целом, казачьи войска или военное ведомство?»

По доводу военной службы казачества Харламов заявил, что «в дальнейшем отправлять военную службу казак не в состоянии за свой счет. Я решительно это заявляю, и пора это твердо сказать, и пора снять с казака несение службы на свой счет…».

Харламов упрекал министерство в умолчании о станичных конноплодовых табунах, ради которых изъемлются из непосредственного казачьего употребления около 400 тыс. десятин в Донском войске, и на казаках лежит содержание конюшен, стражи и т. д.

«Главное, о чем нужно было бы говорить и что предано забвению, – это экономические и культурные потребности казачьего войска». Марков 2-й выразил пожелание, чтобы принятый Думой проект донского земства не прошел. «Так дайте другой, а не создавайте в 101-й раз новые комиссии, – восклицал Харламов, – и пусть не заставляют казаков жить в том же беспросветном положении. Что-нибудь одно, либо казаки нужны государству, либо не нужны…» Если нужны, «то обеспечьте их материальный быт, достаток…». Ссылаясь на нищих казаков, с сумой выпрашивающих кусок хлеба, «в казацкой фуражке и штанах с лампасами», Харламов спрашивал: «Неужели государство думает, плодя и развивая такое нищенство, что оно содействует укреплению самобытной обособленности казачьего войска?»

Харламов отмечал, что на Дону есть целые хутора, пораженные люэсом, 700 тыс. десятин казацкой земли уже засыпано сыпучими песками, но нет борьбы с этим, хотя в Новочеркасске и есть лесной отдел, агрономическая организация и т. п. «Не умело и не умеет пойти на помощь положению казака Военное министерство, так пусть другие учреждения спасут, что можно спасти…» И Харламов просил бюджетную комиссию поддержать предложение Гродзицкого о самоуправлении в казачьих областях.

Генерал-лейтенант Агапов, отвечая Харламову, сообщил, что земский проект, составленный министерством параллельно с думским, дошел до Совета министров, но тот не счел возможным рассматривать его постатейно и дал лишь те общие указания военному ведомству, которых оно должно было держаться при рассмотрении думского законопроекта в государственном совете. Затем законопроект военного ведомства был представлен в Государственный совет, как «справочный материал» к тому думскому законопроекту, который там находился. Проще говоря, министерство хотело переработки думского законопроекта в Совете по своему желанию.

Генерал-лейтенант Агапов признавался, что «Военное министерство строго держится того мнения, чтобы земское самоуправление отнюдь не разрушало того уклада жизни и управления казачьими войсками, который отличает казака от неказака». А это чрезвычайно трудно, жаловался Агапов, и поэтому законопроекты по этому вопросу Военного министерства так медленно двигаются. Задача министерского проекта совпадает с мыслями Маркова 2-го, «именно чтобы в земском самоуправлении доминирующее значение имело казачье население и чтобы иногороднее население отнюдь не приобрело засилья над казачьим». Агапов заканчивал словами: «Убеждение всех старых казаков таково, что казачьи войска только и существуют, пока управление ими сосредоточено в военном ведомстве. Раз оно будет распылено по другим ведомствам, то казакам придет конец…»

Марков 2-й возразил Харламову, что казачество хочет не земского, а казачьего самоуправления, то есть возрождения старых казачьих кругов, выборного атамана. Но это не земское самоуправление. Марков 2-й не хотел говорить, хорошо ли казаки мечтают, но настаивал, что «казаки, разобравшись в этом деле и узнав, что «иногородцы», с которыми они спорят и соперничают, будут играть преобладающую роль, что они будут облагать их земли повинностями, не захотят этого самоуправления…». «Совместить несовместимое невозможно. Военное дело нельзя совместить с целями культуры… Когда вы введете земство, казаков не будет…»

Гродзицкий снова высказался за земство для казаков, указывая на то, что, при введении земства на гражданских территориях Оренбургской, Астраханской и Ставропольской, казачьи территории Астраханского и Оренбургского войск остались без самоуправления.

В результате этих прений бюджетная комиссия признала необходимым обратиться к правительству с пожеланием о том, чтобы при внесении, в возможно скорейшем времени (в Думу), законопроекта о продолжении аренды западной части Задонской степи для нужд военного ведомства, был сделан расчет вознаграждения войска Донского по действительно существующим в настоящее время арендным ценам.

Казачий вопрос поставлен был пред общим собранием 4-й Государственной думы на заседании 12 июня 1913 г.[834] Характер заседания напоминал во всех отношениях 3-ю Думу. Едва заслушавши речи Харламова и Таскина, Дума, по предложению правых, постановила прекратить прения, после чего по отдельным статьям могли высказаться лишь Гамов (Амур. и Уссур.) и донцы Черячукин и Назаров.

Докладчик бюджетной комиссии Савич отметил, что «финансовое положение казачьих войск пришло в совершенный упадок, и дальше так продолжаться не может», «казаки медленно, но верно обезземеливаются, и, вместе с тем, конечно, нести ту тяжелую повинность, которую им приходится, делается им все труднее и труднее».

Харламов, в большой речи, напоминал историю казачьего вопроса в 3-й Думе, отношение Военного министерства, которое вносило законопроекты по мелким вопросам, так называемую «вермишель». Это были кредиты на пособия войсковому капиталу, на продовольственные нужды голодавшего казачества, на усиление полиции; закон о введении полицейской стражи по общему укладу в неказачьей части населения Донской области и т. п. Войсковой капитал Войска Донского по-прежнему обременен расходами общегосударственного характера. По смете войскового капитала на 1911 г., из 6 040 000 руб. расходов общегосударственного характера было на 2 788 000 руб. Мелкие правительственные субсидии – это лишь заплаты на смете войскового капитала.

Второй вопрос о самоуправлении. Казаки вовсе не вольный народ, отличный от крестьян в этом отношении. Теперь «казак, в настоящем его положении в отношении управления и самоуправления, закрепощенный государством, подневольный человек… Снизу и доверху – административная опека, не только над общественной жизнью казака, но и над его личной имущественной и семейной жизнью». По Положению 1891 г. самоуправление в станицах уничтожено. «По отношению войскового управления, общественного, точно так же все сделано для того, чтобы последние ростки самоуправления уничтожить».

Харламов разоблачал двойственную политику министерства в вопросе о введении земства на Дону. Между тем на Дону, на один медицинский участок приходилось 76 000 населения и средний размер его был равен 4250 кв. верст, тогда как в соседней Харьковской губернии размер этого участка равнялся 410 кв. верстам, а население на участок лишь 22 000 чел. Харьковская губерния тратила на народное образование (в 1907 г.) на душу 43,5 коп., а Донская область всего 18 коп. на душу всего населения Донской области. Агрономическая помощь на Дону очень скудная, уничтожена новым атаманом генералом Покотило. «Казаки разоряются, ведут хозяйство, как его вели их деды и прадеды, ковыряют землю теперь не на волах, а на лошаденках, ростом не больше хорошего теленка, коров припрягают к этим лошаденкам, ковыряют эту землю, стараясь как можно больше напахать и насеять, авось Бог пошлет дождик, и тогда хлеб хорош будет; а если хлеб не уродится, Государственная дума миллионы ассигнует на пособие голодающему населению. Господа, теперь, в XX в., говорить, что казачье население голодает, – это диким кажется, но это горькая действительность…»

«В чем же вопрос? А, видите ли, стараются все выдумать какое-то казачье земство…» Военному министерству «нужен казак как солдат, как воин… но казак как землероб, казак как гражданин, казак как сельский хозяин, которому нужно содержать семью… эта сторона казачьей жизни министерством забывалась и забывается до сих пор…» Харламов указывал далее на узурпирование Военным советом законодательных прав Думы. «Не заставляйте казачье население, – заканчивал свою речь Харламов, – еще десятки лет ждать улучшения своего положения, боюсь, что это будет уже поздно…»

Черячукин указал на то, что опека военного ведомства распространяется и на личную жизнь казака, и внес пожелание следующего содержание: «Принимая во внимание, что подсудность и ответственность не состоящих на действительной службе казаков служилого разряда и отставных за совершенные ими проступки и преступления должна определяться существующими уголовными законами военного или гражданского ведомства по принадлежности, Государственная дума высказывает пожелание о скорейшем пересмотре законов 8 февраля 1904 г. и 9 июля 1896 г.».

Назаров, в своей речи, отметил, что по подсчетам, сделанным в апреле 1912 г., донской казак в течение своей службы терял из собственных средств 1303 р. 50 к. Тем не менее эту тяжелую повинность казачество могло бы выдерживать, если бы ему дали земство и возвратили войсковой капитал и, наконец, земли. Военное министерство удосужилось в 1912 г. дать продовольственную помощь лишь 29 марта, почему пять округов остались без посева озимого хлеба. Распоряжение же капиталами крайне бесцеремонно. Так, из земского капитала было взято 500 000 руб., причем при реализации денежных бумаг в деньги было потеряно 29 500 р. По распоряжению атамана Покотило из неприкосновенных земельных капиталов было взято 500 000 руб. на лагерные майские учения. «Такое отношение Военного министерства к нам, казакам, – заявил Назаров, – совершенно подрывает доверие в самом коренном казачестве в заботу правительства об их интересах… Какой бы котел ни накаливать, – предостерегал донской депутат, – он должен накаляться до известных градусов, иначе может не выдержать…»

Пожелание Черячукина было принято, вместе с пожеланиями бюджетной комиссии относительно самоуправления в казачьих областях и возвращения Войску земель из-под частного коннозаводства.

Таким образом, и 4-я Дума шла по стопам 3-й – в своем полу-равнодушном отношении к казачеству. Она принимала пожелания, пять раз принятые 3-й Думой; она приняла запрос по поводу противозаконной отмены Военным советом должностей советников Забайкальского областного правления по выбору. Но сама по себе она не проявила никакой инициативы в помощи казачеству, никакой энергии в поддержке казачьих депутатов.

Что касается Государственного совета, то он тормозил все законопроекты, направленные к раскрепощению казачества, даже казачьего дворянства. Законопроект же о донском земстве был отвергнут Государственным советом по настоянию Стишинского.

Думская работа объединила казачьих депутатов в довольно плотную группу, которая, расходясь по разным вопросам политики, была единой в защите казачьих интересов. Объективно говоря, нельзя сказать, чтобы интересы донского крестьянства пользовались достаточным вниманием в Думе всех 4 созывов у депутатов от области. Накануне войны ни один коренной вопрос донской краевой жизни не был разрешен правительством. Иго закрепощения и бесправия тяготело над служилым, когда-то вольным казачеством. Экономическое разорение его шло быстрыми шагами. Казаку не желали возвратить самоуправление. Ему разрешалось лишь быть покорным орудием власти для подавления освободительного движения и нести тягчайшую воинскую повинность.

Тяжким было и положение донского коренного крестьянства, страдавшего от малоземелья и бесправного вдвойне. Ибо оно было бесправно наравне с русским крестьянством и несло последствия исторического бесправного положения в крае, который за 100150 лет стал его родным краем. Охранительные тенденции, прервавшие деятельность донского земства в 1882 г., положили конец объединительному процессу в среде донского населения. Вместе с тем они не усилили притяжение края к Российскому центру, «к общему нашему отечеству», как говорили земцы в 1880 г.

Разразившаяся в 1914 г. Великая война принесла Дону объявление военного положения, которое продолжало действовать до Февральской революции (формально и позже). Жертвы донского казачества были колоссальны. С войною было связано возникновение общественных организаций Земского и Городского союзов, а также Военно-промышленного областного комитета. Две первые организации были для Дона суррогатом земства в деле помощи населению в связи с войною. История деятельности общественных организаций на Дону в эпоху войны заслуживает особого очерка.

Донское казачество проявило в войну 1914–1917 гг. обычные свои качества. Но эпоха 1905–1917 гг. не прошла для него бесследно. Безучастное отношение правительства к казачьим нуждам в эпоху 1—4-й Дум вызвало реакцию в казачьей душе не только по отношению к правительству и российским государственным порядкам, но и к династии[835].

Всякая работа преобразовательного характера для Дона, как и для всей России, задержанная реакцией 1906–1914 гг., была окончательно прервана войною. Вольная колония русского народа, за два века пред тем вошедшая в состав Российского государства, превращена была в заурядную провинцию империи, лишенную самоуправления, управляемую военной администрацией. Вольное казачество стало крепостным государству, служилым сословием, лишенным былых прав, преимуществ и значительной части достояния. Таковы были итоги инкорпорации Донского края великой метрополией. Но казачество видело свое спасение не в мечтах об отделении от России, а в стремлении, освобождая метрополию, освободить и родной край, создавая новые условия государственного бытия всей России, создать такое положение Дону, которое соответствовало бы его истинным историческим традициям и его великим жертвам на алтаре «общего отечества» – России.

Глава 53

Итоги

Подводя итоги всему вышесказанному, можно прийти к следующим выводам:

1) в XVI в., вне пределов Московского государства, по течению рек Дона, Яика, Волги и Терека, возникли – без воли на то правительства – вольные колонии русского народа. Основателями их были вольные казаки, преимущественно выходцы из Московской Руси, ушедшие с государевых украин промышлять на воле в Дикое поле и на запольные реки.

2) Казачьи демократии Юго-Востока имели различное значение и разнообразную судьбу. Наиболее крупной из вольных колоний была Донская, присвоившая себе наименование Войска Донского. Войско обладало своей территорией, своим народом и своей непроизводной государственной властью. Это была простая (не федеративная), непосредственная демократическая республика. Все власти республики были выборные. Политические права принадлежали в равной степени донским казакам. Число неполноправных (рабов, приезжих торговцев, ремесленников и инородцев) было крайне ограниченно.

3) Войско было отдельным от России государством. Международная правоспособность его была ограничена лишь в 1671 г., а окончательно исчезла в начале XVIII в. Сношения метрополии с колонией с 1614 по 1721 г. шли через ведомство иностранных дел. Послы и граждане Дона на Москве пользовались неприкосновенностью.

4) Отрицая для себя наименование «русских», казаки всегда выказывали высокую степень общерусского национального самосознания, религиозного чувства, видели в царе общенационального вождя и признавали национальную гегемонию метрополии.

5) Форму зависимости колонии от метрополии, установившуюся к 1614 г. и существовавшую до 1671 г., можно определить как вассалитет, употребляя этот термин в смысле международного права XIX–XX вв.

6) Колония оказывала метрополии военную помощь, сперва спорадически, а затем регулярно, получая за то, соответственно, от метрополии субсидию («царское жалованье»), а также некоторые льготы для казаков, приезжающих на территорию метрополии.

7) Метрополия признавала за колонией право убежища (политического, религиозного и социального) для беглецов из метрополии.

8) Несколько раз расхождение между колонией и метрополией вызывало со стороны метрополии репрессии (перерыв сношений и блокаду, арест казачьих посольств, заключение, ссылку и даже казни казаков на Москве).

9) Принесение казаками в 1671 г. присяги (особого содержание) московскому царю поставило Войско в более тесную связь с метрополией. Период 1671–1721 гг. может быть назван эпохой государственной автономии. Эта эпоха характеризуется утратою права убежища, возрастанием значения аристократического совета (Сбора старшин) за счет народного собрания (войскового круга) и усилением власти атамана, хотя и выборного, но уже (с 1709 г.) утверждаемого царскою властью.

10) Переход сношений с Войском из Иностранной коллегии в Военную (1721) и назначение атамана царской властью знаменуют конец государственного бытия Дона и прекращение его в провинцию империи.

11) областная автономия существует в чистом виде с 1721 по 1775 г., а в обломках с 1775 по 1835 г. В эпоху 1721–1775 гг. права вольных граждан колонии, разновременно и частично признанные российскими монархами, образуют целую систему «жалованных прав и привилегий», в силу которых донское казачество становится привилегированным во всех отношениях сословием империи.

12) Создание войскового гражданского правительства (1775) является первым шагом к применению в крае имперского права. Период борьбы имперского права с историческим длится с 1775 по 1835 г., когда впервые был издан имперский закон о военном и гражданском управлении Войска. С этого момента Дон становится областью, «на основании особых правил управляемой». Этими «правилами» является сепаратное имперское законодательство о земле (области) Войска Донского и о донском казачестве.

13) С середины XVII и до начала XIX в. длится внутренний процесс расслоения единой прежде массы равноправных граждан колонии на аристократию (старшины) и рядовое казачество. Параллельно идет расхищение старшинами земель и угодий единой земельной общины, присвоение аристократией себе политических прав.

14) Фискальные и военные интересы метрополии, в связи с интересами российского поместного класса, заставили казачество отказаться от приема в свою среду беглых из метрополии. С другой стороны, интересы старшин, нуждавшихся в обработке захваченных ими земель подневольным трудом, потребовали заселения войсковых земель беглыми, закрепощения искавших на Дону свободу малороссиян и завоевание для войсковой старшины дворянских прав.

15) В 1796 г. были окончательно закрепощены донские крестьяне, а в 1797 г. донские старшины («чиновники») получили права благородного сословия – дворянства. В первые годы XIX в. (1804) создан суррогат дворянской организации и, одновременно, суррогат торгового сословия. Реформы войсковой канцелярии (1800–1804) приблизили гражданское управление на Дону к общероссийскому губернскому типу.

16) Тяжкое положение угнетенного старшиною рядового казачества, в связи с желанием кодифицировать донское право, было причиной создания комитета 1819 г. Во время выработки Положения об управлении Войском резко проявился автономизм консервативный (дворянский) и радикальный (донских декабристов). 17) С 1721 г. вольное донское казачество превратилось в служилое, но попытки обратить его в «регулярство» (1769) и разредить казачью массу путем переселения на новые окраины вызвали восстание 1772 и 1792–1793 гг. и завершились неудачей. Положение 1835 г. превратило окончательно казаков в служилое, закрепощенное государству сословие военных поселян.

18) Эпохи Александра I и Александра II ознаменовались установлением связи между министерствами и гражданским управлением Войска и мерами, направленными к уничтожению замкнутости казачьего сословия. Наоборот, эпохи Николая I и Александра III характеризуются подчинением гражданской жизни Дона военному ведомству, усилением военно-административного начала и дисциплинарной власти начальников даже в мирной жизни казака на Дону.

19) В 1870 г. историческое наименование земли Войска Донского заменяется наименованием области Войска Донского. Выборное начало в администрации окончательно отменяется. Земское самоуправление вводится с опозданием на 10 лет, в неудачной форме и поспешно уничтожается в интересах войсковой администрации. К 1880-м гг. привилегии казачества сведены на нет.

20) Малоземельное донское крестьянство, освобожденное в 1861 г., но бесправное в крае, и иногороднее безземельное населения составляют около половины население края. После присоединения к области Приазовья невойсковое население края начинает численно преобладать над казаками, потомками вольных граждан колонии. 21) Экономическое положение казачества, подавленного тяжестью поголовной многолетней службы на своем коне, со своим снаряжением, быстро ухудшается. Этому способствует отсутствие самоуправления, быстрое уменьшение размера паев (казачьих наделов), сдача в аренду войсковых земель (под коннозаводство и др.), отсутствие наделения малоземельных станиц дополнительными наделами войсковой земли.

22) Таким образом, вольная колония, всегда поддерживавшая связь с метрополией, постепенно теряет свою независимость, государственность и областную автономию и все более приближается, по своему устройству и управлению, к общему типу провинции империи. Но исторически создавшееся и искусственно поддерживаемое различие правового положения граждан колонии – донских казаков, коренных донских крестьян и, наконец, так называемых иногородних препятствует окончательному освоению колонии метрополией.

23) Равным образом, препятствуют этому и противоречия экономических и социальных интересов различных групп населения, и отсутствие краевого представительного органа, сближающего классы и сословия, дающего возможность взаимного соглашения и примирения.

24) В результате своей сложной истории, в которой скрестились и централистические, самодержавно-крепостнические тенденции метрополии, и автономные эгалитарно-демократические стремления колонии, Донской край, к моменту возникновение Великой войны и вызванной ею грандиозной революции, являет собою ряд крупнейших правовых и социально-экономических противоречий. 25) Колония не освоена еще в окончательной форме метрополией. Сепаратное право преобладает над общеимперским. Автономиям существует и, в извращенной форме сословно-казачьей исключительности, даже поощряется. Население края разделено на три резко отделенные одна от другой группы. Из них казаки – потомки хозяев края, превратившиеся в закрепощенных государству военных поселян, – сохраняют видимость былых прав и исключительного господства в крае. Донские коренные крестьяне бесправны вдвойне, и как крестьяне, запертые в рамки своего сословия, и как граждане второго разряда данного края. Иногородние – пришлый из империи элемент гражданского населения, прослоившие собою войсковое население, – бесправны втройне. Равным образом, население Приазовского края, присоединенного к области, тяжко страждет от подчинения сословной казачьей администрации и уничтожения земства. Создание Ростовского, а затем и Таганрогского градоначальств преследует цели исключительно полицейские.

26) В соответствии с этим намечаются проблемы разрешения правового вопроса. Или колония объединяет население края, «оказачивая» его, и отстаивает автономию на основе исторического права. Или же «расказачивается» войсковое сословие и имперское право вводится во все без исключения области жизни края и его населения.

27) Разрешение правовых противоречий осложняется необходимостью одновременного разрешения следующих социально-экономических вопросов: а) аграрного вопроса в крае в зависимости от разрешения аграрного вопроса в империи; б) аграрного краевого вопроса. Последний слагается из следующих элементов: 1) вопрос о возвращении Войску всех разновременно отошедших от него земель; 2) вопрос о дополнительном наделении малоземельных станиц; 3) вопрос о наделении донских коренных крестьян землею, возвращенною от донских помещиков; 4) вопрос о наделении землею иногородних; 5) вопрос о сохранении войсковой земельной общины: 6) вопрос о сохранении общинного землепользования в станицах.

28) Наконец, в отношении донского казачества стоит вопрос об изменении образа его служения (об отмене одиозной привилегии служить поголовно на своей лошади, со своим снаряжением и не связанной с этим круговой поруки).

Различные общероссийские и местные краевые группы предлагают различные способы разрешения поставленных жизнью задач. Во всяком случае, мы можем сказать, что в вольной донской колонии русский народ попытался построить свою жизнь на началах иных, нежели она складывалась в метрополии. Великая идея общенационального единства, общность интересов высшего порядка, наконец, социальные процессы, происходившие внутри колонии, – все это связало колонию с метрополией. Эта связь была цементирована потоками крови, пролитой казачеством за единое отечество – Россию в течение четырех веков. И не донское казачество виновато, не его вина в том, что великие начала равенства и свободы, вдохновлявшие его в течение веков, были искажены и нарушены в его родном краю в течение последнего века его существования. Донское казачество, славное в военной истории русского народа, может с гордостью вспомнить свое прошлое и в области гражданской и политической жизни. История донского казачьего права – это ценная, по внутреннему содержанию, глава в великой истории русского права.

Примечания

1

Нольде Б. Очерки русского государственного права. СПб., 1911.

2

Судьбы их заслуживают отдельного очерка для каждой (Терек, Волга и особенно Яик).

3

Это отмечает еще Лесюр в своей «Истории казаков» (Париж, 1814. Т. I. С. 215–216), возражая Шторху. Ошибку Шторха повторяет Х.И. Попов, который родоначальниками донцов считает новгородскую вольницу. См.: Краткий очерк донского казачества. Новочеркасск, 1907. С. 8.

4

Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты. СПб., 1910. С. 155, 171, 175.

5

Рожков Н.А. Город и деревня в русской истории. Изд. 6-е. М., 1920. С. 38–39.

6

Акты исторические. Т. I. С. 433–434. Бродящих по Дону рязанцев Иван III в 1501 г. звал «заполянами» (за Полем). Памятники дипломатических сношений Московского государства c Крымскими и Ногайскими ордами. Т. I. Сб. Императорского российского исторического общества. Т. 41. С. 366.

7

Иловайский Д.И. История России. М., 1890. Т. III. С. 382; Памятники дипломатических сношений c Крымом. Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 41. С. 413. Для проводов через Дон к Азову нанимали рязанских казаков, «которые бы на Дону знали…», чтобы послам от ее, Аграфены (вел. кн. рязанской), «людей, от заполян, лиха никотораго не было…» (с. 366). В.Н. Татищев считал родоначальниками донских казаков не рязанцев, а мещерских (русских казаков, которые удалились из «Месчоры» при «царе Иоанне I» (то есть при Грозном), который перевел на их место ногайцев. Русские же казаки основали свой городок на правом берегу р. Дона, «где ныне Донской монастырь» ниже Тулучеева 16 верст, ниже ст. Калитвенской 86 верст, ниже Новопавловска 114 в. Низовые же казаки будто бы потомки запорожцев (1000 ч.), которые остались на Дону от отряда в 5000 ч., приходившего под Астрахань, на помощь русским, под командой М. Вишневецкого. Татищев В.Н. Лексикон российский исторический, географический и политический. СПб., 1793. Ч. II. С. 167, 170.

8

Матвей Михов (1456–1523). Mattiae á Michow. Descriptio Sarmatiarum (Collectio script. polon). Warszawa, 1761, t. I, cap. XII.

9

Первые упоминания о казаках в Крымской Орде встречаются в 1474 г., в Волжской – c 1492 г., в царстве Казанском – c 1491 г., в Астраханском – c 1502 г., в Азове – c 1499 г., в Аккермане – c 1515 г. Историческое описание земли Войска Донского. Новочеркасск, 1903. С. 3; Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 41 и 95; Lesur. «Histoire des Kosaques. Paris, 1814, I. P. 185, 217.

10

Хан Крымский Менгли-Гирей, приходивший войною на Ши-Ахмета в 1501 г. и построивший крепость на устье Тихой Сосны, просил союзника своего Ивана III: «…ты б казаков своих послал улусов его (Ши-Ахмета) воевать…» Сб. Императорского российского исторического общества. Т. 41. С. 369. Таким образом, количество служилых казаков великого князя Московского было уже довольно велико для набегов на улусы Орды.

11

Беляев И.Д. О русском войске в царствование Михаила Федоровича. М., 1846. С. 17–21; Платонов С.Ф. Очерки. Изд. 3-е. С. 93.

12

«Белопоместными» назывались казаки, владевшие землями без платежа податей. Акты исторические. III, 90. Совершенно неразработанный материал о служилом казачестве заключается в Актах Московского государства, изд. Акад. наук, под ред. Н.А. Попова, ст. 1890 и слд. Т. I–III. Кое-что есть в юбилейном издании «Столетие Военного министерства». Т. XI. Ч. I.

13

Историческое описание. 1903. С. 8.

14

Собрание государственных грамот и договоров. Т. III. С. 227 и 283. В 1630 г. «…били челом государю из Путивля донские верстаные, безпоместные и неверстаные кормовые атаманы Баженко Семенов, да Гаврилка Еремеев, и есаулы и казаки», всего 146 чел., просили продолжать им «месячный (денежный) корм» и хлеб из житниц. Были пожалованы государевым жалованьем против прежнего («кормовыя деньги и за хлеб деньгами»). Акты Московского государства. Т. I. С. 316–317. В 1635 г. путивльские дворяне и дети боярские просили, чтобы c отписками посылали не их одних, а и «донских и жилых казаков». Акты Московского государства. Т. II. С. 10. В 1659 г. поминаются лишь «путивльские полковые казаки». Там же. Т. II. С. 641. Неверстаные казаки были, очевидно, вольные донские казаки, а верстаные – из донцев же, ставшие служилыми, «жилыми». Бывали случаи верстания и испомещения отдельных охочих донских казаков. Так, в 1660 г. за Конотопский бой некоторые донские казаки получили к прежним окладам по 50 чети и денег по 3 руб. Акты Московского государства. Т. III. С. 35. 230 донских казаков в Смоленске и 100 чел. в Быхове были пожалованы государевым жалованьем, пожелали «жить» в этих городах и получили «на дворовое строенье». Короткое время их именовали «смоленскими донскими казаками». В Белгороде в 1660 г. поминаются «орешковские донские казаки», рядом со «старыми донскими казаками». Все они: и путивльские, и рыльские, и смоленские, и орешковские – все были служилыми, а не вольными донскими казаками. Акты Московского государства. Т. III. С. 35, 55, 98, 99, 112; ср.: Т. II. С. 363.

15

В 1501 г. дорога от Москвы шла по рр. Проне и Хупте до Ряского поля, затем полем до Рясы, откуда снова был водный путь. Навстречу послу высылали людей на Усть-Воронежа. Сб. Императорского российского исторического общества. Т. 95. С. 689, 690; Т. 41. С. 412.

16

Историческое описание. 1893. С. 7, 11; Платонов С.Ф. Очерки. С. 108–109.

17

Платонов С.Ф. Очерки. С. 110, 111, 113.

18

Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. 1904. С. 116. Лесюр, ссылаясь на польские источники (Andr. Cellarii. Descriptio Poloniae. Р. 597), полагает, что около 1549 г. или за несколько времени до взятия Астрахани донские казаки отдались под покровительство России, получивши привилегии на земли, реки, ловли, курение вина и на самоуправление. Lesur. Т. I. Р. 221.

19

Отписка 26 мая 1632 г. в «Сб. Области Войска Донского статистического комитета». Т. XIII. С. 160 и сл.

20

Донецкие казаки не присягали царю. См. ту же отписку 1632 г. О донецких казаках см. Акты Московского государства. Т. I. С. 163. Жили они по верхнему Донцу и по Осколу. Часть их вошла в XVII в. в состав донских, часть – в состав слободских казаков.

21

Дополнения к Актам историческим. Т. X. С. 72; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 34.

22

Ключевский В.О. Курс русской истории. Ч. III. М., 1908. С. 133.

23

Пудавов В.М. Донские войсковые ведомости. 1862. № 37. С. 209; Его же. История Войска Донского и старобытность начал казачества. Новочеркасск, 1890. В. I; Т. II. В. 2 (1818).

24

Леонов А.А. Донские войсковые ведомости. 1862. № 39–40.

25

Акты исторические. Т. III. С. 36–37.

26

Собрание гос. грамот и договоров. Т. II. С. 86. Х.И. Попов ошибочно полагает, что казачьи городки шли до самого Ряжска. Ср.: Попов Х. Краткий очерк. 1907. С. 5.

27

Так называемая Казацкая слобода, при г. Донкове, на берегу Дона, основанная 12 семьями казаков, пришедшими c низовьев Дона. Переселение крестьян Рязан. губ. М., 1884. С. 7. Слобода оставалась вольной все время своего существования. В 1571 г. в Донкове появились служилые казаки, их не приказано было посылать в сторожа «докуды уселятца и пашню учнут пахати и льготу отсидят, на колько им дано». Акты Московского государства. Т. I. С. 5.

28

У с т ь – место впадения рек, верховье, верх. (Примеч. ред.)

29

Беляев И.Д. О сторожевой, станичной и полевой службе на Польской Украине Моск. гос. М., 1846. С. 6, 15, 16, 26, 31, 35; Яковлев А. Засечная черта Моск. гос. в XVII в. Очерки из истории обороны южной окраины Моск. гос. М., 1916. С. 319. Ср.: Миклашевский И.Н. К истории хозяйств. быта Моск. госуд. М., 1894. С. 114–115. В 1629 г. ниже Боршева монастыря Дон пуст до верхних казачьих городков. Также Акты Московского государства. СПб., 1890. Т. I. С. 6 и след.

30

Скальковский А.А. История новой сечи. Т. I. С. 12–14.

31

Собр. гос. грамот. и договоров. Т. III. С. 473.

32

Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 400, 402.

33

В Черкасском была особая Татарская станица, имевшая свою мечеть. После 1856 г. татары выселились группой в Турцию.

34

В 1907 г. их числилось 30 176 душ обоего пола. Попов. Крат. очерк. С. 14. Ср.: Маслаковец Н.А. Статистическое описание кочевья донских калмыков. Труды Войска Донского статистического комитета. Т. VI.

35

Донские дела. Т. II. С. 44. Атаман А.К. Денисов в конце XVIII в. отмечал, что все донцы исстари «считают себя одним народом». Записки. Русская старина. 1874. V. С. 5–6.

36

Историческое описание. С. 57.

37

Донские дела. Т. I. С. 660–661.

38

Иногда фамилии казачьи указывают на происхождение их из определенной местности: Мещеряк, Калуженин, Стародубец, Трубчанин, Самаренинов. Иногда они происходят от имени городка: Богаевский. Маноцков, Кумшацкий; или от местности на Дону: Миюсский. Иногда она подчеркивает какое-нибудь качество физическое или моральное: Картавый, Бедрищев, Жопин, Сухоруков, Хиловатый, Нос, Рот, Косой, Скалозуб, Хороший, Смирный, Плохой. Более оригинальные клички: Лебяжья Шея, Долгая Пола, Вострая Игла, Чертов Ус. О рыболовах говорят фамилии: Ершов, Карасев, Стерлядев, Сула. О страданиях от турок на галере («каторге») говорит фамилия Каторжный. Для пролетарского происхождения казачества характерны фамилии: Голодный, Голый, Драный. Есть клички поносительные: Дура, Ебалда и т. п., даже неудобосказуемые. Чаще же всего фамилии происходят от имени собственного: Ефремовы, Харламовы, Васильевы и т. п. Ср. указатели в Донские дела. Т. I–V; Лишин А.А. Акты. Т. I–III и т. п.

39

Х.И. Попов пытается доказать, что в том же 1592 г. был еще атаман князей Трубецкой. На самом деле это был Трубецких, то есть бывший человек или крестьянин князей Трубецких, а не князь Трубецкой.

40

Дополнение к Актам историческим. Т. XII. С. 124.

41

Труды статистического комитета. Вып. I. 1867. С. 73; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 16.

42

Дополнения к Актам историческим. Т. XII. С. 198. Кроме своих же атаманов, покупали «ясырей» приезжие на Дон торговые люди. В 1651 г. «для покупки полоняников и всякия рухляди приезжали на Дон из государевых городов торговые люди из Астрахани и из Царицына и из иных из многих городов, и ясырь у казаков покупали рублев по 20, и по 30, и по 40 человека». Исторические описания. С. 386.

43

Атаману зимовой станицы 1688 г., то есть главе Донского посольства.

44

Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 26. Примеч.

45

Труды статистического комитета. Т. II, 1872. Материалы.

46

Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 197, 214, 264.

47

Дружинин В.Г. Раскол на Дону. Т. II. Примеч.

48

Воронежские акты. Кн. 3. С. 71–72; Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 430; Т. XII. С. 152; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 20. Примеч. 64; Паллас. Т. I (фр. изд.). С. 227.

49

Воронежские акты. Кн. 3. С. 147, 177; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 183; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. 1820.

50

Лишин А.А. Акты, относящиеся к истории Войска Донского. Новочеркасск. Т. II. Т. III. Ч. I.

51

О «туме» см. статьи: Поляков А. Донские войсковые ведомости. 1862. № 35–36. Пудавов – там же.

52

Сухоруков В.Д. Историческое описание земли Войска Донского. 1903. С. 65. Примеч.

53

Грамота царя Иоанна IV, 17 авг. 1571 г.; Материалы для истории Войска Донского. 1869. С. 3; Собр. гос. грамот. и договоров. Т. II.

54

Акты исторические. Т. III. С. 425.

55

Впервые такое наименование мы встречаем в 1647 г.

56

Донские акты исторические. Т. XII. С. 271, 280.

57

Донские дела. I, 980.

58

Леонов А.А. О том, как поступали в казаки в старое время // Донские войсковые ведомости. 1862. № 39 и 40; также: Краснов Н., ст. в «Военном сборнике». 1862. 4 апр.

59

Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 177.

60

Что касается малороссиян, то московское правительство, принимая черкас семьями на Слободскую Украину, предписывало: «а одиноких, у которых племени в выходцах не будет, не принимать: сказывать, чтобы шли на Дон, для чего давать им прохожия памяти» (июль 1649 г.). Соловьев С.М. История России… Изд. 2-е. Т. X. С. 227.

61

Донские дела. II. С. 1085. Ср.: Сухоруков. Общежитие донских казаков в XVII и XVIII ст. // Русская старина. 1825; Котельников Е.Н. Историческое сведение Войска Донского о Верхней Курмоярской станице // Донские войсковые ведомости. 1860. № 12 и сл., отд. изд. Новочеркасск, 1891 (также Чтения общества истории и древностей. 1863. № 3; Харузин М.Н. Сведения о казацких общинах на Дону. 1885. В. I. С. XVII, 306.

62

Лаврентьевская летопись. С. 160.

63

Дополн. к Актам историческим. Т. XII, 179.

64

Донские дела. I, 662.

65

Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 195.

66

Там же. С. 192.

67

Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. С. 493.

68

Ср.: Соловьев С.М. История России… Об отношениях Вел. Новгорода к вел. князьям Московским. М., 1846. С. 2; Беляев И.Д. Судьбы земщины и выборного начала на Руси. М., 1906. С. 9, 12–15, 17, 35; Леонов. Войсковой круг // Донские войсковые ведомости. 1962. № 26, 28; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 292, 161, 139; Сергеевич В.И. Вече и князь. М., 1867. С. 57, 61, 66, 92; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. С. 23, 46–60.

69

Донские дела. Т. I. С. 707.

70

Донские дела. Т. II. С. 177.

71

За нарушение войскового приговора в 1683 г. войсковая грамота обещала: «буде из котораго городка такое злое дело учинится, и за то того городка казаков выбить вон и c реки Дону сослать, чтобы им нигде пристанища не было, а городок сжечь, а заводчиков вешать и рубить». Исторические описания. С. 315. Примеч.

72

Донские дела. Т. IV. С. 499–505.

73

Татищев В.Н. Лексикон российской исторической, географической, политической и гражданской. 1793. Т. II (Донские казаки). Ср.: Скальковский А.А. История новой сечи. Т. I. С. 74—129; Яворницкий Д.И. История запорожских казаков.

74

Исторические описания. С. 122.

75

Донские дела. Т. II. С. 701.

76

Там же. Т. III. С. 70.

77

Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 139.

78

В 1577 г. для Шацка надо было 150, для Ряжска – 200, для Епифани – 700, для Дедилова – 500, для Донкова – 1000 городовых казаков. Акты Московского государства. Т. I. С. 35–37.

79

Сведения о количестве казаков, вышедших c Дона на государеву службу (именные списки), посылались в разряд из Посольского приказа. Через разряд шла к отряду царская грамота к казакам, вышедшим на Украину, где именно «быти им в полке c бояры и c воеводы». Если надо было, то казаки разбивались на небольшие отряды (сотни), которыми руководили от правительства «головы», передававшие атаманам оперативные распоряжения. Все время службы казакам платилось жалованье («государевой денежной казны»). Присланные в Москву c отписками или пленными («языками») казаки били челом государю об особом за это жалованье. «Выехали мы, – писали они царю, – c Дону Ивановича на твою государеву службу»… и просили «жалования язычного» или же «за посылки». В 1654 г., повелевая выслать отряд донцев из Ливен в Рыльск, царь писал: «А которые из них учнут ослушаться… и тех велеть имати и сажати в тюрьму до нашего указу»… Следовательно, к донцам пытались применить общие дисциплинарные меры. В 1653 г. боярин Шереметев, распуская донских и яицких казаков по домам, считал возможным наказывать им, «чтобы они были в домех своих… и никуда не разезжались, а быть им на государевой службе по вестям»… Акты Московского государства. Т. I. С. 365, 376, 525, 576; Т. II. С. 352, 370, 403, 415, 542; Т. III. С. 129, 257, 303, 483–484.

80

Исторические описания. С. 42. Это была сущая правда!

81

Там же. С. 205.

82

Исторические описания. С. 20; Костомаров Н.И. Бунт Стеньки Разина. 1359. С. 47–48; также: Relation des particularitez de la rebellion de Stenko Razin, Paris, MDCCCLVI. P. 3–4.

83

Правда, в 1793 г. думали полки, отслужившие срок, не возвращать на Дон, а поселить на Кубани навсегда, что усугубляло, конечно, тяжесть положения этих казаков.

84

Иногда донские казаки, небольшими отрядами, попросту убегали. Но причиною этого было нежелание нести службу, которой они не обещали. Так, в 1655 г. донские казаки не пожелали делать окопы (земляной городок) в Ворколамове (на польском фронте) и 300 человек бежали на Дон. Акты Московского государства. Т. II. С. 450. В январе 1633 г. донские казаки, «которые ездили для конных кормов», отошли c государевой службы и пошли на Дон c атаманом Ив. Балашом. Царь послал вдогонку Владимира Ляпунова, сына знаменитаго Прокофия, уговаривать донцов вернуться: «Кормовыя деньги» давать казакам «безпереводно»… «а наказанья им никакого чинить не велено», лишь бы вернулись. Казаки жаловались на отсутствие корма для коней; одни пошли в партизанщину на Малороссийские города, другие «шарпали» Стародубский уезд, то есть брали сено и провиант у крестьян. Балаш был разбит и взят в плен стародубским воеводой, но человек 500 c атаманом Семеном Пирогом прорвались на Дон по Изюмскому шляху. Акты Московского государства. Т. I. С. 440, 447, 478, 480–482, 499. Равным образом, оказали непослушание 1200 донских и яицких казаков, требовали, чтобы им отвели «приставства» для корму коней, «имали у крестьян животину и сено и грабили их». Затем, загладили вину блестящей победой в Смоленском уезде (1633). Акты Московского государства. Т. I. С. 544, 548, 570. Таким образом, донцы протестовали против окопной службы и недостатков московского интендантства, считая себя вправе уйти на Дон.

85

Донские войсковые ведомости. 1864. № 7. Чрезвычайно ценная сводка количества «жалованья» за все годы (с 1613 по 1809 г.).

86

Сохранились интересные документы о сборе хлеба и о передаче его казакам, в том числе и донским, в конце XVI в. (1594). Донские дела. Т. I. С. 1—24.

87

Собр. гос. грамот и договоров. Т. II. С. 62, 83.

88

Там же. С. 86.

89

Собр. гос. грамот. Т. II. 125; Исторические описания. С. 15. Примеч.

90

Материалы для истории Войска Донского. 1864. С. 41; Донские дела. Т. I. О том же в Никоновской летописи. VIII. С. 59. «Тем же казакам от царя Бориса было гонение велие».

91

Ср.: рассуждения: Локоть Т.В. Смутное время и революция. Берлин, 1923. Выдающуюся роль казачества в ликвидации Смуты признают и Платонов, и Пресняков. Ср.: Платонов С.Ф. Вопрос об избрании Михаила Феодоровича в рус. ист. литературе // Журнал Министерства народного просвещения, 1913. II; Его же: Моск. правительство при первых Романовых // Журнал Министерства народного просвещения. 1906. XII; Пресняков А.Е. Три столетия. М., 1912.

92

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства. СПб., 1868. Т. I. С. 83, 108. «Рустии з Дону казачее приидоша к нему в Литву». Русская историческая библиотека. Т. XIII. С. 25–26 и 156.

93

Собр. гос. грамот и договоров. Т. II. С. 323. Письмо (дек. 1606 г.).

94

Там же. С. 173. Допросы. 3 сент. 1604 г.; Акты исторические. Т. II. С. 281.

95

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства. Т. I. С. 209; Платонов С.Ф. Очерки. С. 271.

96

Акты исторические. Т. II. С. 350.

97

Палицын А. Сказание об осаде… 1822. С. 27. См. также: Русская историческая библиотека. Т. XIII. СПб., 1891.

98

Донские дела. Т. I. С. 23.

99

Кн. Катырев-Ростовский писал об этом: «к Петру прилепишася несмысленнии человецы казацкого того сонма», и c Дону «Петр» пошел «со множеством казацкого собрания». Памятники древ. письменности, относящиеся к Смутному времени. СПб., 1891. С. 662–663.

100

Собр. гос. грамот и договоров. Т. II. С. 395 и 404.

101

Собр. гос. грамот и договоров. Т. II. С. 569.

102

Боярский сын Ив. Философов в конце ноября 1612 г. показывал полякам, что бояре и лучшие люди хотят Владислава, но прямо говорить не смеют, боясь казаков. «А казаки-де говорят, чтоб обрать кого из русских бояр, а примеривают Филаретова сына и Воровского Калужского. И во всем-де казаки бояром и дворяном сильны, делают, что хотят»…

103

Донские дела. Т. I. На грамоте об избрании Михаила нет подписей за донских казаков: они имеются за рыльских, белогородских и ливенских «посадцких людей, и казаков, и стрельцов, и пушкарей», но здесь дело идет о служилых городовых казаках. Собрание гос. грамот и договоров. Т. I. С. 635–643.

104

С.Ф. Платонов правильно отметил, что казачество сыграло видную роль в избрании Михаила и что выбор этот связан был c воспоминаниями об участии Филарета в тушинском правительстве. Платонов С.Ф. Вопрос об избрании. Журнал Министерства народного просвещения, 1913. II. 188. Но не менее прав и А.И. Соболевский, говорящий, что это было больше служилое казачество московского Юга, а не «вольница». Соболевский А.И. Земщина и казаки при избрании на царство Михаила Романова // Российский архив. 1913. № 6. С. 625 и сл. По мнению Соболевского, вольные казаки или ушли к Заруцким на юг, или грабили крестьян на севере. По вопросу об избрании Михаила см. статью Готье в «Чтениях Общества истории и древностей». 1913. IV; Цветаев Д.В. Избрание Михаила Федоровича на царство. М., 1912. 79 с.; Яблонский Н. Монархическая идея в событиях Смут. времени. Харьков, 1913; Сташевский Е.Д. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Ч. I. Киев, 1913. 390 с.; сборник «Три века». М., 1913; Обзор у А.М. Гневушева «Нов. изд. материалы, касающиеся Смут. времени». Научн. ист. журнал. 1914. III.

105

Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 101.

106

Исторические описания. С. 93; Донские дела. Т. I. С. 62, 70, 89, 147.

107

Некоторые историки думают, что это был титул, данный донцам царями за отличия. На самом деле собор писал всему войску, всей Донской колонии, а не отдельной части: верховым или низовым казакам. «Все великое Войско» означало в XVII в. все Донское Войско, находящееся в сборе. П.Н. Краснов в 1918 г. превратил его во Всевеликое (Allmächtig, tout puissant).

108

Ср.: Донские дела. Т. IV. С. 175: челобитная майора Ирвинга и капитана Прусса, а также Донские дела. Т. II. С. 36–37: челобитная «московского торговаго иноземца» Пауля Вестгоффа («Павла Вестова»).

109

Текст ее во: Временнике Моск. общ. истории и древностей. Т. IV. Смесь. С. 25. Исправнее в Актах Московского государства. Т. I. СПб., 1890. С. 431435. Помимо полной присяги на верность, патриарх Филарет прибавил: «также нам самовольством без государского указа под Турского городы… и на крымские улусы… на Волгу и под Астрахань… не ходить… и на Хвалимское море… и государевых послов и посланников и воевод и ратных людей не побивати, и не грабити… А будет мы, атаманы и казаки и все Войско Донское, не учнем… служити… как в сей записи писано, и до своего живота, и на нас не будь милость Божия… «и небудь на нас прощенье и благословенье святейшего патриарха»… Н.И. Костомаров (Бунт Стеньки Разина. 1859. С. 8) и В.Г. Дружинин (Раскол на Дону. С. 44) считали ошибочно, что казаки целовали крест в 1632 г. Ту же ошибку относительно 1613 г. повторяет С.Ф. Платонов. На самом деле, как видно из донской отписки, найденной Х.И. Поповым, донцы отказались присягать.

110

Еще в феврале 1614 г., при приезде Бедрищева, от него желали получить имена всех донцов. Приказ писал: «А на тех казаков, которые c атаманы по дальним городком и по юртом, государева жалования… выложит ныне не мочно, потому что того неведомо, сколько в которой станице человек казаков…» Но прошло еще лет сто, пока донцов «сметили» и переписали. Донские дела. Т. I. С. 27.

111

Сб. Области Войска Донского статистического комитета. Т. XIII. С. 160 и след.

112

Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор. С. 116.

113

Платонов С.Ф. Очерки. С. 536, 601. Примеч. 252. Автор ссылается на слова Донской отписки от 22 декабря 1613 г., что «они-де (донские казаки) во всем царскому величеству послушны и на всяких государевых недругов стоять готовы…» (Донские дела. Т. I. С. 25).

114

Ср.: 1678 г. Лишин А.А. Акты, относящие к истории Войска Донского. Т. I. С. 91; то же 1703 г. Там же. С. 225.

115

Лишин А.А. Акты, относящие к истории Войска Донского. Т. I. С. 303.

116

Черный передел. № 1. 15 янв. 1880 г. С. 23. Корресп. «С Тихого Дона».

117

Акты исторические. Т. III. С. 22, 24, 414; Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор. С. 205.

118

Ср.: Исторические описания. С. 384–386. Соловьев С.М. История России… Т. IX. С. 82; Донские дела. Т. I. С. 4, 5, 293; Т. II. С. 463; Т. III. С. 795; Т. IV. С. 240, 348; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 91, 119–120; Акты Лишина. Т. I. С. 273, 276.

119

Донские дела. Т. IV. С. 518–520; Т. III. С. 442–443; Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 210–211.

120

Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. IX. С. 1058; Донские дела. Т. I; Акты исторические. Т. III. С. 12–13.

121

Акты исторические. Т. III. С. 424. В 1614 г. и Волжская республика имела свой «съезд атаманов на Прорве», ниже Царицына 200 верст.

122

Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 72; Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 34.

123

Донские дела. Т. I. С. 219–220.

124

Там же. С. 655.

125

Акты. Т. I. С. 70.

126

Донские войсковые ведомости. 1834. № 44. Опись.

127

Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 287.

128

Донские дела. Т. I. С. 338, 868; Т. II. С. 22, 451; Т. IV. С. 278, 571; Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 209; Т. XI. С. 155, 256; Акты. Т. III. С. 313.

129

Исторические описания. С. 183–184.

130

Ст. 5-я Статей, 12 марта 1654 г. Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 508.

131

Нольде Б. Очерки рус. гос. права. СПб., 1911; Nolde. L’Ukrane sous le protectorat russe. Paris, 1915. P. 41.

132

Донские дела. Т. I. Passim.

133

Там же. Т. I. С. 271–276.

134

Донские дела. Т. I. С. 293–298.

135

Исторические описания. С. 149–150.

136

Донские дела. Т. I. С. 340; Соловьев С.М. История России… Т. IX. С. 288.

137

Донские дела. Т. I. С. 613, 708; Т. II. С. 50–51, 264, 340.

138

Акты, относящиеся к истории Земских соборов. 1906. С. 48; Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 398.

139

Акты. Т. I. С. 92.

140

Донские дела. Т. I. С. 344.

141

Намечались места: 1) на Монастырском яру, 2) против Раздор, 3) 10 верст ниже острова Кутлубанский, 4) 5 верст ниже ст. Багаевской. Донские дела. Т. III. С. 793–796.

142

Дополн. к Актам историческим. С. 161–165.

143

Ср.: Донские дела. Т. I. С. 209, 223, 224.

144

Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 1–2.

145

Акты. Т. I. С. 10 (1633).

146

Донские дела. Т. I. С. 684–690.

147

Там же. С. 172, 762; Материалы для истории возмущения Ст. Разина. М., 1857. С. 195.

148

Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. XI. С. 16.

149

Донские дела. Т. I. С. 709.

150

Донские дела. Т. III. С. 275, 540, 858, 930.

151

Акты. Т. I. С. 66, 68.

152

Соловьев С.М. История России… Кн. 3. С. 89.

153

Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 507.

154

Nolde. L’Ukraїne. Paris, 1915. Р. 41–43.

155

«Наказ Ждану Кондыреву». Донские дела. Т. II. С. 754–755; Пребывание на Дону. Там же. Т. III. С. 52–54. Ср.: также: Харламов. Материалы в Сб. Области Войска Донского статистического комитета. Т. III. С. 106–109 и Щелкунов. Вольные люди и их служба на Дону. Там же. Т. XII. С. 85 и сл.

156

Донские дела. Т. IV. С. 239–244.

157

Запрещение ходить на круг в наказе Парамона Золотарева 1653 г.: «стоять на том крепко, то будет государеву имени не к чести»… Донские дела. Т. IV. С. 618, 783. Однако двор. Прибытков «в кругу речь говорил». Донские дела. Т. IV. С. 950.

158

Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор. С. 184.

159

Собр. гос. грамот и договоров. Т. III. С. 227.

160

Там же. С. 233.

161

Уложение 1649 г. Гл. VII. П. 9; Гл. VIII. П. 1; Гл. X. § 92; Гл. XI. § 50; Гл. XIII. § 50, 51; Гл. XIX. § II; Гл. XXIV. § I, 159, 266–268.

162

Донские дела. Т. I. С. 251–252.

163

Исторические описания. С. 272.

164

Материалы для истории Войска Донского. С. 100.

165

Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 150.

166

Акты. Т. III. С. 293.

167

Акты. Т. I. С. 181; Т. II. С. 365, 344–345; Т. III. С. 297; Труды статистического комитета. Т. II. 1872. Материалы. С. 17.

168

Акты. Т. II. С. 775.

169

Донские дела. Т. III. С. 175.

170

Котошихин. Гл. IX. С. 198.

171

Донские дела. Т. I. С. 253 и след. С. 312–313; Т. II. С. 481.

172

Там же. Т. IV. С. 913–917.

173

Ср.: Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 124.

174

Донские дела. Т. III. С. 465.

175

Донские дела. Т. II. С. 803–808.

176

Дополн. к Актам историческим. Т. XI. С. 154.

177

Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. С. 1166–1167.

178

Деяния Петра Великого. Т. XI. С. 506–507.

179

Дополн. к Актам историческим. Т. XI. С. 264–265.

180

Котошихин. Гл. IX. С. 198–199.

181

Донские дела. Т. I. С. 204–205 (1619 г.). Ср.: Акты Московского государства. Т. I. С. 336, донесение шацкого воеводы (1631 г.): «а иные дворцовых сел крестьяне и попы и ныне живут на Дону и на Яике, а братья их и племянники, и дети хотят к ним идти на Дон».

182

Донские дела. С. 1089.

183

Донские дела. Т. IV. С. 115–117, 655–656; Т. III. С. 16. В 1655 г. царь повелел: «беглых боярских холопей на Москве и в городех имать и вешать, а на Воронеж воеводе послат грамоту: как приедут в Воронеж донские казаки, и их велено на Дон отпустит тех, которые c Дону приехали, а лишних c ними отпускать не велено». Акты Московского государства. Т. II. С. 399. При проезде донцев на государеву службу к ним приставали «по их казачьему подговору» многие люди «из служеб, и крестьяне и холопи боярские…». Там же. С. 411.

184

Донские дела. Т. I. С. 295, 445, 545, 676, 690, 778 (1638).

185

Исторические описания. С. 45–49.

186

Донские дела. Т. I. С. 312.

187

Котошихин. С. 48–49; ср. также Relation des particulariter de la rebellion de Stenko, Paris, 1856. P. 3.

188

Ряд примеров в «Донских делах». Т. I. С. 631–632, 583–586 и др.

189

Донские дела. Т. I. С. 586.

190

Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 28.

191

В 1655 г. они разгромили в Воронеже тюрьму, чтобы освободить донского казака Дениса Кириллова, который был посажен «в государеве в изменном деле». Акты Московского государства. Т. II. С. 41 1. Попытка отобрать под Смоленском у донцов беглых людей окольничего Стрешнева повела к уходу на Дон большинства донцов. Акты Московского государства. Т. I. С. 624.

192

Донские дела. Т. II. С. 884, 891, 1107.

193

Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. С. 444.

194

Там же. С. 493.

195

Дополн. к Актам историческим. Т. X. С. 175 и 196. Казни раскольников на Москве вызывали негодование казаков. О высылке Кузьмы Косого старшина Павел Чекунов сказал в кругу: «для чего их к Москве посылать? и без них на Москве много мяса!..» Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 114.

196

Харламов В.А. Донская церковная старина. Т. I. С. 48.

197

Сенюткин. Ч. II. С. 277; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 194, 289; Т. X. С. 73; Тимощенко в Трудах стат. комит. Т. II. С. 134. Правила о военной добыче встречаются еще в «Полож. об управл. Войск. Дон.» 1835 г.

198

Донские дела. Т. I. С. 220.

199

Исторические описания. С. 84.

200

Донские дела. Passim. Особенно. Т. I. С. 536; Донского Войска ведомости. 1864. № 8; Кошкин И.С. Донские торговые казаки. Ростов-на-Дону, 1904; Номикосов С.Ф. Статистическое описание области Войска Донского. С. 550; Савельев Е.П. Очерки по истории торговли на Дону.

201

Донские дела. Т. II. С. 179. В 1651 г. коротояцкий воевода пишет о донских казаках, которые «с Дону от Войска и для своих промыслов ездили в Коротояк». Акты Московского государства. Т. II. С. 303. За хлебом ездили в Маяцкой. Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 185. Возили и рыбу в украинные города. Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 19.

202

В 1623 г. ездили на Дон 40 ельчан и 30 осколян «для лошадиныя покупки». В 1631 г. из Шацкого «государевых дворцовых сел и Чернеева монастыря крестьяне и всякие уездные люди ездили c вином и c зельем и со свинцом и со всякими товары на Дон и на Яик»… Акты Московского государства. Т. I. С. 192 и 336. В 1674 г. донцы показывали в Посольском приказе: «Да приезжают в Черкасской сверху c Воронежа, и c Ельца и c Коротояка (и) из иных украиных городов торговые люди многие c вином и c медом – сырцом, и со всякими хлебными запасы и, испродавшись, покупают себе рыбу…» Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 19.

203

Новоназначенный в 1631 г. шацкий воевода доносил царю, что он «по государеву указу от Дону и от Волги поставил заставы… и никого ни c чем на Дон и на Волгу не пропускаю». Акты Московского государства. Т. I. С. 336. Иногда закрытие границ c стороны Дона объяснялось «моровым поветрием» (1655). Акты Московского государства. Т. I. С. 417. В 1671 г. арестовывали на границе донцов, ехавших для торгу. Так в Севске арестовали «Стеньку Волдыря c товарыщи 17 человек», хотя знали, что он «и наперед сего для торгу приезжал». 8 июня 1671 г. донцы жаловались, что весною ни жалованья к ним, ни «торговых людей ни единого судна не бывало…». Мат. для ист. возмущ. 1857. С. 196 и 201.

204

Донские дела. Т. IV2. С. 66. «Для соляного промыслу» ездили донцы не только в Царицын, но и на Тор (в 1620-х гг.). Ср.: Акты Московского государства. Т. I. С. 177, 192; Т. II. С. 121 (1641 г.).

205

По сведениям Комитета 1819 года. Столет. Воен. мин-ва. Т. XI. Ч. 2. С. 290.

206

Уже в 1614 г. жители «Главного Войска», то есть станицы Дона, жаловались царю на азовцев, которые угнали у них «лошадей c тысячу… и коров со сто…». Стоги сена, сметанные казаками и азовцами, оставлялись неприкосновенными во время самых жестоких войн Дона c Азовом в XVII в. Из этого видно, какое значение придавали обе стороны сохранению скота. Исторические описания. С. 83 и др.

207

Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 16.

208

Исторические описания. С. 134.

209

Исторические описания. С. 246.

210

Там же. С. 247.

211

Акты историч. Т. IV. С. 374; Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 23.

212

Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 16.

213

Материалы для истории… Ст. Разина. 1857. С. 196.

214

Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 23.

215

Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 70–71; то же: ПСЗ. Т. I. № 503. Сказка о С. Разине.

216

Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 64.

217

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства. 1859. С. 145; Акты исторические. Т. VI. С. 430; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 237.

218

Дополн. к Актам историческим. Т. VI. С. 2135; Соловьев С.М. История России… Т. XI. Изд. 3-е. С. 303.

219

Акты исторические. Т. IV. С. 434.

220

Соловьев С.М. История России… Т. XI. Изд. 3-е. С. 303 и 306; Акты исторические. Т. IV. С. 415.

221

Мат. для истории возмущ. С. 89; Акты исторические. Т. IV. С. 411–415.

222

Последний c 15 стрельцами находился в ратном городке, под Черкасском, где охранял военное имущество, оставшееся после стоявших на Дону московских вспомогательных войск.

223

Дело о подавлении восстания производилось в Приказе Казанского дворца.

224

Материалы для ист. возмущен. С. 335.

225

«Запись, по которой атаманы и казаки приведены к присяге в Москве и на Дону». Приводим ее в пересказе Сухорукова. (Подлинник в «Донских делах», июль 1671 г.)

226

Исторические описания. С. 323–327.

227

Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. С. 1232.

228

Лишин А.А. Акты. Т. I. В дальнейшем, для сокращения сносов, мы не оговариваем, в каком томе и на какой странице этих «Актов» помещается та иля иная приводимая нами грамота конца XVII и XVIII вв. Точное заглавие «Актов»: «Акты, относящиеся к истории Войска Донского, собранные ген.-м. Лишиным», издание Областного Правления Войска Дон., Новочеркасск, 18911896. Т. I, II, III. Ч. 1; III. Ч. 2. В этих 4 томах грамоты расположены в строгом хронологическом порядке. Благодаря этому легко проверить наши ссылки. Так как мы всюду, в гл. XIII–XXIV, даем год, чаще полную дату (число, мес. и год) каждой грамоты, данной на имя Войска. Грамоты, взятые не из Актов Лишина, всюду оговорены особо.

229

Болховитинов Е.А. Историческое, географическое и экономическое описание Воронежской губернии. Воронеж, 1800.

230

Собр. гос. грамот и договоров. Т. IV.

231

Грамота 3 февр. 1676 г. ПСЗ. II. № 622; 3 мая 1682 г. ПСЗ. II. № 977; 27 июня 1682 г. ПСЗ. № 932.

232

Ср.: Исторические описания. С. 394–396; очень подробно: Дружинин В.Г. Раскол на Дону в XVII в. С. 50–51. Подробности в «Донских делах». Т. I–V, особенно в Т. I.

233

Воронежская старина. Т. II. 1903. С. 175.

234

Вейнберг Л.Б. Материалы по истории Воронежской и соседних губерний; Писцовые книги, 1891; также Воронежская старина. Т. II. С. 6 и след.

235

Донские дела. Т. I. С. 928–930 (29 июля 1640 г.).

236

Донские дела. Т. I–V, особенно же Т. IV; Соловьев С.М. История России… Изд. 2-е. Кн. 5. С. 1045; Зверев С.Е. Древние акты Ворон. Покров. монастыря; Никольский П.В. Материалы по истории монастырей на Дону; его же «Положение монастырей Ворон. епархии при святителе Митрофане»; Воронежская старина. Т. II. 1903. Акты, относящиеся к истории Войска Донского. Т. I. С. 108, 127, 221; Савелов Л.М. Сборник Донского статистического комитета. В. III. 1902. С. 34–48; Описание Свято-Николаевского Черниевского монастыря. Харьков, 1849; Вейнберг Л.Б. Воронежские писцовые книги. Воронеж, 1891.

237

Исторические описания. С. 304–305.

238

«А Фрола Минаева мы войском в поход… не пустили, потому что ныне у нас в войску осталось малолюдно…», «Мы, войском Донским, надеясь на вашу государскую премногую в себе милость, его, Фрола, оставили силою…». Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 27.

239

Исторические описания. С. 333, 326–327.

240

Там же. С. 302, 303, 347.

241

Исторические описания. С. 361–362; Акты. Т. I.

242

Там же. С. 293, 356, 388.

243

Исторические описания. С. 292, 298.

244

Елагин С.И. История русского флота. 1864. 3 т.; History of the Russian fleet during the reign of Peter the Great. London, 1899; Архив Гос. сов. Т. I, 1869. С. 10. В 1768 г. было заготовлено «донским казакам 100 лодок к употреблению на Азовском море…».

245

Правдин А.М. Об отношениях дон. казаков к власти воронеж. епископов // Воронежская старина. 1902. В. I. С. 165–166; Харламов В. Донская церковная старина. Т. I; Акты. Т. I. Т. III. Ч. 1. Воронежская епархия, как викариат Рязанской метрополии, учреждена в 1667 г.; Акты исторические. Т. V. С. 493.

246

Исторические описания. С. 283; Соловьев С.М. История России… Изд. 3-е. Т. III. Passim.

247

10 сент. 1683 г. Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 118.

248

Лишин А.А. Акты. Т. I (1675, 1703 г.); ПСЗ. Т. VI. № 3553 (1720 г.).

249

Чаган-Батырь-тайша, после расправы Москвы c Чюрносовым, почувствовал себя настолько скомпрометированным, что в 1689 г. ушел c своими калмыками за Волгу.

250

Это был исторический тост донских казаков: «Здравствуй, царь-государь, в кременной Москве, а мы, казаки, на тихом Дону…»

251

Гордон в дневнике говорит, что казаки, сопротивлявшиеся указу, стояли не за раскол, а за войсковую привилегию. Дневник. Т. II, 1851. С. 216. Есть новое издание «Дневника». М., 1892; также А. Gordon The History of Peter the Great. Aberdeen, 1758; Geschichte Peter des Grossen. Leipzig, 1765.

252

Историю c раскольниками мы излагаем на основании подлинного дела; Дополн. к Актам историческим. Т. XII. Ср. также: Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 18.

253

14 августа 1688 г. ПСЗ. Т. II. № 1310.

254

Соловьев С.М. История России… Т. III. С. 1098.

255

Соловьев С.М. История России… Т. III. С. 1166–1168.

256

Там же. С. 1184, 1193.

257

Соловьев С.М. История России… Т. III. С. 1393–1394.

258

Исторические описания. С. 358.

259

Соловьев С.М. История России… Т. III. С. 1377–1390; Есипов. Раскольничьи дела XVIII стол. Т. II. С. 100, 104.

260

Исторические описания. С. 297–298.

261

Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 124.

262

Соловьев С.М. История России… Изд. 2-е. Кн. V. С. 1218.

263

Дружинин В.Г. Раскол на Дону. С. 95; также Дополн. к Актам историческим. Т. XII. С. 123.

264

Дополн. к Актам историческим. Т. XII; Исторические описания. С. 339.

265

ПСЗ. Т. III. № 1644.

266

Акты. Т. I; Исторические описания. С. 364–365; Клочков М.В. Население России при Петре Великом… СПб., 1911. С. 4.

267

Акты. Т. I; Исторические описания. С. 365–366.

268

Акты. Т. I; Исторические описания. С. 366–367.

269

Елагин С.И. История русского флота. Приложения. Т. I. 1864. С. 513. О бахмутском столкновении см. Исторические описания. 1903. С. 367–369; Гербель Н. Изюмский слободской казачий полк. 1651–1763. СПб., 1852.

270

Это были брат и сын Булавина и «пущие его воровские заводчики Сеньки Драного сын, да атаман Ивашка Чайкин, Лупка Хохлач, и Мишка Голубятников, Кирюшка Калганов c товарищи, человек пятьдесят…».

271

Елагин С.И. История русского флота. Приложения. Т. II (1864). С. 68–69.

272

Напомним, что «прибыльщиками» называли при Петре частных лиц, которые входили к государю c проектами того или иного увеличения «прибыли» государственной и получали иногда известные монополии, от которых страдал народ.

273

Задонные – по-видимому, за С. Донцом лежащие.

274

Потомки некрасовцев переселились в гирла Дуная, а оттуда в М. Азию, где и живут по сей день, близ Константинополя. При сдаче Азова туркам в январе 1722 г. Апраксин требовал от турок и получил обещание, что они «в Азове и близ оного жилищ и кочевья иметь вору Некрасову и его товарищам не дадут…». Елагин С.И. История русского флота. Т. II. С. 156. О потомках некрасовцев: Леонтьев К. Майносские старообрядцы. СПб. вед. 1884. № 260262; Иванов-Желудков В. Русское село в Мал. Азии. Русский вестник. 1866. Кн. 6.

275

Соловьев С.М. История России…; Рассказы из рус. истории XVIII в. Булавинский бунт. Русский вестник. 1897; Голиков И.И. Деяния Петра Великого… Т. II–IV, XI, XIV, XVI; Дополн. к Деяниям… Т. VII и VIII; Описание дел архива мор. министра. Т. I и II; Карасев А.А. Бумаги, относящиеся к булавинскому бунту. Российский архив. 1894. Кн. II; Соловьев С.М. История России… Т. XV.

276

Елагин С.И. История русского флота. Приложения. Т. II. С. 374–375; С. 156; ПСЗ. Т. IV. № 2332.

277

ПСЗ. Т. VI. № 3750.

278

Акты. Т. I–III; ср.: Записки акад. Лепехина «Полн. собр. ученых путешествий по России». Т. III. СПб., 1821. С. 460–464.

279

ПСЗ. Т. X. № 7525.

280

Попов А. Управление в Войске Донском и его атаманы c 1737 г. // Донские войсковые ведомости. 1854. № 22–24; Акты. Т. I–II.

281

Соловьев С.М. История России… Изд. 2-е. Кн. V. С. 768–769.

282

Масловский Д.Ф. Русская армия в Семилетнюю войну. 1886. Т. I. С. 45.

283

Manstein. Mémoires sur la Russie. Lyon, 1782, t. I. P. 33.

284

Гмелин И. Путешествие… Т. I. 1771. С. 259.

285

ПСЗ. Т. XI. № 8086. Указ 29 апр. 1740.

286

Клочков М.В. Население России при Петре Великом. СПб., 1911. С. 210.

287

О приазовских крепостях, начиная c Транжамента см.: ПСЗ. Т. VIII. № 5515; 5681; 5701; Т. IX. № 6512; Т. XII. № 9423; Т. XV. № 11233.

288

ПСЗ. Т. VI. № 3727.

289

Есипов Г.В. Люди старого века. СПб., 1880. С. 416.

290

Ср.: ПСЗ. Т. I. № 119 (20 мар. 1654); № 262, п. 1 (17 окт. 1659). № 376 (22 окт. 1665).

291

Акты. Т. I–III; ПСЗ. Т. X. № 7501 (7 февр. 1738) и 7523 (1 март. 1738).

292

Акты. Т. II.

293

Ср.: Ригельман. Ростов-на-Дону в 1760-х гг. Ростов-на-Дону, 1916; Акты. Т. III. Ч. I.

294

Азовский служилый полк основан в 1698 г., c 1711 по 1730 г. приписан был к Транжаменту, c 1780 по 1761 г. к крепости Св. Анны, c 1731 по 1777 г. к крепости Св. Димитрия. В 1777 г. поселен в Александровске близ Аксая и влит в Войско Донское.

295

Толстов В.Г. Ист. хроника Хоперского полка. Екатеринодар, 1896; Короленко П.П. Двухсотлетие Кубанского войска. Екатеринодар, 1896. Новохоперская крепость построена в 1716 г., Хоперский полк переселен на Кавказ в 1777 г.

296

Инструкция донского атамана ген. – майору Свечину (1918).

297

Акты. Т. II. Ср.: ПСЗ. Т. XII. № 9282 (указ 30 апр. 1746 г.).

298

Акты. Т. III. Ч. 2; ПСЗ. Т. XXIII. № 17126.

299

Ср.: Ветчинкин В.Н. Очерк поземел. владения на Дону. Труды Войска Донского статистического комитета. Т. II. 1872.

300

Нольде Б. Очерки русского государственного права. СПб., 1911. Впрочем, сам Петр I и Апраксин, вслед за эвакуацией Азова в 1711 г., стали опасаться возникновения «между солдат и казаков многих ссор». В указе об управлении Нового Транжамента (1 сент. 1711 г.) Петр I настойчиво предписывал: «с казаками обходиться во всякой дружбе…» Елагин С.И. История русского флота. Приложения. Т. II (ст. 1864). С. 158. Дело в том, что солдаты и амуниция были эвакуированы из Азова на донскую территорию.

301

Витевский В.Н. Яицк. войско до появления Пугачева. Российский архив, 1879, 3, 4, 8, 10–12; Его же. Яицкое войско и проект Неплюева о его преобразовании. Русский архив, 1875, 5 и 8; Его же. Раскол в Урал. войске в XVIII и в XIX в. Казань, 1877; Ист. I стат. обозрения урал. казаков. СПб., 1823; Бородин Н.А. Уральское каз. войско. 1891; Железнов И.И. Уральцы… 3 т. РПБ., 1881; Урал. справоч. книга, Ур. 1891; Рябинин А. Урал. аз. Войско. Ч. I. РПБ., 1866; Карпов А.Б. Памятник казач. старины. Кр. очерк из ист. Урал. войска. Уральск, 1909. О Запорожье: Яварницкий Д.И. История запорож. казаков. Т. I. СПб., 1892. Т. II, 1895; Его же. Главнейш. моменты в истории запорож. казачества. Русская мысль. 1897. I; Скальковский А. История Новой сечи. Одесса, 1846. 3 тома; Запорож. старина. 2 ч. Харьков, 1833; Сементовский Н.О. Старина Запорож. и Донская. СПб., 1846. 4 т.; также библиогр. у Щербины Ф. История Кубан. казач. войска. Т. I. О Тереке: Писарев С.И. Материалы для ист. терского казач. войска 1559–1880. Владикавказ, 1881; Писарев С.И. Трехсотлетие терского каз. войска. Влк., 1881; Потто В.А. Два века терского казач. 1559—16771801. Т. I–II; Попко И.Д. Терские казаки. СПб., 1880; Максимов Е. Терское каз. войско. 1890; Дубровин Н.И. Ист. войны и владыч. русс. на Кавказе. Т. I; Очерки развития админ. учреждений в кавказских войсках. Тифлис, 1885; Маркграф и Линтварев. Стат. монографии по исслед. станич. быта. Владик., 1881.

302

ПСЗ. Т. III. В 1705 г. сообщая Апраксину об астраханском бунте, Петр писал (22 сент.): «извольте охранять Азов, так как и Таганрог, и донских казаков ведать, как Вас Бог вразумит». Осенью 1711 г. Петр I писал о Транжаменте: «Крепость, которая ниже Черкасска, держать пока амуницию в ней, а когда испразднится, мню – лучше разорить, понеже не без мнения от турков о том будет, а прибыли нет, а буде для казаков, мочно повыше со временем сделать…» То есть Петр I Транжамент, наскоро построенный в авг. 1711 г., для хранения в нем вывезенной из Азова амуниции, считал бесполезным в военном и вредным в дипломатическом отношении. Крепость же как опорный пункт имперской власти в крае против казаков он считал возможным поставить выше Черкасска. И, действительно, Транжамент, находившийся 3 вер. ниже Черкасска, уже c 22 июня 1712 г. стали переводить на новое место: «выше Черкасска версты 2 от доку, против крестовых гор что близ речки Василевки». Елагин С.И. История русского флота. Приложения. Т. II. СПб., 1864. С. 48, 136, 138, 161.

303

Паллас в 1793 г. писал по поводу крепости Св. Димитрия, что она «имеет значение для того, чтобы держать в почтении донских казаков и защищать устья Дона». Pallas Second Voyage, II. Р. 228.

304

Ригельман А.И. История о донских казаках. М., 1846; ПСЗ. Т. VIII. № 5329. Выс. указ 9 сентября 1728.

305

ПСЗ. Т. VIII. № 5824 (3 авг. 1731 г.).

306

Дубровин Н.И. Пугачев… Т. III.

307

Труды Войска Донского статистического комитета. Т. I. 1867. Ист. мат.: Савельев А. Трехсотлетие Войска Донского (1570–1870), 1870.

308

ПСЗ. Т. VIII. № 5241. Немного позже требовали привозить беглых в Воронеж. ПСЗ. Т. XI. № 8359.

309

ПСЗ. Т. XI. № 8589. 2 авг. 1742.

310

О стан. сыскных начальствах см.: Попов И.П. Материалы к истории Дона. Новочеркасск, 1900. С. II; Труды статистического комитета. Т. I, 1867.

311

Труды Войска Донского статистического комитета. Т. I, 1867 г. Ист. матер.; Акты Лишина. Т. II–III; Савельев А.М. Трехсотлетие Войска Донского (1570–1870). СПб., 1870. С. 104–106.

312

Для XIX в. Харузин М.Н. Земельная община дон. казаков. М., 1885.

313

См. Акты. Т. II; III. Ч. 1; III. Ч. 2.

314

Витевский В.Н. Раскол в Уральском войске. М., 1877.

315

Лишин А.А. Акты. Т. III. Ч. 1; Деятельность комиссии увещевателей раскольников в 1766 г. // Донские епархиальные ведомости. 1883. № 4–5; Кутепов Н. Противораскольничья миссия в Дон. крае // Донские епархиальные ведомости. 1880. № 18. Донских казаков, обличенных в расколе, предписывалось отсылать для исследования к воронежскому архиерею (ПСЗ. Т. XIII. № 10118), но это предписание не исполнялось.

316

Лишин А.А. Акты. Т. III. Ч. 2; Воронежская старина. Т. I (1902). Опись указам Св. синода; Витевский В.Н. Раскол в Уральском войске… в пол. XVIII в. Правосл. собеседник. 1877 г. и отд. изд. Казань, 1877. С. 36.

317

Соловьев С.М. История России… С. 79.

318

Манифест 3 февраля 1709 г.; Грамота 9 ноября 1708 г. ПСЗ. № 2212.

319

Харламов В.А. Донская церковная старина. Т. I. С. 48–49.

320

ПСЗ. Т. XII. № 9299.

321

Акты. Т. III. Ч. 1 и 2; ПСЗ. Т. IX. № 9299.

322

ПСЗ. Т. XXXIII. № 28941.

323

Грамоту и челобитную c жалобами Строгонова см.: «Ист. рус. флота». Т. I. С. 211–213.

324

Mannstein. Memoires. Lyon, 1782. Р. 164. Указ 6 марта 1727 г. ПСЗ. Т. VII. № 5022.

325

Сенюткин М.Х. Донцы. М., 1866. Ч. II.

326

Указы 7 февр. 1738 г. и 23 нояб. 1739 г. (ПСЗ. Т. X. № 7501 и 7926). См. также: Воронежский юбилейный сборник. 1886. С. 439–432.

327

Указ 1808 г. ПСЗ. Т. XXX. № 23412; 16 дек. 181 1 г. ПСЗ. Т. XXXI. № 24910.

328

Акты. Т. II; ср. указ 6 мар. 1727. ПСЗ. Т. VII. № 5021.

329

Ср. указ 10 янв. 1734 г. ПСЗ. Т. IX. № 6530. П. 1, 4. Взимание пошлин c казаков, торгующих «валовыми заповедными товарами», основывалось на именном указе Петра (16 февр. 1700 г.): «С Донских казаков и c Черкасс пошлины иметь со всего против Русских торговых людей…» ПСЗ. Т. IV. № 1762; также Т. IV. № 1922. Ст. 207. 1 янв. 1702 г.

330

Уже тогда обнаружилась необходимость оставить крепость Св. Анны, которая страдала от разливов Дона, и построить новую на нагорном берегу Дона.

331

ПСЗ. Т. XII. № 9469; Медведев А.И. Служба Донского Войска. 1899; Стеногр. от Гос. думы 3-го созыва.

332

ПСЗ. Т. X. С. 7683, от 5 ноября 1737 г. С 1 янв. 1705 г. соль в России (кроме Дона) продавалась из казны. ПСЗ. Т. IV. № 2009.

333

ПСЗ. Т. XIII. № 9884 и 10017. Запрещение было повторено. ПСЗ. Т. XIV. № 10508.

334

Беляевский. Манычские соляные озера. Труды Войска Донского статистического комитета. Т. I. 1867; Скальковский А.А. Соляная промышленность в Новороссийском крае (1715–1847).

335

Винная свобода, существовавшая во всех автономных провинциях екатерининской России. Ср.: Чечулин Н.Д. Очерки по истории финансов в царствование Екатерины II. СПб., 1906. С. 164.

336

Ср.: Чечулин Н.Д. Указ. соч. С. 111–152 (о подушном сборе); С. 153–179 (о винном); С. 180 (о соляном); С. 205 (о таможенном); С. 235 (о канцелярском).

337

Ср.: Доклады и приговоры, состоявшиеся в Пр. Сенате в царствование Петра Великого. Т. V. 1892. С. 95.

338

ПСЗ. Т. XII. № 8094.

339

Еще 28 апр. 1713 г. Толстой доносил Апраксину из Нового Транжамента: «донские казаки Черкасск крепят, вокруг острова у полисаду рубят ящики и насыпают землю и ставят туры…» История русского флота. Прил. Т. II. С. 166.

340

Семевский В.И. Крестьяне в царствование Екатерины II. Т. II.

341

ПСЗ. Т. XI. № 8024; Т. XIII; № 16211. «Книги записныя озимейным казакам, которые жили при войску и кто имяны» заведены по станицам c 1720 г. Ср.: Леонов А. Краткая опись некот. актов // Дон. войсков. ведом. 1853. № 17; также 1862. № 49 и 46.

342

ПСЗ. Т. VII. № 4462. Пятьсот семей на Аграхань и 500 на Гребени.

343

Указ 5 февраля 1724 г.

344

ПСЗ. Т. VIII. № 5824, 5868, 5923, 6007; Т. IX. № 6493 и 6508.

345

Об Азов. и Таганрог. полках см.: ПСЗ. Т. XVIII. № 13351; Т. XIX. № 134768; Т. XX. № 14340.

346

ПСЗ. Т. XXVII. № 20436.

347

Гмелин И. Путешествие по России… Т. I. 1771. С. 264.

348

Указ 14 марта 1746 г. ПСЗ. Т. XII. № 9267.

349

Шульгин. Развитие крепостного права в Малороссии в XVII–XVIII вв. // Русский вестник. 1887. Кн. 6; Мякотин. Прикрепление крестьян // Русское богатство. 1894. Кн. 2–4; Лазаревский и др.

350

Ср.: ПСЗ. Т. XI. № 8024; Т. XVI. № 11928 и др. 28 февраля 1740 г. были высланы 50 семейств малороссиян, «якобы желавших жить на мельнице войск. атам. Ефремова».

351

Карасев А.А. Донские крестьяне. Труды статистического комитета. Т. I. 1867. С. 72—118; Донские ведомости, 1865. № 8—343 и Донской вестник. 1867. № 47; ПСЗ. Т. XXIV. № 17636; Т. XXXI. № 24771.

352

Гмелин И. Путешествие по России… Т. I. С. 272.

353

Глава XXVII. Ген. регл. ПСЗ. Т. VI. № 3534.

354

ПСЗ. № 2235 и 2213 (17 июля 1709 г. и в 1710 г.).

355

В «решительных определениях», последовавших в Верховном тайном совете (1728) на прошение гетмана Даниила Апостола, содержалось предписание перевести права, по которым судится Малороссийский народ, на великороссийский язык и потом свести их в одно целое (ПСЗ. Т. VII. № 5324). Повеление подтверждено было при Анне, в 1734 г. (ПСЗ. Т. IX. № 6540.) Свод, законченный в 1743 г. в Глухове, в 1744 г. был представлен в Сенат, но не получил утверждения имперской власти. См. «Права, по которым судится малороссийский народ», изд. под ред. пр. А.Ф. Кистяковского. Киев, 1879.

356

Ригельман А.И. История о донских казаках. М., 1844.

357

Флоровский А.В. Состав законодательной комиссии 1767–1774 г. Одесса, 1915.

358

Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 8. С. 148–150.

359

Там же. Т. 14. С. 191–200.

360

Там же. Т. 14. С. 200–201.

361

Там же. Т. 32. С. 180.

362

Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 8. С. 170–171.

363

Там же. Т. 8. С. 218–289.

364

Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 8. С. 340–345.

365

Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 8. С. 369–375.

366

Там же. Т. 32. С. 196–197.

367

Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 32. С. 7077, 464–465.

368

Записки Имп. академии наук. VIII серия. Т. VII. № 4. СПб., 1905.

369

Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 36. С. VI, 244; Т. 32. С. 115.

370

Там же. Т. 36. С. 235–244. По-видимому, переписчик пропустил обозначение главы VI (о войсковых правительствах).

371

Карасев А.А. Бумаги, относящиеся к Булавинскому бунту. Русский архив. 1894. XI; Исторический вестник. 1912, XI; Русский архив. 1894. V. С. 156–157.

372

Арх. Воен. кол.; Железнов И. Уральцы. Т. III. Изд. 2-е, 1888. С. 213.

373

Филонов. Падение атамана Ефремова в сб. Очерки Дона. 1859; Савельев А. Трехсотлетие Войска Донского. СПб., 1870; Труды Дон. Войсков. статист. комитета. Т. I. 1867 и Т. II. 1874. (документы); Дубровин Н.И. Пугачев… Т. I. 1884; Карасев. Атаман Ст. Д. Ефремов (1754–1772). Исторический вестник. 1902, IX; ПСЗ. Т. XVIII. № 13351. Т. XIX. № 13476; Т. XX. № 14340; Арх. Гос. сов. Т. I. СПб., 1869. С. 436; Кириллов. Старочерк. Ефрем. монастырь. Новочеркасск, 1897.

374

Архив Гос. сов. Т. I. С. 436; Рус. биогр. словарь («Плавильщиков»). С. 640–642, биогр. И. Потапова.

375

Дубровин Н.И. Пугачев… Т. I. С. 156.

376

Дубровин Н.И. Пугачев… Т. I. С. 220–221.

377

Дубровин Н.И. Пугачев… Т. I. С. 189.

378

Там же. С. 245.

379

Там же. Т. II. С. 28.

380

Там же. С. 201.

381

Там же. Т. III. С. 105–106.

382

Дубровин Н.И. Пугачев… Т. III. С. 112.

383

Там же. Т. II. С. 144.

384

Дубровин Н.И. Пугачев… Т. II. С. 40.

385

Русская старина. 1876. Июль. С. 487.

386

Дубровин Н.И. Пугачев… Т. III. С. 215–216; Русский архив. 1870. Т. I.

387

Дубровин Н.И. Пугачев… С. 221.

388

Там же. С. 225–226.

389

Архив Гос. сов. Т. I. СПб., 1869. С. 439.

390

Дубровин Н.И. Пугачев… Т. III. С. 46.

391

Сенюткин М. Донцы. М., 1866.

392

Сенюткин М. Донцы. Ч. II; Савельев А. Трехсотлетие войска Донского. 1870. С. 92–93; биография Платова в «Рус. биогр. слов.». С. 22 («Плавильщиков»).

393

ПСЗ. Т. XX. № 14235.

394

Записка Маврина напечатана в «Памятниках новой русской истории». Изд. Кашпиревым. Т. II, и цитирована у Дубровин Н.И. Пугачев… Т. I; также «Заря». 1871. Кн. 10 и 11.

395

До 1829 г. атаманы назначались на Урале исключительно из местных казаков.

396

Драгоманов М. Пропащий час. С предисл. Павлика.

397

ПСЗ. Т. XX. № 13355. Зав. 1775 г.

398

ПСЗ. № 14251.

399

ПСЗ. 14 фев. 1775 г. 14252; Лишин А.А. Акты. Т. III. Ч. 2.

400

Дмитренко И.И. Сб. истор. матер. по ист. Кубанского каз. войска. Т. I. СПб., 1896. С. 6, 13, 16, 18.

401

Ср.: Указ 11 июля 1796 г. ПСЗ. Т. XXIII. № 17483.

402

ПСЗ. Т. XXIII. № 17483.

403

Там же. Т. XXV. № 18541.

404

Восп. А.К. Денисова. Русская старина. 1874. V. С. 9, 29 и др.

405

Дмитренко И.И. Сб. истор. матер. по ист. Кубанского каз. войска. Т. I. С. 123.

406

Дмитренко И.И. Сб. истор. материалов… Т. I. С. 183.

407

Воронежская старина. В. I. 1902. С. 369.

408

Труды Войска Донского статистического комитета. В. I. 1867; В. II, 1872; Фелицын Е.Д. Побег c Кубани трех донских полков. Екатеринодар, 1896; Дмитренко И.И. Сборн. истор. матер. по истор. Кубан. каз. войска. Т. I; Савельев А. Трехсотлетие Войска Донского 1870; ПСЗ. Т. XXIII. № 17025, 17050.

409

ПСЗ. № 18651, указ 1 сент. 1798 г.

410

Там же. № 18860.

411

Там же. № 19511.

412

Маслаковец Н.А. Физическое и статистическое описание кочевья донских калмыков. Труды Войска Донского статистического комитета. Т. II. 1872.

413

Ср.: ст. Б.Е. Нольде о единстве России в его «Очерках госуд. права». СПб., 1911. В указе 12 дек. 1796 г. Павел отмечал, что «на особых по правам и привилегиям их основаниях состоят губернии: Малороссийская, Лифляндская, Эстляндская, Выборгская, Курляндская, Литовская, Минская, Белорусская, Волынская, Подольская и Киевская». ПСЗ. Т. XXIV. № 17634.

414

ПСЗ. Т. XXIV. № 28239.

415

ПСЗ. Т. XXXV. № 18289.

416

Труды Войска Донского статистического комитета. Т. I. 1867. Материалы; Кательников Е. Статистическое описание Верхней Курмоярской станицы. Новочеркасск, 1891.

417

ПСЗ. Т. XXVI. № 19447.

418

Там же. № 19547.

419

ПСЗ. Т. XXVI. № 19591. Нужно заметить, что в указе 2 сент. глухо говорилось лишь о «выборе погодно» людей «способных и благонадежных».

420

Там же. Т. XXVI. № 19510.

421

Сборник обл. Войск. Дон. стат. ком. № 10. Ср.: ПСЗ. Т. XXXVIII. № 23319. 17 февр. 1823; и № 29529 (июнь 1823).

422

ПСЗ. Т. XXV. № 16673.

423

Tooke W. VIew of the Russian Empire. Vol. I.

424

Pallas. Second voyage. Paris, 1811. P. 217–218.

425

Карасев. Донские крестьяне. Труды Войска Донского статистического комитета. Т. I. 1867; Попов И.П. Материалы в истории Дона. Новочеркасск, 1900; Сборники области Войска Донского статистического комитета. В. 1—13, passim.

426

ПСЗ. № 17638.

427

Ср.: гл. 20 настоящей книги.

428

ПСЗ. Т. XXIV. № 17638.

429

Там же. Т. XXVI. № 19461.

430

Там же.

431

Там же. Т. XXV. № 18711.

432

Шильдер Н.К. Павел I. С. 432. Имение было пожаловано Грузинову в одной из российских губерний.

433

Карасев А.П. Полковник Грузинов // Русское обозрение. 1896. № 9—12; Русская старина. 1873. № 5, 7; 1878. № 10; биография Штейнгеля в «Общ. движ. первой четверти XIX в.», под ред. Семевского, 1905.

434

Тарасов Е.И. Донской атаман Платов. СПб., 1902 (там же библиография о Платове); «Русск. биог. словарь» (Плавильщиков и др.)

435

Опись указам Св. синода, хранящимся в Воронеж. дух. консистории за 1743–1850 гг. // Воронежская старина, 6. № 1903.

436

Сборн. Русского исторического общества. Т. 23. С. 189.

437

Столетие Воен. министерства. Т. XI. Ч. I. С. 154; Архив Гос. сов. Т. III. Ч. I. С. 218–219.

438

Указ 28 сент. 1820 г. ПСЗ. Т. XXXVII. № 28430.

439

ПСЗ. Т. XXVII. № 20156.

440

Походная канцелярия атамана учреждена была неформально c 1776 г. и просуществовала до 1804 г. Она была зародышем войскового штаба.

441

Записки дон. атамана Адр. Карп. Денисова // Русская старина. 1875, февр. и апр.; Antoine Louis de Romanò. Coup d’oeil philosophipue sur le pays occupé par les Cosaques du Don. Milan, 1807, 2 vol.

442

De Romanò. Coup d’oeil… t. I, préface, p. 12; t. II, p. 170, 173, 177, 179.

443

Архив Гос. сов. Т. IV. С. 886–887; ПСЗ. Т. XXXIII. № 25839, указ 16 мая 1816 г.

444

Указ издан «на основании положения Комитета о устройстве Войска Дон.» // ПСЗ. Т. XXXVIII. № 29044. Арх. Гос. сов. Т. IV. С. 873–878.

445

Арх. Гос. сов. Т. IV. С. 888–890.

446

ПСЗ. Т. XXXIII. № 25765. Приказ этот не исполнялся до 1830-х гг.

447

Там же. № 26038.

448

ПСЗ. Т. XXVII. № 20971, 21431, 21580.

449

Воронежская старина. Т. II. С. 283–291.

450

Сбор. постанов. по расколу… Лондон, 1863. С. 53, 67; Воронежская старина. Т. II.

451

Составленное им «Статистическое описание Верхней Курмоярской станицы» было напечатано в «Чтениях Моск. общ. и. и древн.» за 1843 г. Издано в Новочеркасске в 1887 г.

452

Русский архив. 1868; Пыпин А.Н. Библейская секта 1820-х гг. // Вестник Европы. 1871. III.

453

ПСЗ. Т. XXXVII. № 28107.

454

De Romanò. Coup d’oeil… t. II. Р. 175–176.

455

Архив Гос. сов. Т. IV. С. 871–873.

456

11 ноября 1819 г. ПСЗ. Т. XXXVI. № 27975.

457

ПСЗ. Т. XXXVIII. № 29358.

458

De Romanò. Coup d’oeil… t. II. Р. 150, 185–187.

459

То есть c внутренней службы по Войску.

460

Арх. Гос. сов. Т. IV. С. 887.

461

De Romanò. Coup d’oeil… P. 154–155.

462

ПСЗ. Т. XXXI. № 24771.

463

Русская старина. Т. 106. 1901. Июнь. С. 642.

464

ПСЗ. Т. XXXIX. № 30171.

465

Указ 21 апр. 1803 г. ПСЗ. Т. XXVII. № 20717.

466

Указ 28 февр. 1810 г. ПСЗ. Т. XXXI. № 24138.

467

ПСЗ. Т. XXXI. № 24742а.

468

Указ 21 февр. 1802 г. ПСЗ. Т. XXVII. № 20154. Восемь полков было на таможенной службе. ПСЗ. Т. XXXI. № 24480; Т. XXXVIII. С. 29067.

469

24 авг. 1803 г. ПСЗ. Т. XXVII. № 20906.

470

ПСЗ. Т. XXXIII. № 25822. 14 апр. 1815.

471

7 сент. 1820 г. ПСЗ. Т. XXXVII. № 28404.

472

ПСЗ. Т. XXVII. № 20436, 29 сент. 1802 г.

473

Там же. Т. XXXVI. № 27710.

474

De Romanò. Coup d’oeil… Т. II. Р. 174, 207.

475

Ibid. С. 152, 177.

476

De Romanò. Coup d’oeil… Р. 178–179; Денисов. «Русская старина». 1875. II. С. 238–239.

477

Арх. Гос. сов. Т. IV. С. 551.

478

Там же. С. 315 и 320.

479

ПСЗ. Т. XXVII. № 20718, также Т. XXV. № 18651 и 18860. Доломоновские калмыки лет тридцать состояли при крепости Св. Димитрия. Ср.: Ригельман А.И. Город Ростов-на-Дону в 1767 г. Рост., 1916; Страхов Н. Нынеш. состояние калмыцк. народа. СПб., 1810; Попов Х.И. Краткий очерк прошлого донских казаков.

480

Правительство запретило «сей последний торг» лишь в 1804 г. ПСЗ. № 21248.

481

Русская старина. 1899. VIII. С. 244–245. Дубровин Н.И. Рус. жизнь в начале XIX в.

482

ПСЗ. № 23157; ср.: Богданович М.И. История царствования Александра I. Т. III. С. 29.

483

ПСЗ. Т. XXXIII. № 26164 вошел в Свод законов, изд. 1857 г. Ст. 1085.

484

О бывших злоупотреблениях в продаже людей. Три записки Б. Каразина // Русская старина. 1903. VIII. С. 458–459.

485

Середонин С.М. Ист. обзор деятельности комитета министров. Т. I. С. 338–339.

486

Русская старина. 1874. III. С. 470.

487

К сожалению, мы не можем изложить его здесь.

488

Представление Денисова // Русская старина. 1875. III. С. 471–472; Лишин А.А. Акты, относящиеся к ист. Войска Донского, доп. выпуск; переписка Александра I и Денисова // Русская старина. 1894. VI. С. 210–216.

489

Указ о его учреждении опубликован 29 мая 1819 г. ПСЗ. № 27819 («о составлении временной в Войске Донском комиссии для составления положения о внутреннем и военном управлении сим войском»).

490

Собр. Императорского Российского исторического общества. Т. 78. С. 453.

491

Русская старина. 1874. V. С. 2.

492

Зап. Денисова. Русская старина. 1875. III. С. 474; Середонин С.М. Ист. обзор деятельности комитета министров. Т. I. С. 338.

493

Оба они были затем, последовательно, донскими атаманами.

494

Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 78. С. 528529; Сб. ист. материал., извлечен. из Архива соб. е. вел. канц. СПб., 1893.

495

Былое. 1907. II. С. 112.

496

Уволенный от должности Денисов был всеми покинут; имущество его было описано, из-под надзора полиции его c трудом отпустили в имение. В 1825 г., при посещении Александром I Черкасска, он не был принят государем, а в 1837 г. тщетно ходатайствовал о прекращении дела о нем в Сенате на основании манифеста // Русская старина. 1874. V; 1875. III; 1894. VI.

497

Указ 30 июня 1822 г. о стряпчих, см. гл. XXV; отмена винного откупа в 1821 г. и др.

498

Письма Чернышева и Васильчикова в Сб. Императорского Российского исторического общества. Т. 121 и 122; рескрипты Александра I в «Акт., относящихся к ист. Войска Донского», доп. вып. Краснов Н.И. Атаман Иловайский // Русская старина. 1875. IV.

499

Доклад (но не проект положения) напечатан во II части т. XI «Столетия Воен. министерства». СПб., 1902. С. 263–300.

500

Clarke. Voyage en Russie. Paris, 1813. V. II. P. 54, 55.

501

До Сухорукова выпустил свою «Историю о войске Донском». Харьков, 1814. Т. I и II – Алексей Попов, руководивший народным образованием на Дону c 1790-х гг.

502

Большую помощь оказали ему П.М. Строев, А.Ф. Малиновский и К.Ф. Калайдович, приславшие ему ряд документов. Из донской университетской молодежи принадлежали еще к кружку Сухорукова Селиванов, Колесников и др.

503

В 1824 г. Сухоруков под псевдонимом С*** поместил в «Русской старине на 1825 год», издававшейся декабристом А. Корниловичем, статью «Общежитие донских казаков в XVII и XVIII столетиях», до сих пор сохранившую значение.

504

Завалишин Д.И. Записки декабриста. Мюнхен, 1904. Т. I. С. 185.

505

К сожалению, вопрос о донских декабристах совершенно не разработан.

506

Ср.: Библиотека декабристов. Вып. IV. М., 1907. Проект конституции Н. Муравьева; Сватиков С.Г. Общ. движение. 1905. Ч. I. С. 166–177.

507

По-видимому, Таганрогским «округом» называл Пестель Ростовский уезд и Таганрогское градоначальство. Уездные учреждения Ростовского уезда некоторое время находились в г. Таганроге, а не в Ростове.

508

История этого «декабриста» рассказана П.Е. Щеголевым в связи c делом Грибоедова. Щеголев. Грибоедов и декабристы (по архив. данным изд. Суворина. СПб., 1905).

509

Краснов Н.И. Атаман В.Д. Иловайский // Русская старина. 1875. IV.

510

О Сухорукове: «Древ. и Нов. Россия». 1877. IX. 90; Донской вестник. 1867. № 27–29; Русская старина. 1871. II. С. 236; Русская старина. 1874. V. С. 7, прим.; Краснов. Русская старина. 1875. V. С. 42; предисл. к «Историческое описание земли Войска Донского». 1903. С. I–VII; Сборн. области Войска Донского статистического комитета. Т. I, III и др.

511

Краснов Н. Д.Е. Кутейников, атаман Войска Донского // Русская старина. 1875. V. С. 41 и сл.

512

2-е ПСЗ. Т. III. № 1815.

513

Русская старина. 1875, май. С. 44 и 46.

514

Столетие Воен. министерства. Т. XI. Ч. I. С. 269–270.

515

2-е ПСЗ. Т. XII. № 10720.

516

Там же. Т. XV. № 13683.

517

2-е ПСЗ. Т. XXV. № 24020.

518

Там же. № 24626.

519

Сенаторы говорили, очевидно, о жалованной грамоте 1832 г.

520

Русская старина. 1875. V. С. 57.

521

2-е ПСЗ. № 8163, Выс. утв. положение об управлении В. Дон. и выс. утв. положение о размежевании земель В. Дон. 31 июля – 4 сент. 1838 г.; 2-е ПСЗ., XVI. № 8356.

522

П е р н а ч – холодное оружие дробящего свойства. (Примеч. ред.)

523

Ср.: Свод. зак. Т. II. Ч. 2. Ст. 22. Прим. (по прод. 1868 г.).

524

Открыта в 1848 г. 2-е ПСЗ. Т. XXIII. № 23746.

525

2-е ПСЗ. № 8162. Ч. III. § 205.

526

Там же. § 210.

527

Там же. § 218, 219.

528

Там же. Ч. II. § 74, 79.

529

1870 г. Апр. 23, 2-е ПСЗ. № 48276; 1870 г. мая 21-го. № 48387; 1871 г., мая 1-го. № 49545.

530

Позже их называли «дворянами казачьего сословия». Положение 1835 г. Ч. III. § 204.

531

1875, июн. 3. Собр. узак. № 705.

532

Св. зак. Т. IX. Зак. о сост. Изд. 1867 г. Ст. 26. Л. 1, 8.

533

Св. зак. Р. И. Т. IX. Ст. 26. Т. 1, 8, 49, 52, и 4, 89, 97, 103, 170, 184, прим.; с. 203, 204, 225, 236, прим.; 238, прим.; 240, прим.; 260, 292, 295 (изд. 1876 г.).

534

«Revelations sur la Russie ou l’emp. Nicolas et son Empire». Paris, 1844.

535

Столетие Военного министерства. Т. XI. Ч. I. С. 241, прим.

536

2-е ПСЗ. Т. XXVIII. № 15209.

537

Краснов П.Н. Атаманская памятка.

538

2-е ПСЗ. Т. X. № 9163. § 292–297.

539

Там же. Т. XVI. № 14205.

540

Там же. Т. XXVII. № 26241.

541

Св. зак. Т. IX. Законы о сост. Ст. 20.

542

2-е ПСЗ. Т. XXIII. № 22016.

543

Материалы для истории правосл. церкви в царствование Николая I. Кн. I (Сб. И. Р. Ист. О. Т. 113). С. 259, 396, 429.

544

2-е ПСЗ. Т. XXVI. № 24809.

545

Свод прав. распор. о расколе. Лондон. С. 24, 53, 62, 66, 264.

546

Панаев В.А., Хомутов М.Г. Русская старина. 1880. Т. XXVII; Карасев А. Атаманская чета, Исторический вестник, 1901. № 2; Портрет. галерея, изд. Мюнстера. Т. I, СПб., 1865.

547

2-е ПСЗ. № 1521 и 6689.

548

Середонин С.М. Ист. обзор деятельности комитета министров. Т. II. Ч. 2. С. 296–297.

549

Мат. по истории крепостного права в России. Берлин, 1872. С. 3, 19, 38.

550

С 1849 по 1870 г. – «Дон. войсков. ведом.», c 1870 по 1917 г. – «Дон. областн. ведомости»; в 1917 г. – «Вольный Дон».

551

Карасев. Сухоруков, донской писатель // Русская старина. 1871. II. С. 236.

552

Дон и донцы в прежнее и нынешнее время (сообщ. Ад. Чеботарев) // Русская старина. 1879. Т. XXV. С. 189; Карасев. Н.В. Кукольник на Дону // Российский архив. 1894. № 3. С. 590–591.

553

Сватиков С.Г. Иностр. путешественники XVIII и первой половины XIX века. Записки Ростов. Общ. Ист. Т. II; Hommaire de Hell «Les steppes de la Mer Caspienne», 1860.

554

Семевский В. Кирилло-Мефодиевское общество // Русское богатство. 1911. № 5. С. 125.

555

Твори Т. Шевченка, видання В. Яковенка. II, 123, и Былое. 1907. IX, 132.

556

Русское богатство. 1911. № 6. С. 5.

557

Семевский В. М.В. Буташевич-Петрашевский // Гол. минувшего. 1913. VIII. С. 77, и отд. изд. 1922.

558

Указ 28 авг. 1857 г. 2-е ПСЗ. № 82204.

559

2-е ПСЗ. № 57206.

560

Столетие Военного министерства. Т. XI. В. I. С. 428.

561

2-е ПСЗ. Т. XLVIII. № 52338.

562

Кн. А.М. Дондуков-Корсаков (некролог) // Русские ведомости. 1893. № 106. Ср.: Исторический вестник. 1901. № 2. Ст. Карасева. Дондуков-Корсаков пробыл на Дону c 1859 по 1869 г.

563

Письмо о земле Войска Донского // Свободное слово, изд. под ред. Блюммера. Т. I. В. 3. 1862.

564

Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина.

565

К сожалению, проект этот не опубликован.

566

2-е ПСЗ. Т. LVI. № 60046.

567

2-е ПСЗ. № 48387.

568

Там же. Т. XL. № 42542.

569

Там же. Т. XLI. № 43787.

570

Там же. Т. XLIII. № 45640.

571

2-е ПСЗ. Т. L. № 54395 и 55234.

572

Там же. № 54756.

573

Выс. утв. в Эмсе 13–25 мая 1870 г. 2-е ПСЗ. Т. XLV. № 48354.

574

Ср.: Харузин М. Сведения о казацких общинах на Дону. В. И. М. 1885.

575

2-е ПСЗ. Т. LIII. № 58557.

576

2-е ПСЗ. Т. LIV. № 59945.

577

Там же. Т. XLV. № 48948.

578

2-е ПСЗ. Т. XLII. № 44370.

579

2-е ПСЗ. Т. XLVI. № 19768.

580

Медведев А.И. Служба Дон. войска. М., 1899. С. 14–15.

581

Игнатович И. Мин. годы. 1908. № 5–6. С. 122.

582

Донские войсковые ведомости. 1862.

583

Свободное слово. 1862. Т. I. В. 3. С. 221; Крестьян. дело в Усть-Медв. окр. земли Войска. Доп. материал об освобождении крестьян на Дону, см. у Карасева «Дон. крестьяне», Стат. сб. 1867 г. В. I; Донские войсковые ведомости 1857–1862 гг.; Мат. для ист. упразднения креп. сост. Берлин, 1860. В. I; Скребицкий А.И. Крестьянское дело в царствование Александра II. Бонн, 1868. Т. IV. 667–712; Т. I. С. 907.

584

Дополн. правила о крестьянских и двор. людях, вышедших из крепостной зависимости в земле Войска Дон. (19 февр. 1861 г.).

585

Скребицкий А.И. Крестьянское дело в царствование имп. Александра II. Т. III. С. 1227, 1264, 1272; Ведомость о числе оброчных и издельных крестьян и о повинностях их в помещичьих имениях.

586

Материалы редакционного комитета для составления положений о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости. Т. IX. С. 1—95 и Т. XVIII. «Проекты положения». Скребицкий. Т. IV. С. 867–874.

587

2-е ПСЗ. Т. XLV. № 48370.

588

Там же. Т. XLVIII. № 52034.

589

2-е ПСЗ. Т. XLV. № 48207.

590

Там же. Т. XLVII. № 51491.

591

2-е ПСЗ. Т. XXXI. № 30902.

592

2-е ПСЗ. Т. XXXVIII. № 40036.

593

Там же. Т. XXXII. № 31619.

594

Там же. Т. XXXIII. № 32957.

595

Там же. Т. XLIV. № 46998.

596

Столетие Воен. министерства. Т. XI. Л. 1. С. 527.

597

1-е ПСЗ. Т. LI. № 56676.

598

Ср.: Свод. зак. Российской империи. Т. IX.

599

2-е ПСЗ. Т. L. № 54588.

600

2-е ПСЗ. Т. XLVI. № 47056.

601

Там же. Т. XXXIX. № 40666.

602

Там же. Т. XXXVII. № 37990.

603

2-е ПСЗ. Т. LV. № 60970.

604

Правила о временном пребывании евреев в областях Куб., Тер. и В. Дон. были изложены в Уставе о пасп., ст. 13. пред. 1876 г.

605

2-е ПСЗ. Т. XLIV. № 46996.

606

2-е ПСЗ. Т. XXXIII. № 32975.

607

Столетие Воен. министерства. Т. XI. Ч. 1. С. 510–511.

608

2-е ПСЗ. Т. XXXIII. № 33189.

609

Там же. Т. LII. № 57262.

610

ПСЗ. Т. L. № 54758.

611

2-е ПСЗ. Т. LI. № 56507.

612

Правила о надзоре и охране станичных лесов. 22 февр. 1877 г. 2-е ПСЗ. Т. LII. № 56990. Ср.: Св. зак. Т. VIII. Ч. 1. Св. Учр. Лес. К. 4.

613

Материалы по истории земства: Лагунов Н. Донское земство // Русское богатство. 1909. XI, XII; его же «Анкета о земстве на Дону», В. Е. 1910. IV; Сборники областного земства за 1880 и 1881 гг.; Сборники окруж. земства за 1878–1881 гг.; труды комиссии ген. Маслаковца. Новочеркасск, 1880; Мнение предст. каз. сосл. в комиссии 106-ти. 1801; Труды комиссии 106-ти. Новочеркасск, 1881. Проект Маслаковца // Донской голос. 1881. № 1–3; Еремеев С. Земство и казачество // Русское богатство. 1880. № 11; Борисов Л. Дон. земство // Юрид. вестн. 1881. Янв.

614

Огарев Н.П. Кавказские воды (отрывок из моей исповеди) // Полярная звезда. Кн. 6. Лондон, 1861. С. 342–344.

615

Старый мир и Россия, письма Искандера. Лондон, 1858. С. 48. Письмо третье.

616

Письма Бакунина. 1896. С. 427.

617

Там же. С. 41. Ср.: воспом. Кельсиева // Арх. рус. рев. Т. XI.

618

Свободное слово. Берлин, 1862. Т. I. В. 3. «Письмо о Земле Войска Донского» С. 192, 207.

619

Государ. преступления в России. Т. I. СПб., 1906. С. 227.

620

Вперед. 1876. 1 мая. № 32. С. 257–258.

621

Там же. 15 мая. № 33. С. 291.

622

Община. Женева. № 1. Янв. 1878. С. 23. Автор статьи рекомендовал ознакомиться c очерками этой борьбы у Драгоманова, в его брошюре «Внутреннее рабство и война за освобождение», с. 8.

623

Революц. журналистика. 1905. С. 121.

624

Плеханов Г.В. «Русс. рабочий в револ. движении» и предисловие к Туну.

625

Тун А. История революционных движений в России. Женева, 1903. С. XXX–XXXII, предисловие Плеханова. Аптекман добавляет в своих воспоминаниях, что Ал. Михайлов предполагал сорганизовать на Дону боевую дружину и придать казачьим волнениям противоправительственный характер. Аптекман. «Земля и Воля» 70-х гг. Ростов н/Д, 1907. С. 162. По-видимому, на Дону была все же издана домашним способом прокламация: «Слово луганских казаков ко всем своим братьям казакам».

626

Автором объявления был Г.В. Плеханов. См.: Собр. соч. Т. I. Женева, 1905.

627

Государ. преступл. в России. Т. I. С. 154–318 (изд. Речи). 1906.

628

3-е ПСЗ. № 343.

629

3-е ПСЗ. № 1987.

630

Собр. узаконений и распор. правит. 1886. № 47.

631

3-е ПСЗ. № 4130.

632

Там же. № 4466.

633

3-е ПСЗ. № 4701.

634

Кони А.Ф. На жизненном пути. Т. III. Ч. I. Ревель; Берлин, 1922. С. 23.

635

3-е ПСЗ. Т. VIII. № 5498. По этому штату при начальнике Главного управления были учреждены две должности его помощников (по военной и по гражданской части).

636

Там же. Т. II. № 1104.

637

3-е ПСЗ. Т. X. № 7188.

638

Выс. утв. положение Воен. сов. 3-е ПСЗ. Т. XII. № 8235.

639

3-е ПСЗ. Т. VI. № 3597.

640

Положение о горном промысле в Обл. В. Дон, Свод уставов и учр. горных. Св. зак. Т. VII. Изд. 1893 г.

641

Ср.: Протоколы Конференции по созданию союза государственных образований Юга России. Ростов н/Д, 1919. Речи ген. В.И. Баскакова и др.

642

См. об этом подробно: Столетие Военного министерства. Т. XI. Ч. I. С. 609 и след.

643

Донские епархиальные ведомости. 1862. № 14; Казачий вестник. 1885. № 19.

644

Русские ведомости. 1883. № 53.

645

Там же. 1894. № 96.

646

Там же. 1883. № 163; Вестник Европы. 1883. № 7.

647

В 1909 г. была даже уничтожена цензурою посвященная разъяснению того, что такое «войсковой круг», брошюра Ф.Я. Лосева «Церковный парад 6 декабря». Новочеркасск, 1909.

648

3-е ПСЗ. Т. V. № 3038 и Т. VI. № 4130.

649

3-е ПСЗ. Т. VII. № 4853.

650

ПСЗ. Т. III. № 1319.

651

3-е ПСЗ. Т. IV. № 2050.

652

3-е ПСЗ. Т. IV. № 2399.

653

Там же. Т. V. № 3268.

654

3-е ПСЗ. Т. V. № 2867.

655

Там же. Т. VIII. № 5876.

656

Там же. № 5051.

657

Дело в Харьк. судеб. палате о беспорядках в ст. Кривянской и на хуторе ст. Новочеркасской – Хутунке // Русские ведомости. 1893. № 90, 115, 117, 182, 187–192, 220; Московские ведомости. 1893. 2 апреля, 9 и 11 июля.

658

Драгоманов М. Женева, 1834.

659

В. Н. В. 1884. № 3, г. 2. Внутр. обозрение. 106–119.

660

Н. С. Борьба общ. сил в России. 1886. Тульская типография «Нар. воли». Автором ее был писатель Тан (Богораз).

661

Цит. брошюра. С. 35, 40, 42.

662

Эти выводы скорее роднили Богораза c реакционными заключениями Кулика (П. А.). Ср.: его ст. «Казаки по отношению к государству и обществу» // Российский архив. 1877. Март, июнь.

663

Евр. летопись. Сб. I. Пг., 1923. С. 157.

664

Ср.: Сирин С.Н. Юго-Восток России. К проблеме его экономического восстановления. Берлин, 1922.

665

Право. 1906. С. 596–597.

666

3-е ПСЗ. Т. XVII. № 14796.

667

Выс. утв. 28 мая 1901 г. Положение Воен. совета // Собр. узакон. и распор. правит. 1901. № 97. Ст. 2053.

668

Харитонов С. Из Донской области. Экономич. положение дон. казачества // Новое слово. 1896. Кн. I (окт.); Икс. Жизнь соврем. казачества // Новое слово. 1897. Кн. 6 (март); Крюков Ф. На тихом Дону // Русское богатство. 1898. VIII, IX, X.

669

Прокопович С.Н. Местные люди о нуждах России. РПБ, 1904. С. 18, 67, 76, 93, 94, 98, 107, 129, 135, 138, 162, 165, 171, 196, 197, 208, 246, 255.

670

Ист. сборн. «Наша страна». 1907. Т. I. Фалеев. Россия под охраной. С. 269.

671

Цирк. департ. полиции. 2 янв. 1903 г. № 3.

672

Право. 1906. С. 2422, 2487, 2541.

673

Население Ростова в 1810 г. равнялось 2800 чел., в 1860 г. – 17 500 чел., в 1890 г. – 90 500 чел., в 1897 г. – 119 500 чел., в 1900 г. – 123 000 чел.

674

Медведев А.И. Служба Донского войска в связи c его экономич. положением. М., 1899.

675

Военный сборник. 1895. № 5. С. 101.

676

«Свободного» войскового запаса числилось 907 243 дес.

677

Выс. утв. мнение Гос. сов. 21 апр. 1869 г. Ст. 4. Отд. I.

678

Стен. отч. 3-й созыв, сессия 3-я. Ч. 1. С. 3275–3279.

679

См. главу, посвященную деятельности 3-й Думы.

680

Петров Ф.В. Законы о поземельном устройстве казачьих станиц, в. I. Общие постановления. СПб., 1906; Бородин. Земельный вопрос на Дону // Русская мысль. 1907. VII. С. 108 и сл.

681

ПСЗ. № 27478.

682

Собр. узак. и расп. 1911. Ст. 1087.

683

В земских губерниях «землевладельцев» этих избирало губернское земское собрание.

684

В земских губерниях замещал председателя комиссии не председатель мирового съезда, а председатель уездной земской управы; три же «землевладельца» избрались земским собранием.

685

Расписание состава землеустроительных комиссий и т. д. Закон о землеустройстве 29 мая 1911. С. 62–63; Дон. обл. землеустр. комиссия. Отчет агрономов под редакцией Кушныренко-Кушнырева. Новочеркасск, 1913. 243 с.

686

Переиздана в 1905 г. Фондом вольной русс. прессы в Лондоне (вып. 17-й).

687

Шарапов С. Самодержавие и самоуправление. Изд. С. Ш. Берлин, 1899.

688

Проект основного закона о земле под ред. Ф. Дедова, Н. Максимова, С. Нечетного и А. Рудина. Изд. Новожилова («Дон. речь»), 1906. Автором его был К. Качоровский.

689

Борисов. Социализм и проблема национальной автономии // Соц. Революционер., трехмес. обозр. 1910. № 2. С. 226, особенно же с. 255.

690

Фортунатов К. Национальные области России (с пред. А. Веселова), опыт статист. исследования по данным всеобщ. переписи 1897 г. СПб., 1906.

691

Основной государств. закон Рос. империи. Проект рус. конституции. Париж, 1905. С. 17, 26, 51, 53.

692

Материалы по выработке рус. конституции. В. II. Париж, 1906.

693

Там же. В. III. Париж, 1905.

694

Росс. партия. Союзы и лиги. Сб. программ, сост. В. Иванович. СПб., 1906. С. 14. Также: Подр. программа радикальной партии. СПб., 1905 (на отд. листе).

695

Прил. к № 2 «Военн. союза», органа Сев. организ. комитета офиц. союза. 1906. Дек.

696

Стеногр. отч. Гос. думы 1-го созыва. 1-я сессия, заседание 16 июня.

697

«Погромы в России» (по офиц. докум.). Вердин (1907), о. 397. «Дело об ответственности ростов. градонач.».

698

«Казаки-люди» («Борьба и жизнь»). Ворон. к. п. с.-p. № 1. Май 1907; «К солд. и казакам!», прокл. Елис. к. п. с.-p. Март 1907.

699

Народный вестник. СПб., 1906. 13 мая. № 9.

700

Голос. 4 (17) июня 1906 г. Л. Ч. О казаках.

701

Любовин. Новая милость казакам // Голос. 1906. 8 (21) июня.

702

Знамя труда. Центр. орг. П. С. Р. № 28–29. Май – июнь 1910.

703

Изд. Цент. комит. п. с. р. № 7, 40 с.

704

Русское богатство. 1904. X; 1907. IV и др.

705

Несмотря на свое сочувствие Союзу русского народа, войсковая администрация конфисковала несколько откровенно погромных изданий.

706

СПб., типография И. Генералова, Гороховая, 31.

707

Освобождение. Штутгарт, 1903. 19 окт. (1 нояб.) № 9 (33). С. 161–162, Смута, Новочеркасск.

708

Арефин С.Я. Донские казаки // Русское богатство. 1906. XII. С. 147–151.

709

Воробьев Б. О казаках // Отклики современности. № 1. 15 мар. 1906.

710

Стеногр. отч. Гос. думы. Т. I. С. 203, заседание 4 мая.

711

Русские ведомости. 1896. № 186; 1897. № 100.

712

Освобождение. 1903. № 15.

713

Собрание речей имп. Николая II. СПб., 1906.

714

Освобождение. 1903. № 20–21. С. 375.

715

Парчевский. Роль казачества в борьбе c революцией // Исторический вестник. 1913. XI.

716

Современность. 1906. № 2. Апр. С. 151–152.

717

Право. 1906. С. 1217 (март).

718

Там же. С. 2712 и сл.; Наша жизнь. 1906. № 402. 21 март. Странички жизни.

719

Право. 1906 г. С. 320.

720

Кудрин Н.Е. Новые демагоги // Народные вести. 1906.

721

Обнинский. Вне закона. М., 1907. С. 13.

722

Там же. С. 76, 78.

723

В.С. Декабрьские дни в Ростове-на-Дону // Отклики современности. 1906. № 3. 5 мая.

724

Обнинский. Новый строй. Т. I. 1906. С. 141; Вестник казармы, изд. воен. организ. р. с. д. р. п. в Финл.; Право. 1906. С. 2386.

725

Право. 1900. С. 2087, 2258, 2379, 2260.

726

Крестьянский депутат. 1906. № 3.

727

Крестьянский депутат. 1906. № 8. О казацк. движениях.

728

Мысль. 1906. 28 июня (11 июля.).

729

Заявление на имя чл. Думы K. Афанасьева. Мысль. 1906. № 1 1 1 1. 14 июля.

730

Мысль. 1906. 1906. № 16. 6—16 июля.

731

Мысль. 1906. 28 июня. 11 июля. «Думская хроника».

732

Право. 1906. С. 1803. Март.

733

Арефин С. Мечтания. Русское богатство. 1904. X. С. 165–174.

734

Полгода русской революции. В. 1. М., 1906. С. 54–69.

735

Прокопович. Формы и результаты аграрного движения в 1906 г. // Былое. 1907. № 1. С. 157, 171.

736

Учредительный съезд Всер. Крест. союза (Протокол). Изд. Главн. комит. В. К. С. М., 1905. С. 6–9, 18, 24.

737

Вестн. сел. хоз. 1905. № 25.

738

Корнилов А. Право. 1905. № 33.

739

Протоколы делегат. Совещания Всер. Крест. союза 6—10 нояб. 1906 г. в Москве / Сост. под ред. Центр. Бюро содействия Всер. Крест. союзу. М., 1906.

740

В «Протоколах» (М., 1906. С. 134) напечатано: «Донского и Новочеркасского».

741

Закон 6 авг. 1905 г. о так называемой «булыгинской» Думе.

742

Протоколы… совещания… 6—10 нояб. 1905. М., 1906. С. 134–135; также С. 6–8; 65; 60–73; 105 и 112.

743

См. брош. «Всероссийськи селяньськи з’йизди и всероссийська селянська спилка». 1906. С. 44–45.

744

Веселовский Б. Крестьян. вопрос и крест. движение в России (1902–1906). СПб., 1907. С. 96.

745

Былое. Сб. по ист. р. осв. движ. Париж, 1908. № 8. С. 55, 149.

746

Русские ведомости. 1906. № 15.

747

Крюков Ф. Выборы на Дону. В сб. «К 10-летию 1-й Гос. думы». СПб., 1916.

748

Стеногр. отч. Т. I. С. 119 (3 мая).

749

Там же. С. 302; Т. II. С. 393.

750

Там же. Т. II. С. 1605.

751

Там же. С. 1926–1930.

752

Там же. Т. I. С. 198.

753

Стеногр. отч. Т. II. С. 1669–1670.

754

Там же. Т. I. С. 228 и 237.

755

Дело народа. 1906. 11 (24) мая.

756

Там же. 10 (23) мая: К 10-летию 1-й Гос. думы. Сб. ст. Пг., 1916. С. 210–217.

757

Стеногр. отч. Т. I. С. 531–532.

758

Там же. Т. II. С. 961–962.

759

Стеногр. отч. 1-й Гос. думы. Т. II. С. 1304.

760

Стеногр. отч. Т. II. С. 1307–1334. Член Думы с.-д. Ной Жордания издал стеногр. отчет о заседании 13 июня под заглавием: «Гос. Дума о положении казаков» (СПб., 1906). Брошюра была немедленно же конфискована.

761

Частично мы отметили их в предыдущих главах.

762

Стеногр. отч. 1-й Гос. думы. Т. I. С. 29.

763

Там же. С. 112–113.

764

Цитрон. 72 дня нового русс. парламента. СПб., 1906. С. 38–39.

765

Дело народа. 1906. 10 (23) мая.

766

Голос. 1906. 4 (17) июня.

767

Дело народа. 1906. № 4. 6 (19) мая.

768

Стеногр. отч. Т. II. 1328–1333.

769

Стеногр. отч. 1-й Гос. думы. Т. I. С. 560–561; Т. II. С. 1080 и сл.

770

Бородин Н. Земельный вопрос на Дону // Русская мысль. 1907. VII. С. 116.

771

Крюков Ф. 9—11 июля 1906 г. Воспоминания в сб. «Выборгский процесс». СПб., 1908.

772

Куприянова. Депутаты первого призыва после роспуска Гос. думы // Былое. 1907. II; Брусянин. Судьба первых депутатов.

773

Смирнов. Как прошли выборы во 2-ю Гос. думу. СПб., 1907. С. 25, 107, 128, 129.

774

За народ. Изд. Ц. К. п. с. р. № 18. Июнь 1909 г. «Казаки».

775

Ср.: Указатель к стеногр. отч. 2-й созыв. 1997. С. 7–8, 32; Виович. Наши депутаты. 2-й созыв. СПб., 1907.

776

Стеногр. отч. Сессия 2-я. Т. I. 1907. С. 1474, 2006.

777

Там же. Т. II. 1907. С. 1166, 1167, 1359.

778

Опубликован в брошюре А.И. Петровского «Донские депутаты 2-й Думы». СПб., 1907.

779

Стеногр. отч. Т. II. 1907. С. 723–724.

780

Там же. С. 488.

781

Стеногр. отч. Т. I. 1907. С. 207, 1685 и 447–451.

782

Там же. С. 1450, 1887, 2060; Т. II. С. 729, 1600.

783

На самом деле эту мысль о казаках высказал не Пуришкевич, а Крушеван, который удивлялся, что голодают казаки, у которых «по 20 десятин надела, то есть больше, чем у нас предполагают дать крестьянам при решении аграрного вопроса» (Зас. 7 мар. 1907). Стеногр. отч.

784

Стеногр. отч. Т. I. 1907. С. 239, 1968, 2183.

785

Там же. С. 2025.

786

Нестеров Д. Конец 2-й Думы и после Думы. Из восп. и наблюд. В сб. «Тернии без роз», в пользу осужден. с.-д. депутатов 2-й Гос. думы. Женева: изд. «Гол. соц. – дем.», 1908.

787

Былое. 1912. № 14. Обвинит. акт.

788

Ср.: Дан Ф. Новый избирательный закон 3-го июля 1907 г… СПб., 1907. С. 27.

789

Законодат. акты переходного времени. СПб., 1908. Изд. 3-е (Право).

790

Обнинский. Нов. строй. Т. II. С. 338.

791

Стеногр. отч. Гос. думы. IV-я легислатура, зас. 27, сессия 1-я. 8 мар. 1915 г.

792

Закон этот был издан Столыпиным еще в промежутке между 1-й и 2-й Думою. Ср.: предыд. главу, посвященную 2-й Думе. Стенограф. отчеты Г. думы 3-го созыва. Сессия 1-я. Т. I. С. 299, 791, 951—1000, 1112–1113, 1146.

793

Стеногр. отч. (1907–1908). Т. III. С. 1663–1664. Зас. 27 мая 1908 г.

794

Столетие Воен. мин. Т. XI. Ч. I. С. 760–770.

795

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 3-я. Ч. III. С. 1316–1323.

796

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 5-я. Ч. IV. С. 2494 и сл., зас. 24 мая 1912 г.

797

Раньше 45 % платили казаки из войскового капитала.

798

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 5-я, зас. 146. 4 июля 1912 г.

799

Стеногр. отч. Гос. думы 3-го соз., зас. 18 мар. 1909 г.

800

Стеногр. отч. 3-й Думы, сессия 5-я, зас. 44. С. 3698–3699 (10 дек. 1911 г.).

801

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 2-я, зас. 13, IV. 1909. С. 1977–1978.

802

Этот сбор был установлен 3 апреля 1852 г. (ПСЗ. № 26134).

803

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 5-я. Ч. III. С. 1349 и сл. (15 мар. 1912 г.).

804

Там же. 41-е зас. 10 дек. 1911. С. 3744.

805

Закон 17 июня 1909 г.

806

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 3-я. Ч. 1. С. 2415–2416, зас. 25 ноября 1904 г., а также 2897.

807

Там же. Ч. 2. С. 858.

808

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 5-я, зас. 139. 24 мая 1912. С. 2493.

809

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 5-я, зас. 137. 23 мая 1912 г. С. 2292–2293.

810

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 5-я. Ч. IV. С. 2293.

811

Стеногр. отч. 3-й Думы, сессия 2-я. С. 1308. Оптимизм этот, как мы увидим далее, не оправдался.

812

Стеногр. отч. 3-й созыв, сессия 5-я, зас. 47. С. 411–412.

813

Стеногр. отч., сессия 5-я, зас. 52. С. 827–828.

814

Стеногр. отч. 3—2-й соз., сессия 5-я. Ч. III. С. 1330 и сл., ст. 5, 6, 21–35. То же и в проекте земства для Амур. и Примор. областей. Там же. С. 1339 и сл.

815

Стеногр. отч. 3-й соз., сессия 5-я. Ч. IV, зас. 131.

816

Стеногр. отч. 3-й соз. Т. II. С. 1740 (Законодат. предпол. № 268).

817

Записка «О земстве на Дону». «Дон. обл. ведом.». 1908. С. 197–198.

818

Михайловская, Павловская, Дурновская, Ярыженская, Филоновская, Преображенская и др. В ст. Жуковской 17 голосов было за земство и 91 против него.

819

Донская жизнь. 1909. № 243, 247.

820

Историю борьбы за земство в 1908–1909 гг. см. в местной прессе за эти годы («Приазов. край», «Донская жизнь», «Дон. обл. ведом.», «Хозяйство на Дону»). Ср.: ст. Лагунова «Анкета о земстве на Дону» // Вестник Европы. 1910. IV.

821

См. брошюру «Войсковое совещательное собрание в Новочеркасске 8—20 дек. 1909 г.» (Новочеркасск, 1910).

822

См. его многочисленные статьи и книгу «Донское земство». СПб., 1912. 136 с.

823

Обзор деят. комм. 4-й соз., сессия 1-я. С. 479–480.

824

Ст. 50, гл. XVI Уложения 29 янв. 1649 г. ПСЗ. Т. I.

825

Указ 15 июня 1893 г. № 6477; 26 окт. 1894 г. № 11785; 16 мар. 1898 г. № 302; 1 июня 1904 г. № 5366 и того же числа № 63676 решение Сен. 1894 г. № 54; решение Общ. собр. Пр. сен. 1896 г. № 14.

826

Напечат. в Сборнике решений Общ. собр. и кассац. департ. Пр. сен. 1908. № 43.

827

Выс. утв. положение Воен. совета 2 мая 1910 г.

828

Обзор деят. комиссии и отд. 4-й соз., сессия 1-я. 1912–1913. С. 130–131. Ср.: также: Прилож. к стеногр. отч. № 336 (СПб., 1913. Вып. III).

829

Приложение к стеногр. отч. Гос. думы. 4-й соз., сессия 1-я. 1912–1913. В. II. № 168.

830

Ср.: рассуждения комиссии законод. предположений 4-й Думы. «Обзор деят. ком.» 4-й соз., 1-я сессия. 1912–1913. С. 332.

831

Май 1913 г. Обзор деят. комиссий и отделов. 4-й соз., сессия 1-я. 19121913. С. 97 и 338.

832

Стеногр. отч. 4-й соз., сессия 1-я, зас. 23. 15 февр. 1913. С. 1678–1679.

833

Доклады бюдж. ком. 4-й Думы, сессия 1-я. 1912–1913. В. III. № 38. § 11–16.

834

Стеногр. отч. 4-й соз., сессия 1-я. Ч. III, зас. 74. С. 1910–1949.

835

В 1915 г. товарищ мин. вн. дел С.П. Белецкий отмечал это в отношении войскового населения Донской области. Белецкий С.П. Гр. Распутин. СПб., 1923. С. 9.

Content

Сергей Григорьевич Сватиков
Россия и Дон. История донского казачества 1549–1917. Исследование по истории государственного и административного права и политических движений на Дону

Предисловие

От Донской исторической комиссии

Глава 1 Политические судьбы Дона в течение 375 лет. 1549–1924 гг

Глава 2 Возникновение казачества служилого и вольного

Глава 3 Основание Донского Войска

Глава 4 Территория Дона

Глава 5 Народ Дона

Глава 6 Власть Дона

Глава 7 Дон в 1549–1614 гг

Глава 8 Дон и Смута

Глава 9 Дон в эпоху вассалитета (1614–1671) и его международные отношения

Глава 10 Дон и царская власть в 1614–1671 гг

Глава 11 Дон и Московское государство. 1614–1671 гг

Глава 12 Разиновщина и присяга 1671 г

Глава 13 Эпоха государственной автономии. 1671–1721 гг

Глава 14 Право убежища. Политическое движение на Дону. 1671–1708 гг

Глава 15 Восстание Булавина. 1707–1708 гг

Глава 16 Дон в эпоху областной автономии. 1721–1775 гг

Глава 17 Система жалованных прав и привилегий в XVIII–XIX вв. Право на землю и угодья

Глава 18 Автономия в области управления и суда

Глава 19 Финансовая автономия и привилегии Войска

Глава 20 Особое служение казачества. Сословия на Дону в XVIII в

Глава 21 Попытки кодификации казачьих прав. Екатерининская законодательная комиссия 1767 г. и казачество

Глава 22 Борьба за казачьи автономии. Атаман Степан Ефремов (1772). Пугачев и его казачья программа

Глава 23 Судьба казачьих автономий. Дон в эпоху войскового гражданского правительства. 1775–1797 гг. Восстание 1792–1798 гг

Глава 24 Дон при Павле I

Глава 25 Дон под управлением Платова. 1801–1818 гг

Глава 26 Сословия на Дону в начале XIX в

Глава 27 Комитет 1819 г. Крестьянские волнения 1820 г

Глава 28 Дворянский автономизм. Доклад комитета. Дон и декабристы

Глава 29 Выступление Иловайского в защиту автономии. 1826 г

Глава 30 «Положение» 1835 г. Введение его в действие. Высшее местное управление

Глава 31 Местное подчиненное управление. Дворянство. Новый земельный закон. Казачество

Глава 32 Судьба казачества при Николае I. Военное и духовное управление на Дону. Атаман невойскового происхождения. Крестьянские волнения. Политическое движение 1840 г

Глава 33 Александр II и автономия Дона. Записка Дондукова-Корсакова. Д.А. Милютин и раскрепощение казачества. Главное управление казачьих войск

Глава 34 Административные реформы на Дону и судьба казачьих привилегий при Александре II

Глава 35 Реформы: крестьянская, судебная и воинской повинности. Сословия при Александре II. Земельные законы

Глава 36 Земство на Дону (1876–1882). Комиссия генерала Маслаковца (1880). Комиссия 106-ти (1881). Закрытие земских учреждений (1882)

Глава 37 Дон в революционном движении 1860–1870 гг. Казачье движение 1878 г

Глава 38 Присоединение Приазовья (1888). Административные реформы при Александре III

Глава 39 Преобразование окружного управления (1886). Положение об общественном управлении станиц (1891). Усиление дисциплинарных взысканий

Глава 40 Сословия на Дону при Александре III. Дон в революционном движении 80-х гг. Казачьи «бунты»

Глава 41 Жалованная грамота Николая II. Комиссии по вопросу о земстве на Дону. Куропаткин и казачество. Совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Исключительное положение на Дону (1894–1907). Ростовское градоначальство

Глава 42 Судебно-административные изменения. Земельный вопрос на Дону к 1905 г

Глава 43 Дон в проектах государственного преобразования и в программах политических партий

Глава 44 Дон в программах казачьих политических групп 1904–1908 гг. Участие в движении гражданского населения и донского дворянства. Казачество и подавление революции

Глава 45 Революционное движение в казачестве. Аграрное движение на Дону. Крестьянский союз

Глава 46 Участие Дона в народном представительстве 1905–1907 гг. Донские депутаты 1-й Думы. Запрос о призыве на службу 2-й и 3-й очередей

Глава 47 Вопрос о казачестве и казачьей земле в 1-й Думе. Судьба донских депутатов 1-й Думы после ее роспуска

Глава 48 Донские депутаты и казачьи дела во 2-й Думе. 1907 г

Глава 49 Дон по избирательному закону 3 июня 1907 г. Донские депутаты 3-й Думы. Казачьи и донские дела в 3-й Думе (1907–1912)

Глава 50 Вопрос о самоуправлении в казачьих областях. Законопроект о донском земстве. Анкета о земстве на Дону. Принятие Думой законопроекта (1912)

Глава 51 Результаты деятельности 3-й Думы в отношении Дона и казачества. Выборы и состав донских депутатов 4-й Думы. Законопроекты донских депутатов

Глава 52 Казачьи и донские краевые дела в 4-й Думе. Дон перед революцией

Глава 53 Итоги

Примечания