Александр Соболев, Роман Тименчик

Венеция в русской поэзии

Опыт антологии 1888—1972

Уворованная связь и заумный сон

Как-то Иннокентий Анненский, один из отцов постсимволистской поэзии, поставил к своему шутливому перепеву эпиграф – «Крадущий у крадущего не подлежит осуждению. Талмуд»[1]. Созерцание приключений перепохищенной дубинки давно удивляет и умиляет литературоведов-венециеведов, высаживающих генеалогические деревья с чередующимися ветвями то книжных впечатлений, то наблюдений на местности, переплетающихся друг с другом.

Как-то: британская писательница-мемуаристка Эстер Линч Пиоцци (1741–1821) описала город на лагуне в «Наблюдениях и размышлениях во время путешествия по Франции, Италии, Германии» (1789) – например, собор Святого Марка, освещенный по вечерам, украшенный всеми совершенствами людского искусства, море, подмывающее его стены, и танец лунных лучей на усмиренных волнах, шутки и смех, доносящиеся из кофеен, девушек с гитарами, приплясывающих на площади, людей в масках, весельчаков, распевающих, проходя мимо вас, барку с оркестром, слышимым издалека над водой.

Кто бы ни был внезапно привлечен этой сценой круглогодичного, судя по всему, веселья, будет близок к тому, чтобы выкрикнуть в Венеции то, что Ева говорит Адаму у Мильтона:

Близ тебя

Не замечаю времени; равно

Все перемены суток, все часы

Мне сладостны[2].

Анна Радклифф, автор бестселлеров как английского, так и русского книжного рынка, сама никогда в Венеции не бывавшая, попользовалась описаниями госпожи Пиоцци для своих «Удольфских тайн»:

Удивление Эмилии было чрезвычайно, когда она увидела Венецию, ее острова, ее домы, ее башни, которые все вместе возвышались из моря и отражали свои краски на его светлую и дрожащую поверхность. Заходящее солнце покрывало волны, возвышенные Фриульские горы, преграждающие к северу Адриатическое море, легким шафрановым цветом. Мраморные портики и колонны Св. Марка были облечены богатыми оттенками и вечерним сумраком. Между тем, как они плыли, великие черты сего города изображались с большею ясностию. Его террасы, на коих возвышались здания воздушные, однако ж величественные, освещаемые, как и действительно они тогда сияли, последними лучами солнца, представлялись более извлеченными из моря жезлом волшебника, нежели построенными рукою смертного.

Солнце наконец исчезло, и тень постепенно распространялась по волнам и горам; она погасила последние его огни, позлащавшие их вершины, и виолетовый <так!> меланхолический цвет вечера распростерся подобно покрову. Сколь была глубока, сколь была прекрасна тишина, окружавшая сцену! Натура, казалось, погружалась в покое. Единые токмо сладчайшие движения сердца возбуждались в душе. Очи Эмилии наполнились слезами; она ощущала восторги высокого благоговения, простирая взоры свои к небесному своду, между тем как трогательная музыка сопровождала журчание вод. Она слушала ее в безмолвном восхищении, и ничто не возмущало тишины. Звуки, казалось, колебались в воздухе. Лодка подавалась с таким слабым движением, что едва можно было слышать ее шум; и блестящий город, казалось, сам приближался для принятия чужестранцев[3].

Книга Радклифф была одной из тех, над страницами которой Джордж Гордон Байрон увлекся городом «единых токмо сладчайших движений сердца»:

Волшебный город сердца! С детских дней

Ты дорог мне; богатство, радость мира —

Как ряд колонн, встаешь ты из морей.

Ратклифф, Отвэя[4], Шиллера, Шекспира

Созданьями навек в душе моей

Запечатлен твой светлый образ живо.

(Перевод О. Н. Чюминой)

На двадцать девятый год своей жизни он впервые оказался во всепетом городе, и в четвертой песне «Чайльд-Гарольда» читатели двух полушарий ровно 200 лет тому впервые прочитали: «I stood in Venice, on the Bridge of Sighs», потом «Ainsi toujours errant, me voici dans Venise sur le pont des Soupirs» и т. д., вплоть до русского:

Взошел на Мост я Вздохов, где видны

По сторонам его дворец с темницей

И, крыльями веков осенены,

Вздымаются громады из волны,

Как бы волшебной вызваны десницей.

Улыбкой славы мертвой озарен

Здесь ряд веков; тогда с морской царицей,

На сотне островов воздвигшей трон, —

Крылатый Лев царил в тени своих колонн.

…

В Венеции замолкла песнь Торквато,

Безмолвно правит гондольер веслом,

Здесь в разрушенье – не одна палата,

Нет песен неумолчных, как в былом,

Искусство, троны – гибнут без возврата.

Живет природа, красота – жива…

(Перевод О. Н. Чюминой)

Избитой тропой потянулись сюда британские туристы, норовя произнести перформативный стих «Венеция. Мост Вздохов. Я стоял…» (эти строфы побывали в эпиграфе к роману Фенимора Купера «Браво»), и сатирический комикс о глоб-троттерах среднего класса содержал подпись под картинкой:

Робинсон (соло): «I stood in Venice…,» и т. д.

Джонс и Браун, уже слышавшие раньше что-то похожее, отошли на некоторое расстояние.

Размышление Брауна: «Почему люди, когда они повторяют стихи, выглядят несчастными?» [5]

Эта точка маршрута, где стоял Чайльд-Гарольд, стала на целый век главным аттракционом города. Обыгрывая английские омофоны sighs и size, «вздохи» и «объем», Артур Скетчли заставляет своего сатирического персонажа, обобщенную миссис Браун, пожимать плечами: «А этот Объемный мост, вокруг которого столько шумихи, да почему, в нем же совсем нет никакого объема…»[6]

На этом месте оказалась и мятлевская любимица – «рюс из города Тамбова, барыня проприетер» Акулина Курдюкова:

Тут в безмолвье, в темноте

Заседала инквизицья,

Преужасная полицья!

Десять аргусов таких,

Что не скроешься от них.

Тут иль Понте дей соспири,

Где в тумане и в эфире

Исчезали вздохи тех

Жертв несчастных, что на грех

Инквизицьи попадались

И в мешки ей зашивались

И бросалися в канал.

Эти строфы Байрона были долго рекордсменами индекса цитирования, и даже философ Иван Ильин, не чуждый стиховных стремлений, сто лет спустя описывал в поэме «Наше жилище» висящую на стене фотооткрытку:

Посмотри – в час летних грёз

«Вздохов мост» свой вздох вознес,

И Венеции старинной

(Где всегда страдал невинный!)

Темный угол озарен,

Возвеличен и пронзен:

Все, что было рокового,

Все, что здесь и вздох, и стон —

Тайна казни, сумрак злого

Божий луч простил и снял!

Улетела скорбь былого…

Свет всю тень в себя вобрал…

И от неба голубого

Взголубел прямой канал!..[7]

Монолог на мосту, соединяющем Дворец дожей (и залу суда в нем) с тюрьмой, долго еще стоял в ушах российских пассажиров на гондолах Большого канала:

Воображение работало и много знакомых теней проносило на своем лету. Вот поднимается тень несчастного Bravo, описанного мастерскою рукою Купера, вот Marino Faliero, пробирающийся на ночное собрание заговорщиков, вот и исхудалая, измученная тень молодого Foscari, вырванного из объятий любимой женщины для того, чтобы быть брошенным в подземелье, вот наконец и сама бледная тень Чайльд-Гаральда, грустно стоящего на «мосту вздохов» и думающего о задавленной Венеции… Гондола остановилась, и я с радостью вспомнил, что моя Венеция освобождена![8]

На петербургского юриста, может быть, повлияли диккенсовские «Картины Италии»:[9]

И здесь в стремительной смене картин, мелькавших в моем сновидении, я увидел старого Шейлока, который прохаживался по мосту <…>; в какой-то женщине <…> мне почудилась Дездемона, и казалось, будто дух самого Шекспира витает над водой и над городом, —

где надводность города вызывает картину из книги Бытия «…и Дух Божий носился над водой», почти эксплицируя тот концепт первозданности, изначальности, нерукотворности этого города, который составляет одну из семантических подоснов венецианского текста, дополняясь, коррелируя и контрастируя с другой – тавтологической клишированной вербализованностью и восхищением выделкой человеческих рук.

А к мосту Вздохов в середине XX века подвели перемещенное лицо, бывшего ленинградского студента-филолога, будущего калифорнийского профессора Владимира Маркова, и он на этом месте набросал стихотворение, что-то вроде «крика души» (явно показавшегося ему потом неудачным, напечатанного под инициалами в газете и не включавшегося в авторские сборники) человека, памятующего о годе ежовщины, затмившей пресловутые венецианские зверства.

По поводу фотографии, висевшей у И. А. Ильина[10], заметим, что, как известно, наэлектризованные соседством с Венецией открытки, безделушки, маски, настольные гондолы[11], бусы и другие сувениры, материальные и, что существеннее для предмета нашей книги, нематериальные, капсулируют город с его ведутами и фонограммой. Признавался английский поэт Стивен Спендер:

Произведения искусства, связанные с образами Венеции, стремятся прижиться в моем сознании и вызывают в памяти ее атмосферу и архитектуру. После того, как я увидел висконтиевскую «Смерть в Венеции» по рассказу Томаса Манна, теперь, когда б я ни услышал адажиетто из малеровской пятой симфонии, которое сопровождает кадры лагуны на рассвете в начале фильма, я неизбежно увижу перед собой картинку входа в Большой канал с островом Сан-Джорджо Маджоре и куполами Санта Мариа Салюте. И прочитав, что Вагнер писал второй акт «Тристана» в Венеции и что меланхолическая мелодия, исполняемая пастухом в начале третьего акта, была подсказана криками гондольера ночью на темном канале, я всегда буду видеть Венецию в этой музыке[12].

Спендер отсылает к рассказу Рихарда Вагнера:

Раз я возвращался домой поздно ночью по мрачному Каналу. Вдруг на небе появилась луна. Одновременно с дворцами неописуемой красоты она осветила гондольера, медленно гребущего огромным веслом, сидящего на высокой кормовой части. Из его груди вырвался жалобный вопль, ничем почти не отличающийся от звериного воя. После протяжного «О!» вопль излился в чрезвычайно простом музыкальном восклицании «Venezia!». За ним последовал еще вопль, который не сохранился в моей памяти: слишком сильно было волнение, какое я тогда испытал. Эти впечатления, это пение гондольеров – вот, на мой взгляд, характеристика Венеции. Они жили в моей душе вплоть до завершения второго акта «Тристана». Может быть, они и внушили мне намеченные тут же, в Венеции, длинно-протяжные жалобные напевы пастушьего рожка в начале третьего акта[13].

Этот английский рожок венециеман Михаил Кузмин выделял из всего не очень любимого им немецкого композитора:

– Ново? Ново. Да, да, необычайно, и еще Римский-Корсаков мне насчет этой гениальной новизны все уши прожужжал. Но бесчеловечно. И я задыхаюсь от скуки. Кое-что, кое-где в «Тристане»… Да, да, вот именно, совершенно верно, этот английский рожок у пастуха… Да, незабываемо. Но в целом бесчеловечно. Как будто вечный какой-то солдатский парад на Кайзер-плаце[14].

К концу века гидом русских читателей по Венеции, сменившим Радклифф, Байрона, Купера, Шиллера, стал Джон Рёскин, с которым иные путешественники были и несогласны – мемуарист пересказывал по памяти монолог Д. В. Григоровича:

– Разве можно о Венеции строить такие пятиэтажные периоды. Ее передашь только музыкой, тихой, нежной и печальной. Молчание лагун и царственное величие умирающих дворцов. А черные гондолы, беззвучно скользящие вдоль безлюдных мраморных фасадов. А на белых высоких мостах завернувшиеся в черные шали стройные и гибкие бледные красноустные кружевницы и «златокузницы», как назвал бы их Лесков. Вы посмотрите, какие у них изящные руки. Тонкие… с длинными пальцами. Вот порода, которую десятки лет австрийского владычества и вечные паломничества немецких трехполенных лейтенантов испортить не могли. Удивительно, что за последнюю четверть века Венеция не дала ни одного своего поэта, который только ее ценил бы… а дали ее каналов, а на этом ясном небе силуэты изумительных труб![15]

К этому времени мифология венецианской истории окончательно сложилась. Как констатирует беспристрастный и безгневный историк:

Мифы скучиваются вокруг Венеции, услаждая и политиков, и поэтов. Некоторые касаются исторических личностей, и они весьма живописны. Другие по содержанию относятся к социальной истории и приписывают Венеции абсолютную свободу, мудрость и добродетельность, а в другие периоды – крайнюю степень тирании, коварство и пороки[16].

Для стихового нарратива к концу позапрошлого века окончательно утвердились прописи, которые зафиксированы, например, в одном из рассказов, напечатанных в первый год века двадцатого:

– Неужели вы ничего не напишете о моей Венеции? <…>

– Не хотите ли импровизацию?

– Разве вы можете и это?

– Я все могу, если только захочу, – говорит он полушутя, но довольно победоносно. И он закручивает усы, поправляет цветок в петличке, меняет позу и, подняв голову, короткими, легкими стихами начинает говорить о Венеции, о ее прошлом, о дожах, о Совете десяти, об убийствах, казнях и карнавалах, о Буцентавре и обряде обручения с морем. Он сравнивает Венецию с Неаполем и Флоренцией, и, отдавая должное красоте этих двух городов, все же признает ее единственною…[17]

Эпоха т. н. Серебряного века поневоле унаследовала праздничный набор из эпохи т. н. поэтического «безвременья»:

ВОДА И ТО, ЧТО С НЕЙ СВЯЗАНО

вода, волна, море, лагуна, канал, гондола, лодка

ТВЕРДЬ

набережные, мосты, камень, мрамор

ТОПОНИМЫ, НАЗВАНИЯ УЛИЦ И ПЛОЩАДЕЙ

Адриатика, Большой канал, Риальто, Лидо, площадь Святого Марка, Пьяцетта, ponte dei Sospiri

АРХИТЕКТУРНЫЕ СООРУЖЕНИЯ, ПАМЯТНИКИ

здания – дворцы – палаццо, «львиный столб», башня с часами, Дворец дожей, собор Св. Марка, Casa d’Oro

КАРТИНЫ / ХУДОЖНИКИ

мозаика, иконостас в соборе Св. Марка; Беллини, Веронезе, Тинторетто, Тициан

ПЕРСОНАЖИ

дож, гондольер/лодочник, купец, рыбак

ИСТОРИЧЕСКИЕ, КУЛЬТУРНЫЕ РЕАЛИИ И/ИЛИ АРТЕФАКТЫ

карнавал; стекло, зеркало, кружево, маска (баутта)

МУЗЫКА

канцона, баркарола, мандолина, гитара

ЦВЕТА, ЭПИТЕТЫ

зеленый, голубой, черный, золотой; кружевной, узорный, стеклянный

Интересно, что венецианские артефакты – стекло и зеркало, кружева – перешли в пространственные сигнатуры: вода (зеркало, стекло воды) и архитектура (кружевные, узорные фасады дворцов)[18].

При этом согласно ощущению исследователя по завершении XX века

временные и пространственные смысловые объемы, в которых «купается» Венеция, то безмерно расширяются (как у Брюсова, Блока), то сужаются до размеров венецианской лавки (как у Ахматовой), бывая время от времени и равными самим себе (как <…> у Бунина), сквозные мотивы сна, воспоминания, «города под водой», любви и смерти, красоты и жалкости, величия и падения, живописи и скульптуры, толпы и одиночества, звука и трагической либо умиротворяющей тишины, тленья и темноты, праздника и похорон, дня и солнца, ночи и луны, здоровья и болезни, «вечного возвращения» пронизывают русский венецианский текст[19].

Размещение «венецизмов» в рифменных позициях превращает стихосложение в род буриме, пейзаж подбирается под созвучия: лагуны – уснувшей шхуны – будущего гунна – перил чугунных – облаков седеющие руна – разбившиеся луны – ветра рвущиеся струны – рог Фортуны (Христина Кроткова); лагун – Венеции я ворожу, вещун, – камни, как чугун – головы отрубленные лун (Сергей Маковский); жарко – арка – ярко – Сан-Марко (Александр Федоров); лев Святого Марка – солнце ласково, не ярко (Григорий Гнесин); Сан-Марко – когда жарко (Нина Берберова); Сан-Марко – будет жарко, гондольеры на Пьяцетте – как птицы на рассвете – возятся, как дети, вапоретто – не оперетта – догорает лето – как сигарета (Маргарита Алигер); пьяцетте – парапете (Л. Л. Жданов); Чимароза – чертоза – роза (Вера Инбер); San Giorgio Maggiore – не так далеко море (Сергей Зубов); Торчелло – вечерело – сердце сиротело (Александр Тян-Шанский); мостом «Дэи соспири» – лазурь лагунной шири (Сергей Шервинский); Коллеоне – на изумрудном фоне (Владимир Святловский); гондолы присмирели – роскошный Даниэли (Сергей Шервинский); Тинторетто – стук кареты (Олег Ильинский); на водном ложе – Вздохов мост, Палаццо дожей (Софья Киндякова) и т. д. Усталость европейской культуры от ноши семантических нагрузок, висящих на каждой из этих глосс, привела к тому, что к концу XX века появился роман о смерти в Венеции («Утешение странствующих», «The Comfort of Strangers», Иэна Макьюэна), в котором нет ни одного элемента местной ономастики и локальной языковой конкретики.

В эпоху, с которой начинается действие нашей антологии (а заканчивается оно в 1972 году, аккурат перед первым приездом Иосифа Бродского, условно обозначившим, на наш взгляд, смену манеры в русской стиховой венециане), воспаленное внимание к «городу воды, колоннад и мостов» (Н. Гумилев) прививали русским читателям новомодные иностранцы рубежа веков. В нашумевшем романе Оскара Уайльда Дориан Грей читал «Эмали и камеи» Готье в роскошном издании на японской бумаге в переплете из лимонно-желтой кожи.

…дошел до стихов о Венеции:

В хроматической гамме

И с грудью, струящейся жемчугом,

Венера Адриатики

Воздымает из вод свое тело розово-белое.

Купола, на лазурных волнах,

Словно фраза с чеканным контуром,

Выступают, как груди полные,

Колеблемы вздохом любви[20].

Гондола моя причалила

Тихо к колонне,

Пред фасадом розовым

У мраморной лестницы.

Как волшебны эти стихи. Читаешь их, кажется, будто плывешь по водным зеленым дорогам розово-жемчужного города, лежа в черной гондоле с серебряной кормой и спущенным пологом. Эти строки, казалось ему, походили на те прямые бирюзово-голубые полосы, что извиваются за вами, когда вы тихо плывете по Лидо. Внезапные вспышки красок напоминали ему блеск птиц с опалово-ирисовыми шеями, что летают вокруг высокой, подобно медовому соту, колокольни или расхаживают с такой величавой грацией вдоль темных аркад. Откинувшись назад, с полузакрытыми глазами, он повторял про себя:

Пред фасадом розовым

У мраморной лестницы.

Вся Венеция была в этих двух строках. Он вспоминал осень, проведенную им там, и сказочную любовь, что побуждала его к восхитительным, невероятным безумствам. Поэзия разлита везде. Но Венеция и Оксфорд остаются основным фоном поэзии, а ведь фон, это – все[21].

Сам же Теофиль Готье написал «Вариации на тему венецианского карнавала» до того, как он увидел град розовых фасадов и мраморных лестниц. В книге о путешествии в Италию, состоявшемся через год после публикации вариаций, он вспоминал о своем предзнании Венеции, всплывшем в памяти во время первой ночной поездки на гондоле – предзнании из романа тоже заочно знакомого с Венецией Генриха Цшокке «Абеллино, великий разбойник» (1794)[22] и из монолога Малипьери в драме Виктора Гюго «Анджело, тиран Падуанский» (1835):

Венеция – это государственная инквизиция, это Совет Десяти. О, Совет Десяти! Будем говорить о нем тихо: он, может быть, где-то здесь и слушает нас. Люди, которых никто из нас не знает и которые знают нас всех, люди, которых не видишь ни на одном торжестве и которых видишь в каждом эшафоте, люди, которые держат в своих руках все головы – вашу, мою, голову дожа, – которые не носят ни тоги, ни столы, ни короны, ничего, что позволяло бы их узнать, что позволяло бы сказать: «Это один из них!» – только таинственный знак под одеждой; и всюду ставленники, всюду сбиры, всюду палачи; люди, которые никогда не показывают народу Венеции другого вида, кроме этих угрюмых, всегда разверстых бронзовых ртов под дверными сводами Святого Марка, роковых ртов, которые толпа считает немыми, но которые, однакоже, говорят голосом громким и страшным, потому что они взывают к прохожим: «Доносите!» На кого донесли, тот схвачен; а кто схвачен, тот погиб. В Венеции все совершается тайно, скрытно, безошибочно. Осужден, казнен; никто не видел, никто не скажет; ничего не услышать, ничего не разглядеть; у жертвы кляп во рту, на палаче маска. Что это я вам говорил об эшафоте? Я ошибся. В Венеции не умирают на эшафоте, там исчезают. Вдруг в семье недосчитываются человека. Что с ним случилось? То знают свинцовая тюрьма, колодцы, канал Орфано. Иной раз ночью слышно, как что-то падает в воду. Тогда быстрее проходите мимо. А в остальном – балы, пиры, свечи, музыка, гондолы, театры, пятимесячный карнавал – вот Венеция[23].

Венеция, которая встретила Теофиля Готье в 1850 году, была Венеция ночная и грозная:

Прибыть среди ночи в город, о котором мечтал долгие годы, – это случай в путешествиях вполне заурядный, но предназначенный для того, чтобы довести любопытство до крайней степени досады. Входить в жилище своей мечты с завязанными глазами – это самая раздражающая вещь на свете; я уже испытал это в Гренаде, куда дилижанс доставил нас во втором часу утра в сводящую с ума темень.

Лодка следовала вдоль широкого канала, на берегах которого неясно вырисовывались темные здания, украшенные несколькими освещенными окошками и фонарями, которые бросали золотые дорожки на черную, подрагивающую воду; затем она вошла в извилистые водные проходы с необычайно сложными поворотами. Гроза, которая уже уходила, все еще освещала небеса синеватыми вспышками, которые позволили мне мельком увидеть дальние панорамы и странные контуры неизвестных дворцов. Мы проходили под мостами, два конца которых обозначали цезуру в сплошной темной массе домов. На иных углах слабый огонь лампы трепетал перед Мадонной. Необычные гортанные крики звучали на поворотах каналов; скользящий гроб со склоненной тенью на корме быстро проплывал мимо; низкое окно, вблизи которого мы пронеслись, одарило нас видением интерьера, освещенного лампой или отраженным светом, напоминая гравюры Рембрандта; двери, на порогах которых плескалась вода, предоставляли выход таинственным фигурам, которые сразу же исчезали; лестницы окунались в канал и, казалось, взбирались сквозь темень к таинственным вавилонским башням; полосатые стояки, к которым крепились гондолы перед мрачными фасадами, выглядели как привидения. На мостах смутные людские контуры, как блеклые фигуры во сне, смотрели на то, как мы проплываем. Иногда всякий свет исчезал, и мы двигались зловещим образом среди четырех видов темноты: маслянистой, влажной, глубокой темноты вод, бурной темноты ночного неба и непроницаемой темноты двух стен, на одну из которых фонарь гондолы бросал красноватые проблески, которые высвечивали подножия и стержни колонн, портики, решетки, которые тут же и исчезали. Каждый предмет, на который в этой темноте падал шальной луч, приобретал таинственные, фантастические, ужасающие и преувеличенные пропорции. Вода, всегда внушающая страх по ночам, усиливала эффект своей слабой рябью, своей повсюдностью и беспокойностью. Слабый свет редких фонарей оставлял длинные, как бы кровавые следы на ней, и ее густая толща, черная, как Коцит, казалось, набрасывала свой услужливый плащ на нерасказанные преступления. Меня бы не удивило падение мертвого тела, сброшенного с балкона или из полуоткрытой двери. <…> Темнота восстанавливает тайну, которую Венеция теряет при дневном свете, нацепляет на ее безликих жителей маски и домино прежних дней и наделяет самые обыденные жизненные проявления обличьем интриги и преступления. Каждая дверь, открытая наполовину, кажется, предназначена для выхода любовника или наемного убийцы, каждая гондола, которая бесшумно скользит мимо, конечно же, должна уносить пару влюбленных или мертвое тело со сломанным стилетом, всаженным в его сердце[24].

Весьма вероятно, что французский парнасец с его городом путеводного страшного приключенческого сна воспитал ожидания Венеции у своего преданного поклонника Николая Гумилева, которые отлились уже после визита на местность в двух опытах полубаллады о леденящем ночном всплеске и замываемой шпаге убийцы – обращение к этим истертым штампам[25] было санкционировано ассоциациями «непогрешимого поэта», как называли Готье.

Вожатым русских венециеманов в эту эпоху был и Габриеле Д’Аннунцио:

– Знаете ли вы, Пердита, – спросил вдруг Стелио, – знаете ли вы в целом мире другое место, подобно Венеции, обладающее силой в известные моменты возбуждать энергию человеческой жизни, воспламеняя желания до горячечного бреда. Знаете ли вы более опасную искусительницу?[26]

Может быть, Михаил Кузмин, который одно время «только и бредил D’Annunzio» и надолго оставался наполненным «старой любовью к этому пламенному мастеру»[27], взял свой «венецианский треугольник» – обезьяна – Нинетта – баута – из отмеченного шекспировским именем пассажа итальянского властителя дум:

– Взгляните-ка, – сказала она, указывая Стелио на балкон дворца Дездемоны. – Вот красавица Нинетта слушает серенаду в обществе своей обезьянки и пуделя.

– А! Красавица Нинетта! – вскричал Стелио, взглянув на смеющийся балкон, и, далеко отбросив свои мрачные мысли, любезно раскланялся с миниатюрной женщиной, слушавшей серенаду при свете двух серебряных канделябров, увешанных гирляндами роз. – А я ее еще не видел с тех пор. Вот самое трогательное и грациозное животное. <…> Широкая гондола, вся увешанная разноцветными фонариками и переполненная музыкантами, причалила к подножию дворца Дездемоны. Тихо неслась старинная песенка о преходящей молодости и мимолетной красоте по направлению к маленькой женщине, слушавшей серенаду с детски невинной улыбкой на лице, в обществе своей обезьянки и пуделя, похожая на эстамп Пиетро Лонги[28].

Среди насадителей венецианской блажи в начале прошлого века[29] нельзя пропустить Анри де Ренье, который помянут в импровизации на венецианские темы Всеволодом Рождественским. Он привил к дереву венецианской традиции миф о лабиринте[30], описывая один из венецианских страхов —

оказаться снова на прежнем месте, как это слишком часто случается среди улиц и каналов Венеции, извилины которых в конце концов приводят нас, помимо нашего желания, на то же самое место, откуда мы вышли, так что в итоге круженья по ним кажется, что встречаешься с самим собою[31].

Полная ночных страхов Венеция от одного все-таки страха пишущих освобождает – от достославного и вездесущего страха влияния. Мириады восклицаний и вздохов самим своим количеством обесценивают упрек в заимствовании. Стивен Спендер наставлял:

Венеция – это не просто Венеция. Больше, чем любой другой город прошлого, кроме, возможно, пламенной Византии поздней поэзии Йейтса, она была преображена воображением художников: живописцев, поэтов, прозаиков. Но, в отличие от Византии, выродившейся в современный Стамбул, она остается во многом такой же, какой была на высоте своих величайших достижений во времена Ренессанса. Мы можем поставить Венецию больших итальянских художников и тернеровского уникального мировидения рядом с ныне живущей Венецией и сравнить обеих. Или на нас так влияет видение гениев, что мы не можем видеть реальное место перед собой своими глазами? <…> Уже довольно рано, в 1882 г., Генри Джеймс заметил, что наиболее очевидная вещь, которую следует сказать о Венеции, это то, что ничего не осталось из того, что надо сказать[32].

Американская писательница Мэри Маккарти, предостерегая от мудрствования, выворачивания, парадоксов, попыток разойтись с общим мнением на этой территории и акватории, отрезала:

Здесь ничего (включая и это утверждение) не может быть сказано такого, что не было бы сказано раньше. Часто слышишь, как Пьяццу называют салоном под открытым небом; это наблюдение восходит к Наполеону, который назвал ее «лучшей гостиной Европы». Приятель сравнивает орнаментальную облицовку Св. Марка с морской пеной, но первым придумал это Рёскин: «…пока наконец гребни арок, словно в экстазе, не разбиваются мраморной пеной, взметнувшись в небесную синь искорками и завитками скульптурных брызг…» Другой друг замечает, что гондолы похожи на гробы; я была поражена свежестью воображения, пока я не нашла этого два дня спустя у Шелли: «эта погребальная лодка». Теперь я нахожу это повсюду. Юноша, садящийся в вапоретто, вздыхает, что «Венеция так урбанистична», замечание, которое по крайней мере звучит как оригинальное, каким оно, несомненно, было, когда Пруст говорил об «отвеку урбанистическом впечатлении», производимом Венецией посреди открытого моря. Хуже всего то, что почти все эти клише суть правда. Правда, например, что Св. Марк по ночам выглядит как раскрашенный театральный задник; это факт, который замечает каждый и про который каждый думает, что он его открыл для себя. Я краснею, вспоминая звук собственного голоса, явно собой довольного, провозглашающего это утверждение девять лет назад.

«Завидую Вам, что Вы пишете о Венеции», – говорит неофит. «Жаль мне Вас», – говорит тертый калач[33].

Счастливые или огорчительные находки американской писательницы комментировал канадский англист.

Венецианские образы не начинаются, они просто продолжаются. Даже когда поддающееся обнаружению начало реально существует, трудно поверить, что вы действительно его засекли.

И Милтон Уилсон приводит как пример историю гондолы, у которой кладбищенский ореол появился только в середине XVIII века. По его сведениям, первым автором концепта «гондола-гроб» был немецкий историк и путешественник Иоганн Георг Крайслер, травелог которого 1741 года был через 15 лет переведен на английский[34]. В 1790 году его ввел в свои «Венецианские эпиграммы» Гете:

Эту гондолу сравню с колыбелью, качаемой мерно,

Делает низкий навес лодку похожей на гроб.

Истинно так! По Большому каналу от люльки до гроба

Мы без забот через жизнь, мерно качаясь, скользим.

(Перевод С. Ошерова)

В «Беппо» Байрона – «Just like a coffin clapt in a canoe» («Ну точно в лодке гроб какой!» – перевод В. Любича-Романовича[35]). С тех пор воздержание от этого сравнения становится для пишущих нестерпимым (среди прочих – для Бунина и Блока)[36].

А ведь кроме области заимствований есть, как поучал Ахматову Владимир Шилейко, гораздо более обширная область совпадений, и Венеция является стольным градом этой области, почему и говорил автор «Смерти в Венеции» в эссе «Август фон Платен. Неведомый классик» о «сопряженных с Венецией неслучайных сходствах и совпадениях»[37].

Обреченность на складывание чужих песен и произнесение их как своих в этом городе становится почти абсолютной. В 1982 году русский поэт начинает свои «Венецианские строфы» приложением, как говорил Аристотель, «к одной вещи имени, принадлежащего другой»:

Скрипичные грифы гондол покачиваются, издавая вразнобой тишину.

Он, не ведая того, повторяет впечатление русского драматурга за 57 лет до того: «Но самое прекрасное – это гондолы, мне почему-то они больше всего напоминают скрипку, хотя на нее совсем не похожи»[38].

А может быть, и читанного Кирсанова:[39]

Вздымает вверх скрипичный гриф

ладья резного дерева.

Но главное – бессчетные восторги многоязычного туристического корпуса. Констанс Фенимор Вулсон (внучатая племянница упомянутого выше Фенимора Купера, автора «Браво») протоколировала один из венецианских разговоров (а собеседниками ее в этом городе были Генри Джеймс и Уильям Дин Хоуэлс) в рассказе «В Венеции» (1882):

– Мы обсуждали форму носа гондолы, – сказала миссис Марси, когда они приблизились. – По мне, он выглядит, как лебединая шея[40]. Миссис Марси никогда не искала новизны в выражениях; и если старые были поэтичны – а она была приверженцем этого, – она беспрекословно пользовалась ими. Мистер Блейк, который всегда задавал тон в любом разговоре, в который был вовлечен, предложил столь же маститое сравнение с грифом скрипки. «Это блистательный клинок святого Теодора, покровителя гондол», – предположила Клавдия[41]. «А для меня он весьма похож на прижим швейной машинки», – весело заметила миссис Ленокс. Это было так точно, что все не могли не рассмеяться. «Но это не годится, миссис Ленокс, – сказал Блейк, – вы разрушите всю нашу столь тщательно создававшуюся атмосферу вашими новинками»[42].

То же сравнение-ветеран мы встретим и у Готье: «Нос снабжен гладким отшлифованным куском железа, который несет отдаленное сходство с лебяжьей шеей или скорее со скрипичным грифом и его колком»[43].

Да и до приезда в Венецию Готье уже писал в стихотворении «На лагунах»:

…Что в голубых волнах бегут

Гондолы, плавно колыхая

Свой нос, как шейка скрипки, гнут.

(Перевод Н. Гумилева)

Попытки уклониться от клише ждут, не сомневаемся, установления своих, может статься, и неведомых авторам предшественников: форсированный акмеистический натурализм Сергея Городецкого – «Бьются гондолы о камень / И стучат, как скорлупа», деланно простецкий антропоморфизм Христины Кротковой – «Чуть спотыкаясь в медленных волнах, / Гондола около колышет воды», уединенный идиостиль Анатолия Гейнцельмана: «Черные гондолы пашут луг[44], с длинных весел капает алмаз».

Поэты, умыкающие из общего фонда метафоры и сравнения, могли бы в просьбах об отсрочке взыскания ссылаться на самое Светлейшую, которой

…на галерах и фрегатах

Сокровищниц початки и ключи

В дарохранительный ковчежец Божий

Вселенная несет, служа жезлам

Фригийскою скуфьей венчанных дожей,

По изумрудным Адрии валам…

(Вяч. Иванов[45])

Именно в этой дарохранительнице Сан-Марко вспоминал о полукраденом добре Василий Розанов:

Пираты Адриатики, так напоминающие наших запорожцев, потащили сюда все, притащили даже две колонны из Соломонова храма, когда-то перевезенные в Константинополь; <…> По понятному чувству я особенно рассматривал колонны из Соломонова храма[46].

Задержимся у этой достопримечательности, отмеченной персонажами нашей антологии – Н. Шутлевортом («Из храма Соломона он / Имеет несколько колонн»), Н. Заболоцким («Покинув собор Соломона, / Египет и пышный Царьград, / С тех пор за колонной колонна / На цоколях этих стоят»). Миф о колоннах Первого храма поддерживался многими поколениями гидов – эти псевдоуроженцы Иерусалима соседствовали с гигантским зубом Голиафа и автографом Евангелия от Марка; в XVII веке там наряду с пальцем Магдалины показывали фрагмент колонны, к которой Христос был привязан во время бичевания[47]. Валерий Брюсов с его пафосом панхронности воспел витые колонны в базилике (выполненные в подражание спиральным колоннам в римском соборе Св. Петра, которые, по преданию эпохи позднего Средневековья, стояли в Иерусалимском храме) в одном из последних своих стихотворений:

…Вся ярость, хлынула в века.

Чтоб в наши дни, врываясь ярко,

Нас спрашивать, нам отвечать,

Горя сквозь вязь колонн San Marco

На Соломонову печать[48].

Соломонову ярь в штопорообразных венецианских столпах величало эротическое стихотворение седеющего Брюсова, любившего в ту пору сопрягать древлесоветскую символику с перечнем всех тех богатств, которые выработало человечество, – стихотворение «Кто? – мы? Иль там…», увидевшее в крученых колоннах сплетающее тела либидо легендарного автора Песни Песней, датировано 8 марта 1922 года как подношение к Международному женскому дню:

Моя рука – к твоей святыне,

На дрожь мою – ладонь твоя;

Сан-Марко два жгута витые

Колени жгут, мечту двоя[49].

Так преломлялось пространство города на воде, в нем просвечивали Константинополь и безводный Иерусалим. Может, его «всемирная отзывчивость» подталкивала к созданию междугородных коллажей, вроде «Каприччо: собор Св. Павла и венецианский канал», архитектурная фантазия (1795) английского пейзажиста Уильяма Марлоу (в галерее Тейт) – подражатель Каналетто «о Венеции подумал и о Лондоне зараз», как в стихотворении Ахматовой[50]. Сам Каналетто создал архитектурное каприччо с мостом Риальто, соседствующим с палладиевскими зданиями в Виченце. Стихотворное каприччо, создающее синтетический образ всеевропейского «мертвого города» с участием Венеции и, наверное, столицы мертвых городов – Брюгге[51], создал поэт из одного из самых живых городов России:

Уходя в ночные дали,

Плещет крыльями весна,

И разбрызгана в канале

Черным золотом луна.

Я заброшен в дымный вечер

Всплеском тяжкого весла,

Мертвый город нем и вечен,

Овечерив купола.

Посеревший старый мрамор

Разузорен у крыльца,

И, пронзая небо, замер

Шпиль печального дворца.

И безмолвные лагуны,

Как стеклянный саркофаг,

Отражают столб чугунный,

Наклонившийся во мрак.

И не слышно снова чуда

За стеной монастыря,

Лишь качается Иуда

В темной нише фонаря.

И колеблется визгливо

Цепь на согнутом крюке,

Волны в пене у залива

На забрызганном песке.

Бродят грязные инкубы,

Светит ржавая луна,

И целует жадно в губы

Подошедшая весна.

И за мной, за мною тоже

Гонит дикого коня,

Он – до ужаса похожий

На умершего меня[52].

Мысль конца прошлого века предлагала еще более решительную телепортацию – в «мир неземного благого одиночества»:

Будут тени, в бархаты одетые,

В узких лодках проплывать,

Будто серебристыми стилетами

Резать меркнущую гладь.

И на бледные немые тени я

В той Венеции – другой —

В голубом четвертом измерении

Погляжу, мой дорогой[53].

Но и время венецианское подвержено метаморфозам[54]. Как пересказывал блоковское стихотворение «Холодный ветер от лагуны…» один из блоковедов,

«Путешественник» здесь перевоплощается не в персонаж истории, не в возможного на этом же месте человека прошлого <…> но в персонаж, уже изображенный, претворенный культурой: в мифологического героя, участвовавшего в сюжете культуры – живописи, скажем. В произведении получается как бы несколько пластов: мифологический герой, отражавший некие черты жизни, уже в мифе получал исторически определенное обобщение, идейную обработку. Далее миф использовался культурой другой эпохи, итальянским Возрождением. Наконец, есть третье, сегодняшнее его восприятие: современным человеком, который, как пояснял Блок в прозе, принес с собой, в своем восприятии другую страну и другую историю, Россию эпохи черной реакции после первой русской революции. Необычайной смелостью отличается здесь художественный «ход» Блока: «проходящее лицо», «путешественник» перевоплощается тут в героя того жизненного сюжета, который находится в «начале начал», переходит в «жизненное ядро», лежащее где-то еще за гранями даже самого мифа. Далее следует, в порядке истории, сначала эпоха мифа, потом Ренессанс, потом современность. Блок как бы крутит киноленту, зафиксировавшую все эти этапы истории, с конца к началу, обратным ходом, самым простым и откровенным образом отождествив лирическое «я» с мифологическим Иоканааном[55].

Чаяние «мирсконца», реверсивного времени (как и метемпсихоза – в третьем блоковском стихотворении из цикла «Венеции») – признак русской культуры 1910‐х годов. «Все шло обратно, как всегда бывает во сне», – говорится в прозе Мандельштама о Северной Венеции, в «Египетской марке», и этим слово найдено.

Встает туманный град в дали завороженной,

Как гордой памяти неусыпимый сон… —

говорит Вячеслав Иванов. И Константин Бальмонт, побывавший в Венеции в 1897 году и видавший там такое, что иному поэту, которому по-некрасовски «мерещится всюду драма», послужило бы материалом для стихов[56], специальных стихотворений в Венеции, насколько нам известно, не написал, предпочитая встречи с ней во снах:

В окутанной снегом пленительной Швеции

На зимние стекла я молча глядел,

И ярко мне снились каналы Венеции,

Мне снился далекий забытый предел.

<…>

И снова, как прежде, звеня отголосками,

Волна сладкозвучно росла за волной,

И светлые тени, подъятые всплесками,

На гондолах плыли под бледной Луной[57].

Тут нельзя не вспомнить о сомнамбулизме венецианской живописи[58] и о том, сколько раз тема сна, снящегося города и спящего города появится на страницах нашей антологии, доходя до заумного лепета, в котором «плы-сонно-лыли в ка-глубоналах Веневодеции» читатели эпохи футуризма[59]. Вот и Блок, выслушав мандельштамовскую «Веницейскую жизнь», решил: «Его стихи возникают из снов – очень своеобразных, лежащих в областях искусства только». Два сна, сон беспечный и сон дурной, хранятся в кладовой памяти читателей, чтобы столкнуться в момент встречи русского стиха со сновидческим городом:

И вот Венеция:

не тысячью огней

и не зеркальным львом,

а поворотом

канала черного,

и ни одно окно

не светится в ночи,

и рядом – ни души.

Сон давнишний какой-то,

сон неуютный, недужный,

хищно внедрившийся

в сон искрометный,

жемчужный[60].

Венеция: исторический путеводитель

Поедем, я готов.

Пушкин

Не развалится твоя Венеция в два-то дня.

Достоевский

Остановились над рекой и поглядели

на лунную полосу и лодку с балалайкой:

– Венеция, – прошептала Козлова.

– «Венеция э Наполи», – ответила Суслова и, помолчав, сказала тихо и мечтательно:

– Когда горел кооператив, загорелись духи, и так хорошо пахло…

Добычин

Когда я был в Венеции, в день святого Марка, – захотелось мне посмотреть на гребные гонки. И так мне грустно было от этих гонок!

Вен. Ерофеев

1

Расстояние между Санкт-Петербургом и Венецией составляет по прямой 2004 километра; между Москвой и Венецией – 2104 километра; за время, на которое падает действие нашей антологии, между 1880‐ми и 1970‐ми годами, оно оставалось в принципе неизменным (если не считать возможной утруски – в прямом смысле – на несколько сантиметров из‐за сейсмической активности в Ломбардии и Трентино). Между тем подвижные препоны, воздвигавшиеся на этом пути за сто без малого лет, меняли статус дороги от легкой комфортной прогулки до почти непреодолимого, исполненного тревог и трудностей путешествия. Классический маршрут русского экскурсанта в Венецию лежал через Варшаву и Вену по железной дороге (он не утратил значения и поныне), но он был не единственным: как мы увидим далее, сюда прибывали и круизным лайнером, и на мотоциклетке, а со второй половины ХХ века и по воздуху. Поездка требовала подготовки: надобно было получить паспорт, приобрести билет, собрать багаж; в какой-то момент прочие хлопоты были заслонены изобилием требовавшихся разрешений и виз (число которых колебалось от нуля до шести по мере отвердевания разделяющих нас государственных границ); по независящим от вояжеров обстоятельствам суша делалась вдруг непроницаемой, отчего последняя возможная дорога, как в доисторические времена, проходила по морю. В доставке имярека из Северной Венеции в Единственную участвовали – без преувеличения – сотни людей, от железнодорожной обслуги до менялы на приграничной станции. Сцепление этих самосовершенствовавшихся, но склонных к сбою механизмов, стоящих между зарождением мечты о путешествии и прощальным бокалом кьянти на Stazione di Venezia Santa Lucia, и составляет предмет нашего рассказа. Иные из этапов этого пути документированы куда как скупо; другие, напротив, известны нам в деталях почти чрезмерных; все это поневоле лишит повествование плавности. Впрочем, как писал родоначальник жанра, «для чего же и Путешественнику не простить некоторых бездельных подробностей? Человек в дорожном платье, с посохом в руке, с котомкою за плечами не обязан говорить с осторожною разборчивостью какого-нибудь Придворного, окруженного такими же Придворными, или Профессора, сидящего в Шпанском парике на больших, ученых креслах»[61].

2

Как и многие другие сюжеты русской жизни, поездка за рубеж начиналась с визита в полицейский участок. Желающий получить заграничный паспорт должен был представить туда прошение, исполненное по следующей форме:

В (такое-то) Полицейское Управление, такого-то (звание, имя, отчество, фамилия и полный адрес просителя).

ПРОШЕНИЕ

Имея намерение выехать за границу и представляя при сем 1) вид на жительство 2) ………… покорнейше прошу выдать мне установленное ст. 165 уст. о пасп. (изд. 1903 г.) удостоверение о неимении со стороны полиции препятствий к выдаче мне заграничного паспорта 19… года… дня.

(Подпись)[62]

На бланк прошения нужно было приклеить две марки гербового сбора по 75 копеек (тариф менялся, но незначительно) – это был обычный для России способ взимания государственной пошлины. Для некоторых категорий граждан требовалось представить дополнительные бумаги, но, в принципе, этот этап был, по сути, простой формальностью: если податель не находился в розыске или не был обременен участием в значительной тяжбе, то разрешение он получал. Простота этой процедуры вызывала даже некоторое недоумение у политически небезупречных соискателей: «Я был удивлен, как легко было получить заграничный паспорт. Утром я сделал заявление о выдаче мне паспорта в полицейском участке, где был прописан. Сначала мне было сказано, чтобы я пришел за паспортом вечером, но когда вынули мою регистрационную карточку, то она оказалась красного цвета. Тогда мне предложили зайти на другой день»[63]. В крупных городах лицо, постоянно проживающее по одному адресу, могло послать в участок дворника (который заодно и свидетельствовал его личность), что требовало небольшой мзды, но экономило время. Полученное свидетельство об условной благонадежности было действительно от трех до семи дней (в разных губерниях по-разному), отчего надо было, не мешкая, переходить собственно к получению паспорта.

Он выдавался в канцелярии губернатора (формально это была прерогатива генерал-губернаторов, но на практике это никогда не выполнялось), причем гражданин имел право затребовать его не только там, где был прописан, но и в любой губернии, в которой имел право жительства – более того, для совсем уж рассеянных пассажиров, обнаруживших при приближении к порту в Либаве, что они забыли выправить паспорт, его можно было получить прямо там на месте (впрочем, это было единственным таким пунктом в империи). На получение паспорта имели право все граждане, но в определенных случаях возникали дополнительные обременения: так, не поощрялся выезд лиц, не достигших двадцати лет (за исключением юношей купеческого звания, отправляющихся ради практики в заграничные коммерческие учреждения): на самом деле простой справки о необходимости лечения или желательном образовании было достаточно, чтобы трудность эту преодолеть, – но нужно было нотариально заверенное разрешение от родителей. По особой форме паспорта оформлялись паломникам, следующим в Иерусалим или на Афон. Отдельно рассматривались бумаги жителей приграничных мест, многократно пересекающих границу по служебным или семейным надобностям. Военнослужащим требовалось особенное разрешение от собственного начальства.

Все прочие лица должны были обратиться в канцелярию губернатора, имея при себе следующие бумаги:

1. Внутренний паспорт (он обычно оставался на хранении в канцелярии до возвращения путешественника из‐за границы).

2. Справку, полученную в полицейском участке.

3. Прошение, украшенное одной 75-копеечной маркой гербового сбора.

Если дети не были вписаны во внутренний паспорт, но должны были отправляться за границу вместе с просителем, нужно было взять с собой их метрические свидетельства.

Заграничные паспорта выдавались бесплатно лишь трем категориям граждан, очерченным довольно причудливо: а) едущим за границу по правительственному заданию; б) выпускникам русских училищ торгового мореплавания, отплывающим на коммерческих судах; в) членам Императорского Санкт-Петербургского и Невского яхт-клубов, а также членам экипажей их яхт. Всем остальным надлежало оплатить за каждый паспорт три раздельных сбора: 50 копеек в доход казны за печатание бланка паспорта (по странной прихотливости российского устройства от этого платежа были избавлены калмыки, трухмены и «сибирские инородцы», каковых, впрочем, в Венецию ездило немного); 9 рублей 50 копеек на пополнение «инвалидного капитала» (т. е. в доход комитета, пекущегося об увечных военнослужащих и членах семей убитых на войне) и 5 рублей в пользу российского общества Красного Креста.

Таким образом, заграничный паспорт на всю семью (супруги, путешествующие вместе, могли обойтись одним документом) обходился в 17 рублей 25 копеек – не слишком значительная сумма на фоне прочих расходов на путешествие. В сложных и сомнительных случаях можно было прибегнуть к услугам ходатая, который брал 35–40 рублей за паспорт, но избавлял от необходимости личного присутствия и гарантировал сугубую лояльность проверяющих. Впрочем, многие обходились без паспорта вовсе – по статистике 1909 года[64], существенная часть эмигрантов, покидающих Россию, делала это нелегально, не уведомляя государство вовсе – благодаря исключительной, даже по меркам начала ХХ века, проницаемости его границ. Способствовал этому и размер штрафа за незаконное пересечение границы, составлявший более чем скромные 15 рублей.

Другим, вполне процветавшим, способом обойти формальности были поездки по чужому паспорту: поскольку фотография еще не вошла в бюрократический обиход, для путешественника важно было примерно соответствовать возрасту (и, конечно, полу) владельца документа, чтобы беспрепятственно им воспользоваться. Так, М. О. Гершензон, собиравшийся ради ученых занятий в Германию и призывавший к себе мать из Одессы, советовал:

Теперь, мамаша, Вы должны начать хлопоты насчет паспорта. Я уеду за границу конечно до 1-го июня, а Вы можете приехать ко мне когда захотите, т. е. и до отъезда детей на лиман. От заезда теперь домой удерживают меня как климатические, так и материальные условия. Я думаю проехать прямо в Берлин и, пробыв там недолго, отправиться куда-нибудь на юг, вероятно в Гейдельберг; потом я выеду Вам навстречу, мамаша, до русской границы, а осенью отвезу Вас домой и останусь на время в Одессе. Во всяком случае, Вы должны теперь же начать дело о паспорте. [Не пожалейте нескольких рублей и съездите в Бендеры.] Я думаю, что лучше всего было бы сделать так. В Одессе наверное есть какой-нибудь еврей – специалист по паспортной части; пусть дядя Иось отыщет такого человека, и Вы условьтесь с ним, чтобы он добыл Вам вид на жительство. Это обойдется рублей в 25, но Вы будете избавлены от большой возни[65].

Позже, когда предложенные траты показались его экономной матери чрезмерными, он придумал еще более остроумный способ:

Насчет паспорта – имейте в виду, мамаша, что он будет Вам нужен всего на несколько минут – при проезде через границу туда и назад. Поэтому если Вам не удастся в скором времени получить свой паспорт, – возьмите паспорт матери тети Фанни; не все ли равно![66]

На законные же ее возражения отвечал:

Прежде всего, насчет Вашего паспорта, мамаша. Повторяю, чтó уже писал Вам: паспорт будет Вам нужен одну минуту – на границе; поэтому можете спокойно ехать с паспортом тети Фанни или ее матери (впрочем, годы должны быть подходящие). Во всяком случае, это отнюдь не должно служить препятствием для нашей поездки[67].

Сам паспорт представлял собой сшитую тетрадку из 24 страниц в глухой обложке зеленого коленкора, размером с нынешний, со скругленными углами[68]. Заполнялся он на русском, немецком и французском языках. На первой странице значилось имя владельца (записанное им собственноручно), на следующей типографски было оттиснуто «Предъявитель сего» – далее следовали титулы и имя владельца, заполненные в канцелярии, потом опять типографски «во свидетельство чего и для свободного проезда дан сей паспорт с приложением печати»: подпись, дата, печать. На с. 4–5 все это повторялось по-немецки и по-французски. Далее (с. 6) ставилась печать об уплате пошлины. Страницы 7–14 предназначались для виз, если таковые требовались по условиям маршрута. На с. 15–16 ставились штампы о пересечении российской границы – квадратный о выезде, круглый о возвращении. Следующие два листа (с. 17–20) были снабжены перфорацией, и по правилам их должны были отрывать на границе и оставлять в архиве Отдельного корпуса пограничной стражи. На последних четырех страницах помещались выдержки из «Постановления о заграничных паспортах» и «Правил о пассажирских вещах».

Получивший паспорт гражданин должен был выехать за пределы России в течение трех месяцев (для приграничных районов – в течение трех недель); если он не успевал, то нужно было получить новый документ. Срок годности паспорта составлял пять лет; продлить его можно было в ближайшем консульстве или просто оплатить при возвращении штраф прямо на границе. Если лица, выехав в Россию по одному паспорту, намеревались возвращаться порознь, то консульство в стране назначения могло выдать им особенный вид для обратного пересечения границы.

Дополнительно к указанным выше расходам нужно было оплатить сбор с выезжающих за границу: за каждый паспорт, невзирая на число поименованных в нем лиц, вносилось по 10 рублей за каждое полугодие предполагаемого пребывания их за границей; естественно, большинство путешественников укладывались в минимальный срок.

3

Источниковедение, касающееся обыденной жизни партикулярных лиц, устроено парадоксально: лучше всего документированы обстоятельства встречи личности с государством – от регистрации новорожденного до полицейской слежки (так что главнейшим союзником грядущего историка становится жандарм). Эпизоды, составляющие собственно частную жизнь, делаются достоянием эпистолярия или мемуаров в том количестве, в каком позволяет это установившаяся иерархия их значимости, из‐за чего обширнейшие области бытия оказываются незафиксированными. Из нескольких десятков, если не сотен исторических лиц, чьи поездки в Италию известны нам в больших или меньших деталях, практически все переживали обязательную процедуру сборов в дорогу; вероятно, многие из них, движимые педантизмом, составляли списки необходимых вещей, но лишь один из этих перечней дошел до нас в неповрежденном виде.

19 марта 1890 года И. Ф. Анненский обратился к директору санкт-петербургской гимназии Гуревича, где он тогда преподавал, с ходатайством о предоставлении отпуска «на заграничную поездку сроком по 1-ое Сентября 1890 года»[69]. 18 апреля разрешение было получено; 23 мая ему был выдан заграничный паспорт. Вероятно, одним из последних дней мая должен быть датирован следующий документ:

Инвентарь

Пальто 2

Шляпы 2

Пары платья (без жил<ета>) 2

Белый жилет 1

Кальcонов 4 пары

Чулок 6

Пиджак шелковый 1

Рубашек (всего) 6

Платков 6

Кашнэ 1

Галстухов 3

Шнуров 3

Сапоги 1

Туфли 1

Воротничков 5

Манжет 5 пар

Запонок 2

Полотенец 3

Зонтик 1

Перчатки 1

Ножницы 1

Чернильницы 1

Щетка платейная 1

– головная 1

– зубная 1

Компресс 1 (свив<альник>, фл<анель>, вата, клеенка, плат<ок>)

Коробочка с мелочью 1

Свечей короб<ки> 3

Сумка 2

Гребеночка 1

Фляжка 1

Подушка 1

Книжки 2

Notes 4

Карандашей 4

Бумажник 2

Портмоне 1

Часы 1

Цеп<очка> 1

Паспорт 2

Свидет<ельство> по воинск<ой> пов<инности> 1

Стаканчик 1

Лекарства баул <?> 2

Оберток 2[70].

Жена его, Надежда Валентиновна (Дина), сделала к этому перечню (не нуждающемуся, кажется, в комментариях) приписку: «Главная вещь ты сам привези назад здоровым и веселым и неиспорченным. Дина».

Исходя из общепринятого факта о дешевизне заграничной жизни в сравнении с русской[71], авторы путеводителей и руководств обычно не советовали брать с собой значительный скарб. Иногда, особенно в случае организованных групповых поездок (о чем см. далее), объем его заранее регламентировался: «Багаж должен быть ограничен самым необходимым – не более одной корзины или одного чемодана, который турист берет с собою в вагон. Багаж сверх указанного будет перевозиться за счет туриста. На чемодане написать имя и адрес, чтобы легче было его найти в случае, если он потеряется»[72]. Впрочем, популярный путеводитель Н. М. Лагова советовал не забывать о верхней одежде:

Хотя в Италии такой, как в России, зимы и не бывает, тем не менее теплое, в особенности шерстяное платье необходимо. Так как музеи и храмы не отапливаются, то в них бывает холоднее и сырее, чем на открытом воздухе. Зимой на солнце в полдень свободно можно оставаться в комнатном одеянии, но, входя с улицы в какое-нибудь общественное здание, благоразумнее надеть пальто. В особенности следует остерегаться входить в испарине. Что касается лета, то не следует слишком много оставаться на солнце, и для глаз полезно обзавестись дымчатыми очками[73].

Солидарен с ним был и руководитель организованных экскурсий, преподаватель французского одной из московских гимназий Анжель Лукьянович Турнье: «Запасаться надо легким платьем, но в то же время необходимо взять и пальто или теплый костюм, чтобы защищать себя от перемен температуры. Непромокаемый плащ предпочтительнее, чем зонт, в смысле защиты от дождя. Калоши бесполезны»[74].

Изобилие багажа (среди которого у иных наших героев выделялся габаритами и весом главный писательский инструмент – пишущая машинка) превращало порою сборы в трудную и нервическую процедуру:

Сейчас, проклиная существующий порядок вещей и ругаясь почти по-испански – укладывал обратно в ящик машину; всаживал в живот ей гвозди и ввинчивал в самую задницу винты. Тут мало того, что с истечением всех сил работаешь на машине, а потом еще самую должен прятать и отправлять по жел. дороге, как убийца труп своей жертвы.

И вообще сейчас идет укладка. Подгоняемая шпорами моего благоразумия, Анна скачет с легкостью трехгодовалого слоненка и в то же время предается изнеженности: ловит блох, гоняясь за ними по всей комнате. Из соседней комнаты впечатление такое, будто она танцует танго; вблизи впечатление меняется.

Через час. – Сейчас из самой пасти Анны вырвал мои единственные брюки, которые она хотела отправить малой скоростью. На вопрос: а как же я буду без них – Анна с видом долголетней чахоточной смутно пояснила, что скорость очень малая и если я буду идти быстро, то попаду в них или даже они сами наскочут на меня, так как скорость очень малая. А впрочем, она не возражает, так как и сама все понимает, и все это от того, что она не понимает, почему, собственно, я так вцепился в какие-то брюки[75].

Этот же автор через четыре дня сборов – и уже накануне собственно отъезда в Венецию резюмировал:

Господи, но сколько укладки. Наши вещи оказались способными к деторождению и столько развели за это время других вещей, что некуда класть. У моей коричневой пары оказалось пятеро детей, а бархатная куртка вчера ночью неожиданно родила бархатную жилетку, такую маленькую, что приходится кормить ее соской. Аничкины шляпы так расшляпились, что приходится подкидывать, а мои рубашки разрубашкились до неприличия, и сапоги разбашмачились[76].

4

Отдельное место в багаже занимали путеводители и разговорники. Бедность русской литературы практических путешествий до определенного момента смягчалась тем обстоятельством, что значительная часть экскурсантов, принадлежа к обеспеченным слоям общества, имела классическое образование. Это делало излишним перевод и адаптацию распространившихся на Западе классиков жанра – прежде всего путеводителей, изданных под маркою Бедекера и, в меньшей степени, его не столь удачливых конкурентов. Собственно, бедекер (сделавшийся именем нарицательным) был почти непременным спутником русского экскурсанта, принимавшим на свои страницы его недоуменные и восторженные пометы[77], а между ними – образцы местной флоры, служившие одновременно и закладками, и напоминаниями. В библиотеке Блока, например, сохранилось 11 бедекеровских путеводителей на французском – по Германии, Испании и Португалии, Центральной Италии (квалифицированное описание маргиналий в котором занимает 16 страниц убористого шрифта), Южной Италии (с Сардинией, Тунисом и Корфу), Северной Италии, Лондону, северу Франции (со вложенными в него засушенным листком и открыткой), Парижу, югу Франции, Швеции с Норвегией и Швейцарии (вряд ли стоит напоминать, что в значительной части этих мест поэт не побывал ни разу)[78].

Однако по мере удешевления заграничных поездок существенную долю среди экскурсантов заняли лица, не знавшие языков и не обладавшие достаточными средствами, чтобы пользоваться услугами постоянного русскоговорящего проводника. Один из самостоятельных путешественников, артиллерийский штабс-капитан из Карсской крепости, сетовал:

При современном общении народов как должно быть тяжело, досадно и обидно, когда люди, имея между собой много общего, не понимают друг друга по незнанию языка! Теперь даже стремятся разгадать язык животных и птиц, чтобы понимать их. И как, в сущности, мало еще осуществлена идея всеобщего, международного языка! Между тем, она так же полезна человечеству, как, напр., идея всеобщего мира, единения и братства между людьми. Разница лишь та, что идея международного языка скорее и легче осуществима, чем остальные. Стоит лишь придти к международному соглашению и поработать искренно на благо человечества, создав новый и легкий язык и сделав его повсюду «общеобязательным» со школьной скамьи. Если бы конференция признала языки эсперанто или французский пригодными для этой цели, то можно было бы остановиться на них. Нельзя, впрочем, не заметить, что хотя французский язык и красив, но в произношении и письме он очень труден.

Теперь же невольно приходится изучать многие языки, что, конечно, и очень трудно и на это идет масса времени. Очевидная польза «общего языка» – вне всякого сомнения. Поэтому, я думаю, людям прежде всего надо об этом сговориться. Ведь многое и не клеится потому, что люди часто говорят на разных языках, не понимая друг друга, подобно людям при «вавилонском столпотворении»… Итак, к сожалению, за неимением пока одного общепринятого, общеобязательного и общераспространенного языка, русскому путешественнику, едущему за границу, необходимо помнить следующее: I. Знание по крайней мере одного европейского языка: французского, немецкого или английского – обязательно, особенно первого, иначе без проводника не обойтись. II. В случае незнания языка данной страны необходимо иметь при себе карманные, дорожные справочники-словари, при том, чтобы слова и фразы были бы написаны русскими буквами. Наприм., руководства «русские за границей», издания С.-Петерб. Учебного магазина, стоящие по 30 коп. каждое. Жаль только, что они несколько велики и не во всякий влезают карман. III. Крайне необходимы всем справочники-путеводители последних изданий, наприм.: Спутник туриста Филиппова или Бедекера – на русском языке. IV. В больших городах, чтобы лучше ориентироваться, хорошо покупать планы городов, которые продаются в книжных магазинах или у разносчиков. V. При кратковременном посещении города также хорошо в самом начале купить альбом города, чтобы рассматривая его, не пропустить какой-нибудь достопримечательности[79].

Упомянутые тридцатикопеечные руководства выпускались под типовыми названиями («Русский в Италии», «Русский в Германии», «Русский во Франции» и т. п.) несколькими конкурирующими книгоиздательствами. Часть из них ограничивалась исключительно в меру подробным разговорником, содержащим тематически распределенные фразы, записанные трижды – на русском, избранном иностранном и в транскрипции. Такова, например, брошюра «Русский в Италии», выпущенная московским издательством «Союз» за именем «Дж. Иованни» (за которым вполне мог скрываться, скажем, Евгений Иванов) с подзаголовком «Руководство для быстрого ознакомления с итальянским языком, дающее возможности лицам, не знающим итальянского языка, ориентироваться в Италии»[80].

Первая ее страница занята итальянской азбукой и лапидарным очерком итальянской фонетики, после чего следует перечень числительных от нуля до миллиона (il milionesimo) – с пропусками, конечно. Далее идет набор фраз, теоретически охватывающий все возможные потребности вояжера, распределенных по следующим темам: «Деньги», «Разговор общего характера», «Время», «Погода», «Здоровье», «Путешествие», «В гостинице», «В ресторане», «Осмотр города», «Прачка», «Парикмахер», «В галантерейном магазине», «В книжном и писчебумажном магазине», «В бакалейной лавке», «У портного», «У портнихи» – и на этом область интересов потенциального пользователя вокабуляра оказывается охваченной полностью. В пунктирном виде путь его по Италии может быть представлен чередой следующих реплик: «Я вижу, что вы мне больше не верите», «Плохо, я болен, у меня болит голова», «У меня болит голова, глаз, нос, уши, зубы, горло, сердце, желудок, легкие, рука, нога», «Сколько стоит билет первого класса до Венеции?», «Принесите мне лампу, спички, графин холодной воды, чистый стакан, щетку для платья», «Дайте мне стакан красного вина», «Принесите бутылку пива», «Дайте мне две дюжины устриц», «Вам не больно», «Это платье больше не в моде»[81].

Гораздо более жовиальным представлялся автору будущий покупатель одноименной брошюры, напечатанной столичным издательством «Сотрудник» с подзаголовком «Самая простая и легкая метода для скорого изучения итальянского языка с помощью хорошего произношения. Содержит все необходимое для обыденной жизни и в путешествии»[82]. Начавшись той же азбукой и перенеся в конец книги памятку по числительным, разговорник предлагает иной набор тематических гнезд: «Железная дорога», «Таможня», «Извозчик», «Ресторан», «Отель», «Меблированная комната», «Кофейня», «Винная торговля», «Цирюльник», «Табачный магазин», «Почта», «Прачка», «Врач», «Аптека», «Колониальные товары», «Меняльная контора», «Город», «Время, погода», «Театр», «Музыка, пение», «Музыкальные фразы», «Мужские и дамские платья», «Магазины», «Итальянский язык». Иным, соответственно, будет и составленный из выбранных наугад фраз монолог: «Извините, за эти мелочи я должен платить пошлину?», «Ну так я другого извозчика возьму», «Дайте мне бутылку вина», «Я хочу говорить с хозяином отеля», «Моя жена должна иметь горничную около себя», «Как вас зовут?» «Меня зовут Юлией» (Giulietta, естественно). «Кто-то стучит в двери», «Где клозет?», «Дайте мне рюмку туринского вермута», «Рюмку водки», «Рюмку ликера», «Выпьем еще по стакану?», «Устрицы свежие?», «Мои нервы очень возбуждены», «Выдайте мне ссуду», «Поезжайте на кладбище», «Хотите меня проводить?», «Целую ночь падал снег», «Во время антракта мы пойдем выпить стакан пива или бутылку вина», «Поете ли, мадемуазель?», «У вас прелестный голос».

Под тем же названием было выпущено и гораздо более внушительное пособие для путешественников – на этот раз оно имеет подзаголовок «Легчайший и скорейший способ научиться правильно говорить по-итальянски и знакомиться со страной. Руководитель в пути и в обществе» и вполне опознаваемого автора – исторического романиста Л. Г. Жданова[83]. Книга открывалась предисловием, в первых строках которого фиксировалась отмена имущественного и социального ценза для выезжающих:

Быстрота и дешевизна сообщений за последнее время сделали поездку за границу настолько же легкоосуществимою и удобною, насколько раньше это было сопряжено с расходами и неудобствами. Самое главное затруднение: как устроиться в чужой стране, не зная ее языка? На помощь подобному затруднению явилось множество путеводителей, самоучителей и др. пособий на всевозможных языках. Отличаясь, каждое в отдельности, известными достоинствами, они не лишены и многих пробелов, недочетов, вдаваться в разбор которых здесь не место. При составлении настоящего руководства приложено старание избежать крупнейших промахов и недостатков существующих уже руководителей и самоучителей и дать возможно полное и целесообразное пособие как для путешественника, так и просто для человека, желающего изучить обиходную речь и главные достопримечательности любой страны. Таково намерение. Насколько удалось его осуществить – решит публика. Не давая, конечно, глубоких познаний данного языка, каждая, выпускаемая нами, книжка представляет возможность в 3–4 недели узнать его настолько, чтобы не быть беспомощным, являясь в чужую страну, и обходиться без содействия дорогостоящих проводников, гидов, или без счастливых встреч с любезным соотечественником, который путешествует случайно по одному направлению с вами и обладает знанием языков[84].

Это издание представляло собой промежуточную форму между разговорником и полноценным путеводителем: в нем приводятся краткие сведения, касающиеся практических вопросов путешествия: специальные главы посвящены железнодорожным билетам, таможенным правилам, технологиям пересечения границ; отдельно в кратких справках перечислены важнейшие достопримечательности итальянских городов.

Каждый из этих пунктов делался предметом обстоятельного рассмотрения в подробных путеводителях, построенных по образцу родоначальников жанра (примерно эту же структуру они сохранили и до сегодняшнего дня)[85]. Популярнейшим из них было карманное (в 16-ю долю листа) руководство С. Н. Филиппова «Западная Европа» (с подзаголовком «Спутник туриста»), выдержавшее между 1900 и 1912 годами шесть изданий и вышедшее общим тиражом более 30 тысяч экземпляров[86]. Эта книга, даже внешностью своей (красный почти квадратный томик в 600 страниц) напоминавшая о бедекере, в точности копировала его структуру: сначала, на 40 примерно страницах, содержались общие указания (перечни маршрутов, краткие сведения о паспортах, свидетельства о европейских валютах, подробности железнодорожного сообщения и пр.); далее шли очерки отдельных стран, построенные по одной и той же схеме: общие сведения, полезные советы и главные достопримечательности. В большом количестве прилагались к книге карты и схемы городов, а разговорник, напротив, был уменьшен в объеме до полутора десятков страниц.

Естественно, по мере развития индустрии путешествий печаталось все больше путеводителей по отдельным странам – и тут немногочисленным русским переводам Бедекера[87] (вопрос о легальности которых мы оставим на совести покойных издателей) составляли конкуренцию изделия местных мастеров, среди которых (применительно к Италии) выделялось названное выше сочинение Н. М. Лагова, к которому нам не раз еще предстоит вернуться.

В списке русской практической литературы путешествий по Италии особняком стоят два сочинения, почти лишенные прикладных советов, но вместе с тем регулярно занимавшие свое место в багаже экскурсантов. Первая из них – «Венеция» П. П. Перцова, начатая автором во время продолжительной итальянской поездки лета 1897 года[88]. Жанр ее явно восходит к популярным в Европе и России культурологическим путевым очеркам Ипполита Тэна (Перцов, в частности, переводил его «Путешествие по Италии»), в которых на естественный сюжет травелога нанизываются обширные экскурсы автора, касающиеся замеченных им предметов.

Книгу сходного типа задумывал один из крупнейших русских знатоков Италии, многократно в ней бывавший (в том числе в качестве руководителя студенческих экскурсий) И. М. Гревс. Начиная свой цикл «Научные прогулки по историческим центрам Италии», он писал:

Литература путешествий – огромная; но мало можно назвать среди книг, статей и брошюр, из которых она составляется, таких сочинений, которые могли бы служить надежными идейными путеводителями для странника, ищущего серьезного образования. Надобно выработать такие руководства и в них попутно указывать то, что находится подходящего и ценного в числе имеющихся описаний. «Очерки», из которых здесь дается ряд отрывков, должны служить опытом подобного рода научных руководящих пособий при изучении памятников исторической и художественной старины[89].

Развитием этой манеры были обретшие исключительную (и не исчерпанную до наших дней) популярность «Образы Италии» П. П. Муратова. В одной из первых посвященных муратовскому opus magnum рецензий была особенно отмечена двойственность его жанровой природы:

Среди множества книг об Италии, часто повторяющих друг друга с утомительным однообразием, среди этих поверхностных впечатлений, точно записанных со слов гида, «Образы Италии» – это ценный труд, соединяющий в себе все достоинства беллетристической вещи и интерес художественно-исторического исследования. Перед читателем, лишенным возможности быть в Италии и отдаться ее непосредственному очарованию, перед читателем, создающим ее образ лишь по образцам описательной литературы, в книге П. Муратова предстанет живой и одухотворенный облик страны, начертанный кистью художника, обладающего тонким и воспитанным вкусом. Форма описания – легкость скользящих образов и впечатлений, быстрая смена самых разнообразных восприятий – совершенно освобождена от томительной тяжеловесности всяких «путевых заметок» и «воспоминаний», написанных большею частью неопытной рукой туриста-дилетанта. Но под нежностью акварельных рисунков, под воздушными красками описаний природы, жизни и искусства чувствуется настоящий твердый фундамент систематического и всестороннего изучения страны и ее сокровищ[90].

В практическом смысле этот путеводитель делался уже отчасти эрзацем самого путешествия, избавляя читателя от связанных с перемещением в пространстве невзгод и расходов, но преподнося ему все могущие быть полученными впечатления уже в удобоваримом виде.

Впрочем, по мнению другого современника, напротив, «Образы Италии» служили скорее побудительным мотивом к поездке:

Этот двухтомник был не только увлекательным чтением и свидетельством глубокой эрудиции их автора, но в придачу он сыграл немалую роль в деле русско-итальянского культурного сближения. Под его влиянием тысячи русских экскурсантов – студентов, учителей, людей самого скромного достатка – по смехотворно удешевленным тарифам ездили обозревать памятники итальянского Возрождения, бродили не только по Риму или Флоренции, но и бороздили городки Умбрии и Тосканы, о которых услышали впервые от Муратова[91].

5

Если положение с путеводителями сто лет назад было отчасти сопоставимо с нынешним (тот же выбор оптимального соотношения веса, подробности, практической пользы и цены), то три других компонента, весьма чувствительные для сегодняшнего путешественника, были почти незнакомы его духовному прапрадедушке. Речь идет о визах, страховке и конвертации денежных средств.

Для классического венецианского маршрута в довоенное время могла понадобиться одна-единственная виза – австрийская, причем вводили ее и отменяли исходя, вероятно, из каких-то внутриполитических соображений: так, в памятке 1900 года значится:

Визировка (отметка) паспортов в России, до отъезда, нужна только в Австрийском консульстве. В противном случае могут через границу не пропустить: при дальнейших же переездах из Австрии предъявление паспортов нигде не требуется, и они нужны лишь для удостоверения личности и для получения всякого рода корреспонденции, а также денег по переводам[92].

Путеводитель 1907 года напоминает, что «требовавшееся от едущих через Австрию визирование заграничн<ых> паспортов в австро-венгерск<ом> консульстве отменено в феврале 1903 г.»[93], но изданная двумя годами позже книга, напротив, сообщает: «Австро-венгерское генеральное консульство в С.-Петербурге циркулярно сообщило о восстановлении австро-венгерским правительством с 21 апреля / 4 мая 1905 г. обязательной визировки паспортов русских подданных, переезжающих через австрийскую границу»[94]. Обстоятельный Лагов повторяет тезис о необходимости визы и называет ее цену: «Ввиду поездки через Австрию необходимо с заграничным паспортом явиться в Австрийское консульство для визированья, за что взимается определенная плата в 2 р. 25 к.»[95]

Еще меньше было развито страхование путешествующих: из всех крупных фирм готовое предложение для туристов имелось только у компании «Россия». Суть его подробно была разъяснена в путеводителе Филиппова:

Несмотря на принимаемые меры предосторожности на железных дорогах, невозможно избегнуть несчастий с поездами железных дорог, которые влекут часто за собою также более или менее серьезные повреждения, делающие потерпевшего неспособным к труду, и причиняют даже смерть пассажирам. Чтобы оградить путешествующих хотя бы от материальных потерь, могущих явиться как последствие железнодорожных несчастий с пассажирами, явилась мысль застраховывать туриста от случайностей, могущих приключиться с ним на железных дорогах, паровых, электрических и конных трамваях всего мира. Такое страхование, широко распространенное на Западе, практикуется у нас страховым обществом «Россия», которое, за небольшой единовременный взнос, принимает на себя пожизненное страхование туриста, гарантируя ему: капитал – на случай смерти, пенсию – на случай инвалидности и суточное вознаграждение – на случай временной неспособности к труду. Подробности по этого рода страхованию сообщаются в правлении общества «Россия» (С.-Петербург, Морская, д. № 37), во всех его отделениях, а также у агентов в городах империи и в особых киосках на всех главных станциях русских ж. д. и в книжно-газетных шкапах[96].

Здесь же приводилась краткая таблица страховых расценок – так, при единоразовом взносе в 10 рублей турист мог утешать себя мыслью о возможном (в самом крайнем случае) пополнении капитала наследников на 3 тысячи, трехсотрублевой пенсии на случай инвалидности (вероятно, вручаемой единожды) и компенсации временной нетрудоспособности из расчета рубль в сутки.

Денежная система (а особенно практика) Италии начала века была довольно запутанной, так что разумное устройство финансового быта путешественника требовало некоторой предприимчивости и значительных познаний. Юридически Италия входила в латинский монетный союз, так что ее денежная система была унифицирована с принятыми во Франции, Бельгии, Швейцарии и Греции, отличаясь лишь в номинативной части. Основной денежной единицей была лира (lira), ее сотая часть – чентезимо (centesimo), для мелких сумм и в некоторых обстоятельствах счет обычно шел на сольди (soldi) – 5 чентезимо; так, цена вина в дешевых остериях номинировалась по умолчанию в сольди за половину литра. В ходу были золотые монеты в 10 и 20 лир и серебряные в 5 лир, при этом в обороте свободно находились монеты крупных номиналов всех стран латинского союза – с одинаковым успехом можно было расплачиваться монетой и в 10 франков, и в 10 лир. Дотошный путешественник отмечал по этому поводу: «Французское золото в 10 и 20 франков везде принимают охотно, особенно т<ак> называемые „наполеондоры“ с изображением императора Наполеона. Новые золотые монеты – с изображением петуха. Английское и русское золото – также принимается, но оно не так распространено, и в некоторых случаях при размене или уплате могут быть заминки»[97].

Напротив, мелкая монета в ходу была только национальная: серебряные 2, 1 и ½ лиры, никелевые 20 и 25 чентезимо и медные 10, 5, 2 и 1 чентезимо. Монеты, отчеканенные до 1863 года (которыми регулярно пытались дать сдачу простоватому туристу), были выведены из обращения; кроме того, в обиходе было довольно много фальшивых монет, которые предлагалось отличить по их «тусклому (свинцовому) виду и мыльности на ощупь»[98]. В ходу были также государственные кредитные билеты в 5, 10 и 25 лир, печатавшиеся в Италии тремя банками – Banca d’Italia, неаполитанским и сицилийским; продукция двух последних была в основном распространена на юге страны и широкого хождения не имела. При размене золотых монет (вне зависимости от страны их происхождения) на местные купюры к номиналу полагалась премия в 6 %.

Курс российского рубля между 1890 и 1914 годами был исключительно стабилен и незначительно колебался вокруг значения 35–37 копеек за лиру[99] (впрочем, в справочнике 1898 года приведена таблица, учитывающая волатильность от 30 до 50 копеек[100], что, возможно, отражает отложенную дальновидность составителя). Варианты транспортировки денежных средств, встававшие перед пассажиром, выглядели так:

Конечно, можно брать с собою русские деньги, меняя их за границей, или покупать иностранные в России, или, наконец, запастись чеком на данный город. Однако, первое небезопасно, принимая во внимание дорожные случайности, возможность потери и пр. А главное – это не всегда выгодно при разменах. Покупка же иностранных денег в России прямо убыточна, в виду неизбежных, иногда значительных, потерь против курсовой стоимости. Третий способ – чеки – вообще довольно стеснителен, напр. хотя бы при изменении маршрута[101].

Далее автор предлагает в качестве идеального варианта банковский аккредитив, номинированный во франках, марках, гульденах и фунтах стерлингов, выданный на срок от месяца до года. Иной точки зрения придерживался путешественник-практик:

Если приходится проезжать и останавливаться в нескольких государствах – лучше иметь у себя русские кредитные билеты – 25-ти, 50-ти и 100 рублевого достоинства, и менять их по мере надобности на иностранные деньги. 100 рублевые билеты охотнее меняют и дают за них больше по курсу, чем на меньшие деньги[102].

Впрочем, по скромности своих расходов он не знал (или не счел нужным упомянуть), что вывоз из России наличных на сумму более 3 тысяч рублей облагался налогом – небольшим (одна копейка со 100 рублей), но скрупулезно взимаемым; при утаивании крупных средств налагался штраф в четверть скрытой суммы[103]. Насколько мы можем судить (денежная тема традиционно не пользуется вниманием мемуаристов), большинство туристов везли с собой наличные рубли, меняя их в итальянских банках по мере надобности.

6

Следующей заботой путешественников было приобретение билетов, но описание этой нехитрой процедуры потребует обширного экскурса в мир российских и европейских железных дорог. Первый этап маршрута для путешествующих из России в Венецию был Москва – Варшава или Санкт-Петербург – Варшава; следующие в Италию жители Южной России направлялись в ту же Варшаву отдельным путем через ст. Казатин или даже, минуя Варшаву, двигались сразу на Лемберг (нынешний Львов) через Волочиск, но эти направления по их сравнительной непопулярности мы рассматривать почти не будем.

Из Санкт-Петербурга в направлении на Варшаву ежедневно отходили три поезда[104]: № 15 (скорый) отправлением в 19.00; № 8 (почтовый) отправлением в 11.00; № 17 (пассажирский) отправлением в 11.45. Проследим путь и остановки первого из них:

Санкт-Петербург. Варшавский вокзал. Отпр.: 19.00

Гатчина. Приб.: 19.40. Отпр.: 19.43.

Луга. Приб.: 20.50. Отпр.: 20.58.

Псков. Приб.: 22.49. Отпр. 22.57.

Двинск. Приб.: 2.59. Отпр. 3.07.

Вильна. Приб.: 5.48. Отпр.: 5.56.

Гродно. Приб.: 8.16. Отпр.: 8.24.

Белосток. Приб.: 9.46. Отпр.: 9.48.

Варшава. Петербургский вокзал. Приб.: 12.45.

Прибыв в Варшаву, поезд оставался там на долгую трехчасовую стоянку, после чего в 15.52 отправлялся в направлении пограничного городка с тавтологическим названием Граница (Бендинского уезда Петроковской губернии; ныне Sosnowiec Maczki), куда прибывал в 21.42 и где заканчивалась колея российского стандарта: здесь пассажирам предстояла пересадка на поезд австрийских железных дорог. Впрочем, этот путь был не единственным возможным: зачастую пересадку делали в Варшаве, заодно совершив краткую экскурсию по городу. Таким образом, общее время пути от Петербурга до Варшавы составляло 17 часов 25 минут, а до российско-австрийской границы (с учетом трехчасовой стоянки) – чуть менее 27 часов.

Пассажирский поезд № 17, делая те же остановки, добирался до Варшавы за 20 часов 30 минут, но отчего-то стоял там всего полчаса, после чего примерно за 9 часов добирался до Границы. Почтовый № 8 ожидаемо ехал еще медленнее, тратя на дорогу до Варшавы 21 час 45 минут, стоя там 3 с небольшим часа и довольно быстро, за 6 с лишним часов, достигая Границы.

По отдельному расписанию следовал состав Международного общества спальных вагонов и скорых поездов (о котором см. далее) сообщением Санкт-Петербург – Варшава:

Санкт-Петербург. Варшавский вокзал. Отпр.: 21.30.

Гатчина. Приб.: 22.21. Отпр.: 22.31.

Луга. Приб.: 24.09. Отпр.: 24.17.

Псков. Приб.: 2.53. Отпр.: 3.01.

Режица. Приб.: 6.17. Отпр.: 6.25.

Двинск. Приб.: 8.00. Отпр.: 8.15.

Свенцяны. Приб.: 9.59. Отпр.: 10.07.

Вилейка. Приб.: 11.20. Отпр.: 11.30.

Вильно. Приб. 11.44. Отпр.: 11.58.

Ландварово. Приб.: 12.23. Отпр. 12.25.

Ораны. Приб.: 13.37. Отпр.: 13.47.

Гродно. Приб.: 15.25. Отпр.: 15.37.

Белосток. Приб.: 17.25. Отпр.: 17.40.

Лапы. Приб.: 18.11. Отпр.: 18.21.

Малкин. Приб. 19.45. Отпр.: 19.57.

Варшава. Петербургский вокзал. Приб.: 21.32[105].

В Варшаве же предполагалась стыковка со следующим поездом того же общества, о чем впредь. Но прежде чем перейти к описанию маршрутов, соединяющих с Варшавой Москву, следует оговорить одну не слишком известную, но важную для темы путешествий деталь. Дело в том, что в России до 1917 года существовала исключительно сложная система местного времени, лишенная привычного нам понятия часовых поясов: буквально каждый сколько-нибудь крупный населенный пункт жил по своему собственному времени, отстающему или спешащему по отношению к ближайшему соседу на некруглое число минут. Так, полдень в Санкт-Петербурге соответствовал 12.30 в Москве, 12.32 на станции Узловая, 12.45 в Моршанске и т. д. Столь же причудливы были и международные соотношения: так, полдень в Италии (жившей вместе с Германией, Австро-Венгрией и Сербией по так называемому среднеевропейскому времени) означал 11.05 в Париже, 10.20 в Мадриде и Лиссабоне, 13.13 в Санкт-Петербурге и Константинополе и 18.02 в Иркутске[106]. Не стоит, конечно, забывать и о разнице в летоисчислениях: пассажир начала ХХ века при пересечении границы сразу менял и число, перебираясь на 13 дней вперед.

Из Москвы в сторону Варшавы ежедневно отправлялось пять поездов: четыре казенных и один – Международного общества спальных вагонов. Самый быстрый из них – № 29 (курьерский), состоявший лишь из вагонов первого класса. Вот его расписание:

Москва. Брестский вокзал. Отпр.: 21.25.

Вязьма. Приб.: 2.53. Отпр.: 2.59.

Смоленск. Приб.: 5.52. Отпр.: 5.58.

Минск. Приб.: 11.43. Отпр.: 11.57.

Брест. Приб.: 18.43. Отпр.: 18.55.

Варшава. Приб.: 22.58.

Еще один курьерский (№ 1) отправлялся в 14.25 и двигался с сопоставимой скоростью; в нем были вагоны первого и второго класса. В 20.30 отправлялся пассажирский № 5 (в дороге – те же 25 часов), в 22.15 – почтовый № 3, шедший значительно медленнее и добиравшийся до цели более чем за 30 часов. Два последних поезда, как и все петербургские, конечным пунктом имели станцию Граница.

Поезд Международного общества отправлялся в 16.00 и имел не совпадающие с остальными составами остановки:

Москва. Брестский вокзал. Отпр.: 16.00.

Кубинка. Приб.: 17.18. Отпр.: 17.26.

Можайск. Приб.: 18.21. Отпр.: 18.29.

Гжатск. Приб.: 19.52. Отпр.: 20.02.

Вязьма. Приб.: 21.16. Отпр.: 21.24.

Дорогобуж. Приб.: 22.49. Отпр.: 22.57.

Смоленск. Приб.: 1.01. Отпр.: 1.11.

Орша. Приб.: 3.57. Отпр.: 4.05.

Минск. Приб.: 9.04. Отпр.: 9.14.

Барановичи. Приб.: 12.32. Отпр.: 12.42.

Брест. Приб.: 17.10. Отпр.: 17.30.

Луков. Приб.: 19.07. Отпр.: 19.19.

Седлец.: Приб.: 19.47. Отпр.: 19.50.

Варшава. Приб.: 21.21.

Все перечисленные поезда (за исключением московских № 1 и 29, а также составов Общества) имели вагоны первого, второго и третьего класса, значительно отличавшиеся внешностью, внутренним убранством, комфортом и населением.

Вагоны первого класса – окрашенные в синий цвет, с мягкими бархатными диванами, хорошо освещенные, с сетками (а не полками) для багажа.

Он <вагон> имеет 4 парных окна и 3 одиночных обычного размера. Против каждой пары окон имеется одно отделение, перегороженное пополам перегородкой, приходящейся против промежутка сближенных окон. Перегородка делит отделение на два малых купе с самостоятельной дверью из каждого в продольный коридор. В малых купе имеется по одному мягкому дивану с подъемной спинкой и подвижной столик, могущий служить лестницей для входа пассажира на верхнее спальное место. В перегородке между двумя купе сделана легкая раздвижная дверь, так что по желанию пассажиров два малых двухместных купе могут быть временно обращены в одно большое четырехместное. В вагоне имеются две уборные с умывальниками и отделение для проводника. Вагон отлично отделан и имеет 16 спальных мест[107].

Билеты были без обозначения места, лишь с показанием класса вагона; соответственно, пассажир мог занимать любое понравившееся ему купе (на некоторых направлениях отдельно обозначались купе для дам и для некурящих; по умолчанию курить разрешалось везде); за некоторую мзду кондуктор мог подыскать незанятое купе и в дальнейшем стараться охранять покой, по возможности не допуская других пассажиров[108]. С какого-то момента в обиход начала входить так называемая плацкарта – приобретаемый отдельно добавочный билет, гарантирующий пассажиру место для ночного сна. Не имея плацкарты, спать можно было лишь сидя или в тех случаях (для первого класса нередких), когда заполнены были не все места. Багаж сюда (за исключением ручной клади, определяемой приблизительно как в сегодняшнем самолете) не допускался.

Вагоны второго класса (желтого цвета) строились двух типов – разделенные на купе и с единым пространством.

В купейных вагонах, предназначавшихся для дальних сообщений, с одной стороны помещался продольный коридор, а с другой имелось шесть больших четырехместных купе с двумя диванами на два места каждый. Таким образом, в вагонах имелось 24 спальных места. <…> В вагонах II класса без купе, предназначавшихся для более коротких сообщений, продольный коридор занимал 1/5 ширины вагона. По сторонам его имелось 12 длинных двухместных диванов и 12 коротких одноместных скамей. Поперечными переборками вагон делился на отделения для курящих и некурящих. Всего в нем имелось 36 мест, все с подъемными спинками, образующими столько же спальных мест. Вагон оборудовался двумя уборными с умывальниками и отделением для проводника[109].

При этом главным отличием от вагонов первого класса было ощутимое снижение общего градуса роскоши. Бархат здесь был заменен полосатыми чехлами («Прямо в одурь диванов / в полосатые тики!..»[110]). Благодаря обстоятельной критике одного из пассажиров (и по совместительству – возможно, автора нашей антологии[111]) мы можем привести некоторые дополнительные подробности их устройства:

Когда русский человек пишет свои путевые впечатления, то он обыкновенно начинает с репримандов по адресу железных дорог, причем обыкновенно речь кончается замечанием, что нам до «заграницы» далеко. Хотя заграничные дороги в действительности очень далеки от совершенства, а сравнительно с нашими их тариф страшно высок, но нельзя отрицать, что в наших железнодорожных порядках немало неустройств: например, изобрели плацкарты, дающие возможность каждому пассажиру иметь возможность лежать ночью. Казалось бы, чего лучше; но, во-первых, с вас взыскивают за плацкарту, когда вы едете несколько станций днем, когда запрещено поднимать диван для лежания, и, во-вторых, на каждые шесть мест второго класса есть два, на которых спать могут разве только маленькие дети, – до того они узки, и кроме того диваны нижнего места не сдвигаются вплотную, образуя две горки с отверстием на средине. Это – какое-то орудие пытки, а совсем не постель, и платить за пользование им 4 руб. 50 к. (до Одессы) едва ли кому-либо может доставить удовольствие. Затем пассажирам 2-го класса не разрешается пользоваться постельным бельем за отдельную плату. Почему это привилегия одних пассажиров 1-го класса – это тайна железнодорожной администрации. Положим, это – мелочи, но, при непрерывном двухсуточном путешествии, они причиняют крупные неприятности. К больным местам наших железных дорог относится также медленность движения, отвратительные буфеты на станциях и отсутствие вентиляции в вагонах; но об этом столько писалось и говорилось, что повторять вновь – скучно[112].

Время от времени встречались вагоны-микст, у которых половина купе была первого класса, а половина – второго[113]; в таком случае красились они в два цвета, желтый и синий.

Еще проще были устроены вагоны третьего класса (зеленые снаружи) – жестковатые полки, причем зачастую – на трех уровнях. Здешние пассажиры редко сдавали багаж в соответствующее отделение, отчего чрезмерная населенность вагонов только усугублялась. В вагоне третьего класса начинала свое венецианское путешествие Н. Я. Серпинская:

Нам дали отдельный жесткий дачный вагон с такими короткими лавками, что у высоких ноги торчали через весь коридор. Ни матрацев, ни резиновых подушек, ни проводников, ни кондукторов, которым можно дать «на чай» за услуги. Бедные, некрасивые или потерявшие от тяжелой жизни всякую красоту учительницы, – съехавшиеся из разных «медвежьих углов» Урала, Сибири или поволжских городов, откладывавшие по 25 руб. в год, чтоб собрать 150 руб. «на заграницу», которой они никогда не видали, но куда всю жизнь мечтали попасть, – на каждой станции с буфетами бегали сами за кипятком и без конца пили чай с хлебом и чайной колбасой. На ночь мои спутники постелили мне два пальто и бурку, но спать было жестко, да мы все и не спали почти[114].

Стоимость билетов в 1907 году составляла[115]:

Прочерк означает отсутствие сведений. За плацкарту нужно было доплатить при следовании из Санкт-Петербурга 17,46 рубля в первом классе и 14,54 во втором. Из Москвы – 18,57 рубля за первый класс и 14,54 за второй.

7

На противоположном полюсе в рассуждении комфорта и роскоши находились уже упоминавшиеся выше составы Международного общества спальных вагонов и скорых поездов. Их иллюстрированный буклет вкрадчиво сообщал: «Международное общество спальных вагонов предоставляет возможность пассажирам нижеуказанных скорых поездов пользоваться вагонами, конструкция которых в смысле изящества и удобства не оставляет желать лучшего», останавливая внимание читателя лишь на самом беглом очерке их внутреннего устройства: «В вагонах этих имеются кровати с простынями и одеялами, клозеты, уборные, отделения для дам и для семейств»[116].

Благодаря реликтам сословного характера нашей литературы сохранилось немало описаний поездов этого типа, среди которых известнейшее, вероятно, то, что изображает не сам состав, но его уменьшенное подобие:

В железнодорожном агентстве на Невском была выставлена двухаршинная модель коричневого спального вагона: международные составы того времени красились под дубовую обшивку, и эта дивная, тяжелая с виду вещь с медной надписью над окнами далеко превосходила в подробном правдоподобии все мои, хорошие, но явно жестяные и обобщенные, заводные поезда. Мать пробовала ее купить; увы, бельгиец-служащий был неумолим. Во время утренней прогулки с гувернанткой или воспитателем я всегда останавливался и молился на нее. Иметь в таком портативном виде, держать в руках так запросто вагон, который почти каждую осень нас уносил за границу, почти равнялось тому, чтобы быть и машинистом, и пассажиром, и цветными огнями, и пролетающей станцией с неподвижными фигурами, и отшлифованными до шелковистости рельсами, и туннелем в горах. Снаружи сквозь витрину модель была доступнее влюбленному взгляду, чем изнутри магазина, где мешали какие-то плакаты… Можно было разглядеть в проймах ее окон голубую обивку диванчиков, красноватую шлифовку и тисненую кожу внутренних стенок, вделанные в них зеркала, тюльпанообразные лампочки… Широкие окна чередовались с более узкими, то одиночными, то парными. В некоторых отделениях уже были сделаны на ночь постели[117].

Благодаря обстоятельности Общества мы можем составить исключительно полное представление о внутреннем устройстве, быте, функциях и персонале его поездов: дело в том, что все его служебные инструкции выходили отдельными брошюрами, педантично подававшимися в цензуру (пока она была) и, следовательно, откладывавшимися в библиотеках. Среди них – «Инструкция буфетчикам» (СПб., 1901), «Инструкция для содержания и ведения кухни при вагонах-ресторанах и вагонах-буфетах» (СПб., 1912), «Общая инструкция для агентов, которым поручено содержание освещения системы „Стон“» (СПб., 1899), «Общие технические условия на постройку вагонов для России» (Тверь, 1912), «Правила для начальников поездов или бригад и для ресеверов» (СПб., 1911), «Правила для чистильщиков» (СПб., 1911), «Правила подъемки и ревизии вагонов Международного общества, приписанных к парку русских железных дорог» (СПб., 1910) и др.

Каждое из них, естественно, представляет свой особенный ракурс для взгляда на вверенное адресату транспортное средство. Так, например, заповеди чистильщика (который, согласно правилам общества, должен быть не моложе 21 и не старше 35 лет, «грамотным, т. е. уметь читать, писать и считать, иметь удостоверение о хорошем поведении и паспорт»[118]) более чем выпукло рисуют детали вагонного убранства:

Медные и бронзовые предметы чистятся сначала алкофиелином, если они очень загрязнены, затем старательно полировочной мазью, чтобы не задевать деревянных частей.

С лакированной меди и бронзы стирается пыль, никелевые вещи вытираются досуха замшей и белилами.

Чашки в умывальниках из посеребренного металла, все металлические части в уборной чистятся белилами, разведенными водой. Шагреневая бумага, инкруста и граненые предметы обтираются влажной тряпкой или губкой, но не настолько, чтобы с них текла вода, затем все эти предметы вытираются сухой тряпкой. Если инкруста настолько загрязнена, что не очищается от произведенного мытья, чистильщик должен доложить об этом своему контролеру, который примет на этот предмет соответствующие меры.

Лакированные деревянные предметы, которые не очень загрязнены, вытираются сухой тряпкой, преимущественно суконкой. Чистильщик должен стараться вычистить от пыли все щели в украшениях, все углы, которые образуются в плоскостях, и фризы, для этой цели чистильщик должен иметь тонкую палочку с намотанной тряпкой.

Если лакированное дерево и граненые предметы очень потускнеют и очень загрязнятся, призывается лакировщик и маляр. Безусловно воспрещается чистильщику употреблять другие материалы, кроме переданных ему контролером для чистки деревянных и граненых предметов. Потолки просто обтираются пуховкой (метелкой из перьев). Мытье потолков хотя бы простой водой, требующее специальных знаний, чистильщику строго воспрещается.

Зеркала и стекла в окнах чистятся с помощью белил, разведенных водой: чтобы хорошенько вычистить все отверстия и щели, пользуются щепочкой с намотанной тряпкой, которую иногда смачивают спиртом, в случае если остались следы от лака[119].

Далее с тою же степенью подробности излагаются действия чистильщика при прибытии поезда на конечную станцию: по поиску (и тщательному пересчету) забытых вещей («на чистильщика, который этого не исполнит, падет подозрение в бесчестности»), по проверке инвентаря и пересчету постельного белья, пополнению запаса напитков, которые должны быть в вагоне, пользованию пылесосом («аппарат Vacuum Cleaner»), чистке отхожих мест и ночных горшков, имеющихся в каждом купе, полировке плевательниц и пепельниц, техническому обслуживанию ламп (масляных, газовых и электрических – сосуществовали ли они в пределах одного вагона?) и уходу за отоплением – водяным или паровым. Последний штрих – «перед отъездом он должен наблюдать, чтобы путеводители О<бщест>ва были чисты и лежали в шкапу на видном месте, и от времени до времени заменять печатные объявления новыми в отделениях спального вагона. <…> После сдачи вагона, чистильщик находится в распоряжении контролера и помогает, если нужно вносить в вагоны ручной багаж пассажиров, но ему строго воспрещается приставать к пассажирам для получения „на чай“ за эту услугу.

После отхода поезда он ожидает распоряжения контролера и, если получает разрешение уйти, удаляется с поклоном»[120].

Особенно информативны в этом смысле «Правила для начальников поездов», в которых среди прочего перечисляется персональный состав бригады, обслуживающей состав в дороге:

1) Кондуктора, сопровождающие спальные вагоны или салоны.

2) Багажисты, которым поручена укладка и выдача багажа в дороге, когда это предписано специальными инструкциями для поездов «Люкс», при которых они находятся.

3) Повара и их помощники.

4) Ресторанные официанты и их помощники.

5) Электротехники и их помощники, а также рабочие, если таковые состоят при поезде[121].

Далее эта немаленькая книга (отпечатанная в русском и французском вариантах на превосходной бумаге) предусматривает, входя в мельчайшие детали, все возможные ситуации, могущие возникнуть в практике начальника поезда – от цвета перчаток обслуживающего персонала (у официантов белые, у прочих черные) до провоза собак: «Хозяин собаки должен иметь железнодорожный билет для собаки и, кроме того, письменное разрешение от одного из агентств Общества или дежурного контролера при отходе поезда»[122]. Рискуя наскучить читателю (ибо наш умозрительный состав до сих пор так и не двинулся в сторону Адриатики), мы не будем вдаваться в подробности внутреннего устройства поездного быта, каким он видится из под форменной фуражки, ограничившись перечислением глав этих монументальных правил: «Несение службы перед отходом поезда и вагона ресторана», «Вагоны-рестораны», «Спальные вагоны, прицепленные к поездам „Люкс“», «О приемке продовольственных товаров», «О приеме белья и напитков», «Составление меню; извещение пассажиров о существовании вагона-ресторана в составе поезда; раздача билетов для вагона-ресторана», «Общие предписания об обязанностях перед отходом поезда», «Несение службы в пути при вагоне-ресторане» – и т. д.

Впрочем, о вагоне-ресторане все-таки следует сказать особо: в Международном обществе особенно гордились тем, что пассажиры на всем протяжении дороги, а не только на станциях могут быть обеспечены полноценным питанием. К поезду Санкт-Петербург – Варшава вагон-ресторан прицепляли (а на обратном пути отцепляли) в Режице, чтобы избежать его малоосмысленного ночного пробега; впрочем, в составе московского поезда он присутствовал постоянно. В воспоминаниях его памятливого пассажира остались «пропеллер вентилятора на потолке, и деревянные болванки швейцарского шоколада в лиловых обертках у приборов, и даже запах и зыбь глазчатого бульона в толстогубых чашках»[123]; благодаря многочисленным правилам и инструкциям мы прекрасно знаем высочайшие принятые там требования к гигиене и дисциплине, но, увы, ни одного образца меню нам раздобыть так и не удалось[124].

После всего сказанного выше может показаться удивительным, что цены на проезд в поездах общества не слишком отличались от тарифов обычных поездов, а порой бывали и ниже. Так, проезд первым классом в поезде Международного общества от Москвы до Варшавы стоил 39 рублей 18 копеек, из которых 23,5 составляла собственно цена билета, 8,3 – надбавка за скорость, а 7,38 – цена спального места[125]. Таким образом, дорога обходилась всего на 2 рубля дороже, чем путь в первом классе скорого поезда, – и то если не покупать в последнем плацкарту, а надеяться на свободное место.

8

Как ни странно это звучит при взгляде из сегодняшнего дня, в России не было практики предварительной продажи железнодорожных билетов – их покупали непосредственно перед поездкой. Впервые она была заведена лишь с появлением Общества спальных вагонов, которое с обычным для него размахом открыло роскошно обставленные агентства в главных российских городах. В Санкт-Петербурге адрес его был «Невский, 5» (позже переменившийся на «Невский, 22»); в Москве агентство арендовало комнаты в гостинице «Метрополь» (по соседству с издательством «Скорпион»), в Варшаве – в гостинице «Бристоль», в Киеве – в отеле «Континенталь». Открыты были также отделения в Харькове, Севастополе, Ростове, Риге, Иркутске, Нижнем Новгороде и несколько выбивающемся из этого ряда Вержболове – вероятно, на правах пограничной станции.

При этом, принимая во внимание заграничную часть поездки, предварительная покупка могла оказаться весьма выгодной, поскольку в Европе к концу века получили распространение так называемые круговые билеты, позволявшие значительно, как минимум на четверть, сократить транспортные расходы.

Круговой билет представлял собой купонную книжку, на манер чековой, состоящую из набора перфорированных у линии сшива купонов, каждый из которых покрывал один участок будущей поездки. Главным требованием было – заранее тщательно продумать маршрут следования и его промежуточные пункты; при этом пассажир не был обязан непременно его замыкать, возвращаясь в точку отбытия. Круговой билет выдавался в случае, если общая протяженность поездки превышала 600 километров (что при выезде из России получалось автоматически); в случае, когда общая длина маршрута составляла от 600 до 2 тысяч километров, то срок действия купонной книжки определялся в 45 дней; при длине от 2 до 3 тысяч километров – 60 дней, а для маршрутов более 3 тысяч километров назначался 90-дневный срок.

Желающий приобрести билет такого рода подавал письменную заявку на фирменном бланке в ближайшее агентство Международного общества спальных вагонов или в Бюро заграничных поездок при Финляндской железной дороге[126] и уплачивал 3 марки (немецких или финских соответственно) комиссионных; после чего за день-два, в зависимости от сложности маршрута, купонная книжка была готова и он мог отправляться в путь. В дороге обладатель ее имел право пользоваться любыми поездами (но скорыми и курьерскими – только с доплатой и при наличии свободных мест); на каждом участке пути кондуктор отрывал соответствующую страничку в книжке; важным было лишь соблюдать класс вагона. При этом в разных странах смотрели по-разному на внезапно возникшее желание пассажира разбить один из первоначально намеченных участков пути на два, то есть, условно говоря, следуя из Мюнхена в Венецию, вдруг выйти и задержаться на несколько дней в Вероне. Особенно этого отчего-то не терпели в Венгрии; в иных странах позволяли при наличии особенного разрешения начальника соответствующей станции, а в Швейцарии зато позволяли просто так, без всяких уведомлений.

Круговыми билетами пользовались многие из русских путешественников, чьи маршруты мы можем проследить: например, Анненский («Я взял circolare, т<о> е<сть> билет из Венеции по всей Италии и обратно кругом: это стоит 40 рублей с небольшим во 2-м классе»[127]) или Брюсов («Это – последнее письмо из Венеции. Зажились здесь благодаря строгой экономии. Теперь нужны круговые билеты: Болонья, Флоренция, Генуя, Милан, Брешия, Венеция, II класса, с человека 66 fr.»[128]). Младший брат последнего несколько лет спустя рапортовал из приграничного австрийского Villah, где был остановлен снегопадами: «Взяли круговые билеты – дешево до глумления. Вена – Венеция – Флоренция – Рим – Анкона – Фиуме – Буда – Пешт – Вена второго класса 145 крон; удобно и на душе спокойно, билеты в кармане»[129].

Свои собственные круговые билеты предлагало также международное агентство путешествий Кука, часто объединяя их с купонными книжками на отели, позволявшими с изрядным дисконтом получить номера выбранной категории, не связывая себя заранее необходимостью назначения точной даты. В России представительства Кука не было, так что русские клиенты обычно заказывали себе заранее купонную книжку в венском или берлинском представительстве и выкупали ее по прибытии в один из этих городов. Вот типовой (из самых кратких) маршрут по Италии, предлагавшийся агентством: Вена – Венеция – Верона – Милан – Пиаченца – Болонья – Флоренция – Болонья – Падуя – Венеция – Вена. Рассчитан он был на 35 дней и обходился (только переезды; в расчете на одного человека) в 217,85 франка при передвижении первым классом и 156,9 франка – вторым[130]. При курсе в 37 копеек за франк при пересчета на рубли цены выходили весьма привлекательными.

Приобретя купонную книжку в венском представительстве Кука, важно было поставить на австрийско-итальянской границе в нее специальный штамп, о чем многие, увлекшись заоконными видами, забывали: «В Удино мне пришлось разыскивать начальника станции и объясняться с ним волею-неволею по-итальянски, чтобы поправить свое неуместное упущение. По железнодорожным правилам я должен был при самом въезде в Италию, еще в Понтеббе, предъявить наши билеты кругового путешествия, купленные нами в Вене у известной компании Кука, и проштемпелевать их печатью станции, без чего билеты эти не имеют силы. Но я, по русскому обычаю, прозевал Понтеббу…»[131]

9

Отсутствие в России представительства агентства Кука (которое, по обидчивому замечанию современника, работало «во всех городах Европы (за исключением России), в Америке, Азии, Африке и Австралии»[132]), вряд ли было обеспечено лишь личной идиосинкразией владельца: дело в том, что у нас была очень слабо развита традиция организованных заграничных путешествий. Первая венецианская коллективная экскурсия, сведения о которой нам удалось разыскать, относится к 1907 году, когда И. М. Гревс сопровождал по Италии участников своего семинария, среди которых были Л. П. Карсавин, Н. П. Оттокар, П. Б. Шаскольский, Б. П. Брюллов: об этой поездке вскользь упоминает семинарист следующего призыва[133]; сам же организатор обобщил свои взгляды на необходимость просветительских путешествий в серии специальных очерков[134], увенчав их отчетом о поездке[135].

Согласно этому отчету, в экскурсии принимало участие 16 человек (двое из которых присоединились уже в Риме), путешествие обошлось примерно в 250 рублей на каждого. Выехали из Петербурга 21 мая, в вагоне третьего класса, через Границу и Вену, где пробыли один день. Венеция была первой итальянской остановкой:

Венеция должна была сыграть в нашем деле важную функцию: ввести нас в реальное познание различных элементов итальянской культуры, а рядом показать на первом опыте способность нашей группы к напряженному труду, который требуется, как говорят натуралисты, от «исследователя в поле». – Последний вопрос разрешился в нашу пользу: экскурсанты сразу втянулись в страду, обнаружили пылкий entrain, усиленное рвение, так что день давал высокий максимум труда. Самые рьяные начинали работу с 6 час. утра. Между 6 и 8 ½ ч. мы с наиболее деятельными и стойкими еще натощак бегали по церквам, знакомясь попутно с изумительно «историческою» физиономиею венецианских улиц и именно с колоритными переживаниями даже в нравах современных обитателей города. <…> К 8 ½ час. все собирались на площадь св. Марка для утренней трапезы: эта удивительная площадь-зала всех вообще объединяет в Венеции, это – центр тяготения, куда все течет. С 9–9 ½ ч. уже коллективно изучались основные памятники и музеи до 1 ч., иногда и позже. Затем назначался обед и отдых. Потом до темноты опять посещались церкви, дворцы и улицы. Часов в 7–8 за ужином обсуждалось сделанное и пережитое[136].

Следующая экскурсия, организованная им весной 1912 года, нашла своего летописца:

Мы знакомились с картами Италии, на которых И. М. Гревс демонстрировал нам маршрут, глубоко им продуманный. Вступлением в Италию намечалась Венеция, Venezia la bella, заключением – Рим, Aurea Roma. Из Венеции мы должны были проехать в Падую, далее – в Равенну (место изгнания и смерти Данте). Основной город нашего путешествия, его кульминационный пункт – Флоренция. Здесь мы должны были прожить две недели с выездом в Валамброзу и Альверно (гора, где получил стигматы Франциск Ассизский). После Флоренции намечалась Пиза, Сан-Джиминьяно, Сьена, Перуджа и затем паломничество пешком в заветный Ассизи. <…>

К сожалению, не все участники семинария могли ехать. Хотя взнос был невелик (на все про все 200 рублей за два месяца), но даже и эта скромная сумма не для всех была посильна. Многие не могли примкнуть к нам и по семейным обстоятельствам. <…>

Наш отъезд был назначен на 20 мая. В зале Варшавского вокзала я с радостью увидел группу своих товарищей. В центре – Иван Михайлович. Он уже был на месте, как всегда один из первых. Через плечо на длинном ремне бинокль. Девушки наши, одетые по-дорожному, какие-то непривычные. Шляпы с неимоверными полями некоторых из них придавали нашей группе недемократический вид. Поразило меня количество и величина чемоданов самой модной из девушек, ученицы Н. И. Кареева – К. П. Матафтиной.

Вот мы в вагоне. В одном из отделений поместились: Иван Михайлович, Александр Иванович <Анисимов> и Владимир Александрович <Головань>. С ними решились сесть несколько девушек. Мы, три студента, «три мальчика» (как прозвали нас спутницы), где-то робко уселись подальше. Иван Михайлович подозвал меня, как самого общительного, и шепнул: «Не уединяйтесь, идите к девушкам. Надо сближаться со своими товарищами». Я передал <А. П.> Смирнову и <Г. Э.> Петри просьбу padre, и мы робко начали «сближаться»[137].

В 1910 году начала свою работу Комиссия по организации образовательных экскурсий, в репертуаре которой были и заграничные маршруты. Один из воспользовавшихся ее услугами вспоминал: «Целью экскурсии, в которую я записался в этой комиссии, была Италия; по пути мы должны были осмотреть Константинополь, Афины, Средиземное море и возвратиться через Вену.

В середине июня, в назначенное время, прибываю на Брянский вокзал. Экскурсанты со всех сторон торопятся со своими вещами. И вот, плавно колыхаясь, поезд понес нас к югу, вдаль от серой, сумрачной, но милой, дорогой Москвы…»[138]

Центральной задачей комиссии была организация знакомства работников народного образования с западноевропейской культурой. С первого года существования комиссия издавала сборник «Русские учителя за границей», где печатались отчеты экскурсантов, статьи экскурсоводов (среди которых, в частности, был наш автор В. Стражев и еще несколько известных писателей) и анонсировались маршруты на следующий год. Классический их клиент оказывался за границей впервые (и, учитывая дальнейший ход истории, зачастую в последний раз), что обеспечивало некоторую особенную свежесть напечатанных анонимно травелогов:

Когда я узнала в Комиссии об условиях нашего пути, то одна сторона вопроса, очень важная для путешествия с экскурсией, оставалась для меня неясной, так как она не поддается определению заранее. Я говорю о составе экскурсантов. Теперь, уже после пути, я вполне ясно сознаю, насколько важно, с какими людьми приходится столкнуться, какой громадный плюс или минус это может внести в поездку. Сорок дней приходится неразлучно быть вместе и притом не только вместе ехать и совершать осмотры, но и вместе жить, составлять одно общество, с общими интересами и делами, исполнение которых возлагается на избираемых экскурсантами старост. И все эти общие дела, конечно, могут идти гладко лишь при условии хороших отношений в среде группы, при условии солидарности между группой и старостами. Все дорожные недоразумения и неудачи, которых всегда много у русских за границей, могут сглаживаться в дружеском обществе и обостряться в среде, разбитой на чуждые друг другу, обособленные кружки. С этой точки зрения должна сказать, что группа наша подобралась необычайно удачно и много приятного элемента было внесено в путешествие именно благодаря этому. В первый раз мы встретились в Комиссии, и здесь выяснилось, что набралась все публика молодая, преимущественно учащиеся или же недавно окончившие учебные заведения, все почти бодрые, веселые, желающие как можно больше получить от поездки[139].

Совсем иное впечатление социальный состав экскурсантов произвел на поневоле сопутствовавшую им Н. Я. Серпинскую:

В учительском бюро, где собрались экскурсанты перед отъездом, царил невообразимый хаос. Наш маршрут назывался «отдыхающий», то есть с продолжительным пребыванием на одном месте, а не с переездами из одного города в другой. Но не знаю, как можно было отдохнуть при таком начале. Несколько женщин, как казалось, пожилых, плакали в сторонке – они не получили заграничного паспорта из‐за политической неблагонадежности и не могли ехать. Остальные 50–60 человек учителей и учительниц, кто сидя на своем чемодане, кто стоя у стола, кричали, пытаясь перекричать друг друга и что-то выяснить. Боже мой, что это был за несчастный народ! Большинство – в войлочных шляпах, мужчины – в косоворотках, женщины – в неуклюжих кофтах и юбках, обесполенные, замызганные усталостью и трудом. У всех дорожные мешки за плечами, жестяные чайники, грубые башмаки с гвоздями и палки. С собой разрешалось взять только один ручной чемодан, и мне пришлось огромную, как колесо, шляпу из итальянской соломы надеть на голову[140].

Одновременно с этим масштабным предприятием действовали и частные экскурсоводы. Один из них, уже известный нам А. Л. Турнье, набирал группу для путешествия, публикуя рекламные статьи в профильном журнале:

Поездки за границу, которые стали в наше время постоянным явлением, часто бывают трудноисполнимы для тех, кто путешествует один или не знает другого языка, кроме родного: приехавши в чужой город, такой путешественник совершенно беспомощен и не знает ни того, что ему нужно посмотреть, ни как распределить время.

Путешествия группами, которые я организую и которыми руковожу в течение 6 лет, дают туристам возможность избежать всех этих неудобств.

Руководимые по заранее составленному плану, путешественники без напрасной траты времени видят в каждой стране все достойное внимания, сохраняя при этом полную свободу.

Экономия, быстрота, удобство, удовольствие, интерес – все это делает такой способ путешествия одним из серьезных условий прогресса нашего времени[141].

Далее Турнье описывал подробный маршрут поездки на 38 дней по трем странам, назначенной на июнь 1910 года; стоимость экскурсии (включавшая в себя все билеты, отели, питание, посещение театра, три ванны за время поездки и бутылку вина или пива за каждым завтраком и обедом (!)) составляла 390 рублей с человека.

В 1913 году была издана брошюра, предлагающая некоторый компромисс между прелестями коллективной экскурсии и тягой к уединению: она представляла собой путеводитель по конкретному круговому маршруту, состоящий из буквально пошаговых рекомендаций, разбитых на 28 дней, причем для каждого дня предусматривалась утренняя, дневная и вечерняя экскурсии[142]. Маршрут ограничивался девятью итальянскими городами: Венеция, Падуя, Болонья, Флоренция, Рим, Неаполь, Бари, Анкона, Равенна. К подробнейшим инструкциям по осмотру достопримечательностей прилагались краткие практические рекомендации: смета дорожных расходов (которые при скрупулезном следовании советам автора должны были составить от 280 до 525 лир), списки отелей, пансионов, ресторанов и кафе по всему маршруту, адреса почтовых отделений, банков и магазинов, тарифы извозчиков и маленький разговорник.

Эта провиденциальная странническая активность 1910–1914 годов заставила говорить об особенном феномене русских экскурсионных групп в Италии:

Не первый год в летние месяцы, когда исчезают другие иностранцы – англичане, французы, немцы – в итальянских городах появляются русские. Конечно, русских немало и зимой. Но это почти исключительно праздные и богатые люди, которые по общему тону сливаются с другими иностранцами. Между тем летние пришельцы – это масса демократическая; отдельные «исключения» только подтверждают в этом случае правило. Костюмы ре<дко> отличаются изысканностью; жажда впечатлений создает подвижность и развязность, не всегда укладывающиеся в тесные рамки «хорошего тона». Летние русские путешественники гораздо резче бросаются в глаза, чем зимние; в Риме они образуют заметный и чуждый элемент.

Рим составляет только один из этапов организованных «учебным отделом общества распространения технических знаний» итальянских экскурсий. После Флоренции группы одна за другой направляются в Неаполь и на Капри, затем возвращаются в Рим и через Венецию после четырех недель бродячей жизни едут обратно в Россию. Путешествие очень утомительно. Ехать – часто по ночам – приходится в третьем классе. Днем изнуряет невыносимая жара. Только умелая организация передвижений и любезность итальянских железнодорожных властей (в распоряжении экскурсантов отдельные вагоны) смягчают несколько невзгоды[143].

Здесь же приводится обобщенный портрет русского экскурсанта:

В текущем году народные учителя составляют всего 23 %. Больше группа учителей средних учебных заведений – 30 %. Меньше всего учащихся: студентов и курсисток; их только 15 %. Правда, самую значительную группу – по данным римских руководителей составляют «остальные»: 32 %. Среди «остальных» при более детальной разработке статистических данных могло бы оказаться несколько самостоятельных групп, и тогда учительские группы выдвинулись бы на первое место. Однако народные учителя все же составляют только неполную четверть общего числа экскурсантов, и первоначальная цель всей организации достигается таким образом лишь в незначительной степени[144].

10

Итак, паспорт получен, австрийская виза проставлена, аккредитив приготовлен, разговорник запасен. Приобретен билет. Сдан багаж (пассажирам первых двух классов никогда не приходилось притрагиваться к собственным чемоданам: все делали носильщики). Путешествующие входят в вагон и занимают места по указанию кондуктора. Звенит звонок, возвещающий об отправлении (то, что на европейских дорогах звонков в обиходе не было, не раз приводило к досадным недоразумениям, о чем регулярно предупреждают путеводители). Здесь, как и в других местах, где это возможно, при описании общих переживаний мы по-толстовски будем использовать свидетельства юных, в данном случае – семнадцатилетней М. А. Пожаровой, будущей (а отчасти уже и сущей) писательницы, которая в сопровождении матери 22 сентября 1902 года села в варшавский состав.

Поезд тронулся. На душе какое-то недоумение, какая-то оцепенелая грусть после прощания с сестрами, с няней и с дорогим моим зайкой. Родные лица, родные места – все остается позади; чувствуешь, что бросаешься в глубину неизведанного, отдаешься какому-то огромному, новому течению. Мерный и убаюкивающий шум поезда врывается в шумную тишину ночи. В окне клубится мгла, прорезаемая огненными линиями искр, дождем летящих от локомотива и описывающих ослепительно яркие ломаные зигзаги. Точно красный сверкающий узор, рассыпанный по черному бархату.

Я уступаю толстой даме свое место на диване и влезаю спать наверх. Мягко, покойно; стук колес и мерное покачивание вагона как будто подзывают сон: иди, успокой, обласкай, а мы споем колыбельную песню усталой голове и тревожному сердцу. Но мысли бродят, обгоняют друг друга и испуганные думы раскрывают пытливые глаза на безответное будущее. Сна нет, какое-то смутное томление.

Целый день в вагоне. Скучные разговоры соседок. Я то сплю, то ласкаюсь к маме, то смотрю в окно. Больше всего меня занимают разлетающиеся искры и клубы дыма от поезда. <…>.

В 10 ч. вечера мы в Варшаве и едем в фиакре на Венский вокзал. Усталый ум едва воспринимает впечатления. Я вижу довольно красивый город, но приглядываться к нему не в силах. Там и сям на панелях свет фонаря озаряет пикантную фигуру варшавянки, выставляющей напоказ изящно обутые ножки из-под кокетливо поднятой юбки.

В 12-том часу отходит поезд в Вену, а в 6 ч. утра пересадка. Затем границы и австрийская таможня[145].

По поводу заоконных видов один из остроумных путешественников (ехавший из Москвы в Вену классическим маршрутом, но далее принявший к северу) писал в путевых заметках: «За Можайском было то же, что до Можайска, т. е. та же однообразная картина, то же отсутствие жилых центров, те же поля и леса. Вплоть до самой Варшавы не встречается ни одного сколько-нибудь заметного города, кроме Смоленска, красиво расположенного на горе»[146].

11

В Варшаве путешественники по большей части не задерживались; среди тех, за движением которых мы можем наблюдать в деталях, исключением был Анненский, но его польское письмо пропало – и лишь в следующем он мимоходом упоминает: «Я писал тебе из Скерневиц (по дороге к границе), и ты знаешь, что мы осмотрели Варшаву, были даже в театре и пешком исходили все Лазенки. В каком запустении пруды – ужас»[147]. Насколько можно понять из сопоставления расписаний, пассажиры, прибывшие поездами Министерства путей сообщения, обычно следовали в них же до пограничной станции Граница; те же, кто пользовался услугами Международного общества спальных вагонов, должны были переехать с Петербургского вокзала на Венский (оба до наших дней не сохранились), где и оставаться в ожидании следующего рейса.

М. А. Пожарова с матерью явно принадлежали ко второй категории, поскольку единственным поездом, приходившим из Петербурга в Варшаву около 10 вечера, был именно поезд общества (прибытие – 21.32). Стыковка (со сменой вокзала) занимала ровно 3 часа.

Варшава. Отпр.: 0.32.

Скерневицы. Приб.: 1.35. Отпр.: 1.43.

Колюшки. Приб.: 2.28. Отпр.: 2.32.

Петроков. Приб.: 3.12. Отпр.: 3.18.

Зомбковицы. Приб.: 6.13. Отпр.: 6.28.

Граница. Приб.: 6.47 (по петербургскому времени). Отпр.: 6.55 (по местному).

Трзебиния. Приб.: 7.59. Отпр.: 8.13.

Одерберг. Приб.: 10.02. Отпр.: 10.20.

Прерау. Приб.: 12.10. Отпр.: 12.18.

Вена. Приб.: 15.37[148].

На станции Граница пассажирам приходилось помимо таможенных формальностей (о которых см. далее) переменить состав на точно такой же, принадлежащий тому же обществу, но рассчитанный на европейскую ширину колеи.

Иначе выглядели действия тех, кто ехал на поезде МПС, – конечным пунктом их состава была Граница, где они пересаживались на австрийские поезда, точно подогнанные по времени к прибытию российских. По маршруту Граница – Вена в день ходили три состава – отправлением в 6.05 (стыкующийся с пассажирским № 17 из Санкт-Петербурга), в 6.27 (парный к почтовому № 3 из Москвы) и в 9.32 (объединяющий пассажиров скорого № 15 из столицы и пассажирского № 5 из Москвы)[149]. Все они добирались до Вены примерно за 9 часов с остановками в Тржебиня и Адерберге[150].

Билет от Варшавы до Вены на поезд общества стоил 38,75 рубля в первом классе и 25,51 во втором. Билеты от Границы до Вены на австрийский поезд стоили (в австрийских же кронах[151]):

12

Таможня Российской империи всегда была гораздо более озабочена вопросами ввоза, нежели вывоза, причем именно пост в Границе считался одним из самых свирепых. М. О. Гершензон, возвращавшийся из Италии летом 1896 года, пережил там несколько исключительно неприятных минут:

В Границу приехал сегодня в 7 час. утра. Недаром ее называют худшей из таможен; я перенес здесь немало волнений. Я боялся за свое новое платье, а на него не обратили никакого внимания. Набросились исключительно на книги. Прежде всего жандармский офицер заявил мне, что у него нет времени просматривать их и что он все отправит в цензуру. Я потребовал, чтобы мне выдали те мои книги, которые изданы в России и носят цензурное дозволение, а также словари и проч., относительно которых не может быть сомнения. В этом они не могли отказать и выдали мне все мои книги, за исключением 7 на итал., англ., франц. и нем. яз., которые будут отправлены в московскую цензуру. Цензура конечно посмеется, потому что книги совершенно невинные (один итал. роман, биография Линкольна, Сартор Резартус Карлейля, остальное по греч. истории). Между прочим отобрали и оригинал Белоха, который мне необходим в первый же день приезда для проверки корректур. Я объяснил это и сказал, что этой книги ни в каком случае не могу оставить, а если им угодно, пусть отправят в цензуру заглавный листок, по которому цензура может судить о характере книги, и если она окажется запрещенной, то ведь с меня всегда смогут взыскать. Это подействовало, и книгу мне отдали, даже не списав заглавия. Вообще произвол невероятный. За пересылку книг в цензуру с меня содрали 1 р. 30 коп.

Вообще, эта дорога гораздо дешевле той, которою я ехал в Рим, но за то она и гораздо утомительнее[152].

Сама процедура прохождения таможни при всем ее формальном характере выглядела довольно внушительно. Начиналась она с оцепления прибывающего поезда кольцом вооруженных людей:

1. Досмотрщики, назначаемые для встречи заграничного поезда, должны заблаговременно занять места по линии железной дороги от черты границы до бангофа и при следовании поезда наблюдать, чтобы не было чего-либо спущено на пути.

2. Досмотрщики, высылаемые на встречу поезда, оцепляют его по прибытии на станцию со стороны, противоположной бангофу, и наблюдают, чтобы никто не мог пройти или чего-либо передать мимо Таможни[153] – и т. д.

В нашем распоряжении нет инструкций и описаний процедуры прохождения таможни при центробежном движении; можно предположить, что в общих чертах она соответствовала той, что действовала при центростремительной:

Досмотр производится таможенными чиновниками в особом, так называемом ревизионном зале (или на пароходе в общей кают-компании), куда и приглашаются все пассажиры вместе со своим ручным багажом, причем при входе в зал жандармская полиция отбирает паспорта для визы. В течение 10–12 минут визировки паспортов и выгрузки багажа пассажирам следует приготовить свой ручной багаж к досмотру, т. е. открыть чемоданы, несессеры, саквояжи, картонки, ремни и т. п., а также приготовить багажную квитанцию и ключи от большого багажа. Получив паспорта, таможенные чиновники приступают к досмотру пассажиров, вызывая их по фамилиям[154].

При этом у выезжающих пассажиров имело смысл искать лишь сокрытые от налогообложения суммы наличных; все остальное, напротив, было в их интересах задекларировать, чтобы избежать разорительных пошлин при возвращении. Паспортный контроль иногда затягивался при выезде дольше таможенного, так что пассажиру приходилось возвращаться в поезд без документов: «На станции Граница жандарм взял у меня заграничный паспорт и только в вагоне вернул его обратно»[155].

Кстати сказать, Общество спальных вагонов особенно кичилось тем, что его пассажиров подвергают таможенным процедурам не в общем зале, а непосредственно в поезде: «Для большинства интернациональных поездов „Люкс“ осмотр ручного багажа производится в вагонах таможенными служащими, которые и сопровождают поезд до ближайшей от границы станции. Кондуктора обязаны предупредить пассажиров о том, что будут осматривать багаж и, в случае надобности, служить переводчиком между таможенными чиновниками и пассажирами»[156]. У нас нет возможности установить, в каком из поездов (до перемены состава или после) осуществлялись эти процедуры – или же для польско-австрийской границы эта возможность не действовала. Не проясняет этот вопрос и описание, сделанное одним из пассажиров: «От самой Варшавы до границы природа и люди постепенно теряли свой родной вид. За станцию до Границы начали появляться австрийские солдаты. Затем в Границе нас заперли в вагоне (вагоны неудобные и запираются с боков), и жандармский офицер отобрал наши паспорта и спустя немного их нам возвратил. Офицер с олимпийским видом осмотрел нас, все оказалось в порядке, и мы были переданы австрийским кондукторам (здоровые ребята в голубых пиджаках)»[157].

Почти без перерыва (между Границей и первой австрийской станцией Щаково (Schakowa, ныне Jaworzno Szczakowa) меньше 5 км) пассажиры попадали в зону ответственности австрийской таможни, не в пример более обстоятельной:

Первое время австрийцы оставляют на меня очень неприятное впечатление. Из-под высоких фуражек на льняных волосах выглядывают совершенно чуждые нам по духу физиономии. Какая-то холодная самоуверенность написана на этих белых, как молоко, лицах, охваченных ярким румянцем, из которого готова брызнуть кровь; голубовато-серые глаза медленно останавливают на вас равнодушные, замораживающие взгляды; огромные, неимоверно вздернутые усы почти достигают до носа своими закрученными концами, которые шевелятся друг против друга.

(Я не могу без отвращения вспоминать кучера, кот<орый> привез нас с вокзала в гостиницу в Вене, – это было что-то расплывшееся, лоснящееся, кровавый ростбиф, вывалянный в муке.) Впрочем, когда поживешь с австрийцами, то на первый план выступает их корректность и вежливость в обращении, – это отчасти сглаживает первое, невыгодное впечатление.

Вернусь к австрийской таможне. Нам попался удивительно равнодушный надсмотрщик. Он метнул беглый взгляд на чемодан, слегка дотронулся холеным пальцем до картонки и отправился прочь, не обратив никакого внимания на мамино робкое замечание о том, что она везет пакет чая. Кстати, мы, ничего не подозревая, провезли запрещенную вещь, – коробку конфект, а одной барышне тут же рядом чуть-чуть не составили протокол из‐за карамели. В Вене конфекты очень дороги[158].

Сходное ощущение поверхностного досмотра возникло и у С. Н. Южанина:

На станции Щаково был таможенный осмотр. Я имел при себе чемодан и футляр от фотографического аппарата с положенной в него разной мелочью. Меня попросили их отпереть, и чиновник, осмотревши всё, спросил, нет ли недозволенного, наклеил марки на чемодан и футляр, что означало пропуск. Вагон попал сравнительно удобный с поперечными проходами и несколькими дверями в одну и другую стороны. Мой чемодан свободно поместился под лавкой, хотя на станции Граница кондуктор не хотел пропускать его в вагон[159].

Общие правила заграничных таможен были сформулированы Филипповым (к особенностям итальянской мы еще вернемся, добравшись до соответствующей станции) – и почему-то поначалу ритмической прозой: «Табак, сигары и папиросы, вино и спиртные напитки и новые вещи не разрешается провозить. За все эти предметы взыскивается очень высокая пошлина. При таможенном досмотре необходимо присутствовать лично, а о сомнительных вещах лучше заранее объявлять. Везде в заграничных таможнях не лишнее – быть полюбезнее с таможенными досмотрщиками, и везде одинаково хорошо действует „на чай“»[160]. Германия (чьи официальные правила в большинстве случаев весьма напоминают австрийские) дополнительно ограничивала ввоз следующих товаров: «сахар, конфеты и всякие вообще сласти, печения, серебряные, золотые и ювелирные вещи» и полностью запрещала: «игральные карты, спички, взрывчатые вещества»[161].

13

Пассажиры поездов общества продолжали дорогу до Вены в привычных интерьерах, хотя места, занимавшиеся ими в поезде от Варшавы, после границы не сохранялись:

Опять пересадка и случайное общество в вагоне. Рыжеволосая немка и болтливая русская барышня развлекали маму своими автобиографиями и бесконечными советами по поводу путешествия.

Пробовали запускать свое жало и в меня, но я его выдергивала сухими ответами.

Я смотрю в окно. Природа постепенно меняется. Навстречу бегут длинные аллеи пирамидальных тополей и островерхих елочек, прореживая своими стройными рядами разноцветные полосы полей. <…> Обед в вагоне. Короткие остановки на станциях и непривычное для нас отсутствие звонков, предупреждающих отход поезда. Страшная усталость и разбитые члены.

Слава Богу, вот и Вена![162]

Совсем иное впечатление ожидало тех, кто пересаживался на поезда австрийских железных дорог. Вообще устройство их, в целом схожее (впрочем, как известно, все поезда похожи друг на друга), отличалось от привычного (как и железнодорожный быт вообще) в деталях, подчас довольно значительных. В частности, за границей были еще в ходу (хотя постепенно выводились из употребления) архаичные вагоны без общего коридора, где наружу открывалось каждое купе. Поезда, как и у нас, делились на пассажирские, скорые и курьерские; в последних двух были вагоны первого и второго класса; в пассажирских – только второго и третьего. На платформу железнодорожного вокзала провожающему можно было попасть, только приобретя перронный билет в специальном автомате. К отправлению поезда сигнал подавался не звонком, как в России, а криком кондуктора (в Австрии – «fertig!»). Остановки отличались от привычных своей чрезмерной краткостью (обычно 3–5 минут), так что русский турист, любивший подкрепляться на станциях, рисковал отстать: рекомендовалось заказывать у кондуктора обед, который доставляли прямо в купе, либо покупать снедь у торговцев, встречавших каждый поезд. Отдельно советовали не доверять железнодорожной обслуге крупных купюр, чтобы не остаться без сдачи.

Особые предостережения касались багажа: на австрийской стороне крайне суровы были правила, касающиеся ручной клади, так что сдавать приходилось даже то, на что русский кондуктор смотрел снисходительно. Специально оговаривалось: «Никогда не следует класть в багажные сундуки и чемоданы денег и ценностей. <…> Вообще следует принимать во внимание, что провоз багажа по заграничным дорогам везде настолько дорог, что, по общей сложности, при продолжительной поездке, эта статья расхода является очень крупной и всегда очень чувствительной»[163].

Отдельные неудобства могла доставлять и смена прежнего состава пассажиров:

До Вены ехали так себе до границы от Варшавы, там надо дважды пересаживаться, и попадаешь сразу из России к австрийцам. Представь себе дождь, холод, ночь – глаз выколи, на станции, где поезд стоит две минуты, нас втискивают в вагон 3-го класса, он битком буквально набит жидами, да какими: они здесь с пейсами, наглые, запах такой, что я взвыл. Говорю кондуктору (похожему на офицера): «Здесь нет мест». Он меня во второй класс: здесь было хоть и тесно, и тоже жиды были, но лучше. Дал я ему за это удовольствие 75 крейцеров, то е<сть> 55 коп., и прекрасно доехал до Вены[164].

Другие пассажиры, менее придирчивые (или просто ехавшие первым классом), отмечали по преимуществу изменившиеся пейзажи: «Дорога от границы до Вены была чудо какая живописная! Стоило терпеть три дня тяжелой скуки из‐за такой прелести. Все время из вагона видны были громадные горы, всюду зелень, солнце… чудо как хорошо, и я несколько отдохнул душой. Из России в Австрию переезжаешь точно из каменного века»[165]. «С Границы начинают тянуться по левую руку Карпаты, и вся земля там обработана, как у нас и сады не обрабатываются, все окопано, прочищено, словом – любо смотреть. Все, что казалось на картинах так сентиментально и подчищено, на самом деле еще более чисто и гладко. На станциях начинает попадаться австрийское воинство, бравые ребята. Хотя на границе везде и у русских выставлены великаны – „на страх врага“»[166].

14

Вена была первым иностранным городом на пути, вследствие чего пассажиры обычно делали тут продолжительную остановку, причем иногда это получалось против их воли, как у С. Н. Южанина:

9 декабря в Вене снегу ни капли, но слякоть. Я переехал с одного вокзала на другой для дальнейшей поездки в Рим. Взял билеты 2-го класса, за что заплатил 52 гульдена, но мой чемодан не позволили брать с собой в вагон. Не зная языка и не понимая, в чем дело, я объяснялся с ними пантомимой. В это время поезд ушел, и мне пришлось ночевать в гостинице, заплатив 2 гульдена. Спал плохо благодаря соседу, неспокойно ведущему себя почти всю ночь, да и холод давал себя чувствовать, несмотря на пуховую перину, которой, по немецкому обычаю, надо было укрываться вместо одеяла[167].

Большинство же сразу настраивалось на экскурсию, хотя бы однодневную: некоторым нужно было приобрести билеты для дальнейшего путешествия, иные собирались обновить запасы одежды или встретиться со знакомыми:

Под Веною нас захватил ливень; к счастью, калоши оказались в чемодане, и я одел их, иначе, наверное, простудился бы в Вене. В Вене до двух часов дня шел дождь и холод пронизывал насквозь; может быть благодаря этому, а еще больше потому, что я видел сначала только худшую часть города, но в первые часы он произвел на меня дурное впечатление. Как я провел этот день, вы знаете. Прежде всего, мы с Поляком отправились в Reize-Bureau, где мне подробно объяснили маршрут и где я взял билет. Потом Поляк отправился на урок, а я пока выпил в кофейной чудесный венский кофе (Mélange) и почитал газеты, потом погулял, нашел книжный магазин и купил Baedeker для Рима.

В час мы встретились с Поляком в условленном месте, и пошли обедать в столовую, где он обедает. С 2-х часов и до 6 он показал мне всю лучшую часть города. Я был поражен красотою улиц, площадей, зданий, скверов. К этому времени прояснилось, солнце ярко осветило сочную зелень, улицы быстро высохли. Это была одна из красивейших картин, какие я когда-нибудь видел; я совсем забыл усталость. Видел я все, конечно, только снаружи; только Университет осмотрел подробно внутри. Однако к 6 часам я уже был не в силах двигаться, отправился на вокзал и там ждал до 9, когда уходит поезд; Поляк вечером был занят и не провожал меня. Пальто я не купил в Вене по двум причинам: 1) потому что был очень утомлен и купил бы дрянь, 2) потому что мне сказали, что на итал<ьянской> границе часто платят пошлины и за ношенное платье, не только за новое[168].

Иные останавливались на два-три дня:

Мы поселились в отеле Триест <…>, откуда посредством электрических конок и омнибусов – прекрасное сообщение со всеми частями города. (Вообще электр<ические> конки вытесняют здесь извощиков и можно вполне безопасно переходить через улицы, осторожно следя только за движением вагонов. Какой-нибудь одинокий фиакр не страшен – его даже не замечаешь. Невольно ужасаешься, вспоминая бесконечные вереницы извощиков, которые тащатся по нашим петербургс<ким> улицам.)[169]

Общее впечатление от Вены визитеров, принадлежавших к астрономически отстоящим друг от друга социальным кругам, было весьма сходным:

Вена опять какой прелестный город. Горожане и горожанки одеваются решительно красивее парижан. Какие красивые солдатики, просто залюбуешься, и синие, и голубые, и зеленые, и черные, ну, право, точно в театре, даже есть солдатики в трико. И убивать-то на войне таких жалко[170].

А мы, в своей российской наивности, были просто подавлены богатством, роскошью и шумною жизнью старой австрийской столицы, налюбовавшись на тысячи щегольских экипажей и упряжек ее роскошных гуляний в чудном парке Пратера, потолкавшись в ее обильных и изящных магазинах, насмотревшись на великолепные дома, отели, дворцы, музеи, академии, театры ее всевозможных Рингов…[171]

Правда, нарядная, веселая, летняя Вена ничем не напоминала ни тяжеловесного зимнего Берлина моей «заграничной ссылки», ни нашей белокаменной «матушки-Москвы». Наша серая, измученная группа экскурсантов совершенно не подходила к этим сверкающим витринам, изящным кафе на площадях, беззаботной толпе туристов, которыми щеголяли на главных улицах, осматриваемых приезжими, западные города. Иногда австрийские мальчишки, пораженные нашим видом, бежали вслед и желали «хорошего пастбища», «стойла» и т. д., что приводило в бешенство наших мужчин[172].

Первой нашей остановкой была Вена. Она привела в неистовый восторг. Ослепляли и ее нарядные улицы своей непривычно-европейскою внешностью, и магазины своей роскошью, и громадные здания, и особенно, конечно, картины и памятники. Но уже через четыре дня желание видеть еще большее и лучшее потянуло дальше в Венецию[173].

Сходными были и маршруты экскурсий:

В 6 часов мы приехали в Вену. Город просыпается в 5 часов. Я остановился в гостинице «Метрополь» на четвертом этаже в № 310. Затем после «отчаянного» разговора мне дали переводчика за 3½ руб. в день, и я пустился в странствование. В это время (7 ч. утра) император возвращался с войсками с парада, его я не видал, а видел его хвост и войска.

Затем мы попали в «Бельведер», императорский дворец, где сосредоточено все лучшее, что есть по части искусства в Австрии. Правда, есть дивные вещи, описывать их не стану, не поймете. Из современных заслуживает великого уважения Ян Матейко. Затем, закусив, мы отправились в замок Лихтенштейн. Это здешний магнат, который имеет дивную галерею старинных мастеров. Затем попали на выставку «Отверженных» (этих господ не приняли на «Передвижную», да и не за что).

По дороге видим здания парламента, ратуши, университета, собора Вотив, Национального музея, часовню на мосту, Ринг-театр, оперный театр, драматический. В общем же Вена отличается необыкновенным порядком, а здания в десять раз лучше, чем в Питере. Какие парки, памятники: Марии Терезии, Бетховену, Шиллеру (против Академии художеств, в которой тоже были).

Были в соборе св. Стефана. Это необыкновенное сооружение, в готическом стиле, стоит много веков, снаружи оно так же великолепно, как и внутри[174].

Приезжаем: дождь, ветер, 12°, однако все-таки, пользуясь светлыми промежутками, мы рыскаем весь день до 12 час<ов> ночи. Вена подавляет своими зданиями: думаешь – это дворец, а это отель. Особенно мне понравился старинный (13-го века) собор Св<ятого> Стефана в готич<еском> стиле с ажурными высочайшими башнями и крышей, которая точно вышита бисером. Внутри множество капелл – свету почти нет: он проходит скупо в окна, хотя огромные, но сплошь расписанные по стеклу арабесками и сценами на библейские сюжеты; то там, то сям служат, цветы, свечи, молящиеся фигуры в темных нишах у решеток, звон колокольчиков, и все-таки церковь так велика, что кажется тихо. Видел вчера еще Вахт-парад – во дворе Hofburg’a и видел императора в окне: гвардия в киверах, коротких мундирах с короткими скорострелками и в штиблетах. Вена поражает еще движением: извозчиков не так много, но все в шорах, дорогие, сами с пледами в фетровых шляпах, с бичами, но, главное, конки без верхних мест, не большие, звонят постоянно; омнибусы, огромные фуры с гигантскими лошадьми и тележки, запряженные собаками. Но несносно видеть повсюду рестораны, кафе, вейнштубе, павильоны, где продают лимонады и мороженое. Кажется, Вена только и делает, что всегда торгует. Магазинов множество невообразимое. Купил себе вчера плед и обертку для него, куда можно за ремни положить хоть целый чемодан: плед чудный – мягкий, большой, теплый и стоит 33 гульдена (гульд<ен> 75 коп.). Бинокля пока не покупаю. Сегодня осматривал галлереи в Бельведере (то же, что наш Эрмитаж) и купил себе несколько фотографий (довольно дорого это). Чего-чего мы только не осматриваем. Вчера были на интересной промышленной выставке. По дороге (мы все ходим или вскакиваем на конку) смотрели разные балаганы (интересные карусели в виде качающихся кораблей или лошади в настоящую величину). Зашли мы также в павильон, где делают мгновенные фотографии: за 40 крейцеров в 3 минуты с нас сняли две группы, приготовили и вложили в бумажные рамки. Смешит меня в Вене это, что за все платят: на чай зайдешь – платишь 5 крейц<еров> за первый класс, присядешь на улице на стуле – подходит немка с сумочкой: плати 2 крейцера[175].

Другой набор ассоциаций вызвал тот же венский дождь (но много лет спустя) у юного А. Дейча, следующего из Киева в Венецию:

Дождь повис над огромным городом, обвил его своей прозрачной сеткой, посеребрил гладкие плиты мостовой, обновил крыши трамваев и омнибусов и заставил раскрыть целый миллион зонтов.

Снуют по улице люди в непромокаемых, серых пальто, такие тоже серые и невзрачные.

Точь-в-точь как грибы под шапочкой, эти людишки под зонтами.

Вот прошел солидный господин под черным зонтом, такой важный. Кажется ни одного шага не сделает, не подумавши, и будто от этого равновесие Европы зависит.

Ну этот – прямо боровик.

Вот мелькают низкие, приземистые господинчики – дельцы разные, служащие в бюро и конторах – мелкие сыроежки.

А вот под нарядным, красным с крапинками зонтом, накрашенная особа – мухомор ядовитый в саду страстей.

И много еще всяких людей-грибов скользит по улице.

И я среди них тоже, грибок, случайно попавший в этот сырой огород, грибок, желчный и ехидный, зараженный скукой дождя[176].

15

В Вене в начале ХХ века было семь вокзалов – едва ли не рекорд для европейской столицы. Поезда в Венецию следовали с Южного (он сохранился и сейчас, изменилось только здание); обычных, т. е. пассажирских, скорых и курьерских отходило по нескольку в день, а Общество спальных вагонов, напротив, отправляло один-единственный состав направлением Вена – Рим, двигавшийся через Венецию.

Вена. Отпр.: 21.00.

Амстеттен. Приб.: 23.12. Отпр.: 23.17.

Понтафель. Приб.: 9.06. Отпр.: 9.28.

Венеция. Приб.: 14.15.

Дорога из Вены до Венеции в первом классе стоила 94 франка и 15 сантимов, во втором – 53 франка и 83 сантима.

Насколько мы можем судить по многочисленным мемуарам, большинство путешественников предпочитали дневные поезда, выходившие из Вены ранним утром и прибывавшие в Венецию ночью. Многоголосым был и хор пассажиров, возмущенных австрийскими железными дорогами, но даже в нем выделялся баритон Евгения Львовича Маркова, этнографа, банкира и гимназического преподавателя:

Зато поезда цивилизованных австрийцев – избави Бог какие! Русские вагоны приучили нас к изрядной тряске, но все-таки, как говорится, в меру, по-божьи. На здешних же дорогах, из Вены через Амстетен на Понтеббу, Удино и Венецию, – не только трясет немилосердным образом, так что рискуешь проглотить собственный язык и зубы, но кроме того еще безбожно кидает вас из стороны в сторону, и вагоны все время прыгают точно по косогору, опускаясь то одним, то другим плечом и стуча своими железными костяками будто под ударами огромного кузнечного молота, так что ежеминутно ожидаешь, что вот-вот эта отчаянная морская качка и эта оглушающая вас зловещая стукотня вышвырнут безумно несущийся вагон из рельсов, и вагоны ваши начнут взлетать друг на друга и разбиваться друг о друга, как пасхальные яйца[177].

Похожие чувства вызвал этот участок дороги у во всем прочем несходной с ним Зинаиды Гиппиус:

Едва ли можно здесь писать, трясет небывало и к тому же (остановка) качает с боку на бок, точно в каюте в дурную погоду. Я никогда так не ездила. Курьерский поезд через Земмеринг, ночью, можете представить, что это такое. Каждую минуту мы боялись катастрофы, почти не спали, хотя едем царски, одни во всем поезде, в громадном купе и можно было раздеваться до тла, а это для меня главное. Сейчас поедем, опять начнутся каракули[178].

Другой, более склонный к анализу путешественник, уже знакомый читателю грузинский артиллерист Нацвалов, больше обращал внимание на различия общекультурного характера: похвалив конструкцию вагона с боковыми дверями, открывающимися прямо из купе (за то, что дают возможность «скорее выйти из вагона, особенно с багажом и нет той давки, как у нас»[179]), он с удовольствием отметил возможность управления внутрипоездным климатом, наличие освещения (иногда даже электрического), высокую скорость поездов (от 60 до 100 верст в час) и редкость встреч с контролерами. Отличался и общий ритуал проверки билетов: сначала их предъявляли при входе на вокзал, затем – уже в вагоне – их осматривал кондуктор, и после, при выходе с перрона, их отбирали уже безвозвратно. Еще одна деталь, непривычная русскому путешественнику, – при покупке билета в городской кассе, при входе на вокзал на него нужно поставить специальный штемпель – и заплатить за это символическую, но обязательную мзду[180]. Еще дополнительно сократившиеся по сравнению с предыдущим участком пути остановки делались порой (совершенно как в рассказе Чехова[181]) предметом театральных недоразумений:

Приехал в Венецию вчера в 1 час пополудни, мог приехать ранее – третьего дня ночью 11½ часов, но со мной случилась маленькая история, задержавшая меня в дороге на 12 ч<асов>, причина та же – незнание языка. Я попал на одной станции на поезд, идущий обратно в Вену, провезли меня лишка станцию, я ждал обратного поезда на этой станции 2 ча<са> с лишком. <…> Билет до станции остался действителен, поэтому я проиграл немного[182].

Те же, кому удалось справиться с трудностями, налагаемыми железными дорогами, по преимуществу любовались пейзажами: таким путь запомнился И. И. Попову – журналисту, педагогу (между прочим, бывшему однокашнику Ф. Сологуба по Учительскому институту), путешественнику, политическому ссыльному:

Rapide c головокружительной быстротой мчал нас к югу. Вена быстро исчезла в утреннем тумане, и мы неслись среди равнины. Пирамидальные тополя с опавшею листвою, виноградники, окутанные на зиму соломой, фруктовые сады, белые, желтые и оранжевые здания, покрытые красной черепичной крышей, фабричные трубы, дачные виллы мелькали перед нашими окнами. Пробежав часа полтора, мы почти внезапно въехали в живописную местность, прорезав растянувшийся на несколько километров сосновый лес.

Картина благодаря выпавшему снегу нам живо напомнила родину; чем дальше мы подвигались к югу и поднимались на горный хребет, тем снег становился все больше и больше, и за Леобеном перед нами развернулась картина настоящей сибирской зимы, с сугробами снега, обсыпанными инеем соснами и елями, с замерзшими небольшими озерами, с санями, лыжами, на которых бегают альпийские охотники и пр. Мы жадно вдыхали морозный воздух и задавались вопросом, чем-то нас встретит Венеция[183].

Это внешнее сходство с покинутой родиной дорого обошлось другому завзятому путешественнику, А. Я. Брюсову, который вместе с молодой женой (сестрой одного автора нашей антологии и будущей супругой другого) переваливал через Альпы в феврале 1909 года и застрял в Филлахе:

Снежный занос! Лавины! Поезд отправляется может быть завтра, может быть послезавтра, может быть через неделю. 61 километр заносов! Отели переполнены. Станция заставлена поездами. Австрияки потеряли голову и не знают, что им делать со снегом; лопаты неприспособлены, руки не привыкли, работают на расчистке так, что московские дворники, увидав, умерли бы от смеха. Пока смешно и смеемся до колик в желудке. All-right – посидим в Villah’е. На станции кутерьма, служащие, начиная с начальника станции и кончая последним мальчиком, мечутся, как угорелые, под градом ругательств и укоризн. Вот те и чорт. Поехали в теплые страны, а попали в снежную мятель. Плевать! Сейчас получили известие, что пробудем здесь три дня minimum. A maximum? Гостиница великолепная, номер чист и светел. Все в аккурате. Нюрка довольна и весела. Вот тебе и путь через Понтеббу, вот тебе и солнце Италии. А в Венеции, говорят, на коньках по каналам катаются, во Флоренции, как тоже говорят, в снежки играют. Чем южнее, тем холоднее – двадцать два несчастья. О Рим, Рим, не все дороги в тебя ведут. От ужаса даже я по-немецки заговорил. Они-то, голопятые немцы, понимают меня, а вот я плохо соображаю, что мне отвечают. Тож на тож выходит, как если бы и не знал ни слова по-немецки. Однако пока все идет как по маслу. Вспоминаю Восточно-Китайское море, когда тайфун загнал нас в Натранга, место глухое и дикое: так и теперь приходится ознакомиться с Villah’ом[184].

Благосклоннее судьба оказалась к С. Н. Южанину, ехавшему тем же маршрутом в начале зимы:

10 декабря в поезде поднимаюсь на Альпы. Что за чудная картина! Вот еду в облаках, вот проехали четыре туннеля, взбираемся всё выше, облака видны уже внизу, вот пятый туннель.

Поезд остановился на горах у станции Klamon. Простоявши три минуты, он пошел вперед и делает крутой поворот; я вижу, как вагоны ползут в гору, опять туннель, мост над громаднейшим обрывом, изредка встречаются станционные будки, выложенные из дикого камня, второй мост и крутой поворот; туннель гораздо длиннее предыдущего, с небольшими просветами; опять туман. Снег большими слоями; мост малый, мост, туннель, мост большой, туннель большой, мост и крутой поворот; всё залито туманом и ничего не видно, что делается внизу… снегу много.

Остановка у станции Zemmiring. Поезд, постояв минуты две, двинулся дальше. Еще большой туннель; много снегу, и почти выехали на вершину гор; всюду растительность, и исключительно ель; какое-то селение из каменных построек, протекает какая-то река…

Начинается спуск. Всего проехали при подъеме на горы 15 туннелей. Остановка, станция Murzzoschlag. 10.30 утра. Большой город; масса заводов, протекает довольно быстрая, но неширокая река… Поезд мчится, я еще никогда не ездил с такой быстротой.

Проезжаем место, где положительно зима; много снегу, холодно. Поезд идет у подножия гор, и вершины, по которым только что ехали, как бы врезались в облака. Картина чудесная! Я готов выскочить из вагона, чтобы написать здесь сотню этюдов.

4 ч. 20 м., станция Виллах. Зима настоящая, сугробы снега[185].

Иные оттенки пейзажа достались путешествующему летом И. Ф. Анненскому:

Дорога от Вены до Венеции – это что-то волшебное. Поезд выезжает в 7 часов утра, а уже в 8 он в горах, среди ущелий. Какие горы. – Когда на них смотришь, то глаза невольно расширяются, хочется больше захватить взглядом. На меня вообще природа действует не сильно; но здесь точно все видишь во сне. Представь себе, что поезд летит в горах, лепится по горам, пропадает в ущельях, гремит по мостам. Ты видишь где-нибудь в стороне черную дыру в горе, и вдруг поезд непонятным и невидным зигзагом влетает в туннель. До итальянской границы 15 туннелей: самый большой в 1½ минуты. Земмеринг – это станция на высшей точке поднятия дороги. Вокруг ее горы, крытые лесом, по большей части хвойным, кое-где лежит белая полоска – это снег, или вершина закутана в туман, кое-где бежит серебряная струйка – это горный поток.

Но вот приезжаешь на итальянскую границу Pontebba: изменяется население, порядки, и природа новая, по-моему, еще прекраснее. Первая итальянка, которую я видел, торговала вишнями и была прехорошенькая, после я не видел ни одной настояще красивой, но стройны и грациозны почти все молодые; кокетливы даже дети, а старухи – это такие ведьмы, каких я себе и не представлял никогда[186].

Это же наблюдение над связью пейзажа и женской красоты на том же материале сделал и М. В. Нестеров:

Целых пять минут поезд несся по туннелю. Жутко, трудно дышать. Но вот блеснул свет, и мы очутились в Италии. Все сразу переменилось, и горы, и селения – все другое. До туннеля было все сурово, густые облака стелились по вершинам гор, тут же все ясно и приветливо. Начинают попадаться итальянки – красавицы почти поголовно, даже и в безобразии своем интересные[187].

16

В Понтеббе пассажиров ожидало последнее перед Венецией пересечение границы и очередная таможня: она, в свою очередь, последней отнюдь не была, поскольку в Италии было заведено иметь по отдельному таможенному посту (ostroi) перед каждым достаточно крупным населенным пунктом. Главным объектом внимания итальянских таможенников был табак и сигары, которых можно было беспошлинно провезти по 10 штук на человека. За килограмм табака (сверх нормы) взималась пошлина в 26 франков. Нельзя было провозить также игральные карты (государственная монополия!), спички, чай и оружие всякого рода. Городские таможни были менее придирчивы, занимаясь по преимуществу местными жителями, а к путешествующим иностранцам благоволя[188].

Впрочем, предприимчивый русский турист старался обойти и эти ограничения. Вот довольно характерный отрывок, принадлежащий перу неизвестного нам лица; история этого документа по-своему замечательна. В архиве скрипача Л. С. Ауэра сохранились записки неопознанной московской барышни, названные строчкой романса «Connais-tu le pays ou fleurit l’oranger?»; в них подробно описывается путешествие в Италию, совершенное в 1896 году самой барышней, ее братом и его молодой женой (Татьяной Михайловной). По многочисленным упомянутым там лицам (она накоротке с О. С. и М. С. Соловьевыми, хорошо знакома с семьей Ауэров и т. п.) возникает ложное чувство близости узнавания, но вотще – определить автора не удалось. Записки начинаются с отъезда из Вены:

Весь длинный день с тех пор, как мы сели в Вене в поезд, я не отрывалась от окна, боясь потерять мимолетные видения покрытых снегом гор, глубоких долин с живописными опрятными селениями, темных лесов, проносившихся мимо меня в то время, как поезд, извиваясь, карабкался на вершину Земмеринга или нырял в черноту тоннелей. Было по-зимнему холодно, и только к вечеру, спустившись в долину, мы открыли окно, и на нас пахнуло мягким южным воздухом и ласково потянуло вдаль. На итальянскую границу мы приехали вечером и, растерявшись, вели себя на таможне вроде «русских за границей» Лейкина.

Началось с того, что еще в поезде, перед границей, мы принялись вынимать из ручного багажа и засовывать во все карманы папиросы брата, а вез он их в изрядном количестве, так как советы бывалых людей еще в Москве его убедили, что у русских слишком тонкий вкус, чтобы курить ту дрянь, которою довольствуются все без исключения курящие за границей. Перед отъездом, еще в Москве, он заказал себе огромное количество коробок с папиросами для продолжительного путешествия по Италии. Наибольшая часть этих коробок была тщательно спрятана в наших сундуках, часть же мы везли в нашем ручном багаже. Приехав в Понтеббу, мы отправились в таможенный зал с оттопыренными от папирос карманами, с решительным и отважным видом – моя belle-soeur впереди, мой брат и я за ней. Первое, что, по-видимому, раздражило итальянских чиновников, было то, что мой брат, перепутав ключи, долго не мог открыть наши сундуки. Уже в этом они увидели известную преднамеренность с его стороны и пришли в неистовство, а когда наконец сундуки были открыты, то набросились на них с ожесточением и из-под кружевных юбок и модных платьев моей belle-soeur Т. М., комкая их ужасно, вытащили все коробки с папиросами и тут же со злорадством их конфисковали. Итальянские чиновники были так невежливы и грубы, что нарочно делали вид, что не понимают негодующих протестов Татьяны Михайловны, когда она, пустив в ход все известные ей итальянские слова, приходившие ей на память, старалась доказать им всю несправедливость их поступков. Они только махали руками и, в свою очередь, болтали на непонятном языке. Вообще они вели себя так угрожающе, что мы почувствовали себя точно среди бандитов. Наконец, совершенно разбитые, мы вырвались из их рук и стремглав побежали к нашему поезду, уже проявлявшему намерение отправиться в дальнейший путь без нас. И тут-то мой брат, лишенный большей части своих папирос, с разочарованным жестом бросил куда-то в пространство вместе с пустой папиросной коробкой и квитанцию от нашего багажа. Пропажу квитанции мы обнаружили только тогда, когда уже сидели в купе и поезд мчал нас в темноту, издавая поминутно пронзительные вопли и немилосердно бросая нас из стороны в сторону.

Юркие, суетящиеся, бестолковые итальянцы после аккуратных, методичных австрийцев не внушали нам никакого доверия[189], и нам стало не по себе одним в нашем купе; мы не чувствовали себя в безопасности, нам казалось даже, что поезд, никем не управляемый, летит во мраке по собственной прихоти и испускает пронзительные вопли отчаяния, как бы предчувствуя неминуемую гибель.

Мы сидели усталые, раздраженные, не в духе, и наконец, после ряда горьких упреков по адресу брата, Т. М. по-детски опустила кончики рта и неудержимо разрыдалась, представив себе пропажу всех наших сундуков и вместе с ними всех ее туалетов, которые она с таким увлечением заказывала в лучших магазинах Вены. А поезд все летел и летел, неистово крича и подбрасывая нас так, что наши дорожные вещи ежеминутно грозили вывалиться из сеток прямо нам на головы. Со всех сторон нависали снеговые громады, отверзались бездонные пропасти с мелькавшими где-то внизу красными огоньками, сотрясаясь гремели железные мосты, а поезд летел в кромешную тьму беспорядочной, бешеной скачкой, своим ритмом напоминая страшную балладу «Ленору»[190].

Другим нашим путешественникам преодоление последнего барьера далось легче – впрочем, часть их предусмотрительно пересекала границу Италии через пост в Ala, славившийся своим дружелюбием:

Сверх всякого ожидания, осмотр вещей был самый поверхностный и спешный. Мне почему-то показалось, что таможенные итальянские чиновники делали это исключительно с тою целью, чтобы не нарушать у туристов общего торжественного настроения, вызываемого их родной природой. На мой взгляд, они с какой-то особой любезностью и предупредительной заботливостью торопились пропустить через свою границу дорогих гостей, широко и радушно распахнув перед ними дверь в свою благословенную страну[191];

Осмотр на австрийской и итальянской границах не что иное как формальность, оканчивающаяся в две минуты: вы открываете ваш сундук; досмотрщик, ничего не перебирая, кладет руку на то, что лежит у вас сверху, и спрашивает: нет ли у вас с собою табака или сигар. Тем дело и оканчивается[192].

Трудности (впрочем, легко преодоленные) возникли только у И. Грабаря, приближавшегося к Венеции со стороны Инсбрука, – и то из‐за своеобразного багажа:

Таможенные досмотрщики представили мне первый образчик итальянского, пока, я надеюсь, только обер-итальянского остроумия. Когда они увидали мой чемодан, то разразились страшным хохотом, осматривая его со всех сторон, и все повторяли «armonica, signore, armonica», и хохот снова. Потом они, по-видимому, сказали несколько чрезвычайно остроумных вещей, потому что пришли все сторожа и тоже очень весело смеялись, и в заключение сказали мне несколько лестных слов. Но я не понял ни того, ни другого. При слове sigari мое самочувствие вернулось ко мне снова, и я великодушно протянул им пачку в 20 штук, которую благополучно спрятал снова. Чемодана не осматривали, но зато заинтересовались ящиком с красками, который я и открыл. Они перебрали все краски и остались, по-видимому, очень довольны, когда я им объяснил, что это, собственно говоря, pittura, а я ни больше, ни меньше, как pittore. Отсюда я был вправе сделать следующий вывод: народ очень веселый, очень великодушный и очень любознательный. Спустя несколько станций я умственно присоединил к этим глубокомысленным выводам еще один: не очень быстрый народ. Тут звонки, тут по 15 мин., даже по 20 на станциях сидят, и везде буфеты: совсем юго-зап<адной> ж<елезной> дороги[193].

М. О. Гершензон, пересекавший границу в Понтеббе, был даже почти разочарован тем, насколько безболезненной оказалась процедура:

– Сегодня в 2 часа переехал через итал<ьянскую> границу; багаж осмотрели поверхностно, и пошлины не взяли, даже за чай. Все эти осмотры, пересадки и вообще дорога вовсе не так страшны, как мне казалось раньше. За Веною познакомился в вагоне с молодым иезуитом, к<о>т<орый> знает и нем<ецкий>, и итал<ьянский> яз<ык> и тоже едет в Рим; теперь едем вместе; и он выручает меня, где нужно. Впрочем, и я сам смело говорю по-итал<ьянски> и, оказывается, могу объяснить все, что мне нужно, даже комплименты выслушиваю[194].

Наступил последний участок пути:

Начиная от Понтеббы, где таможенные чиновники даже не осматривали багажа, а только открыли чемоданы и поставили кресты мелом, вместо чистых немецких построек пошли дома с обвалившейся штукатуркой, в живописных позах спящие итальянцы, виноградники, грязь, красивые дети. Кондукторы на станции не звонят, а кричат: один partenza, а другой pronti (готово). Но природа лучше всякой попытки вообразить красивое место. Горы становятся диче, огромнее, между ними бегут быстрые потоки голубые, с розовой полосой посередине, от каменистого дна. Первое время просто дуреешь: 26 туннелей сразу, на секунду выскочишь, увидишь спереди красноватые желтые горы с туманными шапками, сзади розовые, воздушные, которые невольно принимаешь за облака, только неподвижные, – и вот опять в темный туннель, где мигают по сторонам какие-то огоньки (факелы, что ли). Но вот кончились туннели, горы расступаются шире и шире (день был серый, краски заката пропали), и наконец мы в долине, мелькают живописные городки и деревни, и наконец, чтобы дать покой утомившимся глазам, спадает южная ночь, без звезд и луны, но не наша белая, а темно-темно-серая. Перед самой Венецией с полчаса поезд идет по дамбе, с обеих сторон море[195].

17

Железнодорожный мост Ponte della Liberta (3850 метров и 222 арки) – на момент строительства – длиннейший в мире – первое из венецианских чудес («колоссальное сооружение во вкусе древнего Рима»[196]), которые видел прибывающий в город путешественник, так что без его описания не обходится почти ни один прозаический травелог. Выехавшие из Вены ранним утром прибывали к пункту назначения при свете луны, что дополнительно украшало картину: «Сразу за Веной начались дикие горы, как в Тироле: стало холодно, грозно, туманно; на одной станции вышли гулять; весь день тянулись горы; вечером очутились в Италии: стало тепло; а когда блеснуло по обоим сторонам поезда бирюзовое, освещенное луной сквозь туман Адриатическое море, то стало радостно; показались огни Венеции»[197].

Последние километры пути произвели особенное впечатление на сестру любителя беспошлинных папирос: «Я посмотрела в окно и, пораженная, воскликнула: „Что это?“ Поезд мчался будто по воде, и с той и с другой стороны его была вода, он как бы рассекал широкую, тихую лагуну. Луна из‐за туч озаряла ее нежизненным серым светом, серебрилась вода, серебрилось небо, и даль терялась в серебряной мгле…»[198]

Совсем по-другому восприняла их другая наша свидетельница, Вера Леонидовна Андреева, дочь Леонида Андреева. Юная героиня ее полуромана-полумемуаров в сопровождении брата и сестры едет из Рима в Прагу через Флоренцию и Венецию:

Поезд шел по сероватой, покрытой предрассветным туманом равнине; сквозь волны низко стелющегося тумана были неясно видны силуэты бесплотных деревьев, их верхушки, как паруса призрачных кораблей, кругловращательным <так> движением плыли по волнам, не рассекая их, а двигаясь как бы вместе с ними к каким-то неведомым берегам. На фоне туманной стены были отчетливо видны только телефонные столбы с проводами – столбы стояли близко к железнодорожной насыпи, и было видно, как провода все разом слегка спускались вниз и потом стремительно возносились вверх к столбам и те ударяли по ним с какой-то злорадной силой, как бы пресекая их вдохновенный порыв и бросая обратно на скучную землю. Постепенно туман стал похожим на прозрачную кисею, сквозь которую проступали и предметы, более удаленные от железнодорожной насыпи. Все видимое стало понемногу окрашиваться в розовый цвет, розовым блеском засверкала роса на траве, порозовели поверхность пруда и легкая завеса колышущегося тумана, а в зеркальной поверхности воды отразилось длинное алое облачко, неподвижно стоящее в розовом небе. И вдруг длинные лучи, как красные стрелы, брызнули откуда-то слева – и я поняла, что взошло солнце.

Довольно бесцеремонно я растолкала Тина, и мы спустили тяжелую раму – свежий холодный воздух упруго ударил по лицам и как бы обмыл их ледяной водой. Ослушавшись строгого приказа железнодорожного бога, мы высунули головы из окна. Всего одно мгновение смотрела я вперед, но этого мгновения было достаточно: я запомнила – поезд мчится прямо на восток, в клубах белого дыма от паровоза встает огромное багровое солнце, а впереди до самого горизонта простирается бесконечно широкая гладь воды… Я оглянулась на Тина и увидела его широко открытые глаза: казалось он видел мираж, чудо, которое нельзя осознать, которому нельзя верить…

– Ты видел? – прошептала я. – Это же море!..

– Море! – как эхо повторил он. – И мы летим прямо в море!..

Действительно, уже не оставалось сомнения, что безумный поезд сейчас будет поглощен волнами. Сзади оставалась только узкая полоска суши, еще мгновение – и синяя гладь раскинулась под окном и закрыла землю… Как же так – поезд не погружается в воду, а летит дальше – и колеса все так же мерно перестукивают по рельсам над самой ее поверхностью… Мы кинулись в коридор, к противоположному окну, но и там было море, а берег едва различимой полоской виднелся позади. На наших лицах так красноречиво было написано наше недоумение, что пожилой итальянец, стоявший у окна, усмехнулся и сказал:

– Чего вы удивляетесь? Мы едем по насыпи, специально сооруженной через Венецианскую лагуну для проезда поездов в Венецию. Скоро вы увидите город! – и он махнул рукой куда-то в глубь моря.

Чуда никакого не оказалось, но все-таки было очень странно, что вокруг поезда вода, к этому нельзя было привыкнуть. Прозрачная голубоватая вода не была глубокой. Было даже видно главное песчаное дно.

– Метра три-четыре, – сказал Тин.

Я снова высунулась из окна и посмотрела вперед – и увидела поднимавшиеся прямо из воды купола, башни и дома большого города. Без признака земли, без кромки берега, без растительности выросли из воды золотистые стены домов, хаос низких и высоких, плоских и островерхих красноватых крыш, белые мраморные дворцы, ажурные арки, зеленоватые купола, а поезд все шел, золотисто-розовый город приближался и вскоре занял все видимое пространство. Через несколько минут поезд замедлил ход, и мы въехали под темные своды вокзала – самого обыкновенного вокзала с перронами, с киосками, с шарканьем многочисленных ног, с шипением паровозного пара, с возгласами носильщиков, с приветственными объятиями и поцелуями встречающих. Было дико думать, что мы только что мчались среди голубой теплой воды…[199]

При ярком дневном свете подъезжал к Венеции будущий автор подробного итальянского путеводителя, скрывший свое имя за псевдонимом В. М. С.:

Наш путь лежал через огромный мост, считающийся одним из замечательных в мире. Он переброшен через лагуну всего 60 лет тому назад, состоит из 222 арок и имеет в длину 3½ килом., служа искусственным перешейком, соединяющим с материком этот удивительный и, в своем роде, единственный по своему местоположению город. В самом деле, где же во всем мире можно найти двойник Венеции? Для глаза как-то непривычно было видеть посередине воды человеческое жилье и, тем более, целый город, окруженный предместьями, проливами, мелями и широким поясом моря. Издали представлялся он каким-то огромным чудовищем, которое выплыло из морской глубины погреться и понежиться с семьей своих детенышей на теплом южном солнышке. Воздух был влажен и сливался с бледно-голубым морем. Казалось, что чешуя чудовища тонула где-то в голубом просторе. На безоблачном небе ярко и весело сияло солнце, мягко озаряя тихую гладь лагун, среди которых, по бесконечно длинному мосту, быстро несся наш поезд. Там и сям на зеркальных лагунах виднелись рыбачьи лодки и баркасы для перевозки тяжестей с характерными венецианскими парусами. Чем ближе к городу, тем число судов разного типа увеличивается. Вот уже в золотистой мгле воздуха стали нежно вырисовываться мягкие очертания морской красавицы и прежней гордой и непобедимой царицы Адриатики. Казалось, что мы приближались к ее сказочному царству, отрезанному от всего мира, где все должно быть так фантастично и призрачно, полно самого живого и захватывающего интереса. Я сгорал нетерпением поскорее ознакомиться с этим волшебным царством[200].

Впрочем, иным путешественникам удавалось устоять и перед очарованием дороги, и перед необычностью моста, хотя и их беспристрастность пасовала перед конечным пунктом путешествия:

Из расхваленной и неописуемой красоты итальянских пейзажей, признаться, я ничего за целый день езды не увидел, кроме станционных будничных зданий и пыльных участков земли с деревьями, перевитыми гирляндами дикого винограда. Несмотря на усталость я жадно вглядывался в эти участки, ища обещанных апельсиновых рощ и зреющих лимонов, – увы, напрасно! Все те же станционные сараи и тощие запыленные деревья, обвитые серым плющом.

Но вот – какая-то дамба, мы едем по ней; справа и слева – вода; начинается что-то вроде сна[201].

18

Обычно путеводители рекомендовали путешественнику оставить багаж на станции за символическую плату (10–15 чентезимо с единицы) и, не торопясь, выбрать себе гостиницу, а уже потом послать за пожитками, – но в Венеции план действий был другой. Некоторая доля прибывающих бронировала номера заранее по телеграфу, поскольку в сезон можно было столкнуться с нехваткой мест: так, сюжет рассказа банкира-мистика В. К. Келлера «Призраки Венеции» завязывается благодаря тому, что для визитера не находится комнаты в отелях и он вынужден пользоваться гостеприимством гондольера[202]. Некоторая доля независимых странников садилась на пароход-вапоретто, ходивший по Большому Каналу до Giardini с раннего утра до полуночи (интервал движения – 15 минут, билет – 10 чентезимо, багаж бесплатно)[203]. Но основным транспортом для поездки от вокзала до отеля была гондола.

У перрона прибывающий поезд встречали комиссионеры всех крупных венецианских отелей – те, у кого были заранее забронированы номера, просто передавали им багажные квитанции и садились в гондолу; прочие могли выбрать между конкурирующими предложениями гостиниц. Непосредственно в процедуре препровождения пассажиров в гондолу принимало участие несколько лиц – facchino (ведающий багажом носильщик), rampino – старичок с багром, придерживающий лодку[204] в небезосновательной надежде на два сольди, комиссионер-распорядитель и сам гондольер. Смена земной стихии на водную и первые минуты пути между вокзалом и гостиницей – один из центральных пунктов любого венецианского травелога. Приведем первым отрывок из воспоминаний М. Де-Витта, чей единственный известный нам вклад в литературу – публикация мемуарного отрывка в сборнике, издававшемся учениками Уманского среднего строительно-технического училища. В момент путешествия ему было семь лет:

В Венецию мы прибыли поздно, часов в 12 ночи. Пройдя вокзал, мы вышли на другую сторону здания. К моему удивлению, вместо улицы я увидел большой, широкий канал, наполненный водою, который, как мы потом узнали, называется «Канал Гранд»; он заменяет в Венеции главную улицу: вместо извозчика нам подали «гондолу» – род лодки, окрашенной в черный цвет. На гондоле помещается будка, обтянутая снаружи и внутри темным сукном. Руля гондола не имеет, лодочник, или как он там называется «гондольер», стоит на корме лодки-гондолы лицом к ее носу и гребет одним веслом.

В эту гондолу да еще и ночью было довольно жутко садиться при слабом вообще освещении Венеции. Когда мы сели в гондолу, то она погрузилась в воду почти до краев, и я, имея от роду 7 лет, испугался не на шутку… Мы ехали долго, около часу до гостиницы[205].

Совсем другим было впечатление у семнадцатилетней М. А. Пожаровой, с чьими путевыми заметками мы уже встречались:

Поезд прошел через лагуны. Мы в Венеции.

Когда я вышла с вокзала и стала в гондолу, передо мной развернулись очарованные берега сказки и сама я стала играть роль заблудившейся странницы, попавшей в фантастический город.

Лунная ночь задумчиво ласкала трепетную воду осеребренного, убегавшего в смутную даль канала; длинные красноватые отражения фонарей дробились в мерцающей зыби, а ряд темных зданий, погруженных в сонное безмолвие, отбрасывали, как траурные вуали, мглистые полосы холодных теней. Я смотрела едва дыша, охваченная оцепенением, вся во власти нового, неизведанного чувства, которое постепенно спускалось в душу глубокой и таинственной истомой.

Длинная и тонкая гондола легко и спокойно скользила вперед, под убаюкивающие всплески весел, и чудилось, что это черный лебедь несет тебя по волшебной стране. Вот тусклая линия маленького канала выбегает из сумрака зеленоватой лентой – и быстрым, почти неощутимым поворотом мы въезжаем в чужое пространство воды, сдавленное почерневшими, местами облупившимися, стенами. Два-три одинокие огонька мерцают рубиновыми точками, старый мост перекинулся изогнутой аркой, как единственное звено между этими мрачными домами, загадочно выплывающими из его водной глубины. И чувствуешь, что ты – в средневековой легенде, и спрашиваешь себя, наяву ты или во сне. Фантазия растет с каждым мгновением, пополняя таинственными образами эту удивительную, невообразимую действительность. Невольно вздрагиваешь от звука шагов по мосту, представляя себе нагнувшуюся к перилам сумрачную фигуру в атласном плаще, с надвинутой на лицо шляпой. Еще несколько маленьких улиц – и перед вами развертывается Большой канал, весь светлый от лунного блеска и от горящих фонарей, весь серебристо-зеленоватый, с широким горизонтом вдали, с ласкающей красотой своих мраморных палаццо, которых не успеваешь разглядеть, но уже чувствуешь все обаяние их тонкой и прихотливой прелести. Последний поворот, последние взмахи весла, разбивающие искристую воду. Ошеломленные всем увиденным, озадаченные до глубины души, чувствуя, что этот странный город перевернул все мои прежние понятия, я схожу на берег и бросаю последний взгляд на рассеянную вокруг загадочную красоту[206].

Уже хорошо знакомая нам семья, неудачно прятавшая папиросы перед итальянской таможней, была избавлена от хлопот с потерянной багажной квитанцией (легковерным итальянским носильщикам оказалось достаточно того, что ключи пассажира подошли к замкам сундуков), но не без труда поместилась в неустойчивое транспортное средство:

Действительно, мы были in dreamy-land. Час был поздний, тот час, когда верится, что призраки оживают на земле, и перед нами призрачно и пустынно простиралась вода, а анфилада дворцов, опрокинувшись в серебристую струю, будто догорала в глубине ее огнями давно минувших праздников. Все было безмолвно, и как во сне отсутствовал звук. У широких ступеней, таинственно закрытая, вся черная, ждала нас гондола с молчаливым гондольером на корме. Наш спутник, закутавшись в плащ, с учтивостью и вежливостью какой-то давно прошедшей эпохи подал нам руку, чтобы спуститься в гондолу, но вряд ли мы проявили подобающую грацию знатных дам былых времен; помнится мне, что мы скорее проявили некоторую неловкую робость, и Т. М., высокая и полная дама, так ухватилась за своего мужа, что едва не повалила его в воду. Этот инцидент вызвал едва заметную улыбку у нашего элегантного спутника, но зато, когда мы все вчетвером втиснулись в низкую закрытую гондолу, стало совершенно весело.

Мы плыли по Canale Grande, и, как все итальянцы, с любовью и гордостью относящиеся к своей стране, молодой офицер рассказывал нам историю каждого знаменитого палаццо, мимо которого мы проплывали. И неудивительно, что мне, слушая его, начинало казаться, что мы не прозаичные русские путешественники, мчавшиеся весь день в поезде в сутолоке современной жизни 19-го столетия, а что-то вроде призраков 15-го века, в апогее славы Венецианской республики, и плывем на блестящий маскарад или какой-нибудь торжественный морской праздник. В темноте гондолы кто-то, близко наклонившись, произносил певучие слова, и черные глаза сверкали из-под низко надвинутого головного убора. Два-три раза, пока мы плыли, наш гондольер протяжно прокричал: «Sta-ii», и звук застывал в темных волнах, и в ответ ему раздавался другой возглас отдаленный, как эхо: «Fre-nii», и такая же, вся черная, таинственная гондола, тихо мерцая огоньком, как блуждающий дух, тихо проплывала мимо нас[207].

Почти всегда основная часть плавания проходила по Canale Grande, на который, собственно, выходили парадные подъезды главных венецианских отелей (о чем см. далее), но гондольер, нанятый О. А. Израэльсоном (выступавшим в печати под мимикрирующим псевдонимом Осип Волжанин), решил срезать путь и повез своего седока короткой дорогой:

– Venezia, signore!

Поезд остановился, и пассажиры стали выходить из вагонов. Вслед за другими вышел и я. Длинный дебаркадер был плохо освещен; мелькали желтые огни одиноких электрических фонарей. Скоро мы достигли площадки перед выходом с вокзала. Кругом чернела масса воды, все тонуло во мраке ночи. Смутно выступали стоящие прямо в воде ряды белых зданий. Как раз перед вокзалом высилось здание, увенчанное большим куполом, по-видимому, церковь. Это было очень оригинально и необычно и сразу давало представление о своеобразной, единственной внешности города на воде. Около вокзала в темноте копошились длинные гондолы.

Публика мало-помалу стала усаживаться в них, как у нас усаживаются с вокзалов на извозчичьи пролетки, вместе с багажом и уплывала бесшумно в темноту, к смутно белеющим зданиям.

Сначала мы плыли широким каналом, потом завернули в какой-то узенький коридорчик, с домами, стоявшими с двух сторон так близко, что можно было дотронуться до них. Из этого коридорчика завернули в другой, третий и проплыли их целый ряд; иногда над нашими головами темнели небольшие узкие мостики. Через эти мостики изредка проходили одинокие путники, и шаги их странно-гулко звучали в тишине и безмолвии ночи. Каждый раз, перед тем, как завернуть в новый коридорчик, гондольер наш в довольно широкополой, по-видимому, традиционной шляпе что-то резко кричал, иногда ему в ответ откликались, и тогда навстречу нам неожиданно выползала такая же гондола и как-то удивительно легко пролетала мимо нас, точно это была не лодка, а черная, странная, загадочная птица.

Проблуждав по целому лабиринту узких, темных коридорчиков, мы снова выплыли на широкий канал, – это был Canal Grande, – с рядами больших зданий и освещенных окон в них. Где-то подле них в нескольких местах маячили желтые огоньки. Это встречали с фонарями в руках у отелей приплывающие лодки с туристами. К одному из этих зданий с блуждающими огоньками внизу направились и мы[208].

Классическим путем везли Андрея Белого и А. А. Тургеневу: их венецианская поездка представляется среди всех писательских едва ли не рекордной по соотношению проведенного в Венеции времени и объема итогового травелога: Белый описывал ее трижды, каждый раз наособицу, в трех больших очерках[209] (не считая писем с пути и упоминания в мемуарах):

Помню, как встала из моря Венеция стаями дальних домов, открывавших пунцовые и золотые огромные очи; на нас поглядела очами; и к нам приплывала домами; втянула в вокзал, переполненный гомоном, рыком и свистом:

– «Facchino!..»

И он – появился, схватив наши вещи; мы мчались куда-то за ним сквозь вокзал мимо касс, обвисающих черными, петушиными перьями бравых жандармов с такими усами, что – ооо!

Оказались у берега, в берег, живее, плескали яснейшие воды канала; и то – «Canal Grande»; он весь – в диадеме огней, раздробляемых, пляшущих змеями; тихо плывут, подплывая, какие-то черные лебеди; ближе – и нет: катафалки. Подплыли: гондолы!

Изогнутым носом одна закачалась у ног; задрожала корма под ногою у Аси; когда гондольер протянул свою руку; другою вцепившись в весло, им отталкивал нас; полетели по ясной воде; диадемы огней зализали гондолу, перебегая от дальнего берега: встретились с грезой своей, в ней зажили; а прошлое: Вена, Варшава, Москва – отплывали. <…>

Я помню тот миг: гондольер, повернувшийся к нам, показуя куда-то веслом, говорил:

– «Дворец Ферри!»

Пятнадцатый век обставал; вот – Риальто; и вот – Джакометто; и некогда тут проходили суда, нагруженные винами; тут от Риальто до Марка шли линии ароматических лавок.

Смежили глаза; и – бесшумно скользили куда-то; открыли: все – пусто; ни звука, ни тени; пожалуй, есть звук переплеска подъездов (подъезды ступенями сходят в зеленую воду); пожалуй есть тени домов: косяки, как платки, на луне; и – канал проходил за каналом.

Площадь размерами с комнату изредка справа и слева порой открывалась; от серого, тусклого бока палаццо над ней изгибался, тусклейший фонарь, освещая резное, какое-то неживое пространство; и призрак гондолы чернеющим клювом скользнул мимо нас.

Поворот: и вот – мостик; под ним проезжаем; по мостику сверху бегут: топотня голосов и шагов; края модного магазинчика бросили ярко в канал светоглазые окна; и светопись, переливаясь рыбёшками, пробриллиантилась в мутно-зеленой воде; и опять – никого; тихо плакало в сумрак весло под немыми палаццами; тихо мелькнула своим катафалком гондола; и тихое тренье гондол; громкий окрик, и – лебедь иль гроб (я не знаю) такой теневой, такой черный, изрезанным клювом – прошел в темноту[210].

19

Пассажирские гондолы были двух типов (вероятно, свободно трансформируемые из одного в другой) – с кабиной, обитой мягкой черной тканью, и полностью открытые; первые обходились немного дороже[211]. Для русской читающей публики рубежа XIX и XX веков, благодаря многолетним усилиям иллюстрированных журналов[212], внешний вид и устройство гондолы давно не были секретом, так что подробные ее описания в мемуарной литературе немногочисленны:

Мы великолепно уселись на мягких кожаных сиденьях, с откидными и весьма удобными спинками, тихо отчалили от берега и предались «полному кейфу» и новым впечатлениям.

Старик гондольер, хриплым голосом, с каким-то особым акцентом, пытался завязать с нами разговор, очевидно желая дать нам те или другие разъяснения и быть нашим «cicerone», чтобы заработать на «чаек», до которого итальянцы большие охотники. Мне же так хотелось сосредоточиться на всем виденном, ничего не пропустить, все схватить, запомнить, осмыслить, пережить и перечувствовать… Я весь превратился в зрение и слух, отдавшись всецело новым настроениям, сразу охватившим душу и сердце. Медленно и плавно скользила наша гондола. Меня чрезвычайно заинтересовало ее устройство. Нигде во всем свете, кроме Венеции, нет такой гондолы. Это в высшей степени своеобразное сооружение, напоминающее своим видом сигару. Приблизительная длина гондолы около 15 аршин, а ширина от полутора аршин и более, смотря по надобности. На передней части ее, крытой деревом, находится красиво выгнутый металлический гребень, с несколькими горизонтальными зубцами, окрашенный в один цвет с гондолой. При плавном и ровном ходе ее чрезвычайно грациозный гребень удивительно похож на красиво изогнутую шею лебедя. Венецианцы называют это оригинальное украшение «il ferro della gondola» (железо гондолы). В подражание такому характерному предмету они делают «ricordo da Venezia», – «на память о Венеции», разные мозаичные безделушки: ручки, ножи для бумаги, брошки, брелоки и пр. Около задней части гондолы, также плоской и крытой, оканчивающейся острым крючком, обычно помещается гондольер на особой подставке, или палубке, называемой «póppa». Он гребет всегда стоя, действуя чрезвычайно ловко и быстро одним веслом, вставленным в особого рода уключину. Посредине гондолы устроен великолепный кожаный диванчик, в два сиденья, с высокими, мягкими и откидными спинками, а по сторонам его, с такими же мягкими и удобными сиденьями и спинками, скамеечки и подвижный стул. Для жарких, солнечных дней гондола снабжена прекрасным паланкином, а для холодной и ненастной погоды деревянной будочкой, с дверцами и оконцами, вполне заменяющими нашу карету, только с гораздо большими удобствами и комфортом[213].

Твердого тарифа на поездки не было, так что сведения о ценах значительно разнятся – в 1900 году путеводитель советует платить за гондолу с одним гребцом – одну лиру в час, с двумя гребцами – две (последним вариантом почти никогда не пользовались[214], за исключением поездок на Лидо, о чем см. далее); перевозка багажа стоила 15 чентезимо за место[215]. В путеводителе 1911 года указано:

4- и 6-местные гондолы с их кожаными, набитыми перьями, подушками, в Венеции заменяют извозчиков. На больших каналах с ними конкурируют пароходы, но на малых – они составляют единственное средство сообщения, если не идти пешком. В черте города им по часам платят за 1 или 2 пассажиров по 1 лире; за 3 или 4–1½ л.; за 5 или 6–2 л. За каждые полчаса дальше – половина этого тарифа. За город на 50 чент. в час больше. С начала зажигания фонарей на улицах на 30 чент. дороже. На чай дается 50 чент. и за многочасовую поездку 1 л. О цене всегда нужно уговориться заранее. При найме по часам нужно показать гондольеру который час, сказав Allora. Для небольших концов всегда можно предложить цену ниже тарифа. При посадке на берег непременно является «rampino», помогающий держать гондолу. Ему достаточно дать 5 чент. Остерегаться поскользнуться на мокрых ступенях[216].

В 1913 году рекомендуется платить полторы лиры в час при одном-двух пассажирах и две при трех-четырех[217]. В путеводителе Филиппова советуют платить 1 лиру за час днем и полторы ночью, не оговаривая число пассажиров, но упоминая возможность вдвое ускорить путь, наняв гондолу с двумя гребцами за двойной тариф[218]. О возможности уменьшить первоначально заявленную цену свидетельствуют и многие путешественники: «А на самом деле с гондольерами торгуются, как с извозчиками. И ругаются они друг с другом, как извозчики, крича на венецианском диалекте: „Подойди, подойди – я тебе вырву и съем сердце!“»[219]

В венецианской ночной тишине, степень непроницаемости которой была невообразима для жителей больших городов, особенно запоминались таинственные возгласы, которыми гондольеры обменивались друг с другом:

Странно сразу действует в Венеции тишина и бесшумность, и в этом есть что-то удивительно успокаивающее. Даже предложения услуг делаются с особой дискретностью… Не спеша носильщики-факины уложили наши (довольно многочисленные) чемоданы, и вот мы уже плывем, сначала мимо не очень казистых построек, мимо барочной церкви Скальцо (в которой тогда еще развертывался божественный плафон Тьеполо, погубленный в первую мировую войну), а там, после мягкого поворота, появляются один за другим чудесные мраморные дворцы, из которых иные мне кажутся старинными знакомыми. Вот Labia, вот Vendramin Callergi, вот Ca’d’Oro, вот и «родной» мост Риальто. У грандиозного почерневшего мраморного палаццо Гримани гондольер сворачивает в боковой, узкий и темный канал. То и дело теперь подплываешь под небольшие мосты, по которым тянутся в том и другом направлении вереницы прохожих; шаги их отчетливо слышатся в общей тишине. Это тоже мне представляется чем-то родным… И еще каким-то «воспоминанием» представляется мне крик «поппэ!», которым гондольер дает о себе знать, подплывая к какому-либо повороту или к перекрестку[220].

Части наблюдателей они казались вовсе нечленораздельными: «Особым криком какой-то хищной птицы предупреждают они при поворотах каналов идущие навстречу лодки, и мне не случалось видеть, чтобы при самых неожиданных встречах быстро выплывающих из‐за угла гондол они хотя бы раз столкнулись друг с другом»[221]; «Гондольер плавно, бережно и молча скользит в узких каналах, и вдруг, как крик совы, из тишины ночи вылетает окрик его, чтобы легче разъехаться на углах канала»[222]; «Протяжно кричит гондольер, – и вы сворачиваете в маленький канал, тесный и темный»[223]; «При поворотах гондольер издает очень характерный предостерегающий возглас»[224]; «Но вот гондольеры обменялись какими-то гортанными криками, не то приветствиями, не то предостережениями, и мимо борта нашей гондолы промелькнула, как тень, не прикоснувшись к нам, другая гондола»[225]; «Снова заблестела вода и на ней целый ряд черных гондол с фонариками на носу. Гондолы ужасно длинные – сажень шесть; сидеть в них очень удобно; гондольер стоит сзади и управляет одним веслом.

Мы тронулись; каналы узки, темны, на поворотах гондольер как-то особенно рычит»[226].

В большинстве же случаев путешественники старались разобрать слова, из которых состояли эти взаимные предостережения, хотя и звуки, и значения им слышались разные: «Мы долго плыли темными, узкими каналами „rii“, как они тут называются; театрально и нереально извивались они между мрачными домами, кое-где тускло освещенными, и нашему гондольеру постоянно приходилось певуче и протяжно выкрикивать предупредительное „sta-ii“»[227]; «Джа-э! (вот) громко выкрикивает гондольер при каждом повороте, этим криком предупреждая другого гондольера, могущего вылететь ему навстречу из‐за угла»[228]; «С Большого канала гондольер сворачивает в боковые каналы. Здесь в некоторых местах так узко, что две гондолы с трудом разъезжаются. При поворотах из предосторожности, чтобы не столкнуться со встречными, гондольер кричит: a-oel! (слушай), sia stali! (вправо), sia premi! (влево), sia di lungo! (прямо)»[229]; «На каналах еще можно слышать старинные окрики: „a-oel! рoрре!“ хотя в голосе гондольеров слышится порой шутка…»[230]; «Совсем другое дело, когда poppe, задевая носом гондолы о старый мрамор и сваи, кричит на поворотах каналов: gia-é premé! Это уже, во всяком случае, по-венециански»[231]; «Сажусь в черную гондолу у качающейся воды канала. В удивлении смотрю на высокого гондольера, как, стоя, нагибается он над веслом. На повороте темного канала он говорит:

– Оэээ… берегись….

Соседняя гондола тихо проходит мимо нас»[232].

Подробно (хотя, может быть, и не вполне безошибочно) сигнальная система гондольеров была разобрана путешественником, известным нам под инициалами В. М. С.:

Вся сигнализация состоит в постоянных и характерных «окриках», которыми обмениваются между собой гондольеры. Эти своеобразные окрики являются как бы особым языком, понятным и свойственным одним гондольерам. Это их специфическая область и своего рода тайна, проникнуть в которую стороннему и любознательному человеку очень интересно. Всех условных окриков на языке гондольеров очень много, но главных из них три: prémi! stáli! и sciar!

Первый оклик означает приказ встречному гондольеру идти налево, а второй – направо. Преимущество, или честь приказа, всегда остается за той гондолой, которая дает первая о себе знать. Пользуясь правом предупреждения, первый гондольер громко и отчетливо выкрикивает название направления своей гондолы с тем расчетом, чтобы встречная гондола, зная о его курсе, держалась противоположной стороны.

Так, когда первый кричит: «prémi-é», это значит, что его гондола держится левой стороны, а встречная должна держаться противоположной, т. е. правой и обратно: при окрике «stáli-é» дается понять, что он держится правой стороны, а встречная гондола обязана повернуть налево. Вот почему весьма часто туристам не разобраться в этих окриках и они всегда почти смешивают совершенно своеобразные понятия, «направо» и «налево», на языке гондольеров.

Что же касается третьего окрика: «sciar», то он означает приказ встречному гондольеру сразу остановить свою гондолу. Такой окрик считается «тревожным» и указывает на то, что, вследствие каких-то случайностей, гондольер попал в какое-то опасное положение и ему нужно некоторое время, чтобы выйти из него, поэтому встречный гондольер должен непременно выждать известный момент для предупреждения неизбежной катастрофы[233].

По некоторым подсчетам, в Венеции начала века было около 825 гондол, из них большая часть (около 600) находилась в муниципальной собственности, а остальные принадлежали частным лицам. Не все они использовались исключительно для пассажирских перевозок, а часть отдавалась внаем. Одним из постоянных арендаторов был русский художник С. Н. Южанин, подолгу живший в Венеции и испытывавший печальную слабость к одиноким путешествиям по водам лагуны. Благодаря особенностям личности он регулярно попадал в удивительные ситуации и делал об этом долгие записи в дневнике:

Очень неприятная история произошла со мной 5-го сентября.

На стороне Джудекки я писал берег со старыми деревянными мостиками. Моя гондола находилась в нескольких саженях от берега, на довольно глубоком месте. Устанавливал я ее при помощи веревки, на конце которой привязывал большой камень. Когда по окончании работы я стал собираться домой и вытаскивал камень, то он соскользнул с петли, и я спиной упал в воду. К счастью, я перед этим почти месяц купался в лагуне и наупражнялся в плавании, так что нырнув в полном костюме в воду, я вынырнул и осмотрелся, гондола плыла по течению, и мне надо было ее догнать. Погода стояла довольно теплая, и я не прозяб, но пострадали мои часы, они наполнились водой. После трех дней я понес их часовщику, но их уже нельзя было поправить. Я купил кой-какой инструмент и хотел их поправить сам, разобрал до основания, но собрать не имел времени, и до сих пор они лежат несобранными, и я без часов.

В прошлом году, кажется в декабре или же ноябре, со мной произошел следующий небезынтересный случай: часа в 2.30 дня я поехал в гондоле в лагуны. За стороной Джудекки я хотел поехать к своему пункту не каналом, которым пришлось бы сделать острый угол <…>, а по диагонали. Вода на этом месте невысоко стояла над землею и я поехал в то время, когда она убывала. Мне казалось, что я успею переехать это место, и греб усиленно, но вот гондола стала плохо двигаться вперед. Упираясь в землю веслами, я двигал еще несколько свою лодку, но потом она стала; а до места оставалось саженей 20; я повернул ее назад, но и назад она уже не двигалась. И я застрял на месте. Пункт, где я застрял, был неинтересный, и я написал только облака, озаренные заходящим солнцем и как в зеркале отражавшиеся в воде. Когда вода прибудет, когда я сдвину свою лодку – не знаю, и в тоске ожидал этой минуты.

Пробило 8 часов вечера, проигралась солдатская обычная заря и с каждой минутой всё больше и больше природа замирала. Утих шум людских голосов, доносившихся до меня со стороны Джудекки и набережной Скьявони, протянулись на ночлег запоздавшие барки. А я стоял совсем один. Светила луна и настолько, что я сделал набросок красками, но вот и луну заволокло ползущими облаками. В 10 ч. вечера подул холодный ветер, опустился туман. Туман был сильный, и я сидел как в молоке: то укутавшись в пальто садился на нос лодки и начинал дремать, то вставал и бегал по ней, чтобы несколько согреть зябнувшие члены, то брался за весло и тщетно старался хоть немного пошевелить лодку. Как налитая свинцом она стояла на месте, а весло наполовину уходило в мокрую землю. Минутами казалось, что сойду с ума. К великому счастью, я имел свое теплое пальто, иначе бы я заполучил смертельную простуду.

На некоторое время мне доставили развлечение светящиеся моллюски. Я делал дуги веслом, и они, как бриллианты, сверкали над ним. Кажется, в 11 часов вода стала прибывать. Я следил за приходящими наполнениями, как коршун за своей добычей, и со страшным восторгом схватился за весла, когда под моей лодкой образовалась лужа. Долгое время лодку можно было только вертеть на одном месте, но наконец она сдвинулась. Однако всё же я находился в безвыходном положении, так как всё было застлано туманом, и я видел только то черное, казавшееся бездонными пропастями, то белые плешины под лодкой. Я направил лодку на бой часов. В Венеции все башни выколачивают часы, и бой их слышится то спереди, то сзади, и я вертелся на своей лодке. В полночь на стороне Джудекки завизжали свиньи, и я направил свою лодку туда. Я слышал и различал звуки и с их помощью добрался до забора и вдруг около него поплыл в Джудекку.

В проезде между Джудеккой и заводами, где поправляют пароходы, я вдруг заметил с правой стороны от себя громадную фигуру, едущую также в гондоле без малейшего шума. Я остановился и фигура тоже остановилась, я присел и фигура присела, тогда я сообразил, что это был мираж, и стал усердно грести, и то же повторяла фигура. Убедившись окончательно, я поехал дальше, держась стороны Джудекки. Фонари были видны только на близком расстоянии, был уже первый час ночи. Вдали раздавался свист парохода, кругом ни души, и только одна гондола быстро проехала мимо меня. Меня очень испугал свет фонаря на стороне Венеции, когда я поехал к Сан-Травазо, мне показалось, что на меня падает пароход, моя гондола была без фонаря, и я мог бы совершенно пропасть. Добравшись наконец домой, я сбросил свое пальто и в одежде повалился на кровать, до такой степени был измучен[234].

Даже с поправкой на известное своеобразие гребца, такое использование гондолы все-таки было нетипичным и большая их часть функционировала в режиме извозчика или таксомотора. Стоянки гондол (каждой из которых руководил специальный распорядитель – gastaldo) были у пьяцетты, рядом с мостом Риальто, у вокзала – и у нескольких главных отелей:

Стоит только показаться иностранцу, как поднимается неимоверный крик десятков хриплых глоток:

– Гóндола, гóндола, гóндола!

Выйдя из гостиницы (тут же на пьяцетте), я подхожу к берегу и делаю знак. С радостным воем гондольер прыгает в гондолу и, как птица, подлетает ко мне. Сейчас же откуда-то из‐за угла дома вылетают: 1) здоровенный парень, роль которого – подсадить меня, поддержав двумя пальцами под локоть; 2) другой здоровенный парень, по профессии придерживатель гондолы у берега какой-то палочкой, – хотя гондола и сама знает, как вести себя в этом случае; 3) нищий – по профессии пожелатель доброго пути, и 4) мальчишка зритель, который вместе с остальными тремя потребует у вас сольди за то, что вы привлекли этой церемонией его внимание.

Я сажусь; поднимается радостный вой, махание шапками и пожелания счастья, будто бы я уезжаю в Африку охотиться на слонов, а не в ресторанчик через две улицы.

При этом, все изнемогают от работы: парень, который подсаживал меня двумя пальцами, утирает пот с лица, охает и, тяжело дыша, придерживает рукой готовое разорваться сердце; парень, уцепившийся крохотной палочкой за борт гондолы, стонет от натуги, кряхтит и всем своим видом показывает, что если в Италии и существуют каторжные работы, то только здесь, в этом месте; нищий желает вам таких благ и рассыпается в таких изысканных комплиментах, что не дать ему – преступно; а ротозей-мальчишка вдруг бросается в самую середину этого каторжного труда и немедленно принимает в нем деятельное участие: поддерживает под локоть того парня, который поддерживал меня.

Если вдуматься в происшествие, то только всего и случилось, что я сел в лодку… Но сколько потрачено энергии, слов, споров, советов и пожеланий. Четыре руки с четырьмя шляпами протягиваются ко мне и четверо тружеников, получив деньги, дают клятвенное уверение, что теперь, после моего благородного поступка, обо мне позаботятся и Святая Мария, и Петр, и Варфоломей!

Я говорю гондольеру адрес, мы отчаливаем, тихо скользим по густой воде и, после получасовой езды, подплываем к самому ресторану. Кто-то на берегу приветствует меня радостными кликами. Кто это? Ба! Уже знакомые мне: придерживатель гондолы, подсаживатель под руку, пожелатель счастья и мальчишка поддерживатель поддерживателя под руку.

Они объясняют мне, что слышали сказанный мною гондольеру адрес и почли долгом придти сюда, чтобы не оставить доброго синьора в безвыходном положении. Опять кипит работа: один придерживает гондолу, другой суетливо призывает благословение на мою голову, третий меня поддерживает под руку, а четвертый поддерживает третьего[235].

Сходное впечатление от действия добровольных помощников осталось и у петербургского балетоведа и балетомана В. Я. Светлова:

Какие-то оборванцы наперерыв стараются услужить вам: один поддерживает вас для чего-то особенно бережно под руку, другой выхватывает из ваших рук картонку, третий подсаживает в гондолу, четвертый держит ее за борт, уцепившись за него длинною палкой, на конце которой приделан крючочек. И все это делается с такою предупредительной любезностью, с такой ласковостью, что вам становится совестно предложить этим услужливым господам cinque centesime за их страдания. Однако если вы не догадаетесь этого сделать, то ласковость быстро сменится наглостью, и с вас прямо потребуют дань, ради которой собственно и старается весь этот люд[236].

Столь же соборным действием было и прибытие постояльца в отель:

Гондола тихо подплывает к мраморным ступеням, купающимся в воде. Толпа лакеев наверху уже высматривает жертву.

– Синьору конте угодно номер?..

– Номер для принципе! – кричат вверху.

– Апартаменты для его светлости! – подхватывается там и тонет под аркадами старого палаццо, обращенного в современный Отель, с буржуазным комфортом, против которого, кажется, протестует каждый камень этого дома.

Крайне смущенный всеми неожиданно обрушившимися на мою скромную голову титулами, выхожу из гондолы, но меня моментально подхватывает под руки швейцар и, точно стеклянную посуду, предает в другие руки…

– Я сам… сам пойду.

– Помилуйте… как можно… Господину графу отдохнуть нужно.

– Я вовсе не граф! – оправдываетесь вы.

– Виноват… Я не узнал принца… Готовы ли комнаты синьору принчипе? – кричит он.

– Помещение для его светлости во втором этаже! – отзываются оттуда[237].

20

Как и в других туристических городах Европы, венецианское гостиничное хозяйство делилось на три неравные части: крупные роскошные отели, преимущественно расположенные во дворцах, выходящих на Большой Канал; небольшие гостиницы, разбросанные по всему городу, и меблированные комнаты, сдающиеся посуточно – иногда с дополнительным пансионом. Последние опознавались обычно по небольшим белым запискам, выставленным в окнах; кроме того, особенно удачные варианты передавались через рекомендации знакомых[238].

При этом вообще итальянские гостиницы смотрелись не слишком выигрышно на фоне отелей в других европейских странах. В общем обзоре С. Н. Филиппов констатировал:

Гостиницы. В больших городах первоклассные, как и везде в Европе, хорошо устроены, но не отличаются особой чистотой. Второклассные прямо грязны. В общем, и те и другие скорее недороги. Комнаты везде можно иметь от 2–3 лир. Пансион: 5, 6, 7 до 10 л. Следует уговариваться заранее обо всем и тщательно проверять подаваемые счета. Служат: официант, девушка и коридорный, или факкино.

«Чай». Нужно помнить, что «на-чай» играет в И<талии> большую роль всегда и везде. 20–50 чентезими открывают часто двери, которые, кажется, не отворяются. Этого не следует забывать[239].

В отличие от многих других городов в Венеции не было специфических русских отелей (за единственным исключением, о котором ниже): список рекомендаций европейского Бедекера и его русского аналога совпадает практически в деталях. Оба они начинаются с Hotel Royal Danieli (Riva degli Schiavoni). Наш путеводитель описывает его так: «Близ дворца Дожей. Свое почтовое отделение и железнодорожная касса. №№ от 5 до 20 л. Стол: 1½, 4 и 6 л.»[240] (в последнем случае предполагается отдельная стоимость завтрака, обеда и ужина). Здесь, например, останавливались памятные нам путешественники, сперва неудачно прятавшие папиросы от таможенников, а позже едва не свалившиеся в воду на вокзальной пристани:

Мы причалили немного ниже Пьяцетты, где лев св. Марка блестел в туманной вышине, в то время как на часовой башне большие чугунные мастеровые из венецианского цеха, как и в старину, выбивали молотами в большой колокол три часа ночи, и весь изумительный фасад палаццо Дожей еще вычурнее, еще фантастичнее в ночной тишине вырисовывался перед нами. В тускло освещенном вестибюле отеля, бывшего когда-то роскошным дворцом, где дежурный консьерж устало дремал, мы, горячо поблагодарив за внимание, расстались с нашим любезным спутником[241].

Здесь же селились официальные лица – так, дипломат и коллекционер М. С. Щекин, прибывший в Венецию в поисках старинных картин, но не манкировавший и службой, сообщал своему приятелю: «<…> завтра приезжает сюда Посол, провожая семью в Карлсбад и остановится, кажется на несколько дней в Danielli, куда он мне сказал зайти к нему в Субботу»[242]. Отель «Даниэли» был единственным, который смог припомнить Вячеслав Иванов (никогда в нем, кажется, не живший), когда в 1924 году, чудом вырвавшись из СССР, он добрался с двумя детьми до Венеции: «Единственная гостиница, которую помнил отец, – „Даниэли“, роскошный отель, поселиться там было бы крайне неразумно. Но, к счастью, свободных мест не оказалось. Нас направили в маленький пансион по соседству, там нам удалось снять номер, да еще и под окнами нашими спели серенаду. Словом, началась новая жизнь. <…> В Венеции мы пробыли несколько дней, потом уехали в Рим»[243].

Здесь же в 1946 году останавливалась З. Шаховская:

Десять дней отдыха в Венеции. Англичане поселили меня в блестевшем золотом отеле «Даниэли», в котором останавливались Жорж Санд и Шопен. На Лидо, в роскошном дворце пианист, князь Чавчавадзе, муж Елизаветы де Бретей, давал концерт. Собралось общество, о котором после 1940 года, казалось, уже забыли. Дамы в длинных платьях, сияние драгоценных украшений. Среди них я в поношенной военной форме, напоминавшей об увиденных за последние годы несчастиях и страданиях, чувствовала себя неловко… Ничто не способно изменить мир, но иногда жизнь оставляет приятное впечатление…[244]

Сопоставимым с ним по роскоши и цене был Hotel de l’Europe: «Дворец Giustiniani на Больш. Канале, близ Calle del Ridotto. №№ от 5 до 8 л. Стол 1½, 4 и 6 л.». Эта гостиница была не слишком популярна среди русских путешественников (по крайней мере тех, кто брался после за мемуары). В 1913 году здесь останавливался Л. С. Бакст[245], в 1925‐м – В. Э. Мейерхольд (отсюда он писал Вяч. Иванову на фирменном бланке отеля: «Дорогой Вячеслав Иванович, вот и мы в Италии (приехали сюда 10-VII). Напишите нам (Venezia fermo in posta, V. Meyerhold-Reich) как Вы поживаете, долго ли пробудете в Риме? Мы будем в Риме в двадцатых числах этого месяца. Застанем ли мы Вас в Риме? Нам бы очень хотелось с Вами повидаться»[246]).

«Grand Hotel. Дворец Ferro. На Больш. Кан. №№ от 5 л. Стол: 1½, 3½ и 5 л. Пансион от 12 л.» Здесь в 1902 году жили С. В. Рахманинов с молодой женой, которая много лет спустя вспоминала: «Приехав в 11 часов вечера в Венецию, я была поражена тем, что, выйдя из вагона и пройдя вокзал, мы прямо сели в гондолу. Остановились мы очень шикарно в Гранд-Отеле на Канале Гранде. Боже мой, как все это было хорошо и красиво. Луна, пение, раздававшееся с гондол. Как хорошо поют итальянцы! Я была в восторге»[247]. Здесь же Тэффи поселила героиню своей венецианской юморески: «Извините, вы, кажется, русская, так скажите, пожалуйста, как дешевле проехать в Гранд-д’отель – тудою или сюдою, потому что мы с мужем приехали из Житомира и ничего себе не понимаем»[248].

В Grand Hotel Britannia («Двор. Tiepolo. На Больш. Кан. №№ от 5 л. Ст.: 1¾, 3½ и 5–7 л. Панс. без комн. 9 л.») останавливалась польская писательница М. Конопницкая, запечатлевшая выразительную картину чекаута:

Была еще ночь, ветреная, бурная ночь, когда мы покидали «Отель Британия», его лифт, который никогда не работал, его жареные сардинки, его неопределенные супы и заставлявшие призадуматься счета.

Я никак не представляла себе, что столько достойных людей беспокоятся, заботятся здесь о нас, жертвуя собой для нашего блага.

Только сейчас, увидев на лестнице весь штаб служащих отеля и целую армию факино с смело или более робко протянутой за чаевыми рукой, я поняла свою неблагодарность и неопытность.

Время было самое подходящее, чтобы реабилитировать себя и признать великодушие этих людей.

Вот швейцар, которого, что бы о нем ни говорили, можно было видеть трезвым между восемью и девятью утра. Вот номерной, он ботинок моих, правда, не чистил никогда, но зато каждое утро вертел их в руках, улыбаясь и покачивая головой. Вот пожилой гарсон с салфеткой, на блюде у которого лежали всегда какие-то четвероногие и безгрудые цыплята, а вот и второй, который не далее как вчера щедро облил меня соусом.

Вот почтенный факино, спавший обычно в воротах на солнце, а вот его коллега, который видел меня всегда, когда я выходила и возвращалась, вот еще слуга, глядевший как-то раз на меня, посвистывая, когда я не могла открыть ключом дверь, и еще один, который неделю тому назад объявил мне, что будет дождь. Как не одарить их всех, как не наградить за услуги?

И я одаривала их, и в порыве чувств протянула руку даже к деревянному негру, который стоял на повороте лестницы и держал над головой лампу.

К чести рода человеческого я должна сказать, что негр этот оказался бескорыстным и, ничего не взяв, продолжал улыбаться мне, обнажая коренные зубы[249].

Здесь же, впрочем (что хорошо иллюстрирует местный демократический дух), останавливался представитель правящей династии России, давний и преданный поклонник Венеции, поэт К. Р.[250]: «Проведя здесь в Мюнхене дня два, мы на такой же срок съездим в Гмунден к старушке Королеве Ган<н>оверской, сестре моей матери; сын Королевы женат на сестре нашей Императрицы. Это милейшее семейство. В первых числах октября думаем быть в Венеции (Albergo Britannia) и проживем там дней пять, приблизительно числа до 10-го»[251].

Гораздо большей известностью пользовался отель Bauer-Grünwald (на некоторое время принимавший имя Grand Hotel d’Italie-Bauer: «На Campo S. Moise. Больш. Кан. Новая Готич. постройка с садом, рестораном и террасой. №№ от 3½ л. Ст.: 1½, 3½ и 5 л. Панс. от 10 л.». В частности, весной 1891 года здесь останавливались А. П. Чехов и А. С. Суворин. Название отеля было упомянуто лишь в чеховской записной книжке («22-го вечером приехали в Венецию Hotel Bauer»[252]) – сами же его реляции в письмах, непривычно восторженные, посвящены почти исключительно городу.

Интерьеры отеля мельком упоминает навещавший там Чехова Д. С. Мережковский: «В отделе Бауер, в длинном Суворинском салоне с зеркалами без рам и с обычными венецианскими люстрами, мы пытались пить невкусный чай. Но скоро переходили на золотистое фалерно»[253]. В один из этих визитов произошел пустяковый диалог, неожиданно запечатлевшийся в истории: 25 марта (ст. ст.) Чехов, описывая прелести венецианской жизни, сообщал родным: «Одним словом, дурак тот, кто не едет в Венецию. Жизнь здесь дешева. Квартира и стол в неделю стоят 18 франков, т. е. 6 рублей с человека, а в месяц 25 р., гондольер за час берет 1 франк, т. е. 30 коп. В музеи, академию и проч. пускают даром. В десять раз дешевле Крыма, а ведь Крым перед Венецией – это каракатица и кит»[254]. На следующий день он поправлялся: «Вчера, описывая дешевизну венецианской жизни, я немножко хватил через край. Виновата в этом г-жа Мережковская, которая сказала мне, что она с мужем платит столько-то франков в неделю. Но вместо неделю читай в день. Все-таки здесь дешево. Здешний франк здесь то же, что в России рубль»[255]. Б. Зайцев, хорошо знавший Мережковских, комментировал много лет спустя:

На почве восторга Чехов в одном письме даже занесся, но не по своей вине. Сбила его Зинаида Николаевна Мережковская. Видимо, в юности она так же все путала, как и в старости, в Париже.

Ясно видишь, как она, ленивая и слегка насмешливая, со своими загадочно-русалочными глазами, покуривая папироску, вяло тянет:

– Да, здесь все дешево… Мы за квартиру и стол с Дмитрием платим… Дмитрий, сколько мы платим?

– Зи-и-на, восемнад-цать франков!

– Слышите, Чехов… Ну, вот вам. Восемнадцать франков. Разве это дорого?

Возможно, Мережковский разговаривает в это время с Сувориным и не слышит, как она добавляет Чехову, которого считает немножко тюфяком и провинциалом:

– Восемнадцать франков в неделю… совсем недорого. Чехов поверил, и хотя сам платил вовсе недешево, отписал в таком духе сестре в Москву. Но на другой день пришлось поправлять[256].

Парадокс заключается в том, что Мережковские, на тот момент крайне стесненные в средствах, вполне могли обходиться 18 лирами в неделю (конечно, без пансиона[257]) и на фоне их быта размашистое житье Чехова и Суворина смотрелось более чем импозантно. «А хорошо было тогда, в отеле Бауер, за фалерно! С какой радостью я вспоминаю то время!» – писала Гиппиус последнему три года спустя[258]. В этом же отеле Чехов поселил героев своего рассказа, начатого еще до поездки и законченного к 1893 году[259].

В том же «Бауэре» останавливались Е. Марков[260], М. С. и О. С. Соловьевы с сыном, И. Бунин, В. Злобин, З. Шаховская (во время второй поездки в Венецию) и др.[261] Местный ресторан осуждал герой повести В. Немировича-Данченко «Русский художник в Венеции»: «Ресторан Бауэра в Венеции тогда считался лучшим и, во всяком случае, самым громадным. Теперь я никому не посоветую там есть: долго, дорого и не важно. Лакеи – министры. Не подают, а милости оказывают, и притом на три четверти немцы. Стоит для этого ехать в Венецию!»[262]

Сам протагонист этой повести жил в Grand Canal Hotel et Monaco – «На Больш. Кан., вход с Calla Vallaresсo, близ пароход. прист. Св. Марка. №№ от 3½ – 4 л. до 10 л. Ст.: 1, 3½ и 5 л. Панс. от 10 до 20 л.». Там же останавливалась в один из венецианских визитов врач, писательница и покровительница русских эмигрантов О. Ресневич-Синьорелли, хотя позже предпочитала ему более экономичную альтернативу: «Венецию я знаю мало. Она дороговата. Я когда-то остановилась две ночи в Hotel della Stazione. Два года тому назад была две недели в Hotel Monaco, около S. Marco, на Canal Grande, и платила за комнату 25 лир. Hotel della Stazionе, конечно, гораздо дешевле и удобен тем, что на двух шагах от станции и у остановки парохода по Canal Grande»[263]. Этот же отель указывал в качестве обратного адреса один из представителей «русской колонии» в Венеции П. Л. Ваксель[264] – выдающийся коллекционер и полиглот.

Не значился в основных путеводителях, но был популярен у русских путешественников отель «Виктория» («Pal. Molin, in the heart of the city», – локализует его Бедекер[265]). В частности, там поселились А. Белый с А. А. Тургеневой: «Скоро мы закачались в гондоле; остановились в отеле Виктория; открыли окно и любовались долго картиной из окна <…>»[266]. И он же – в мемуарном отрывке:

У подъезда отеля: под старой, резною, изогнутой дугами дверью; и дверь – распахнулась; канал ослепительно вспыхнул рыбёшками света; стоял на пороге отеля лакей в синем фраке и в белых перчатках; повел коридором по мягким коврам, по холодной, цветущей мозаике камня:

– «Вам комнату?»

– «Комнату».

Край ослепительно белой смеющейся залы мелькнул завитушчатым потолком и чернеющей мебелью стиля барокко; мы смутно увидели: столики, столики; и за одним, точно палка, застыл седоусый француз. Нам открыли дверь комнаты стиля ампир.

Принесены чемоданы; на столике в чистых салфетках горит серебром «Thé complet». Мы подходим к окошку, открыв доходящие до полу двери, и – ночь пролилась из лагун: янтареющим месяцем; в месяце встали узоры домов и бока неживого палаццо.

Мы долго и молча стояли, просунувшись в месяц, ходивший за тихой стеной над… пятнадцатым веком[267].

Гораздо больше хлопот, судя по всему, доставил персоналу той же гостиницы другой визитер, И. К. Альфред-Быковский:

Нам рекомендован был роскошный Hotel «Victoria», к которому мы подъехали на гондоле (лодка). <…>

В воздухе моросило; с неба падала какая-то пронизывающая нас жидкость.

Было холодно и в номере «Victoria».

Моему спутнику нездоровилось, и я позвал слугу (факкино, facchino), который затопил камин ветками апельсинного дерева; он принес несколько веток…

Камин задымил; минуты три спустя комната наполнилась едким и удушливым дымом; мы выражали, как могли, свое негодование; факкино (facchino) уверял нас, что «все это» пройдет, но «все это» не только не проходило, но продолжало увеличиваться; тогда мы, послав ему вдогонку несколько коротких, но крепких слов, которыми так богат наш великолепный русский язык, бежали из номера, и только в читальне несколько успокоили свои расходившиеся нервы[268].

Здесь же в свой приезд в Венецию останавливался В. Я. Брюсов[269]. Нет в путеводителях (кроме всезнающего Бедекера) и упоминаний об отеле «Кавалетто» (рядом с пьяццей Сан-Марко, комната от 2 лир, пансион от семи) – между тем, как минимум двое из наших информантов прожили там по нескольку дней:

Я в Венеции! Я со своей возлюбленной Атей – в Венеции! Атя четыре года назад уже побывала здесь, но то было в обществе своей сестры и в атмосфере какого-то взбалмошного пикника. Теперь же по ее сияющему лицу я вижу, до чего она сознательно все воспринимает, до чего в унисон бьются от восторга наши сердца…

Остановились мы по рекомендации наших родных в «antico Albergo Cavaletto», стоящем на берегу небольшой водяной площади (бассейна) как бы в кулисах самой Пьяццы Сан Марко.

Как только наши вещи были внесены в номер, так мы, ничего не распаковав, побежали на эту площадь[270].

За несколько лет до этого в том же отеле жил М. В. Нестеров, познакомившийся по пути в Венецию при комических обстоятельствах с харьковским помещиком и его дочерью:

Вещи наши вынесли, уложили в гондолу, и мы каналами поехали в другой конец города, где помещается избранный нами отель «Кавалетто».

Наш гондольер не был молодой гондольер, он не был весел и не пел, тем не менее мы чувствовали себя прекрасно. Была тихая южная ночь, и звезды, и месяц, и тихие улицы, еле освещенные фонарями, бесчисленные мосты – все это было ново и поэтично. Чувствуешь себя, как в опере. Впечатление это еще более усиливается, когда в тишине где-то послышалась серенада. На мосту покажутся тени, затем снова звуки, приятный тенор кому-то не дает крепко уснуть. Хорошо…

Наконец «Кавалетто». Нас встретили, проводили по комнатам, я поместился с папашей своей дочки, а дочка поместилась номера через три.

Утром, напившись кофе, пошли на пьяцца (площадь) Сан-Марко, которая почти рядом[271].

Одним из самых популярных среди туристов из России был Grand-Hotel Luna, также располагавшийся недалеко от пьяццы («№№ от 3½ до 6 л. Ст.: 1½, 3–4 и 5–7 л. Панс. от 10 л.»). В рассказе З. Гиппиус «Луна» вскользь описываются интерьеры его номеров: «В „Luna“ Степана Марковича провели к лифту и подняли чуть не к небесам. <…> Войдя в первую комнату – салон, – Вальцев невольно съежился, он дня не мог бы тут прожить – везде золото, дешевая, видная роскошь, неуютно, неприятно и, должно быть, очень дорого. Только из окон был, вероятно, хороший вид с высоты»[272].

Из участников нашей антологии там жили И. Н. Донской-Болотников («Отель „де ла Луна“ принял нас в свои объятия, и, поужинавши, мы уснули крепким сном»[273]), С. Заяицкий, П. Перцов, С. Соловьев («В отеле Luna / И днем всё тихо и темно, / Как под водой»)[274]. Впрочем, несколько его постояльцев (путешествовавших вместе) остались им не слишком довольны:

Гостиница Hotel Luna мне еще незнакомая (рекомендовали в Москве Поленовы). Взяли две комнаты. Спустились вниз в столовую. Пусто. Только в углу какой-то долговязый господин кончает ужин. Батюшки, знакомый – синьор Рота, наш знаменитый московский баритон.

Он тоже очень похвалил отель. Поужинали, Рота пошел скоро спать, а мы, конечно, неудержно побежали к св. Марку, тут же рядом, только шмыгнуть под арку Прокураций. И долго-долго блуждаем по Piazza и Piazzetta, любуемся в полутьме Марком, лоджеттой, porta della Carta…

Сильно устали и пришли спать, но – боже! – что за номера! Сырость отчаянная. Все мы были непривередливы, но белье было буквально насквозь мокрое, и мы не знали, как лечь в эти болота-постели. Мы всю ночь полуспали, утром пошли искать другую гостиницу.

У Даниеля, к сожалению, подходящих номеров не нашли. Пошли дальше по Riva и тут облюбовали простенький Hotel Sandwirtt (позднее, «Аврора»). Хозяин гостиницы был очень симпатичный старичок-тиролец, Herr Sandwirtt, он очень нам понравился, и мы сразу подружились. Он отвел нам прекрасные комнаты в бельэтаже с балконом на Riva (с этого балкона Серов написал свой превосходный этюд Венеции, который в моем собрании)[275].

Венецианская гостиница, специализировавшаяся на обслуживании русских путешественников, называлась Hotel Bellevue et de Russie: путеводитель Филиппова, наскоро перечислив все, названные нами выше, около нее одной делает пометку: «Единственная, находящ. на площади С. Марко, – Бельвю, недорогая и порядочная»[276]. Вряд ли с ним бы согласился ее прихотливый постоялец, уже знакомый нам А. Н. Маслов-Бежецкий:

Гостиница «Belle vue» была устроена по общепринятому образцу. Вход, оснащенный электрическим шаром, и выходящий на сравнительно широкую улицу, т. е. около трех сажен ширины. Швейцар в какой-то ливрее, с голодным и тоскующим взглядом; узкая деревянная лестница, бюро отеля в квадратную сажень с исхудалым молодым секретарем и торчащим около него мальчиком в жокейской шапке; «salon de lecture», тоже ничтожных размеров с разбитым пианино и с небольшим столом, на котором разбросаны газеты и несколько старых путеводителей; наконец, горничные в белых передниках и чепчиках… Одним словом, все то, что вы встречаете повсюду за границей.

Какую бы вы маленькую комнату ни наняли, как бы скромны ни были ваши требования, вам все равно будут служить трое: лакей во фраке, коридорный в неопределенном костюме и горничная в белом чепчике. Только что вы вошли в ваш номер – швейцар и еще какой-то человек без названия с здоровыми мускулами и в бедной одежде втаскивают ваши вещи; оба они страшно суетятся над развязыванием и установкой вашего чемодана или сундука. Потом входит лакей во фраке и спрашивает вас: «не угодно ли вам чего-нибудь», потом коридорный вырывает у вас какую-нибудь часть вашего платья; иногда даже срывает насильно с вас брюки и тащит их чистить; потом лезет горничная со всякой посудой; все вас спрашивают «не надо ли вам чего-нибудь», хотя это «им» надо «что-нибудь», а не вам; все вам желают доброй ночи или чорта в ступе и уходят от вас с такой очаровательной улыбкой, что вы непременно должны им дать что-нибудь на чай. Одним словом, это какой-то ходячий, живой «чайный прибор» (?). Я поставил вопросительный знак, потому что, право, сам не знаю, удачно ли это сравнение. Но дело не в сравнении, а в том, что нищенское вымогательство все более и более развивается в больших городах западной Европы, и скоро сами хозяева отелей будут просить на водку у своих клиентов. В особенности же это должно появиться в Венеции, где из ста двадцати тысяч жителей – одна четверть нищие. Я забыл сказать, что два раза на переезде от вокзала до гостиницы, первый раз – когда я садился в гондолу, и второй – когда я вылезал, ко мне подходили нищие с протянутой рукой и с обычными «la carita, signor! Per amor di Dio, signor!».

Синьор Инсенги отвел мне небольшую комнату, выходящую окном на улицу четырехаршинной ширины, так что можно было видеть все, что делается в противоположном доме.

Когда я зажег свечу и осмотрелся, то первое, что мне бросилось в глаза, это было большое объявление от хозяина гостиницы, своею суровостью и определенностью напоминающее эдикты совета Десяти. Сначала в объявлении расхваливалась гостиница, устройство и обстановка номеров, способности прислуги, отличный вид на площадь св. Марка и т. д. Затем говорилось, что в ресторане отеля можно получить всевозможные яства и напитки в свежем и вкусном состоянии и за умеренную цену; общий обед в шесть часов вечера и т. д. Затем следовало ядовитое предостережение, что всякий из путешественников, замеченный в уклонении от табельд’ота в гостинице, обязуется платить от одной до двух лир дороже за комнату[277].

Компания русских гидов, обслуживавших организованные экскурсии (подробнее см. далее), предпочитала отель Albergo Leone Bianco, которого не знает даже Бедекер. Б. Грифцов, назначавший рандеву В. Стражеву, писал: «Быть может письмо это найдет тебя лучше, чем я ища тебя на Piazza и ты найдешь нас в Albergo Leone Bianco, что сейчас же позади прокураций, camera № 9. До пятницы пребудем здесь»[278]. Там же Е. Муратова (тесно связанная с этим кругом) ждала приезда из Москвы В. Ходасевича, о чем сама вспоминала много лет спустя: «Затем встреча в Венеции на лестнице отеля „Leone Bianco“. Я „танцовщица“, Владислав лечится от туберкулеза в Нерви»[279]. Она же вспоминала о встрече с Грифцовым, который приходился ей кузеном: «Проездом я была в Венеции. Однажды утром я слышу за стеной, в соседнем номере гостиницы „Leone Bianco“, знакомый голос. Я ужасно обрадовалась. Боря приехал из Москвы в Италию. Был гидом, водил русских туристов, позднее к нему присоединился поэт Владислав Ходасевич, которого он очень ценил»[280].

Некоторые из путешественников, особенно рассчитывавших на пляжи и купание, предпочитали жить на Лидо, где был один большой и роскошный отель Exelsior[281] (с 1900 года конкуренцию ему составлял Grand Hotel Des Bains) и множество небольших и непримечательных гостиниц, расположенных вдоль береговой линии. В одной из них поселился Л. Андреев с женой и сыном, о чем в своей обычной манере рассказывал матери:

Милая моя маточка, вот мы и в Венеции, подвинулись немножко к дому. Приехали мы вчера утром, и оказалось, что погода тут размокропогодилась, совсем ненастье, дождь и ветер в хвост. Долго мы искали гостиницу, и наконец устроил нас Господь в двух комнатках, похожих на небольшие ватерклозеты – но зато на Лидо, где кроме нас живут все остальные – тоже аристократы и грахфы. И хотя дождь шел главным образом наружи, в наших клозетах так сыро, что утром сегодня, когда я встал с постели, Анна меня выжимала. Кроме того, Анна вчера потеряла квитанцию от вещей, а в вагоне мы забыли машинку, но и она, дьявол, и все остальное нашлось, а то вчера под голову я клал две лиры пятьдесят чентезимов. <…> Вчера в пансионе нашем на обед давали маслины с засахаренными яблоками и сардинки со свежим апельсином, и Анне очень понравилось, я тут же за столом разрыдался и вообще долго катался по полу. Подает нам кушанья (они это так называют) сам диретторе, господин красоты неописанной, изящества невыразимого, ума необъятного; одет он в черный сюртук с талией и борода у него такая, что так бы вцепился в нее обеими руками и не выпустил. Ко мне он относится, как к младшему сыну. А сама синьора диретрисс председательствует за столом, сама говорит, а сама так и смотрит в рот, сколько взял; и слышно, как шепчет: чтобы ты подавился, сукин сын. А портье изучает языки, уже изучил семь языков, в том числе и русский по самоучителю. Знает по-русски две фразы: «Бог есть на земле» и «Скажите, казначей дома? – Нет, казначея нет дома»[282].

Конечно, приведенный список венецианских отелей не только не является исчерпывающим, но даже не приближается к нему: у нас, например, нет никаких сведений (за исключением простого упоминания) о гостинице Albergo Ferrari Bravo, где жили экскурсанты из группы И. М. Гревса[283] и Casa Kirsche, где останавливался И. Грабарь[284]; мы ничего не знаем об Hôtel Belvedere, где летом 1899 года Вяч. Иванов и Л. Д. Зиновьева-Аннибал скрывались от ревнивого мужа последней[285]; очень мало нам известно об Hotel Neumann, где жили Блок с женой[286] (характерно, что в принадлежавшем им бедекере помечены две другие гостиницы[287]) и т. д.

Иные путешественники, особенно в 1950‐е годы, вообще предпочитали останавливаться еще на материке – так, К. Померанцев, путешествовавший по Европе на двух колесах, выбирал себе отель в районе Местре: «Несись же, мотоцикл! Несись во въедающийся в глаза, в уши, в рот, в каждую пору венецианский блеск. Несись! Взрывай этот мир, сметай его сытое благополучье! Остановился, как прошлый раз, сразу же при выезде с автострады, за десять километров от Венеции: просто и дешево. В самой Венеции больше для благополучных: звездочки и комфорт. Горячей воды в комнате не было и мотоциклетный загар пришлось смывать химическим порошком „Омо“»[288].

Дополнительную сложность этой области придает взаимное аффилирование гостиниц и ресторанов: так, среди финансовых бумаг Брюсова хранится счет на бланке Orientale cappello nero, где отмечено трехдневное проживание в номере 41, две чашки кофе и какие-то неразборчивые мелочи[289]. Отеля такого в венецианском реестре нет, но есть кафе Capello Nero, имевшее общий вход с уже известным нам отелем Bellevue: «Хозяин кафе оказался в то же время и владельцем гостиницы, которую прежде, как говорят, держала какая-то немка из Австрии. Новый патрон хотя и был вежлив к путешественникам, но в то же время имел вид суровый и мрачный. Таковы почти все содержатели отелей, которых мне приходилось наблюдать в Северной Италии; все они мрачны, все куда-то торопятся, вследствие чего и имеют вид несостоятельных должников»[290].

21

Кстати, о ресторанах. Русский турист в массе своей гурманом совсем не был, да и Венеция (как и Италия вообще) отнюдь не воспринималась как место, располагающее к чревоугодию. По большей части приезжие столовались там же, где и жили: это считалось само собой разумеющимся, и даже предполагалось, что владелец отеля может слегка уступить в цене комнаты, чтобы наверстать упущенную прибыль за табльдотом. В тех (кажется, не слишком частых) случаях, когда путешественника это не вполне устраивало, причины скорее были социального плана, нежели гастрономического. В эпистолярных венецианских сетования З. Гиппиус нет ни слова про качество еды – а только про соседей по завтраку: «Есть и здесь, как везде, свои мрачные стороны, а именно: табльдот. Мучительнее и нелепее этой выдумки я ничего не знаю. В былое время, когда люди не сторонились так друг друга… Теперь же это ужасно. Ни одного русского. Все мучительно-гранитные англичане, которых я теперь ненавижу. Один в особенности: ест медлительно и засовывает в рот вилку до самой рукоятки»[291].

В тех случаях, когда качество провизии решительно не устраивало, можно было попробовать сменить место трапезы. А. Н. Бежецкий, в номере гостиницы которого висело особое предупреждение, обещающее штраф в 1–2 лиры тем, кто станет манкировать общими обедами, решил все-таки нарушить это предписание:

Помня угрозу хозяина отеля, я отправился предварительно в его кафе завтракать, но там мне дали такое скверное молоко к кофе, что я поклялся более сюда ни ногой, тем более что в этом кафе, на большом столе, нагруженном провизией, рядом с земляникой стояла сырая рыба, отбивавшая своим запахом весь аппетит. Я, впрочем, скоро разыскал другой ресторан тоже поблизости, принадлежащий содержателю отеля «Italia», австрийцу Гринвальду, где питаются все иностранцы[292].

Большинство путешественников либо не упоминают еду вовсе, либо ограничиваются проходным замечанием: «Шумный ужин с неизбежными макаронами, веселые лица итальянцев, прислуживающих за столом, пение „Santa Lucia“ – все весело, все хорошо!»[293] или «Завтракали в кухмистерской средней руки с вином за 2 фр.»[294] – лишь редко снисходя до надменной похвалы: «…Я должен сказать, что богатым немцам далеко до нищих итальянцев по части кухни и, вероятно, именно потому, что последние такие нищие. Так есть, как я ел тут и за такую цену, я в Германии нигде не ел. Но и дешевизна же тут, просто невероятно»[295]. Собственно, большая часть рекомендаций по гастрономической части весьма расплывчаты и лишены имен собственных: «В центре, около Piazza S. Marco, на одной улице есть целая серия очень хороших и дешевых маленьких ресторанов. Не помню названия улицы и ни одного из ресторанов, но Вы можете справиться в каком-либо из тех многочисленных магазинов, где продаются бусы. Меня туда отправил один такой старичок-продавец»[296].

Более того, достаточно частый мотив в венецианских травелогах – ощущаемое тонкой душой путешественника жгучее противоречие между многовековыми декорациями и низменной прожорливостью туристов. Иногда это встраивается в общие ламентации по поводу упадка нравов («Но времена меняются: там, где прежде жила Дездемона, теперь открыт ресторан; где жил Отелло – торгуют стеклом, на мосту Риальто и около него разбросаны дрянные балаганы, в которых торгуют всяким скарбом; дворцы патрициев испещрены крикливыми вывесками и банальными рекламами; воды, былые зеленоватые воды каналов, не исключая Большого канала, наполнены разной вонючей ветошью и отбросами…»[297]); иногда – представляется отдельным огорчением:

Кто ходит теперь по пустым гулким залам? Кто ломает бледные руки под сказочными плафонами Тинторетто? О чем задумались усопшие дожи на почерневших холодных полотнах? Кто, опьяневший от стонов и крови, разыгрывает странные мистерии в той комнате, которая так не удовлетворила туристов? Но время ли помнить об этом в уютной каменной зале площади St. Marco, обращенной во всемирный ресторан.

У тонких колонн упраздненной Прокурации рядами белые столики. Звенят венецианские рюмки, шмыгают лакеи, гудит легкомысленный улей веселых гостей. Пьют, смеются, напевают, посылают через столики цветы и немые вопросы. И в ответе качаются разноцветные страусовые перья, шуршат оборки шелковых юбок и скрещиваются на миг опьяненные взгляды, а ночь нежна и равнодушна, как продажная ласка чьих-то красивых спокойных рук[298].

Это же зрелище столиков на пьяцце возмутило другую нашу свидетельницу, дочь Л. Андреева:

Мы спустились на площадь, являвшуюся самым большим сухим пространством города. По сторонам ее расположены были многочисленные кафе и рестораны с выставленными на панель столиками. «Все-таки в еде есть что-то безнравственное, – подумала я, – такое низменное занятие! И неужели нельзя обойтись без нее? Вокруг такая красота, а эти люди с плотоядным блеском в глазах, с лоснящимися от жира губами, жуют, глотают, обсасывают кости цыплят с единственной заботой наполнить свои бездонные желудки – какая гадость![299]

Приятным исключением на этом фоне выглядел И. Ф. Анненский, подробно описывавший в письмах домой свои гастрономические впечатления:

Набегавшись часам к 4–5, идем в какой-нибудь скромный ресторан. Тут кормят плоховато, но сытно и дешево. На первое кушанье я беру обыкновенно суп con piselli, т<о> е<сть> с горошком и рисом, в него прибавляют еще целое блюдечко тертого сыру… На второе беру Costoletta alia Milanese или Vitello (телятина). За обедом пью местное вино с водой и заедаю скромный обед кусочком сыру. Вот и все[300].

Это подтверждается записной книжкой с тщательно зафиксированными расходами, которую он вел в путешествии. Так, среди трат дня, предшествующего этому письму, значится «сaffe nero» (35 чентезимо), «zuppa a piselli» (40), «filetto al Madera» (80), «formaggio parmegiano» (20), хлеб (5) и вино кьянти (75)[301].

Что касается последнего, то снисходительность туриста к местным напиткам простиралась обычно дальше, нежели к местной пище. Чрезвычайной редкостью был убежденный трезвенник, наподобие В. Р. Менжинского, будущего председателя ОГПУ, а на тот момент – скромного интеллигента, начинающего прозаика: «Петербуржцу естественно вспоминать своих и писать письма в стиле Пал Палыча <Конради>, т. е. написать целую страницу и ничего не сказать. Впрочем, я веду дневник: 30-го утром пил цитронад со льдом на площади Св. Марка, в 4 часа – на Лидо; в 8 часов – перед мостом вздохов и пр.»[302]. Другой крайностью выглядел И. Бунин, фраппировавший венецианских официантов своей требовательностью по части напитков: «Италию впервые в Венеции увидал. Почему-то на вокзале стал требовать разного вина. Принесут бутылку, а я другого хочу попробовать, получше. Бутылок двадцать принесли. А я всё говорю „ancora“. Весь стол заставили, бегают, обалдели совсем, ничего не понимают. Потом начали хохотать, как сумасшедшие»[303]. Классический же турист хоть и не без оговорок, но снисходил к продукции местных виноделов: «Сидим на веранде у моря и пьем холодное „асти“»[304]; «Читаю только итальянские газеты, пью только итальянское вино. Газеты скверные, вино – тоже. Цена вину – от 50 сент. до 1 лиры за ½ литра. Красное лучше белого»[305] и т. д. Иногда желание продегустировать аутентичные напитки встречало почти непреодолимые трудности в форме языкового барьера:

Незнакомый сиплый голос говорил:

– Русским языком я тебе говорю или нет: принеси мне лампадочку вермутцу позабористее.

Голос слуги при кабинках – старого выжженного солнцем итальянца-старика в матроске (я его видел раньше) отвечал:

– Нон каписко.

– Не каписко! Чертова голова! Не каписко, а вермут. Ну? Русским языком я тебе, кажется, говорю: вермуту принеси, понимаешь? Винца!

– Нон каписко.

– Да ты с ума сошел? Кажется, русским языком я тебе говорю… и т. д.

– Слушайте! – крикнул я. – Вы русский?

– Да, конечно! Кажется русским языком говоришь этому ослу…

– На них это не действует… Скажите ему по-итальянски…

– Да я не умею.

– Как-нибудь… «прего, синьоре камерьере, дате мио гляччио вермуто»… Только ударение на у ставьте. А то не поймет.

– Ага! Мерси. Эй ты смейся, паяччио! Дате мио, как говорится, вермуто. Да живо!

– Субито, синьоре, – обрадовался итальянец.

– То-то брат. Морген фри[306].

Путеводитель Лагова рекомендовал рестораны Savoy Restaurant et American Bar («C сев. – зап. стор. площ. Св. Марка. Французск. кухня. Завтр. – 3 л. Обед – 4 л.»), Bauer Grűnvald («На Calle Larga Ventidue Marzo (ряд. с гост. Италия). Веранда. Немецк. пиво») и Academia («Удобен для посещающих Академию художеств. Простой»[307]). Путеводитель Филиппова тоже советует Бауэра, а также «Пильзен, Нейман, Капелло-Нэро»[308] («Нейман» – это, вероятно, Hotel Neumann, где жил Блок, а «Капелло-Неро» – несомненно Capello Nero, где останавливался Брюсов).

Близки к этому были рекомендации В. Немировича-Данченко, который, впрочем, ресторан Бауэра не любил (выше мы приводили его отзыв): «Хотите есть хорошо, дешево и весело, идите в чисто итальянские рестораны: на Мерчерии в Capello Nero, в Vapore[309], за площадью св. Марка в Citta di Firenze. Хотите платить дороже, ступайте, тут же, под Прокурациями, к Квадри – у него на стенах кстати картины величайших мастеров!»[310]

Названное последним кафе Квадри – одно из трех знаменитых кафе, располагавшихся на пьяцце – Florian, Aurora, Quadri и единогласно рекомендуемых путеводителями. В русской литературе больше всего повезло первому из них – не считая отдельной новеллы в цикле И. Эренбурга «Условные страдания завсегдатая кафе»[311] и россыпи поэтических упоминаний, учтенных в нашей антологии, оно запечатлено – хоть и мимолетно – в десятках прозаических текстов: «Заходил ли он в кафе, шумное и ярко освещенное электричеством, он грезил, что сидит под арками кафе Флориана, о котором упоминается в записках всех путешественников по Венеции»[312]; «На открытом воздухе сидели за разноцветными столиками посетители кафе „Флориан“, ели крем карамелата, слушали маленькие струнные оркестрики и бойко раскупали у бродячих продавцов сувениров игрушечные гондолы с музыкальным ящиком и балериной в газовой юбочке, которая, стоило только слегка повернуть ключик, начинала кружиться под нехитрую мелодию»[313]; «Сижу перед кафе Флориан на площади Св. Марка, под арками. За большими полосатыми занавесками солнце милостиво – тень, пронизанная светом. Вкусна в холодном стакане малина со льдом»[314] и мн. др.

Чрезвычайно показательно в туристах было недоверие к рациону местных жителей. Лишь некоторые, особенно отважные, осмеливались попробовать какие-нибудь из классических венецианских блюд: «В 12 часов позавтракали по-итальянски: криветки <sic>, вареный омар, макароны, фрукты и вино; нагрузились в гондолу и поплыли на вокзал»[315]; обычно же и вид, и запах местных тратторий вызывали резкое отторжение:

Кто не знает тратторий для простонародья, тот не знает Венеции.

На Виа алла поста есть одна такая траттория, мимо которой я часто проходила, торопясь за письмами с родины.

Низкая проволочная сетка отделяла от улицы кухню, которая была одновременно и трактирным залом. Прямо за сеткой стояли кастрюли, тарелки и готовые порции рыбы и поленты.

По дьявольскому треску, с каким в этой траттории шипели жирные сковородки, по убийственному запаху рыбьего жира и оливкового масла и, наконец, по тучности владельца можно было заключить, что это был один из самых популярных трактиров в этой части города.

Посетители толпились там весь день. Одни полеживали на мосту и на берегу канала, ожидая полудня, другие вытаскивали сети и пластали рыбу, отбросы которой без всякой помехи разлагались на солнце.

Чтобы войти в такой трактир, надо, по-моему, не есть со вчерашнего дня и иметь сильный насморк[316].

Особую неприязнь у заезжих экскурсантов вызывали разнообразные дары моря, употребляемые в пищу аборигенами:

Мы шли узенькими уличками; справа и слева тянулись необычайные съестные лавки с такими кушаньями, что от них православного человека, пожалуй, только бы затошнило: пьевры, полиппо сепии, безобразные белые мешки с щупальцами и целою массою белых же, усеянных бородавками присосков, вываливающихся из мешка, рыбы, состоявшие из одной головы, с выпученными глазами, раковины, из которых выдавалась противная красная масса, мелкие ракушки, словно груда черных орехов, изредка даже торчал громадный омар, усы которого грозили перегородить улицу, так она была широка, целые груды вареной брюквы, брокколи, гирлянды чесноку и перцу, гроздья винограда и опять длинные черви, раковины, похожие на сигары, из которых высовывались, шевелясь, какие-то бесформенные, похожие на слизь тела, – вся эта роскошь, frutti di mare, собранная со дна лагун и каналов, откровенно выставлялась в открытых дверях и окнах, а то arrosteria с массою жареной рыбы – frittura. К вечеру от нее и хвостиков не останется[317].

Единственное исключение делалось для устриц, привычных для аристократического меню, – но и здесь гурманов поджидала тайная опасность. В 1887 году И. Остроухов, В. Серов и двое братьев Мамонтовых (с эпизодами путешествия которых мы уже встречались выше) жили в Венеции; Остроухов, хорошо помнивший прошлогодний холерный карантин, решительно предостерегал своих спутников от питья сырой воды и употребления свежих frutti di mare, но Серов был непреклонен: «Ты можешь мнительничать сколько хочешь, а я воду пить стану сырую и устрицы буду есть»[318]. На завтраке в отеле он потребовал устриц, которых не нашлось. За обедом история повторилась, как повторилась она и на следующий день. Настойчивый Серов поклялся устриц все-таки раздобыть, для чего они отправились в заранее рекомендованный общим знакомым (и известный уже читателю) ресторан Al Vapore:

Действительно, очень мило. Садик. В укромном уголке нам накрыли стол, и Серов заказал устриц.

Я не протестовал – успокоился, не видя никакой холеры: солнце такое яркое, толпа такая веселая, карболкою не пахнет, и когда слуга как-то странно, прикрывая блюдо боком фрака, принес устриц и поставил перед нами, то даже и я съел их две или три. Остальное, конечно, было скушано спутниками. Серов не преминул поиздеваться.

– Эх ты! Трусишка! Что же не ешь? Прекрасные устрицы и ничего от них не будет!

Наступило время идти обедать. Направились домой, и вдруг кто-то из товарищей, не доходя площади св. Марка, как-то побледнел и говорит, что чувствует себя скверно.

– Резь в животе.

Другой признается в том же. Наконец, что-то неладно и со мной. С трудом и в великом беспокойстве достигаем гостиницы. У входа на обычном месте сидит милый старичок Зандвирт. Мы говорим, что чувствуем себя нехорошо, так и так, мол.

– Где вы завтракали?

– В Al-Vapore.

– Хороший ресторан. А не ели ли вы устриц или frutti di mare?

– Да.

– Боже мой! Да разве можно! Как вам их дали?! Ведь холера еще совсем не кончилась, и устрицы у нас запрещены синдиком. Недавно у меня умер австрийский офицер; тоже отравился устрицами. Не подумайте, что я хочу содрать с вас что лишнее, но я сейчас пришлю вам в комнату бутылку коньяку, выпейте возможно больше, лягте в постель и укройтесь потеплее.

Конечно, ввиду всех ужасов, принялись за коньяк. Кому стало лучше, кому еще хуже. Послали за доктором и дня два провалялись в постелях[319].

Сохранился редкий по выразительности документ – письмо непосредственного виновника, написанное по горячим следам после истории с устрицами и под сильным влиянием присланного отельером лекарства:

Милая моя Лёля,

прости, я пишу в несколько опьяненном состоянии.

Да, да, да. Мы в Венеции, представь. В Венеции, в которой я никогда не бывал. Хорошо здесь, ох, как хорошо. Вчера были на «Отелло», новая опера Верди: чудная, прекрасная опера. Артисты чудо. Таманьо молодец – совершенство. Прости, я, действительно, несколько пьян. Видишь ли, вчера мы поели устриц, сегодня наш хозяин гостиницы докладывает, что у него был один несчастный случай, один немец съел пять дюжин этих устриц и умер в холере (здесь ведь была холера – ты это знаешь). И во избежание холеры мы достали бутылку коньяку (говорят, хорошее средство), по всем признакам холера нас миновала. Лёля милая, дорогая девочка, я люблю, очень люблю тебя. А какая славная опера «Отелло», какая страстная, кровавая. Ты любишь меня, а? Знаешь, я тебя часто, очень часто, вспоминаю. Какая здесь живопись, архитектура, хотя собственно от живописи ждал большего, но все-таки хорошо, очень хорошо. Хотел писать тебе вечерком, но сегодня какой-то дождливый северный день – мы сидим дома (ты знаешь, кто это мы? нас четверо: Остроухов, двое Мамонтовых, славные юноши). Если путешествие будет идти таким же порядком, как до сих пор – то ничего лучшего не знаю. Холера – она прошла, положительно ее больше нет. Прости, прости, моя милая, хорошая. Вот-с как, написал я свой плафон, надоел он мне до некоторой степени. Деньги за него получил, и вот я кучу. Езжу по Италии, славно. Целую тебя, моя дорогая. А все-таки другую не буду любить так, как тебя, моя, моя хорошая. Да, да, ведь ты моя. Ох, прости меня, но я люблю тебя. У меня совершенный дурман в голове, но я уверен, что все, что делалось воображением и рукой художника – все, все делалось почти в пьяном настроении, оттого они и хороши эти мастера XVI века Ренессанса. Легко им жилось, беззаботно. Я хочу таким быть – беззаботным; в нынешнем веке пишут все тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного и буду писать только отрадное. Жаль, сегодня погода дрянь, приятно здесь развалиться в гондоле и ездить по каналам и созерцать дворцы дожей.

Прощай, целую тебя без конца.

Твой без конца В. Серов[320].

Немногие воспитанники натуральной школы, с особенным вниманием относившиеся к тайной физиологии города, рисковали проснуться пораньше, чтобы отправиться на рынок к мосту Риальто:

Весь берег оцеплен особыми лодками, с прорезами для воды, обвален огромными пузырями-плетушками, – своеобразными садками для живой рыбы. На берегу везде – грязь и лужи. Вода сочится и течет отовсюду, из чанов и лотков; воду выплескивают, ничтоже сумняшеся, вам под ноги; бесчисленное множество столов, чанов, громадных железных тазов, полных свежею рыбою, расставлено на берегу. Неистощимые пучины моря щедро кормят беспечного венецианского пролетария своими драгоценными природными дарами; редко где встретите вы такое изумительное обилие и разнообразие всевозможной морской твари, как в венецианской Pescheria в базарные дни. Тут груды морских угрей и миног, длинных и вертлявых как змеи; тут целые горы омаров, краббов <sic>, лангуст, креветок, ракушек разных видов; полные чаны скользких сине-лиловых каракатиц с огромными вылупленными глазами; рыбаки ловко и проворно обдирают с них кожу и швыряют в лотки их оголенные тушки, словно куски какого-то белого студня или молочного киселя. Тут и sole, и turbot, всякие отрадные для гурмана породы камбалы, плоские как блины, с белым, будто из бумаги вырезанным брюхом; тут даже и наши осетры, и многое множество неведомых мне и невиданных мною рыб, итальянских названий которых никак не приспособишь к русским, – рыб громадных и крошечных, рыб розовых, красных, серых, черных, пестрых, рыб всяких фасонов и узоров, у которых здесь же, на ваших глазах, грязнейшие лапы торговцев обрезывают кругом поплавки <sic! – вероятно: плавники>, сдирают кожу, выковыривают пальцами внутренности, раскладывают и разрезают на куски для бесчисленных, толкающихся кругом, покупателей и покупательниц. Все эти лакомые штучки стоят гроши, ибо всего этого слишком много у всех. Море является истинною матерью-кормилицею венецианца, истинным благословением Божьим для здешнего бедняка[321].

22

В обыденной жизни Венеции особенную роль играла уличная торговля – с импровизированных лотков, выставленных перед лавками, на перекрестках оживленных улиц или на небольших площадях, а то и просто вразнос:

В любом переулке вы встретите целый ряд крошечных лавчонок, со всевозможными товарами, начиная с новомодных шляп и включительно, до жареной мелкой рыбы и очищенных от скорлупы улиток, употребляемых для варки излюбленного простонародьем супа. Тут же шмыгают и протискиваются юркие продавцы спичек, почтовых карточек, фотографий. А вот на грязных лотках, чумазые и загорелые разносчики на все лады расхваливают сочные куски золотисто-желтой печеной тыквы, ярко красные помидоры, темно-лиловые баклажаны и немного подгнивший виноград.

Здесь же, в микроскопических лавчонках, размещенных в разных углах и щелях, ютятся продавцы пищи для бедняков. И что это за пища! При одном взгляде на нее, мурашки пробегают по всему телу и под ложечкой начинает сосать… В одном месте, на невероятно грязных лотках, лежат целые груды макарон, в оливковом масле, и желтой поленты; в другом виднеются горы морских моллюсков и каких-то удивительных рыб, напоминающих змей. Когда их разрубают на части, то куски долго извиваются и шевелятся, возбуждая ужас и отвращение своею черною слизью… Тут же в грязных глиняных чашках шевелится еще какая-то зеленоватая масса. Оказывается, что это рубленые морские каракатицы, криветки <sic> и чудовищной величины раки.

Все это составляет обычную и самую любимую пищу для постоянных обитателей. Масса полунагих и босых ребятишек с жадностью и наслаждением, во все скулья, уписывают эти народные лакомства, особенно моллюски и криветки с макаронами. Приходится удивляться выносливости их желудка и слишком неприхотливым вкусам[322].

Ю. Д. Новоселов, директор рижской гимназии и автор нескольких популярных книг по географии, встретившись с повседневным рационом простого венецианца, не мог поверить своим глазам:

А это что такое? На вставленном блюде копошится какая-то бесформенная масса. Это каракатицы. Что может быть отвратительнее этих осьминогих слизняков? Неужели их продают для еды? Да! В Италии едят все, лишь бы не умереть с голода.

Мне однажды венецианский разносчик предложил купить такого отвратительного моллюска, что я усомнился в его съедобности и, заплатив деньги, попросил самого продавца съесть это морское животное, что тот с удовольствием и сделал.

Четверть всего населения Венеции нищие, которым приходится питаться всякой дрянью и жить в ужасных условиях: в сырых и темных помещениях, а то и прямо на улице. Благодаря таким условиям жизни венецианцы стали вырождаться нравственно и физически[323].

В городе, по условиям своего бытования почти лишенном обыденных шумов, основу звукового фона[324] cоставляли рекламные возгласы разносчиков. Несмотря на строительство водопровода в начале 1890‐х годов, одной из главных фигур среди них были продавцы свежей питьевой воды – они набирали ее в городских цистернах (мраморные навершия которых, выдолбленные из античных колонн, до сих пор видны на многих campo) и разносили по городу: «Кое-где приходилось встречать бойких девушек-водоносок, в типичных черных войлочных шляпах, направляющихся к старинным, позеленевшим от времени, водоемам. <…> На плечах у водоносок прямое коромысло, а на нем медленно покачиваются круглые медные ведра. Они непременно напевают себе что-нибудь под нос»[325]. «„Aqua fresca! (холодная вода) Aqua fresca!“ – орет громче других продавец воды. В жару этот торговец не успевает наливать всем желающим освежиться его прохладительным напитком»[326]. В местах скопления туристов с ними соперничали предприниматели, ориентированные на «форестьеров» (от итальянского forestiero – чужак, иностранец): «Тут же успел примоститься продавец мозаичных безделушек и „по-русски“ убеждает купить у него что-нибудь; бойко идет продажа вееров с видами Венеции по лире штука»[327]; «Прекрасные fiorini вертятся среди гостей, которые едят мороженое или granito, наклоняются к мужчинам, расхваливая свой товар, и глядят им в лицо большими черными глазами… <…> Не успеваешь отделаться от смуглой цветочницы, как бородатый продавец засахаренных фруктов надвигается на тебя со своей серебряной корзинкой, крича во все горло: „Caramel! Caramel! Caramel!“ Следом за ним пронзительный газетчик со всей европейской политикой под левой мышкой неистово превозносит свою печатную бумагу, к которой после жаркого дня, после шепота цветочниц чувствуешь какое-то отвращение»[328].

Сходную картину торговой жизни пьяццы рисует В. Немирович-Данченко:

Здесь начинались и обрывались песни, там продавец сладостей и нанизанных на деревянные шпильки обсахаренных фруктов выпевал однообразное: carameli, carameli; сотни мальчишек со спичками совали их в руки каждому, предлагая купить solfanelli и тем спасти несчастную семью с сорока двумя детьми, к которым принадлежал и сам продавец, от голодной смерти. В толпе шныряли оборванцы, которые, завидев туриста, моментально, одним взмахом руки, с шумом, подобным пистолетным выстрелам, развертывали перед ним целую ленту наклеенных на холст фотографий[329].

Названные последними продавцы открыток с венецианскими видами составляли наиболее мобильную и энергичную часть соответствующей публики – и именно открытки, приобретаемые у них, организовывали центральный поток экспорта венецианских образов. В отличие от классических ведут открытка (вошедшая в быт в последнюю четверть XIX века) и идущая с ней бок о бок фотографическая карточка имели славу эрзац-искусства («И это она, его Венеция, равнодушно продает свою красоту пошлой интернациональной открытке»[330]), но именно благодаря этим бумажным эмиссарам ключевые образы города заранее оказывались знакомы большинству впервые в него приезжавших: «Вид на Б. Канал и остров S. Gorgie Maggiore показался мне до странности знакомым. Действительно, так часто приходилось видеть на картинах и фотографиях силуэт купола и башни на прозрачном небе, что кажется, будто видела все это уже не раз. Впечатление чего-то знакомого усиливалось еще и благодаря луне, которая картинно освещала края несущихся облаков»[331].

Весьма выразительный диалог с продавцом открыток описан в сатириконском травелоге:

– Cartolina postale!

– No, signore.

– Cartolina postale!!

– No, no!

– Cartolina postale!!

– Не надо, тебе говорят!

– Русски! Ошень кароши cartolina… Molto bene.

– Русски, а? Купаться! Шеловек! Берешь cartolina postale?

– Убирайся к черту! Алевузан, пока тебе не попало.

– Господин, купаться, а? – заискивающе лепечет этот разбойничьего вида детина, стараясь прельстить вас бессмысленными русскими словами, Бог весть, когда и где перехваченными у проезжих forestieri russo.

Я сначала недоумевал – чем живут эти люди, от которых все отворачиваются, товар которых находится в полном презрении и его никто не покупает?

Но скоро нашел; именно тогда, когда этот парень шел за мной несколько улиц, переходил мостики, дожидался меня у дверей магазинов, ресторана и, в конце концов, заставил купить эти намозолившие глаза венецианские открытки.

– Ну, черт с тобой, – сердито сказал я. – Грабь меня!

– О, руссу… очень карашо! Крапь.

– Именно – грабь и провались в преисподнюю. Ведь ты, братец, мошенник?

– Купаться, – подтвердил он, подмигивая[332].

Если продавцы открыток могли атаковать потенциального клиента практически по всей Венеции (хотя, конечно, число их возрастало пропорционально популярности маршрута), уличные фотографы в основном промышляли на пьяцце, причем подавляющее большинство венецианских фотографических сюжетов сводилось к кормлению объектом фотосессии легендарных голубей: «Мы сидели в кафе перед Марком; мы видели: голуби Марка летали; и местный фотограф снимал англичан, снисходительно занятых созерцанием голубей…»[333]; «Голуби св. Марка – эти последние священные птицы Европы, которых не посмели тронуть никакие политические и социальные перевороты, – чувствуют себя хозяевами лучшей в мире площади.

С туристами они уже окончательно не церемонятся и, кажется, признают за ними только два права – кормить их кукурузными зернами и сниматься с ними на пластинках „мгновенной“ фотографии. И нет такого толстого пивной толщиной Немца и худой „прерафаэлитской“ худобой Англичанки, которые не запечатлели бы своих „персон“ в этой живой рамке»[334]; «Главными же занятиями туристов было фотографирование и кормление знаменитых венецианских голубей. Голуби эти были знамениты не своим внешним видом, который был тот же, что у их сородичей на всем земном шаре, а количеством и беспримерной назойливостью. Они клевали зерна и хлебные крошки прямо под ногами людей, а самые дерзкие отваживались садиться на их плечи и головы. Воркование, треск голубиных крыльев, стук клювов о каменные плиты производили шум, почти заглушавший многоязычный говор и возгласы продавцов сувениров. Для голубей с лотков продавали пакетики с кормом»[335]; «Голубей этих кормит приходящая сюда публика продающимся тут же кукурузным зерном в небольших пакетах. Как только голуби завидят кого-нибудь с таким пакетом, они тотчас же подлетают к нему целой стаей, садятся на голову, плечи, руки. Получаются преинтересные, оригинальные картины, которые публика и оставляет себе на память при помощи тут же бродящих фотографов с ручными аппаратами»[336].

Впрочем, по некоторым версиям, в пакетике с голубиным кормом была не кукуруза, а горох[337] (хотя место действия и герои сцены не меняются): «В той же позе, как помните, тогда и тогда, всегда и ежедневно, стоит перед фотографом немецкая большеногая и крупнорукая дама и кормит голубей, привлеченных горохом (цена – пятачок за пакет)»[338]. Через двадцать один год немецкая корпулентная дама на этом же самом месте испортила снимок одному из редких советских визитеров:

От гидов и мальчишек мы кое-как отбились, но отвязаться от голубей и фотографов оказалось невозможным. Фотографы приволокли нас к львиным столбам, как приволакивают преступников к позорным столбам. В руки нам сунули мешочки с разваренными бобами. Мгновение – и голубая туча птиц, воркуя и трепеща крыльями, опустилась на наши головы, руки и плечи.

Дважды щелкнул затвор. Сняли нас вместе, потом спутницу отдельно.

Но когда на следующий день в отель прислали снимки, – один из них был чудовищен. Фотограф, взволновавшийся при виде туристов, забыл вынуть из аппарата оставленную со вчерашнего дня пластинку, уже использованную. И на моей голове, просвечивая сквозь голубиную стаю, сидела огромная немка. Такой снимок мог бы разрушить самое прочное семейное счастье[339].

23

Классическими предметами венецианского экспорта (если не считать воспоминаний) были кружева, изделия из мозаики, муранское стекло и – как ни странно это звучит – изделия из дерева[340]. Путеводители советовали покупать это в специализированных магазинах или на фабриках, причем список рекомендованных мест существенно отличался в разных источниках. Так, известный нам В. М. С. советовал приобретать мозаичные и стеклянные предметы в Compagnia de Vetri e Mosaici di Venezia e Murano на Большом канале, а кружева – в Jesurum на пьяцце, присовокупляя: «В аркадах прокураций, на Merceria и на Sallizada San Moisè множество магазинов, где можно покупать всякие безделушки, серебряные и золотые изделия. В Венеции принято торговаться, так как продавцы очень сильно запрашивают»[341]. Филиппов не называет адресов, ограничиваясь рекомендацией: «В магазинах следует торговаться, как и везде в Италии: хорошенькие венецианские безделушки из стеклянной мозаики, золотые ажурные вещи, деревянные изделия, зеркала и кружева. Любопытно посетить школу кружевниц, чтобы иметь понятие о работе знаменитых венецианских кружев (адрес в гостинице). Лучшая выставка их – у M. Jesurum»[342].

Ассортимент сувенирных лавок многократно, хотя и пренебрежительно вскользь, описывался путешественниками: «Преобладают магазины с венецианскими сувенирами для иностранцев. Раковины с видами лагуны и Дворца дожей, резьба по камню, лев. Св. Марка во всех видах, какие-то султаны из цветных бус… Как знакомо это все по бабушкиным сундукам и горкам в обветшалых „дворянских гнездах“…»[343]; «Магазины Венеции ярко освещены, имеют нарядный вид, но товары вообще грошевые и рассчитаны на туристов, наполняющих свои чемоданы сувенирами (безделушки из стекла, стеклянная мозаика, плохие кораллы, чаще поддельные, и открытки всех видов)»[344]; «Всюду в уличках было очень много магазинов с разными хрустальными безделушками, эстампами, гравюрами, открытками, кружевами, вышивками. Всюду в витринах то и дело мелькали виды собора св. Марка, Дворца дожей, Кампаниллы, крылатого льва св. Марка. В уличках стоял полумрак, только наверху небо светилось, голубело, как тонкая нежная эмаль»[345].

На более взыскательный вкус были рассчитаны антикварные магазины, также имеющие свою градацию – от лавок древностей до роскошных салонов. Искусствовед и коллекционер И. И. Лазаревский, в недобром 1939 году вспоминавший свои венецианские прогулки в письме к Э. Ф. Голлербаху, особенно отмечал: «Кое-где чернели ниши старьевщиков, где удачливому собирателю могло встретиться сокровище, немыслимое в лавках блестящих антикваров с мировыми или, во всяком случае, европейскими именами на площади Марка или где-либо в ином месте левой Венеции. Но на этот раз мои коллекционерские вожделения меня не тревожили и я не задерживался около первоисточников местного антикварного рынка»[346]. Профессиональные собиратели и антиквары предпринимали специальные экспедиции в поисках образцов местной живописи, порой наводя деловые контакты заранее – так, уже упоминавшийся М. С. Щекин задолго до визита писал постоянно живущему в Венеции П. Л. Вакселю:

Об одной пришедшей мне мысли я очень хотел бы Вашего совета. Конечно при первой же поездке в Италию я поеду в Венецию и буду искать там, но до того времени не было бы полезно условиться с Toppoli и Zanon, если эти антиквары представляются наиболее солидными, чтобы они присылали мне фотографии, хотя бы любительские, описания и цены более выдающихся и ценных вещей Trecento, которые впредь будут им попадаться[347].

Он же, добравшись наконец до предмета своих разысканий, рапортовал тому же Вакселю:

Мне очень хочется, памятуя Ваше разрешение, сообщить Вам о первых своих впечатлениях. По части картин-образов я еще начал только обход антикваров, ближайших к гостинице, но уже вижу, что выбор во всяком случае будет большой и кой на чем можно будет сойтись[348].

Редкая собирательская удача ждала в Венеции преуспевающего адвоката и коллекционера М. Ф. Ходасевича (брата поэта); подробности – в воспоминаниях его дочери:

Мы уже не впервые в Венеции. Я еще не взрослая, но позволяю себе в музеях кое-какие собственные суждения. Это нравится родителям, но иногда вызывает смех. Жара нестерпимая. Мама днем лежит в гостинице, а мы с отцом предпочитаем в самое пекло ходить по солнечной стороне. Папа говорит: «Запасемся теплом на зиму». Конечно, отец и в Венеции отыскивает антикваров, а в тот счастливый день мы набрели с ним на лавку барахольщика близ площади святого Марка, в каком-то закоулочке, около башни с часами.

Входим. Полутьма, пыльно. Я спрашиваю:

– Можно ли посмотреть?

– Prego (пожалуйста), – отвечает лениво пожилой толстый хозяин и продолжает сидеть в каком-то полусломанном необычайно роскошном кресле, обмахиваясь от жары и от мух сложенной веером газетой. Он мало заинтересован в нашем посещении. Отец рыскает взглядом по стенам и полкам. Я за отцом – хвостиком, тоже вижу, что ничего красивого нет. Отец говорит:

– Поддержи – вот тут у стены какие-то картины и доска. Давай посмотрим.

И вот отец добирается до доски примерно в аршин высоты и чуть меньше в ширину, ни зги не видно – пыль, из которой выступает серебряный почерневший вырезной оклад нимба, очерчивающий обычно голову святых, – он с рельефами, и кое-где вставлены камни. Отец заметно волнуется, становится спиной к хозяину, подгибает ногу, опирает икону на коленку, говорит мне резко:

– Поддержи, мне нужна рука, а я ведь на одной ноге… – и, освободив правую руку, плюет на палец и трет около оклада, что-то проясняется… вытаскивает из кармана носовой платок и говорит, подставляя его мне: – Плюй! – Видно, у него от волнения пересохло во рту.

Я плюю, и он еще протирает в другом месте, опускает ногу, я отпускаю доску. Отец, с равнодушным лицом поворачиваясь к спящему хозяину, говорит мне:

– Буди!

Я трясу толстяка боязливо за рукав, он, ошеломленный сном, моргает, потягивается и говорит:

– Se usi fa troppo coldo (Простите! Слишком жарко сегодня.)

Папа с равнодушнейшим видом говорит ему:

– Quato costa? (Сколько стоит?), – а мне: – Объясни, что эта черная доска нужна мне как доска, если недорого, то я ее куплю, – ведь не зря же ты изучала итальянский язык у «Данте Алигиери» (общество в Москве, где я начала изучать итальянский язык).

Не без труда я составила фразу. Хозяин хочет взять доску, папа ее цепко держит. Хозяин плюет на оклад, протирает выпуклость (что-то вроде ерундовского аметиста). Папа говорит:

– Пусть берет себе эти драгоценности – мне нужна доска. Делай вид, что уходим.

– Aspetta! (Подождите!) – И владелец лавки, к папиному изумлению, лениво называет какую-то очень маленькую сумму, объясняя, что вот если бы картины – другое дело, они денег стоят, а эту деревяшку берите, – наверное, в картинах вы не разбираетесь!..

Папа с просветленным от счастья лицом говорит:

– Кажется, что-то очень интересное попалось – идем скорее к маме хвастаться.

В гостинице отец сразу же стер с доски пыль и протер сырой ватой. Изнеможенная мама оживилась, привстала и ахнула – мы увидели прекрасный лик божьей матери, держащей на руках младенца Христа. И спокойствие и грусть выражало лицо мадонны (в натуральную величину). Скомпоновано с необычайным мастерством. В смысле цвета – трудно было разобраться. Помню, что фон оливково-зеленый. Все быстро «погасло», как только высохло. Вещь поразительная!

Вскоре надо было возвращаться в Москву. Заказали ящик, бережно уложили «Мадонну».

В Москве отец вызвал своих двух реставраторов, и они долго расчищали «Мадонну», которая засияла изумительной красотой и мастерством живописи. Фон весь был новоделом, а под ним блестело благороднейшего оттенка золото. Золотом же были написаны орнаменты на одеяниях.

К отцу начали приходить знатоки и коллекционеры икон. Сошлись на том, что «Мадонна» итало-греческого письма XIV–XV века и создана великим мастером. Многие предлагали отцу огромные деньги за эту вещь или обмен на любые картины из их коллекций, но отец благоговел перед красотой «Мадонны» и сказал, что он хочет, умирая, ее видеть. Так и было[349].

Регулярные успехи русских собирателей создали им особенную славу (впоследствии по известным причинам потускневшую): так, герой рассказа Немировича-Данченко, разыскивающий своего знакомца, оказывается в миланской антикварной лавке, где с трудом выдерживает осаду владельца:

– Я не покупаю картин.

– Значит, вы не любите искусства? Значит, вы…

– Не потому вовсе… А потому, что у меня нет денег для таких покупок.

– Эге… нет денег. – И он недоверчиво подмигнул мне глазами. – Как же это, чтобы у русского да не было денег? Где же виданы такие русские?… Ну, это уж знаете… Скажите уж просто, что вы у старика Луидже-де-Верме не хотите купить, ну я и удовольствуюсь этим. А то на-ко… Денег нет… Да вы знаете, что ни у кого нет столько денег, сколько у русских. Вот что, синьор, я вам могу и в долг поверить. Настоящий Гверчино…[350]

Как и в других туристических местах, существенная часть выставленных в антикварных лавках предметов представляла собой более или менее беззастенчивую подделку, зачастую изготовленную в непосредственной близости – не только хронологической, но и географической. Одно из такого рода производств наблюдал своими глазами Ю. Новоселов:

На пороге своей лавченки какой-то человек стучит молотком по странного вида кольчуге – это «мастерская древностей». Где-нибудь на площади Св. Марка в шикарном магазине изделия этой мастерской продаются как древние вещи, на которые так падки приезжие иностранцы, а тут неподалеку в переулке их приготовляют «деятели древностей», оглушая прохожих стуком своих молотков[351].

В тесной симфонии с продавцами сувениров действовали гиды или чичероне. Путеводители единогласно не советовали пользоваться их услугами («Проводникам (чичероне) отнюдь не следует доверяться. Они, впрочем, в Венеции совершенно бесполезны»[352]) или по крайней мере критически относиться к их рекомендациям («Гиды (guide, la guida) – получают 6–10 фр. (2 р. – 3 р. 50) в день. Только никогда не надо делать покупок или торговаться с их помощью, так как везде и всюду они выгадывают кое-что и в свою пользу»[353]). Один из самых распространенных венецианских сюжетов – о том, как гид обманом заводит клиента на фабрику, рассчитывая на комиссионные:

Нас порядочно раздосадовал, а вместе и насмешил своим не особенно хитрым плутовством один из праздношатающихся по площади св. Марка венецианских граждан. Подбежал он к нам перед самыми воротами св. Марка с предложением показать и объяснить подробно все замечательности собора, и хотя я вообще мало доверяю подобным добровольцам-чичероне, но, чтобы не отвлекать своего внимания постоянными справками с Бедекером, предоставил этому индивидууму вести нас в собор. Повертевшись немного в одном из приделов, гражданин сей заявил нам с серьезным видом, что сейчас начнется какая-то важная служба в центральном алтаре, почему неловко будет осматривать главный храм, а мы можем тем временем увидеть другие интересные вещи, куда он нас и поведет. Воображая, что он хочет показать нам со всех сторон наружность собора и какие-нибудь неизвестные мне боковые его капеллы и памятники, мы спокойно пошли за ним; но когда увидели, что он тащит нас по каким-то темным проходцам и переулочкам через канал, что омывает сзади собор и дворец Дожей, и через который перекинут знаменитый «Ponte dei Sospiri», «мост Вздохов», – соединяющий упраздненные старые темницы дворца с огромным мрачным зданием современной тюрьмы, – то я сообразил, что тут какая-то плутня, и стал кричать бежавшему впереди прыткому чичероне нашему – вернуться сейчас назад. Но лукавый итальянец удирал себе торопливее вперед, притворяясь, что не слышит; и не успели мы переступить через мостик канала, как очутились в распахнутых дверях большой фабрики венецианских хрусталей и мозаик сеньора Паули. Агент фабрики стоял уже на пороге и приглашал нас самым радушным образом осмотреть фабрику, всучивая нам билетики на вход; чичероне же наш, сдав таким ловким образом свою добычу с рук на руки агенту фабрики, которая его очевидно высылала для ловли иностранцев, – стушевался во мгновение ока, даже не пытаясь получить с нас что-нибудь за свое путеводительство, несомненно, оплаченное заранее фабрикою, так что мы нигде не могли найти его потом…[354]

Еще в большей степени пользовались таким методом привлечения клиентов фабрики стекла на Мурано, которые почти не могли рассчитывать на туристов, забредающих самотеком. Атаке муранского комиссионера подвергся уже хорошо известный нам артиллерийский офицер Нацвалов:

Утром 11-го ноября, только что вышел на площадь, как ко мне пристал молодой, высокий итальянец, уговаривая по-французски сейчас же поехать посмотреть музей, выставку и знаменитую стеклянную фабрику в Мурано (городок на острове). Он так был настойчив, что я согласился и, сев на пароходик, мы поехали по Большому каналу вниз к железнодорожной станции. Остановившись на одной пристани, мы высадились, направились пешком по узким улицам и переулкам и подошли, наконец, к большому дому. Войдя в него, я познакомился с директором стеклянной фабрики, очень красивым, полным брюнетом, средних лет, который любезно показал мне целый ряд комнат с выставленными на столах стеклянными произведениями фабрики в Мурано. <…> Не желая связываться с дорогим стеклом, чтобы не возиться с ним в дороге, взяв лишь прейскурант и поблагодарив директора, я поехал с проводником на пароходике же на остров Мурано. Через полчаса, прокатившись по тихим водам Адриатики, доставившей мне удовольствие, я увидел самый остров. Выйдя на берег, мы направились к фабрике. Войдя в нее, там, у горнила стеклоплавильной печи, кипела работа. Стекло плавили, брали его железными прутьями-щипцами, и, вертя ими, или отрезали часть, или же, придав ту или иную форму, опять клали в печь, а затем вновь придавали полужидкому, раскаленному докрасна стеклу – вдуванием или в особых формах – тот или другой вид, и – появлялись: кувшин, графин и т. п.[355]

Гораздо более устойчивым к агрессивному маркетингу оказался художник А. В. Лентулов:

Нам хотелось прокатиться на тот берег лагуны, где стоит монастырь Св. Георгия. Мы садимся в гондолу, предупрежденные, что гондольеры все как один, куда бы вы ни захотели ехать, считают долгом непременно завезти вас на фабрику венецианского стекла. Мне же до черта не хотелось ехать на эту фабрику, о чем я предупредил гондольера. Но увы, я уж вижу, что он едет не туда, и так и привез нас все-таки на фабрику. Тогда я тоже разупрямился и не вылез из гондолы, чем, очевидно, нанес и материальный, и моральный ущерб сему упрямому гондоловожатому. Он с досадой повернул обратно и повез не к Георгию, а назад в Пьяцетту, где мы сели. Самолюбие и гордость мои разыгрались до предела. Я чувствовал, что сей гондольер считает нас не лучшими из путешественников, т. е. англичан или американцев, которые не могли бы не оказать восхищения знаменитому стеклу. Но я, по правде говоря, к тому же видеть не могу подобного рода редкости и не привез с собой в Москву ни одной из этих пошлейших реликвий вроде Сан-Марко в сталактитовой скале и пр. мерзопакостей.

Выходя из гондолы, я не знал, чем бы изничтожить сего зарвавшегося мавра, и на скорую руку единственно мелькнула мысль попробовать пройти, не платя ему за проезд, т. к. он не выполнил нашего уговора. Но тут же вышел неожиданный камуфлет: сей мавр, сложив на груди довольно могучие руки, преграждая мне дорогу, заявляет по-французски: «Жё сюи венециано». Гордость и моя патриотическая спесь разыгрались до пределов. Тогда я тоже, сложив не менее могучие руки, довольно изрядно оттолкнув заградителя, к стыду своему, не знаю почему, отрекаюсь от своего отечества и заявляю: «Жё сюи англе». Эффект был неожиданным. Гондоловожатый вдруг, правда, деланно, но все же снимает свою широкую шляпу, размахнув ею широко. Тогда я, приняв позу лорда, бросаю ему лиру в эту шляпу, но кажется она в шляпу не попала, а покатилась по площади. До чего сильно развито раболепство мавров перед золотосумами-лордами[356].

Совсем другой человеческий и профессиональный тип представляла собой постоянно жившая в Италии группа русских гидов, обслуживавших учительские экскурсии в первой половине 1910‐х годов. Координировал их деятельность постоянно проживавший в Риме М. А. Осоргин[357]; за венецианскую часть экскурсий в разные годы были ответственными Б. А. Грифцов и В. И. Стражев (а в качестве руководителя группы приезжал А. М. Эфрос – «высокий бородатый брюнет с презрительными глазами и высоким, матовым лбом», по словам одной из экскурсанток[358]). Летом 1910 года они встретились в Венеции, после чего Стражев там остался, а Грифцов уехал – и слал письма, звучавшие все горше по мере удаления от Адриатики: «Милый Венецианец. Сколь это ни странно, но, пожалуй, в Венеции жилось лучше, здесь много великолепнее, но тишина и черные платки незабвенны. Но как чудесна была Феррара! Но, конечно, из Флоренции никак не уедешь и думать не хочется, хотя доигрываемся во всякие лотереи. Про экскурсантов здесь говорят: они очарованы в Венеции Стражевым! С успехом! Хотя четвертые едва ли лучше третьих. Привет тебе и Венеции. Б. Грифцов»[359]; «Наши ясные дни так скоро кончились. О что за ужас возвращаться в Россию. Здесь так холодно, такой моросит дождь. Можно ли в один месяц так отравиться! О коварная Италия!»[360]

На следующий год Стражев вернулся в Москву, а его в Венеции сменил Грифцов, делившийся своими педагогическими впечатлениями:

Вчера проводили вторую группу. <…> Время отнимают они, в сущности, все решительно, спрашивают, где клозет, закуривают в Академии, но даже в этих весьма тяжелых группах можно было кое-кого выловить. А, в сущности, здесь может быть совершенно все равно, кого вылавливать, с кем кататься и шататься. Дни идут, от них ничего не остается, никакого следа. Быть может, так и следует существовать на свете. И чем больше привыкаешь к Венеции, тем она все-таки становится необычнее и себя узнаешь и чувствуешь все меньше и меньше. За возможность прожить здесь можно еще много больше всяких лекций прочитать, только бы в минуту свободную выйти на пьяцетту и чтобы было рядом Pal<azzo> Duc<ale>. Правда, все складывается так странно, что где жить важнее, чем с кем, и чем что делать. Делать, наверное, ничего не придется, а вот только легко скользить. Есть, конечно, во всем этом и какая-то доля крайнего отчаяния. Но и в таком случае в Венеции лучше, ты, конечно, прав: „и для тех она и для других“. Вот только бы выиграть кое-что и подольше не думать о Москве. – Сейчас заходит солнце, стрижи носятся, пойду поискать еще какие-нибудь неизвестные уголки[361].

Уровень знаний обоих экскурсоводов был беспрецедентен для представителей этой профессии (и, увы, намного превышал перцептивный потенциал их обычной аудитории), так что свидетель мог с полным основанием сказать: «<…> на местах экскурсанты находят готовые квартиры, заботливый стол – все не слишком роскошно, но вполне достаточно, чтобы облегчить главную задачу: знакомство с тем, что может дать Италия. В этом же последнем отношении русские экскурсии поставлены в совершенно исключительные условия. Они обладают тем, чего лишены участники самых фешенебельных экскурсий англичан или немцев. Вместо бесстрастных и формальных „гидов“ – их направляют сведущие люди и подлинные художники. „Руководители“ русских экскурсантов – в большинстве знающие и талантливые люди – с истинно русской безудержностью отдаются своему трудному делу»[362].

24

Большинство туристов, приезжавших в Венецию, обходилось без услуг гидов, ограничиваясь советами путеводителя. Степень подробности предпринимавшегося ими осмотра зависела прежде всего от продолжительности пребывания. Почти единодушно на экскурсии по городу отводилось не более трех-четырех дней: даже такой италофил, как М. Осоргин, вообще предлагал ограничиться двумя:

Жить здесь? Ни за что! Но пробыть здесь только день – слишком мало! Двух утр и двух ночей требует Венеция. На третий день она делается надоедливой, вульгарной, скучной. Сразу испита и поглощена ее краса, ее позолота линяет, как румяна под утро. Несносным делается воздух ее каналов, пошлость проступает сквозь живую красоту синими, гнилыми пятнами. И хочется скорее домой, в неисчерпаемый Рим, любезный тем, кто дольше его знает. Выходя из гондолы перед зданием вокзала, бросьте в воду канала приставшее к платью и подошвам ощущение греха, которым полна Венеция[363].

Составитель подневной схемы «Первая экскурсия в Италию» отводил на Венецию три дня (жертвуя для любителей факультативный четвертый), предлагая обходить достопримечательности по следующей схеме:

Первый день.

Утренний маршрут. Собор Святого Марка. Дворец дожей.

Дневной маршрут. Пьяцца. Двор дворца дожей. Пьяцетта. Моло (набережная перед дворцом). Мадонна делла Салюте. Сан Джорджио Маджоре.

Вечерний маршрут. Поездка на Лидо.

Второй день.

Утренний маршрут. Обзорная экскурсия по Большому Каналу. Музей в здании Фондако деи Турки.

Дневной маршрут. Дворец Джиованелли. Церковь Мариа деи Мираколи. Памятник Коллеони. Усыпальница дожей. Больница. Церковь Мариа Формоза.

Вечерний маршрут. Поездка в городской сад.

Третий день.

Утренний маршрут. Памятник Виктору Эммануилу. Церковь Сан-Захария. Церковь Иль Реденторе. Церковь Джезуати на Фондаменте делле Затере. Академия.

Дневной маршрут. Церковь св. Себастьяна. Скуола Сан Рокко. Церковь деи Фрари. Архив. Картины, временно помещенные в церкви св. Фомы. Путь от пристани св. Фомы до площади св. Марка.

Вечерний маршрут. Мерчерия. Мост Риальто. Концерт на площади св. Марка[364].

Любому, знакомому с венецианской топографией, очевидно, что буквальное исполнение этой инструкции потребовало бы сил почти нечеловеческих, так что неудивительно, что среди известных нам путешественников нет практически ни одного, кто в полной мере воспользовался бы таким планом – или хотя бы приблизился бы к нему по масштабу охвата.

Путеводитель Лагова знал (и рекомендовал) в Венеции пять достопримечательностей – Дворец дожей, Пьяццу, cобор Святого Марка, Большой канал и Академию[365]. Путеводитель Филиппова добавлял к ним набережную Скьявони, коротко перечислял дворцы по обе стороны Большого канала, останавливался на церкви Мария делла Салюте, упоминал мост Риальто, арсенал, муниципальный музей и еще несколько церквей[366]. Подавляющее большинство экскурсантов ограничивалось лишь началом этого списка.

Почти любая экскурсия начиналась с площади Святого Марка и собора – и, несмотря на регулярные уверения («В тысячный раз описать площадь св. Марка – нет…»[367]), травелоги полны описаний собора и пьяццы: «Площадь святого Марка – это самое красивое, что я видел когда-либо в каком-либо городе»[368]; «Поражен красотой площади Св. Марка, собором, Дворцом дожей. Это такая красота, такая красота, просто словами и не передать»[369]; «Здесь собор Св. Марка – нечто такое, что описать нельзя, дворец дожей и такие здания, по которым я чувствую подобно тому, как по нотам поют, чувствую изумительную красоту и наслаждаюсь»[370], «Площадь св. Марка точно озеро, в котором отражаются дворцы и храм. Дворец дожей это действительно непередаваемая красота, он вечно меняет свою окраску, то он белый как невеста, то нежно-розовый, то туманный, как сегодня, сквозь дождь»[371]; «Солнце так ярко, что трудно смотреть. Сан-Марко, весь белый, горит на солнце, направо знаменитая башня, на которую Наполеон въехал на лошади. За ней сейчас же Палаццо дожей. Белый мрамор смешан с розовым, это лучшее, что пока я видел по красоте и оригинальности»[372]; «Странно, что эта площадь, известная по сотням картин и гравюр, все-таки производит всегда впечатление какого-то чуда, чего-то совершенно нового и нежданного. Фасад Марка сияет и горит, как православный иконостас. И вся площадь как будто погружена в небесную лазурь»[373]; «Площадь Св. Марка безусловно самое красивое и самое опрятное место в Венеции. Ее еще недавно исправляли и она имеет теперь вид великолепной залы без потолка. Она вся вымощена широкими трахитовыми и мраморными плитами и, вследствие отсутствия езды, сохраняет очень ровную поверхность и чистоту, немыслимую при существовании лошадей. На ней можно, по восточному выражению, „есть плов“»[374]; «Целый мир мрамора и золота цветет и горит»[375]; «Он до того цветочен, цветист, стар, светел, в желтом, голубом, более всего в белом, в позолотах, почерневших в веках, – так он весь мягок и нежен, что никакое, кажется, другое здание нельзя сравнить с ним»[376].

При сравнительном единогласии описывающих внешний вид собора (из хора слегка выбивается дискант А. Белого, увезшего ощущение: «Великолепие Марка блистательно давит: религиозное чувство молчит; так и кажется: быстро рассыплется Марк в многоцветные горсти холодных стекляшек»[377]), весьма значительно различаются взгляды на его интерьер. Одна из школ склонна была гипертрофировать роскошь внутреннего убранства:

Вы входите в храм сквозь темные аркады – и сразу теряетесь и останавливаетесь посередине… Вы – внутри золотого неба, золотых стен. Под ногами вашими, кругом вас – мраморы, яшмы, порфиры… Мраморный легион святых и ангелов встает высоко перед вами на громадной мраморной решетке, заменяющей наш иконостас…

Вместо престола – храмовая гробница св. Марка-евангелиста, похищенная его наивными поклонниками из Александрии, много веков тому назад, и ставшая с тех пор патроном и государственною эмблемою венецианской республики.

Золотая внутренность нашего прелестного храма св. Владимира в Киеве кажется внутренностью хорошенького золотого яйца в сравнении с охватывающим вас здесь золотым и мраморным грандиозным простором.

И это золото, и колер этих яшм и мраморов, и живопись мозаик и фресков <sic>, одевающая по-византийски стены и своды, – все несколько поблекло, потускнело, стушевалось от дыхания веков, и оттого общий тон храма стал еще цельнее и гармоничнее, напоминая собою мягкие, нежно сливающиеся друг с другом тоны дорогого персидского ковра…[378]

Другая школа, напротив, настаивала на сравнительной скромности Святого Марка, особенно в сопоставлении с православной традицией:

В соборе, несмотря на воскресный день, публики было довольно мало. Толпа молящихся сосредоточивалась главным образом близ главного алтаря. Вследствие ли значительных размеров или других причин, но внутреннее убранство храма мне не показалось очень роскошным, в особенности, если сравнить наши соборы, блистающие золотом, серебром и драгоценными каменьями[379].

Характерно, что на фоне десятков восторженных описаний (здесь дает слабину даже обычно бесстрастный путеводитель Филиппова, заключающий «Площадь С.-Марко – единственная по оригинальной красоте в целом свете»[380]) исключительно трудным представляется вопрос о цене билетов для посещения венецианских достопримечательностей. Из разных русских источников известно, что осмотр часовой башни стоил 50 чентезимо[381], посещение церкви Джованни и Паоло – 15 чентезимо (что должно дать общее представление о стоимости билетов в венецианские храмы), а вход в Академию (одновременно с покупкой каталога) обходился в 2 лиры[382], но, чтобы узнать стоимость входа в Сан-Марко, следует обратиться к безотказному бедекеру: билет стоил 30 чентезимо[383].

За половину этой суммы туристы могли подняться на Кампанилу – девяностовосьмиметровую башню, возвышающуюся над площадью. Из множества описаний восхождения и вида традиционно выберем детский, хотя и ретроспективно:

Подъем оказался крут, и наши одеревеневшие ноги с трудом ступали по узким ступенькам. Вид, открывшийся с Кампаниллы, сторицей, однако, вознаградил нас. Отсюда была видна вся Венеция. Вечерело, и низко уже стоявшее на побледневшем небе солнце бросало тени от домов на воду каналов. Разноцветные крыши яркими пятнами пестрели на солнце. На некоторых из них были даже разбиты миниатюрные садики, освежая камень своей зеленью. Пьяцца Сан-Марко прямоугольником простиралась под Кампанилой; на ней кишел народ, казавшийся отсюда скопищем хлебных жучков, деловито снующих взад и вперед на невидимых лапках. И еще одна странность этого города – не было видно ни одного автомобиля, ни одной телеги, ни одного велосипеда, вообще никакого транспорта – одни переходы![384]

Это едва ли не единственная венецианская достопримечательность, в посещении которой возник перерыв, обусловленный не внешними, но внутренними обстоятельствами – 2 июля 1902 г. (ст. ст.) колокольня обрушилась, чудом никого не задев (впрочем, наутро недосчитались кошки сторожа). Для Венеции и для ее русских почитателей это была трагедия мирового масштаба: «С падением башни навсегда испортилось единственное по красоте, значительности и воспоминаниям место на земном шаре – площадь св. Марка. Боль не в ее исчезновении, а в том, что площадь эта вдруг потеряла тысячелетний свой вид. Необходимость ее восстановить – абсолютна»[385]. Развалины кампанилы были похоронены – при большом стечении народа они были погружены на два больших судна, на одном из которых находилась городская администрация и инженеры (злая молва была склонна винить их в катастрофе). Суда отплыли на несколько километров от берега, и обломки башни были преданы воде.

Почти сразу началась работа по восстановлению кампанилы на том же месте и в почти неизмененном виде; единственной уступкой изнеженному веку был лифт, изначально заложенный в проект. Ход строительства, а уж тем более его окончание и торжественное открытие башни широко освещались в печати, в том числе и в российской[386]. Посетивший ее несколько лет спустя О. Волжанин, несмотря на некоторые колористические нюансы, остался доволен:

Венеция должна была воссоздать Кампаниллу, и она это сделала. Правда, вид ее нового, свежего кирпича немного режет глаз, напоминая огромную фабричную трубу, но она все же необходима, ибо она – неотъемлемая составная часть этой площади. С высоты этой высокой башни древние венецианцы наблюдали приближение галер к Венеции, и она же служила маяком для тех, кто когда-то плыл в Венецию…

Подняться теперь на самый верх Кампаниллы ничего не стоит, ибо имеется прекрасный, хорошо оборудованный лифт; он также в первый момент режет глаз и кажется здесь, в десяти шагах от собора св. Марка и его бронзовых коней и кружевных, точно выточенных из слоновой кости ар<к>ад и подоконников Дворца Дожей, неприятным диссонансом. Зато, поднявшись на самый верх, с этим миришься. Открывается такой удивительный вид на самый город, на все каналы и на далекие бледно-синие лагуны. Из амбразур Кампаниллы Венеция кажется высеченной как бы из одного куска камня[387].

Сходными ощущениями собирался поделиться (но не смог: статья не была напечатана) другой взыскательный путешественник, автор книги про Венецию и нескольких включенных в нашу антологию стихотворений П. П. Перцов:

Площадь св. Марка, с восстановлением колокольни, приобрела своей прежний перспективный вид. Но те, кто помнят старую, подлинную Кампанилью, рухнувшую в 1902 г., не найдут, конечно, в этой репродукции полной замены прежнего. Уж очень розовой, чистенькой, свежеиспеченной выглядит новая Кампанилья! Некоторые детали выдаются слишком резко. А главное – нет на ней благородной патины времени, того налета, который необъяснимым образом сливается со старыми зданиями и составляет главную их привлекательность. Еще менее удачна реставрация лоджетты Сансовино перед колокольней, разрушенной ее падением. Свежий, алебастроподобный мрамор совсем не то, что пожелтевший, как слоновая кость, золотистый мрамор старых венецианских времен. Впрочем, все поправимо: несомненно лет так через пятьсот все это примет приблизительно прежний вид. Остается только подождать терпеливо[388].

25

После подъема на Кампанилу (а иногда и вместо него) шли обычно в Дворец дожей. Для путешественника рубежа веков своеобразие его архитектуры наводило на мысль, что здание перевернуто по сравнению с первоначальным замыслом: эта метафора (кажется, с трудом могущая прийти в голову нашему современнику) встречается в записках нескольких заведомо независимых друг от друга лиц: «Нельзя не изумляться смелости или наивности замысла мавританского здания Палаццо дожей, поставленного верхом вниз»[389]; «Что за диковинная необычная постройка! Два нижних этажа состоят из легких колоннад, а над ними высится тяжелый верхний этаж, редко прорезанный большими окнами. Точно дворец поставлен вверх фундаментом»[390].

Андрею Белому, напротив, архитектура дворца показалась естественной в ее соответствии эпохе, месту и окружению:

Легкость и грация стрельчатых арок, широко летающих кружевом готики, как-то особенно здесь сочетается с воздухом; всюду розетты над мрамором пышных колонн; а цветки темноватых снаружу <sic> и ярких внутри изощренных витражей вырезывают двенадцатилистия, десятилистия в розовом, в темно-потухшем, в чернотном иль в белом источенном камне стены; дворец дожей таков; бледнорозовый он; он сквозной галлереей стоит и пленяет сквозными розеттами; расстояние окон и плоскости, точно слепые меж ними, и форма (массивный, положенный каменный куб) – все пленительно в нем; этот «стиль» не придумаешь; вырос, как дерево, он в том месте, в веках; и пленительно прорези там кружевеют над дугами арок; и две галлереи – одна над другою; изысканны вырезы острых зубцов верхних стен[391].

Из непременных венецианских экскурсий эта была самой протяженной – полный осмотр включал два этажа, балкон (с классическим видом) и внутренний двор, но опытные путешественники настойчиво советовали не растворяться в деталях:

Не останавливайтесь подробно на этих картинах, – это невозможно и это бесполезно. Тинторетто, Павел Веронез, Марк Вечелли, Пальма Младший, Бассано и другие венецианские художники шестнадцатого столетия, расписавшие эти залы после большого пожара, истребившего прежние украшения дворца, стремились возвеличить родную республику, увековечив на этих стенах и сводах все выдающиеся моменты ее истории, портреты всех ее замечательных деятелей, и эта официальная живопись их, преследовавшая не столько художественные, сколько патриотические цели, дорога главным образом исследователям былой венецианской жизни и мало интересна в своих подробностях для любителей чистого художества. <…> Гораздо разумнее смотреть на эти расписанные потолки и стены, не вникая в частности, свободным общим взглядом, как на роскошную художественную декорацию исторического дворца, нераздельную с его архитектурными линиями, с его бронзами, позолотою и мраморами, – и тогда вы действительно вынесете полное и цельное впечатление от этого характерного места жительства старых владык Венеции, еще вполне сохранившего в названиях своих зал воспоминания о протекшей роли их[392].

Маршрут по Палаццо дукале включал в себя проход по Мосту вздохов и посещение тюрьмы, оставлявшей обычно глубокий след в душе зрителя: «Осматривал темницы; они сыры, темны и полны ужаса; там видны следы орудий пыток»[393]; «Тюрьма – это нечто ужасное. Камеры для одиночного заключения без окон. Особенно ужасна тюрьма, где был заключен Марино Фальери, место, где была гильотина, три отверстия, через которые текла кровь казненных в канал, где стоял народ и смотрел на это»[394].

Впрочем, один из венецианских визитеров 1950‐х годов, обладавший обширным тюремным опытом, полученным до 1917 года (и чудом избежавший сопоставительных практических занятий в 1930‐х), отнесся к увиденному не без скепсиса:

Вот и знаменитая тюрьма. Камеры верхнего этажа довольно просторны. Стены поражают циклопической кладкой. Два окна. Одно «на волю», другое в коридор. Решетки редкие с перекладинами в детскую руку толщиной. Очень толстые обитые железом двери, чудовищные задвижки и еще более чудовищные замки, очень примитивной конструкции. Такой замок без труда откроет каждый фабричный ученик. Признаюсь, что я был разочарован: какое же это средневековье, коли я при царе сидел в камере во сто раз худшей. Спустились пониже. Там помрачнее – вроде нашего Шлиссельбурга. Спустились еще ниже и вошли в узенький коридорчик, со стен которого стекала струйками вода. По ступенькам мы уходили все глубже и глубже, причем становилось все темнее и темнее. Замигала тусклая электрическая лампочка, освещая туристам сводчатый коридорчик. У кого-то вырвался «ох». Я почувствовал, как все туристы стали жаться друг к другу… По бокам коридорчика – камеры гробы. Маленькие, без окон, лишь с пробитым для бросания хлеба маленьким отверстием. Я попробовал просунуть руку и она ушла до плеча пока я достиг внутренней стороны кладки. Внутри сырость и плесень. Посредине каменный низкий столб, в который вделано железное кольцо. В стенах также железные кольца. Врага плутократии после суда в зале трех запирали в такой каменный гроб, приковывали к кольцу и он мог либо сидеть на столбе либо лежать около него. После дьявольских пыток несчастного уничтожали и труп его бросали в канал. Тут, наконец, я почувствовал настоящее дыхание средневековья[395].

В начале ХХ века для посещения была открыта лишь небольшая историческая часть тюрьмы – остальное же здание продолжало выполнять свои пенитенциарные функции. В 1910‐е годы среди тамошних узников находились двое, поневоле входившие в круг специфических русских достопримечательностей, что на своем опыте (и, кажется, без охоты) почувствовали участники учительской экскурсии: «В Венеции, едва лишь только узнавали о нашей национальности, как считали необходимым тотчас же показать нам тюрьму, где находятся Наумов и Прилуков и которая расположена в самой главной части города, рядом с палаццо дожей»[396].

Речь идет о фигурантах знаменитого уголовного дела Марии Тарновской – киевской авантюристки, заставившей влюбленного в нее графа П. Е. Комаровского застраховать жизнь в ее пользу, после чего организовавшей его убийство. Непосредственным исполнителем был юный Н. А. Наумов; общим руководителем – московский адвокат Д. Д. Прилуков: оба действовали скорее по зову сердца, нежели из расчета. Судебный процесс, на котором обвинялись Тарновская, ее горничная, Прилуков и Наумов, сделался одним из главных событий 1910 года – сочетание фабулы и декораций обеспечили ему беспрецедентную прессу (кстати, среди корреспондентов, освещавших его для российских газет, был и знакомый нам М. А. Осоргин). Только в этом же году и лишь на русском языке вышло пять книг, посвященных этому сюжету[397]. Сама авантюристка – «змея, голубка, кошечка, романтик» (по восторженному выражению Северянина[398]) была приговорена к восьми годам, Наумов – к трем, Прилуков – к десяти; она отбывала срок в женской тюрьме на Джудекке[399], а ее сообщники – в непосредственной близости от Дворца дожей, по соседству с тенью Казановы[400].

26

Если лучшим местом для начала венецианских экскурсий безусловно считалась пьяцца, то идеальным временем для наблюдения за пьяццей – столь же единогласно – ранние сумерки:

В тот наш первый венецианский вечер зрелище этой площади выдалось особенно прелестным и великолепным. Ноябрьское солнце уже закатилось, и лишь отблеск его догорал в ажурных, украшенных по краю, закругленных тимпанах, кое-где зажигая золотые искры на мозаиках. Весь низ базилики уже тонул в голубоватом полумраке, а рядом такая прямая, такая массивная Кампанила выделялась более темной массой, уходя острием своим в небо… Через несколько минут все померкло, потухли последние искры, зато стали зажигаться всюду огни под аркадами в магазинах и в кофейнях, а самая площадь осветилась бесчисленными фонарями. И тотчас же она стала заполняться гуляющими, говором сотен людей и шарканьем их шагов по каменным плитам. Однако и в этих шумах сказывалась опять та же деликатность и «дискретность», какая-то «общая благовоспитанность». В этой громадной «зале под открытым небом» даже люди грубые должны получать хорошие манеры. Венецианцы и изъясняются, и жестикулируют, и ступают иначе, нежели жители других, «более реальных» городов. И это без малейшего принуждения, без острастки. Нарядные и чистенькие, как куколки, карабинеры в своих черных с красным мундирах, в своих кокетливых треуголках, как будто вовсе не несут какой-либо полицейской службы, а разгуливают парочками в качестве пикантного декоративного добавления к остальному. У них тоже удивительно благородный и благовоспитанный вид, это настоящие fils de famille, служащие другим примером хорошего тона[401].

Праздничное настроение создавалось не только иллюминацией и гуляющей толпой, но и непременным музыкальным сопровождением, причем полифоническим – в разных концах площади играла разная музыка, не смешиваясь, но дополняя друг друга – и сочетаясь с природными звуками Венеции: «Где ни послушаешь – всюду музыка. Вот и сейчас, сижу пишу, а внизу кафе, масса народа, играет музыка, кричат гондольеры, плеск воды»[402]. Поскольку звуковой фон был делом муниципальной (если не государственной) важности, к его организации привлекалась армия: «В то же время на площади св. Марка играет военная музыка. Нигде в мире нет лучшего помещения для концерта. Это собственно две площади, большая и малая, piazza и piazzetta, одна почти в сто сажен длины, другая в пятьдесят. Большая со всех сторон загорожена мраморными строениями, меньшая открыта к морю, где у пристани стоит лев св. Марка и качаются гондолы. На светлом ночном небе вырисовываются контуры базилики и дворца дожей. Под звуки Моцарта, Пиччини <так!> и Верди, в свете газа и электричества, движется среди этих вековечных, почернелых дворцов современная толпа, разряженные кавалеры и дамы, словно перенесенные сюда с венской Ringstrasse или парижских бульваров. В роскошных кафэ по сторонам нет свободного столика. А железные черные люди на колокольне, поставленные там механиком XV века, аккуратно выстукивают молотом часы»[403]. Впрочем, около 1912 года они оказались сломаны, так что одному из наших свидетелей, семилетнему Де-Витту из Умани, услышать их в этот раз не случилось (а учитывая дальнейший ход событий, вряд ли довелось и когда-нибудь еще).

Мы не можем сейчас восстановить в деталях музыкальный фон пьяццы[404], но, благодаря наблюдательности И. Ф. Анненского, сплошь стенографировавшего звуковые и зрительные впечатления, способны представить общий контур происходящего:

На Piazza музык<а> духовая, на Can<al> gr<ande> перед балкон<ами> и садиками больших отелей лодки с музыкантами и певцами, к<ото>р<ые> в то же время играют на скрипках. В 8 ч. когда прозвонят часы публика вокруг и у столик<ов>, все больше, газеты, цветочницы, продавцы фрукт<ов>, сладостей, мальч<ики> ищущие окурков[405]. Grazia Buona Sеra. Прямо в бутоньерку. Небо темнеет и становится настоящим южным. Мало звезд видно, но есть золотые планеты как от <нрзб>. Небо каж<ется> выше, Дворец (Palazzo ducale), Старые Прокурации, где теперь магазины, фабрики, гостиницы и Марк составляют как бы стены огромной залы. Слишк. <?> ослепительной бывает жаркой днем (еще и переделывает <?>) но вечером это настоящая зала. Особ<енно> муз<ыка> веселая, живая хотя не юркая плавная изящная толпа своб<одная> и демократич<ная>. Это рамка для неба темно-синего теплого нежного. Мальчишки, лакеи во фраках, офицеры, англичанки, дети с няньками, рабочие с трубками, белые <?> дамы со старухами[406].

Это же преображение городской площади в концертный зал поразило и Г. Г. Филянского[407], священника села Поповка Миргородского уезда Полтавской губернии, участвовавшего в одной из учительских экскурсий (очевидно, на правах преподавателя Закона Божьего):

Первое впечатление от Венеции после тех мест, в которых перед тем проводила время наша группа (чопорного Берлина и чистенькой Швейцарии), было прямо-таки удручающее. Узкие, грязные улицы, невыносимая атмосфера, нечистоплотность итальянцев, – все это невольно заставляло думать: как бы поскорее выбраться отсюда?

Но когда вечером мы пошли на площадь св. Марка, мысли приняли совсем иное направление. Громадная, залитая светом площадь с десятками тысяч зрителей – зал с величественными зданиями вместо стен и вместо потолка – звездным небом, прекрасная музыка, а главное, итальянская толпа с невидимым, но чувствуемым душою слиянием массы народа с окружающей обстановкой, – все это поднимало дух, создавало настроение, так редко посещающее нас среди обычных условий русской жизни[408].

Ту же праздничную атмосферу описывает известный нам теоретик венецианских экскурсий, предлагавший оставить вечернюю пьяццу на третий, последний день насыщенного пребывания в городе:

Особенно хорошо здесь бывает вечером. Когда мне пришлось в первый день по приезде в Венецию попасть на piazza di San Marco, я был поражен многолюдством публики, обилием света, необычностью и великолепием обстановки. Вечер был чудный. Всюду царило оживление. Сплошною массой, взад и вперед двигалась нарядно одетая публика по гладким мраморным плитам, точно по паркету, шурша ногами и шелковыми шлейфами. Между гуляющими ловко протискивались хорошенькие продавщицы живых цветов. Дивный аромат их смешивался с запахом дорогих английских и французских духов. У всех были оживленные лица и самое веселое, беззаботное и жизнерадостное настроение. Несмотря на страшную тесноту, всем чувствовалось здесь так приятно и уютно. А когда заиграл оркестр и полились прекрасные и мелодичные звуки музыки, то мне так и почудилось, что я, дальний гость сурового и угрюмого севера, как будто на ковре-самолете, сразу очутился в гигантском большом зале, где все ласкало взор и поражало воображение. Волшебная картина фантастического зала дополнялась мириадами звезд, которые то ярко горели, то слабо мерцали на черно-синем небе, а с моря долетал такой мягкий и теплый ветерок, освежавший разгоревшиеся лица гуляющих. В кристаллически-чистом воздухе висел сдержанный гул от веселого говора и смеха, похожий на жужжание колоссального улья или далекий шум моря[409].

В Венеции, где границы между морем и твердью имеют чисто умозрительный характер, музыка переливалась через набережные и продолжалась на воде: ежевечерне в широкой части Большого канала становились на якорь одна, две, три или четыре большие, особым образом иллюминированные, барки, на каждой из которых был оркестр и несколько певцов. Слушатели на гондолах подплывали поближе, переплывали от одной к другой или просто, продолжая свой путь, лишь слегка притормаживали, чтобы дослушать фиоритуры. При этом обычно гондолы со зрителями стояли настолько близко друг к другу, что время от времени один из музыкантов, собирающий добровольные взносы, перелезал или перепрыгивал с одной на другую и, сделав круг, возвращался к коллегам.

Приведем несколько описаний вечерних концертов, принадлежащих перу наших обычных респондентов (которые, кстати сказать, вполне могли оказаться в соседних гондолах).

Но особенно хорошо вечером на Ganale Grande недалеко от начала. Тут перед одним домом устроена на барке какая-то импровизированная эстрада. Около восьми часов здесь начинается концерт, играет оркестр, поют певцы, певицы, играют солисты, а кругом сотни гондол нос к носу, и все слушают. Аплодируют едущие и гондольеры, последние громко (выражают свое одобрение фаворитам и острят над певицами, которым не протежируют). Раза два или три в вечер с гондолы на гондолу перепрыгивает один из певцов и собирает мелочь. При этом он тут же или споет что-нибудь, или отломает какое-нибудь колено, или пересыпается остротами с гондольерами и публикой, и должно быть очень смешно, потому что все хохочут, а таможенников как будто не видать. Все это залито светом, над головами висят бумажные фонарики, а выше луна[410].

Черно на небе. Душно. От канала нет свежести, точно он нагрет миллионами разноцветных огней на лодках, гондолах и моторах. Maria della Salute того и гляди сожгут анахроническими детскими бенгальскими огнями, теперь зеленым, малахитовым, от которого святые на фронтонах бросают испуганные черные тени. Внизу на огромном «корабле» в виде чудовищного surtout de table горящего всеми цветами радуги, столы, с аппетитной едой и певцами, дружно выливающими из себя согласные сладкие хоры, мирящие под этим небом меня с «итальянщиной» в музыке – а… все же «итальяшки»! В этой тесной колоссальной толпе гондол, черных, пестрящих высоко поднятыми, автоматическими размахами светлых рукавов гондольеров, есть и путаница ночная, и жуткость черных лодок, лезущих по теснинам в одну точку, и даже на момент мне показалось, что я присутствую на гомеровской наумахии и что сейчас треснут лодки, засвищут тысячи легких стрел и, пыжась огромным мокрым задом, пуская фонтаны воды из-под тинистых усов, вывернет дном кверху враждебную флотилию сам Посейдон![411]

По вечерам, особенно в праздники, на Большом канале бывает музыка. Каждое из четырех народных певческих обществ убирает свою гондолу китайскими фонариками и выплывает на середину канала. До одиннадцати часов ночи они играют и поют, – конечно, не Тасса, но арии из современных опер. Гондолы с туристами облепляют их со всех сторон. Приезжие гости, развалившись на черных сидениях, слушают итальянское пение, любуются ночной картиной Венеции и отражением луны в каналах. Голоса звонко разносятся по воде. Время от времени с лодки певцов в соседние гондолы перебирается человек со шляпой в руке и собирает дань «на музыку» – медяками, а иногда и лирами[412].

Съездили несколько раз на море, рейд, где плавают огромные гондолы, за которыми плывут десятки маленьких гондол с публикой и слушают, плавая по морю, серенады. Это так волшебно хорошо, что трудно в письме что-нибудь передать. Всюду на гондолах, где звучат серенады, где звучат бубны, музыка, и поют такие дивные голоса, что всякая опера перед этим пропадает. При этом берег, освещенный луной, Венеция, дворец Дожей, собор Св. Марка, все это вместе, и думаешь, что видишь волшебный сон[413].

Единодушно восторженный тон не должен обманывать читателя – как часто бывает, впечатление едва ли не больше зависело от личности наблюдающего, нежели от самого объекта: так, с обычным скепсисом отнесся к увиденному рижский педагог Ю. Новоселов:

Слушать серенаду лучше всего с гондолы. Мы садимся у Пьяцетты в одну из них и подъезжаем к ближайшей из барок, с которых слышно пение. Уже немолодая и некрасивая женщина, очень просто, даже бедно одетая, исполняет арию из «Кармен» под аккомпанемент маленького, но увлекательно играющего, оркестра. Толпа гондол окружила исполнителей.

Большинство слушателей, конечно, иностранцы, но и местных жителей много. Они приехали целыми семействами, забрав с собой даже маленьких детей.

При громе аплодисментов оканчивает певица свою арию, и один из музыкантов со шляпой в руке, ловко перепрыгивая из одной гондолы в другую, собирает деньги.

Ни от кого так щедро не летят к нему в шляпу монеты, как от англичан, которые, развалившись на подушках гондолы, казалось, слушали пение совершенно бесстрастно[414].

Сходный сардонический приступ усилием воли преодолевает лирический герой новеллы венецианского гида В. Стражева: «Потом, как следует всякому честному туристу, вы будете кататься в гондоле, слушать серенады, глядеть, как горит огнями Лидо, как несказанны вокруг призраки Венеции. И все будет вам нравиться, потому что лучше жить, когда все нравится, хотя может быть серенады – только пошлые песенки и поет их скверный хор, а гондольеры грубы и жуликоваты»[415].

В нескольких деталях, которые кажутся довольно принципиальными, свидетели противоречат друг другу: так, В. М. С., очень подробно описывая вечернюю баркаролу, датирует ее начало 10 часами вечера (а не восемью, как в приведенном выше фрагменте[416]), упоминает, что барок было две, становились они на значительном расстоянии друг от друга и, что расходится с большинством других воспоминаний, певцы и оркестр одной барки вступали лишь в тот момент, когда замолкала музыка с другой[417].

Напротив, В. Вересаев, поместивший действие своего рассказа «Паутина» в венецианские декорации, особенно отмечает полифонические наложения соперничающих музыкантов:

На Canale Grande давали серенаду. С большой, увешанной цветными фонариками гондолы неслась струнная музыка, сильный тенор пел арию из «Трубадура»:

Sconto col sangue mio

L’amor che posi in te!

Non ti scordar di me!

Leonora, addio, addio!..

Вокруг теснились гондолы со слушателями. Вдали, около таможни, показалась новая расцвеченная фонариками гондола; хор пел песню, и слышался припев: «Viva Venezia!» Песня становилась все слышнее, гондола быстро проплыла мимо в глубь канала, звуки песни смешались с арией тенора. С противоположной стороны показалась третья гондола… Со всех сторон неслись звуки, они мешались и покрывали друг друга. Здесь сильною нотою закончил баритон, а вдали, как эхо, звучало женское сопрано, и казалось, это пел сам воздух. И в этом трепетавшем от звуков воздухе величественно и молчаливо высилась над каналом церковь della Salute, с ее круглым куполом и сбегавшими к воде широкими ступенями[418].

27

Особенный размах вечернее представление приобретало в дни праздников, число которых в Венеции было намного выше, чем в любом другом европейском городе: помимо церковных и общегражданских с тем же, если не большим, пылом отмечались местные, хоть и не круглые, юбилеи, а также события из жизни царствующего дома.

Одно из главных событий венецианского годового цикла – праздник Festa del Redentore, посвященный годовщине избавления города от чумы и проводимый в третьи выходные каждого июля. В 1900 году среди десятков тысяч собравшихся зрителей был и художник С. Н. Южанин:

Суббота.

Сегодня с вечера начался праздник Реденторе в церкви на стороне Джудекки. Приблизительно от Санта Марии делла Салюте построили понтонный мост на сторону Джудекки, и к вечеру тысячные толпы муравейником потянулись через канал. Прекрасная картина получилась, когда сотни гондол и барок, освещенные разноцветными фонарями и убранные зеленью, засновали по каналу. Внутри гондол стояли накрытые скатерочками с провизией и винами столы, обставленные стульями. И итальянцы целыми фамилиями ужинали на воде в своих гондолах. Часов в 10 был устроен большой фейерверк. Целую ночь итальянцы провели на воде, распевая свои мелодии и наигрывая на гитарах и мандолинах.

Воскресенье.

Тысяч до 50 народу собрались к вечеру на площади Св. Марка. На площади были два оркестра – один военный и другой струнный. Большой оркестр аккомпанировал хору, который помещался перед ним на устроенной эстраде в виде лестницы. Хор оперных певцов прекрасно исполнил программу, публика усердно им аплодировала, и певцам каждый номер приходилось повторять.

Сан Марко, колокольня, башня с часами и Дворец дожей освещались бенгальскими огнями. На площади и ее галереях была такая теснота, что едва-едва можно было двигаться. Праздник Реденторе продолжается три дня[419].

Он же был свидетелем праздника, устроенного по поводу прибытия в Венецию королевы Маргариты Савойской:

В десятом часу вечера я поехал в своей гондоле по Большому каналу и в ожидании остановился недалеко от церкви Санта Мария делла Салюте. Серенада началась около моста Риальто и должна была подъехать ко дворцу, где остановилась королева Маргарита.

В 16 часов зажглись вдали разноцветные бенгальские огни, сотни гондол черным плавучим островом, без шума и плеска двигались по каналу, а в середине их, как шапка Мономаха, плыла сверху донизу унизанная белыми и светло-зелеными фонарями громадная беседка, в которой помещались артисты-певцы и большой-большой оркестр. То пение чередовалось с музыкой, то пели и играли совместно, то дивный баритон, побеждая сердца иностранцев, звучал своим бархатным голосом среди абсолютной тишины. Всё замерло, казалось, всё перестало дышать, чтобы сильнее воспринять чудные звуки. А звуки лились в воздухе, то дивной мелодией чаруя сердца, то чем-то грозным, могучим отдавались они. Гром рукоплесканий и неумолкающие бис летели в награду певцу. Он повторял – и новые победы, новые шумные овации.

Но вот послышался женский голос, раздалось божественное сопрано и… О, как досадно, что не хватает слов, которыми я мог бы выразить Вам то, что в эту минуту творилось в моей душе. Казалось, что я умер, что тела моего не существовало, а душу занесли неведомые силы в какое-то царство духов, и слышит она, и видит, что этот мир несравним с землей, что здесь свято всё, что только здесь могут появиться такие ангельские звуки. Волшебный остров двигался, унося вдаль певицу и всё… Боже, как хорошо забыться на минуту, забыться так, что не чувствовать себя, перенестись в какую-то беспредельность.

Против дворца стояли иностранные пароходы; сотни электрических лучей пускали они на Венецию, чем еще более придавали ей фантастическую окраску. Загорелись красные огни на острове Сан-Джорджо Маджоре, на углу дома и у дворца. Эффект получился замечательный. Настроение удесятерилось. Гондолы с разноцветными огнями разнесли по воде певцов, гитаристов и мандолинистов по разным концам, и предоставляю Вам судить, что была за картина! Даже луна как-то особенно улыбалась с высоты зеленоватого неба. Сколько серенад видела она на своем веку, а по ее выражению можно судить, что в данный вечер серенада была одной из лучших[420].

Когда не хватало календарного повода для веселья, предприимчивые горожане изобретали нерегулярные основания для праздника. Так, один из участников организованной экскурсии, побывавший в Венеции летом 1911 года, вспоминает «торжественный праздник огней», устроенный по поводу «избавления города в XIX <sic> веке от чумы» и объединенный с конкурсом на «лучшую иллюминацию палацев <sic> и гондол»:

С девяти часов канал мало по малу стал наполняться разноцветными украшенными гондолами; на одной из них плыл и я в маленьком, тесно сплоченном кружке некоторых экскурсантов. Мы то ныряем под огненные гирлянды цветов, свесившихся с моста Академии, то любуемся так умело освещенными фасадами палаццо и домов, раскинувшихся по обоим берегам. Вот навстречу нам несется гондола – уголок старинной Венеции, – золоченая галера с живописными гребцами и величавым дожем, восседающим на огненном троне. Впереди мчится и «Цеппелин», потрескивая мотором, шум от которого мешается с характерным жужжанием пропеллера[421]. А вот и яркая живая иллюстрация эпохи манерных, до приторности жеманных маркизов: мимо плывет гондола, посредине которой в напудренных париках сидят маркиз с маркизой, окруженные со всех сторон фантастическими фонтанами, статуями, теряющимися среди зелени, огненными каскадами…[422]

Об одной из совсем экзотических причин для народного разгула вспоминает Брюсов, присовокупляя и красочное описание праздника:

Летом, кроме площади св. Марка и набережной, играют оркестры и на отдаленных площадях. В день именин королевы Маргариты было устроено большое празднество на площади ее имени. Другое такое же устроила на свой счет одна богатая синьора, вернувшаяся в свой палаццо после двадцатилетнего отсутствия. В обоих случаях не оставалось прохода от толпы. Между гладкими плитами мостовой были как-то всунуты шесты с разноцветными фонариками; через улицы перевешены разноцветные флаги. По сторонам, при свете особого гарного масла, яркого как газ (итальянское изобретение) чудовищные старики и старухи, словно сошедшие с картин Гверчино, продавали отвратительные пирожки, которые тут же варили в растопленном масле, жженый сахар и пирожное с начинкой из подслащенного клейстера. Все раскупалось нарасхват. Все шумели, пели, хохотали, заглушая музыку; было пестро и красиво. Но особой толкотни не было; не видно было также и пьяных. В кофейнях мало пили вина, а больше разные излюбленные итальянцами прохладительные – ghiacciate, bibite. Из гулявших молодые женщины почти все были красивы: все с черными волосами, в черных платьях и черных шалях; здесь любят черный цвет и даже детей одевают в черное. Среди мужчин тоже были красивые, напоминавшие профилем древние камеи, но одеты они были безвкусно, с притязанием на моду[423].

История про богатую сеньору, преподнесшую городу праздник по случаю возвращения после двадцатилетней отлучки, странным образом перекликается с семейным преданием, звучавшим в доме А. А. Трубникова – знатока и любителя старины, постоянного сотрудника «Аполлона»:

А сидя за столом перед ведутами, кто-нибудь да и расскажет об экстравагантном поступке одной из моих тетушек, известной своими разорительными капризами. Однажды она подарила себе в Венеции великолепный дивертисмент. Прибыв к исходу сезона, она опоздала к знаменитым регатам:

– Ждать целый год, чтобы их увидеть? Это невозможно! Вы плохо меня знаете! Мне это зрелище нужно сейчас!

И по разукрашенному лично для нее Большому Каналу поплыли праздничные гондолы, засверкали фейерверки и полились бесконечные серенады[424].

Трудно предположить, чтобы упомянутая (и неизвестная нам по имени) экстравагантная представительница клана Трубниковых была единственной венецианкой, способной на похожий каприз, но если вдруг это оказалась бы она, то изящество реальности, пасующей перед литературой, было бы достойно декораций этого сюжета.

Некоторому числу наблюдателей исторические праздники Венеции казались безусловным анахронизмом, ориентированным исключительно на туристов и оттого насквозь фальшивым; квинтэссенция этого чувства воплощена в очерке Ходасевича:

Времена празднеств венецианских минули безвозвратно. Нынешний венецианец забыл уже о полугодовом карнавале, которым тешились его предки. Но о том, что заезжему иностранцу нужна хоть бы тень прежних этих празднеств, он помнит. Венеция живет иностранцами. Чтобы привлечь их, мало одного Лидо с его прекрасным пляжем и немыслимо-пошлым курзалом. В Венеции, осмотрев дворец дожей, каждый толстобрюхий немец хочет быть «немного венецианцем», разрешить себе это, как дома разрешает порой лишнюю кружку пива или послеобеденную сигару. Ведь он что-то слышал о Тициане и Аретине!

Va bene! Устроим ночное празднество на Canal Grande! Назначим призы за иллюминацию гондол, барок, домов. Почтенному иностранцу все представление обойдется в двенадцать лир: за эти деньги со всем семейством вместится он в гондолу, все увидит, услышит, себя покажет…

Афиши расклеены. Целую неделю идут приготовления. Жгут бенгальский огонь, примеряя световые эффекты. Вешают шкалики. В вечер праздника часов с восьми весь город в движении. Парит, нечем дышать. Иностранцы с озабоченными, деловыми лицами спешат к своим гондолам, которые все заранее наняты.

Маленькие каналы запружены барками, разубранными дико и безвкусно: какие-то дворцы фей, дирижабли, еще разные злобы дня. На барках, вокруг столов, уставленных фиасками красного вина, захватив стариков и детей, рассаживаются венецианцы.

Толпы народа черной рекой хлынули на Риальто: отсюда тронется шествие. На ближних улицах не протолкаться. Бродячий мороженщик на campo S. Вогtolomeo надрывается, вопя:

– Стойте! Мороженое!

Душно…

Вот и мы в гондоле. Желтый бумажный фонарь колышется на носу. Тронулись вдоль Большого Канала, туда же, куда и все: к мосту Риальто. Налево, озаренная белым рефлектором, тяжелым рельефом лепится церковь S. Maria della Salute. Перед ней – толпа народа на набережной. Похоже на оперу. Направо – шикарные отели растянулись пестрой, бездарно иллюминированной вереницей. Все это расцвечено дико и безвкусно, главное – дешево, во вкусе купальщика-иностранца. Только вверху – темное, низкое, беззвездное небо, да внизу – вода, такая черная и ужасная, какой бывает она лишь в Венеции, в безлунные вечера. Даже бесчисленные огни гондол и барок, кажется, не отражаются в ней.

Здесь, на воде, такой же шум, как в улицах. Брянчат <так> мандолины, гудят гитары, с барок несется музыка. «Santa Lucia» смешалась с модной песенкой о jupe-culotte, «Маргарита» с «Сусанной». Парочка сантиментальных французов, обнявшись, едет в соседней гондоле. «Она» говорит:

– Я бы хотела умереть сейчас…

– О, моя кошечка, – шепчет «он».

Парит. Мигают зарницы. Шумно и скучно. Все вздор какой-то. Гондолы идут одна возле другой. Вот французскую парочку оттерла от нас компания молчаливых альпийцев с выцветшими усами, голыми коленками и зелеными шляпами. Дальше – американки, без шляп, в шелковых ярких плащах. С другой стороны – пять русских веснушчатых девиц тормошат обывателя в чесучовом пиджаке. Он вытирает потную лысину, а девицы кричат ему в уши:

– Иван Дмитрич! глядите же, как поэтично!

Боже ты мой! И это Италия! Да здесь итальянцев-то – одни гондольеры!.. А направо и налево высятся нелепо разубранные дома, старинные дворцы, безобразно иллюминированные новыми владельцами: первый приз – 500 лир[425].

28

Особенным анахронизмом выглядел на рубеже веков венецианский карнавал – формально приостановленный еще столетие назад, но год от года самоорганизующийся, хотя и в несколько травестийной форме:

В наше время пресловутый венецианский карнавал, столько раз прославленный в стихах, прозе и музыке, потерял большую часть своего прежнего блеска и веселья. С современными сдержанными нравами уже стала несовместима былая разнузданность масленичных затей. Хотя венецианцы и надевают еще маски, хотя они еще танцуют и кутят, и ухаживают за женщинами, и гуляют в гондолах с певцами и музыкантами, – но все это делается в сравнительно скромных и приличных формах, далеко не с прежним увлечением и не в прежних баснословных размерах…[426]

Впрочем, открытому к впечатлениям свидетелю зрелище все равно могло показаться весьма внушительным:

Едва продвигались в живой массе комические процессии с тысячами фонарей, знамен, хоругвей… Вон баркайоло с веслами, одетые ради карнавала в бархат. Перед ними на шестах – черная гондола из картона и легкого дерева. Вся она залита огнями бесчисленных плошек, а в ней – мальчик и девочка, в старых венецианских костюмах, в парче, в жемчугах, с напудренными париками… Процессия калек – слепые, хромые, горбуны, карлики и карлицы; чуть ли не полк девушек в импровизированных военных костюмах. За ними с пищалками, скалками, трещотками, сковородами и другими мусикийскими орудиями, не пользующимися правами гражданства в обыкновенное время, следуют собравшиеся со всей Венеции клоуны… Громадный деревянный слон, за ним корабль, застрявший, наконец, потому, что в этом сплошном море ему пришлось сесть на мель и сняться с нее нет никакой возможности… А отдельные типы, отдельные лица! Что за разнообразие масок, костюмов!.. Две прехорошенькие рыбачки из Киоджии, целые дюжины прелестных кружевниц из Бурано, шумная гурьба мальчиков не старше девяти лет, одетых ангелами, рыбами, бутылками, бабочками, птицами, лягушками, и над ними громадное, едва справляющееся со своими ходулями, чудовище с кабаньей головой, тюленьими лапами и гигантскими крыльями летучей мыши. А по самой середине площади – эстрада, на ней гирлянды фонарей. <…>

Справа и слева ярко освещенные лавочки с маскарадными костюмами полным полны. Венецианцы и венецианки, нисколько не стесняясь, с шутками и хохотом переодевались кто во что мог, откровенно снимая с себя все до рубашки. Из дверей лавок, настежь открытых, в живые реки, стремившиеся по улицам, выбегали ежеминутно красные, желтые, синие, зеленые, фантастически закостюмированные фигуры[427].

Поздней ночью, когда заканчивался праздник, сменялись и обитатели городских улиц: как написали бы иные из наших героев (Рукавишников? Чулков?), на смену Веселью безудержному приходил Разврат беспощадный:

Сегодня, вернувшись с серенад, я случайно засиделся на площади Св. Марка и, когда стали гаснуть огни, в разных местах стали появляться таинственные женские фигуры. Расследование показало, что это именно и есть то, что мы считали несуществующим в Венеции…

Это были погибшие создания, очень низкого качества. Тут же появилась масса темных личностей мужского пола, которая за чем-то следила, с кем-то переглядывалась. Один 17-летний мальчишка с веером в руках был особенно нахален. В переулке, отделявшем мою Луну <«Grand-Hotel Luna»> от площади, меня так энергично атаковали два сюжета, что я должен был отбиваться палкой. Ларчик открывался просто: бабочки летели не на свет, а в темноту[428].

29

Не столь серьезной, но все же ощутимой угрозой общественной нравственности многим казались и купальни на Лидо: дело в том, что, в отличие от большинства европейских и российских пляжей, леди и джентльмены не разъединялись в них насильственно ни в море, ни на суше. Вообще устройство знаменитых венецианских Stabilimento dei bagni заслуживает того, чтобы остановиться на нем подробнее.

Добраться на Лидо можно было тремя способами (что хорошо ведомо читателям Томаса Манна): а) на вапоретто-экспрессе от железнодорожного вокзала (2 лиры, багаж бесплатно) – им обычно пользовались те, кто собирался остановиться в одном из тамошних отелей; б) на отправляющемся раз в полчаса и стоящем 30 чентезимо рейсовом вапоретто от Riva degli Sciavoni (главный пересадочный пункт для всех городских маршрутов) или в) просто наняв гондолу – но, учитывая значительное расстояние, гондольер ради экономии усилий иногда приглашал себе напарника (по стандартной таксе). Дорога от Riva degli Sciavoni занимала от получаса до часа; у причала пассажиров встречал вагон конно-железной дороги, позже вытесненный трамваем: приятный урбанистический сюрприз для странников, отвыкших от лошадей и колесного транспорта. Впрочем, идти пешком до купален было меньше четверти часа. Такими увидел их один из наших постоянных провожатых:

Через красивую арку мы вошли в преддверие знаменитых венецианских ванн. Перед нами открылась довольно большая площадка, украшенная тропической зеленью. С обоих боков ее были устроены кассы, где с нас взяли за право входа по 20 сант. (т. е. всего по 7½ к.[429]). Посредине площадки, под огромным зонтом, стояли стулья вокруг столба. Итальянцы, и особенно англичане, очень любят сидеть и смотреть на публику в вестибюлях отелей, пансионах и т. п. И здесь все места были заняты ими… Они довольно бесцеремонно лорнировали всех входивших, очевидно интересуясь костюмами разных национальностей. За кассами, с правой и левой стороны площадки, расположены комфортабельно обставленные кабины для раздеванья, на мужской и женской половинах. В каждой из них находится мягкий диван, стул, стол и зеркало, с безукоризненно чистым бельем. По стенам площадки были развешаны роскошные зеркала и плакаты со всевозможными объявлениями. За ванны и морское купание взимается особая, небольшая плата, как разовая, так и абонементная[430].

Напротив входа была расположена торговая галерея, где, среди предметов первой необходимости, продавались и обычные венецианские сувениры, здесь же была небольшая выставка местных художников и громадный ресторан, часть столиков которого выставлялась на крытый мол, далеко вдающийся в море. Здесь же был устроен бар, в котором главным угощением был вов («vov») – яичный ликер, изобретенный в Падуе, но быстро сделавшийся одним из венецианских специалитетов. Но главным, конечно, занятием оставалось собственно купание – причем без различения полов, что сначала казалось шоком для чопорного русского глаза: «В первый раз в своей жизни я увидел „совместное“ купанье мужчин и женщин и притом на глазах многосотенной публики. Конечно, те и другие купальщики были в костюмах, но… это ничуть не мешало не только с биноклем в руках, а и простым глазом видеть людей такими, какими их создал Бог. Поначалу это меня несколько смутило, а потом оказалось очень занятным зрелищем»[431].

Так же быстро освоились с подобной бесцеремонностью и другие путешественники:

На Лидо купанье тоже для меня новость: в первый раз приходится какие-то розовые коротенькие кальсончики надевать и ходить между дамами в таких же костюмах. Сначала было как-то не по себе, но потом привык. Как-то все это очень просто, но совсем не скверно, так, как купались, вероятно, греки, с той разве только разницей, что последние купались без кальсончиков[432].

На берегу и в воде на наш непривычный взгляд царила полная непринужденность. Дамы в обыкновенных платьях ходили среди полуодетых мужчин, валяющихся в песке, и снимали их. В воде шла возня.

Вот кавалер и дама обнявшись выходят из воды. Здесь это никого не шокирует[433].

Писатель А. А. Луговой (Тихонов), желая бичевать нравы, поместил свою юную героиню, вынужденную наперсницу несимпатичной старой графини, в гнездо разврата – отель на Лидо. Крепкими мазками прозаик рисует нескромные сцены, происходившие на пляже:

Дальше – графиню, по-видимому, очень заинтересовала пара: он – лет тридцати, с густыми, хотя короткими, темнорусыми волосами, с большими, майорскими усами, здоровяк, весь крупный и с крупными чертами лица, с наглыми глазами; с одной руки он совсем спустил трико, чтобы подставить голое плечо под лучи солнца; она – не моложе, если не старше его, толстуха, некрасиво сложенная, с помятым лицом, с воловьими глазами и нехорошей, вызывающей улыбкой. Она лежит на песке, опершись на локти, животом вниз, подставя под солнце спину и толстые икры раздвинутых ног. Он полулежит на одном локте и с нахальной улыбкой смотрит прямо ей в лицо[434].

Впрочем, чопорность нравов и особенно костюмов ломалась в первую четверть века прямо на глазах – уже для детей Леонида Андреева, заехавших сюда на несколько часов во время своей стремительной венецианской вылазки, бывшие вольности смотрелись полным анахронизмом:

Мы здорово похохотали там над нелепыми фигурами купающихся иностранцев. По тогдашней моде дамы были застегнуты до самого горла в купальники с длинными рукавами и со штанами, спускавшимися ниже колен. На головах у них были шляпки, обуты в резиновые туфли. Какое удовольствие, спрашивается, недоумевали мы, могли они получить от купанья в таком наряде? Но они жеманно вскрикивали, делая вид, что напуганы крошечными волнами мелкого залива, и кавалеры в таких же закрытых купальниках успокаивали их[435].

Помимо описанных фасонов для дам были допустимы туники свободного покроя; для детей – обтягивающее трико. При необходимости купальный костюм можно было взять напрокат здесь же (что отдельно возмущало героиню позапрошлого абзаца: «Она ведь не наденет чужой купальный костюм, еще вчера прилипавший Бог знает к чьему грешному телу… Она воспитана чистоплотной!»[436]). После купания переодевались в халаты в отдельных кабинках, где оставляли мокрые костюмы. Служители смотрели за тем, чтобы в кабинках был запас горячей воды и чистых полотенец; они же уносили мокрое на просушку. На пляже стояли кресла, в которых было положено сидеть на солнце, почитывая газету или утешаясь беседой.

30

Если остров Лидо казался самой западной границей венецианских экскурсантов, то наиболее восточной был, вероятно, мост Риальто: по крайней мере, подавляющее большинство возможных достопримечательностей находилось в этих пределах. Так, уже известная нам образцовая путешественница М. А. Пожарова в тщательном реестре посещенных мест упоминает:

Венеция.

Академия искусств – 2 р<аза>

Церкви: Фрари, С. Джиованни и Паоло, Мария делла Салюта, С. Рокко, С. Джордже Маджоре, С. Сальваторе – по 1 р.

Собор Св. Марка – несколько раз

С. Мария Формоза – 1 р.

Scuola di S. Rocca – 1 р.

Остров Лидо и море – 3 р.

Публичный сад – 1 р.

Дворец дожей – 1 р.

Палаццо Рецоннико – 1 р.

Слушала серенады вечером, в гондоле – 3 р.

Арсенал – 1 р.

Фабрики венец<ианского> стекла и мозаики – 2 р.

Несколько раз каталась днем по Большому каналу в гондоле – и неск<олько> раз на пароходе[437].

Надо сказать, что набор этот – весьма редкий по полноте: большинство известных нам путешественников ограничивались лишь частью перечисленных здесь мест. С другой стороны, взгляд наш поневоле ограничен, а методика ущербна априори – не каждый бывавший в Венеции вел записки или отправлял письма; среди последних сохранилась катастрофически малая часть, да и сбереженные разысканы далеко не полностью: примерно понимая лакуны, мы можем попробовать заполнить их по иным источникам, но что делать с теми дезидератами, существование которых мы не в силах и вообразить? Таким образом, получается, что направления нашего исторического путеводителя рабски зависят не просто от состояния документальной базы, сложившегося в результате серии случайностей (это очевидно), и не только пропорциональны нашей радивости в их разысканиях – но еще и от того, что показалось нынешним нашим респондентам достойным упоминания. Сведенные вместе свидетельства включают порой единичные факты, которые мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть: так, Немирович-Данченко (цепкому взгляду которого мы много чем обязаны) упоминает в одном месте о распространенной у обитателей непарадных венецианских кварталов моде на крашеных собак и кошек и возникшей в связи с этим удивительной профессии: «В Италии у простонародья вы иногда видите совсем необыкновенную зеленую собаку с красной головой и желтым хвостом. Обладатель этой драгоценности заплатил меццолиру за удовольствие обладать подобным чудом природы»[438]. Ни в одном другом источнике подобного не встречалось – но стоит ли списать этот тавтологично яркий образ исключительно на фантазию романиста? Касаясь поневоле исключительно общих мест, мы стараемся соблюсти если не фасеточность, то хотя бы стереоскопию взгляда… впрочем, в случае крайней точки этой главы, моста Риальто, предосторожность эта излишня, ибо его упоминают почти все – и с неизменным разочарованием.

Знаменитый мост Риальто, пересекающий канал приблизительно на половине его протяжения, производит впечатление довольно жалкое; когда вы к нему подъезжаете, то у вас невольно возникает вопрос: «Так это-то ponte de Rialto!?» К сожалению, это «он» и есть. Хотя в описании и сказано, что он удивительно прочно построен и что под его устоями вбито до двенадцати тысяч свай, но это все-таки мало располагает вас в пользу моста, про который сочинено столько всяких анекдотов. Место это имеет интерес в другом смысле. Риальто место торговое, и здесь, в особенности по утрам, толпится простой народ[439].

Впрочем, именно магазины Риальто вызвали особенную неприязнь у следующего оратора: «Я сравнивал их с нашими московскими пассажами, это не лавки, а жалкие лавчонки, наполненные всевозможным хламом; только и оригинальны венецианские безделушки из стеклянной мозаики, золотые ажурные вещи, деревянные изделия, зеркала и кружева <…>»[440].

Чрезвычайно характерный диалог передает Б. Н. Ширяев, попавший в Венецию в конце 1944 года:

– Правильно! Я его сразу по открытке узнал… Только на ней он как-то изящнее выглядел. – Риальто! – гордо указывает на горбатый мост гондольер.

– Ах, как же это? – грустно изумляется жена. – Там, кажется, базар? Какое же это Риальто? Тетя Клодя всегда пела…

«Я в Риальто спешу до заката.

Отвези гондольер молодой…»

и вдруг базар… А я думала…[441]

Обманутые ожидания, заключающиеся в недостаточно поэтичном виде очередной достопримечательности, – меньшая из претензий, предъявлявшихся к городу взыскательными туристами. Среди наиболее распространенных жалоб (список не только не является исчерпывающим, но, по сути, едва начат) – антисанитария в каналах («Сыростью и илом несет из обмелевшего в час отлива канала. По его усеянному консервными банками, обнаженному дну, бегают здоровенные рыжие крысы»[442]; «В грязных каналах плывет всякий сор; грязноватые италианцы с растерзанной грудью, в проломленных шляпах, загородили канал нагруженными барками; громко бранятся; кухарка из окон палаццо ведро за ведром выливает; ручей мутнопенных помой протекает на зелени слизью и блесками радужных пятен <…>»[443]), недостаточная презентабельность гондольеров («А насчет поцелуя, – тип, хоть и в живописном костюме, но от которого пахнет чесноком… Вряд ли соблазнительно для „молодой синьоры“»[444]), неожиданные трансъевропейские аллюзии («В Венеции в первые моменты было разочарование: закопченный, грязный вокзал и неожиданный маленький пароходик, вроде тех – „легкого финляндского пароходства“, которые бегали у нас по Фонтанке, а я хотел видеть одни гондолы»[445]), недостаточная механизация производства («Венецианские кружевные фабрики – тоже мелкие, кустарного типа мастерские, в роде наших вологодских или пензенских»[446]), невыносимые запахи («Как пикантно воняет где-нибудь в узенькой уличке прелыми фруктами, оливою, просто хорошо засохшим говном <…>»[447]; «Особенно плохое воспоминание оставила в нас „царица Адриатики“ – Венеция. Узкие, кривые улицы, грязь в отелях и на тротуарах, вонь от каналов – настолько сильная, что обедать противно»[448]; «<…> …в Венеции архитектура ничего себе… только воня-я-ет! – И сморщил нос пресмешным образом»[449]; «Дома здесь были со следами плесени, в воздухе „висел“ запах застойной воды и нечистот, выливаемых в те же каналы, и на фоне этого – лишенные солнца, бледные рахитичные дети»[450]; «В этом странном городе, вероятно, плохо решен возрос с канализацией. Я не берусь утверждать, что ее не было вовсе, но в воде канала плавали арбузные корки, размокшие бумажки и прочий мусор. Да и запах соответствующий, в особенности в узких канальчиках со стоячей водой»[451]; «Грязь, вонь! В мутной воде плавают всякие отбросы, дохлые крысы. Над нашей головой сушат белье»[452]) – и, конечно, самое свирепое местное животное – москит, «язва венецианского лета»[453], «которых неизвестно почему Ной забрал на свой ковчег»[454], «<…> бандиты, дикие зуавы. Они колют, рубят, ранят с яростью морских разбойников, а кровь пьют, как ростовщики»[455] etc.

Собственно, большинство венецианских разочарований (общее число которых не поддается учету) связано было с болезненным несоответствием между предварительным впечатлением от города и его реальным обликом, данным в ощущениях. Сила этого несоответствия особенно усугублялась цельностью ожиданий, порождать которые Венеция способна была сильнее любого другого европейского города (за исключением, может быть, Парижа). Об этом писал в некрологической по форме заметке, посвященной первым австрийским бомбардировкам Венеции, журналист С. В. Потресов, более известный под псевдонимом Яблоновский:

Нужно было, чтобы на земном шаре был уголок, где люди не живут, а грезят; не трудятся, а отдыхают от трудов, забот, печалей и болезней; не ссорятся и – еще меньше – дерутся, а проводят свои дни в радостном, беззаботном веселье, шумном, но так успокоительно действующем на нервы.

И чтобы существовал такой уголок, Господь Бог создал Венецию, город-сказку, город-сон, город – одно великое произведение искусства. <…>

Венеция! Мы рождаемся с любовью к тебе, таинственная, манящая, может быть, действительно существующая, может быть, только приснившаяся человечеству в самую счастливую минуту. <…>

Из какого бы уголка земного шара ни отправлялся в нее путешественник, – он отправлялся в свою собственную страну[456].

31

К моменту, когда были написаны эти проницательные строки, туристический поток в Венецию обмелел почти полностью. Собственно говоря, эвакуация российских граждан, застигнутых войной, началась в последние дни июля 1914‐го – и основную трудность представляли пять групп экскурсий народных учителей, бывшие в этот момент в Италии:

Кроме двух экскурсантских групп в Риме, в моем ведении еще одна в Неаполе, одна во Флоренции и одна сегодня приезжает в Венецию, – всего двести пятьдесят русских граждан, которых мобилизация и война может задержать за границей. Надо им это объяснить, надо огорчить их вестью, что кровные деньги, скопленные ими на поездку за границу, наполовину пропали, так как необходимо немедленно собираться домой. Но как я их отправлю? Чеки и аккредитивы уже недействительны, в собственных их тощих карманах не наскребется и на выезд, а обычный путь возврата лежит через Берлин. Как я пошлю их в Германию, которая завтра может оказаться в войне с Россией? Главное, – чтобы не было паники и чтобы последние дни и часы их пребывания в «стране сказки» не омрачились тревогой. С небольшой эстрады читаю им телеграммы и даю разъяснения: «пока ничего особенно страшного нет, Россия в войну не втянута». Сам уверен, что это случится не сегодня – завтра.

С руководителями условились: показать экскурсантам как можно больше, отвлечь их от беспокойных мыслей. Днем позже – телеграфный приказ по частям: всех спешно направить в Венецию, откуда есть пароходы на Константинополь и Одессу. Мой помощник, студент, летит в Берлин – вывезти экскурсантов в Италию, которая в войну пока, конечно, не ввяжется. Найти в Швейцарии и доставить сюда же тамошние группы, – они у нас по всей Европе. Венеция. Два отеля набиты русскими. По памяти о прежних годах, – кредит имеем неограниченный; шесть лет русские учительские экскурсии разъезжают по Италии, к ним привыкли. Вступаю на авантюрную дорогу, – нужно спасать соотечественников. Банки по аккредитивам не платят, в кармане ни копейки, – и все-таки иду в пароходное бюро, приодевшись получше, приняв вид самый независимый. – Когда идет «Сардиния»? – Через пять дней. – Сколько пассажирских мест? Прекрасно, оставьте за мной все места второго и третьего класса. Почтительное внимание! – Нужен залог? Или вам достаточно консульского заверения? Знаю, что плата золотом. С венецианским консулом договорились: в такой момент он не может отказать в гарантии, но, конечно, в долг, с тем, что экскурсанты заплатят по приезде на родину. Это отмечается в паспортах. Но половину платы за проезд я должен достать сам, то есть внести несколько тысяч рублей золотом. Произношу горячие речи, убеждаю тех, у кого есть деньги, вносить в «фонд отъезда». Кто посостоятельнее, – дают, но много бедноты, не имеющей ничего. Собрав, что можно, объявляю, что поедут либо все, либо никто; нельзя оставлять в чужой земле товарищей по экскурсиям. Убеждаю двое суток, – и, наконец, вычерпаны все деньги из всех кошельков. Старосты собирают, подсчитывают, записывают. С консульским обеспечением – хватает для уплаты за весь пароход. Теперь уже уверенно прошу оставить за мной и все места на следующий рейс – пароход «Сицилия». В Венеции мы все заметны: иностранцы успели выехать, маячат на площади только русские. Ко мне подбегают какие-то дамы в туалетах, показывают аккредитивы и бриллианты, умоляют дать им место на палубе парохода. Но палуба и так будет занята нашими. С бриллиантами можно и подождать развития событий, – и приходится всем отказывать. Помню отъезд – и страшный и трогательный. Слова, слезы и прощальные приветствия[457].

Сложнее приходилось неорганизованным туристам – но, благодаря налаженному пароходному сообщению, большей части российских граждан удалось, хотя и кружным путем, вернуться на родину. В 1914 году Министерство иностранных дел издавало пофамильный «Список русских подданных, застигнутых войною за границей» (всего вышло пять выпусков) – с целью дать известие встревоженным родственникам и подготовить дипломатов к эвакуации пострадавших. Италия по числу застрявших соотечественников – в явных аутсайдерах, а в Венеции их отмечено меньше пятидесяти: графиня Надежда Апраксина, Секкаржи, Блан, Болотова, Мария Большакова, Роман Борнштейн с дочерьми, Ядвига Боскевидра, Бояновская с семьей, Мария Карега, Жозефина Кублицкая-Пиоттух, Анна Линц, Ванда и Константин Разван, Леокадия Сорна, Седлевская, Вера Фельдгаузен с семьей, София Чельцова, Екатерина Шведе, Мария Шмидт, Владислав Щеденцович[458], Марианна Шмидт, Ольга Ивановна Мец, Раиса Лопо-Старевская[459], а также выехавшие на родину доктор Арбузов, Элеонора Шмидт, князь Волконский, жена директора варшавской гимназии Игнатенко с дочерью Анной («выезжает из Венеции в Константинополь»), доктор Фромшильд («едет из Венеции в Константинополь»)[460], Александра, Анна и Елена Аристовы (однотипные пометы «уехала из Венеции в Россию через Одессу»), Александр Борисов («из „Hotel Exceltior“ на Лидо уехал в Прагу»), княгиня Надежда Вадбольская («из „Hotel Monaco“ в Венеции уехала в Петроград»), madame Anatole Закс («из Лидо уехала 1 сентября нового стиля в Цюрих»), Анна Зданович («из „Hotel San Giorgio“ на Лидо, уехала 31 июля нового стиля по неизвестному адресу»), Екатерина Калантурова («из „Grand Hotel des Bains“ на Лидо, где жила с 1 по 31 июля нового стиля, уехала неизвестно куда»), Сергей Корочкин («выехал из Венеции 15 августа нового стиля»), Гельма Круминг («жила с 1 по 31 июля нового стиля в „Hotel Ungaria“ на Лидо, откуда уехала неизвестно куда), Наталия Маевская («из „Villa Vittoria“ на Лидо, где жила с 31 июля по 16 августа, нового стиля, уехала пароходом «Сардиния» через Константинополь в Одессу», Павел Морозов («выехал из Венеции в Россию через Одессу»), Николай Непорожнев («выехал из Венеции в Россию через Одессу»), Павел Павлов («отбыл из Венеции по неизвестному назначению»), Александр Ромм[461] («выехал из Венеции в Россию через Одессу»), Ксения Слуцкая («до 1 октября нового стиля находилась в Chioggia, около Венеции, „Hotel Luna“, выехала по неизвестному назначению»), Мария Шмидт («отбыла из Венеции по неизвестному назначению») – и венчает список невозмутимая Ядвига Ягурская («проживает в Венеции, „Hotel Vittoria“»)[462].

Конечно, не подлежали эвакуации представители русской колонии в Венеции – небольшой численно, разобщенной социально и описываемой оттого не без труда. Проще всего, как и в большинстве подобных случаев, поддаются выявлению те, кто пребывал там по долгу службы. Так, с 1890‐х годов должность русского консула в Венеции исполнял «талантливый, деятельный и неутомимый» (по слову Немировича-Данченко[463]) Илья Анастасьевич Сунди, бывший таможенный чиновник, цензор Одесской пограничной почтовой конторы[464], гомеопат и член Императорского Палестинского общества. Волею судьбы ему пришлось сыграть короткую, но запоминающуюся роль в биографии Вячеслава Иванова: летом 1899 года он, благодаря своей неуступчивости, помешал заключению брака между Ивановым и Зиновьевой-Аннибал – бумаги обоих были не в полном порядке, но в его силах было разрешить венчание. «[Б]лагодаря притеснительному формализму консула мы должны бежать ни с чем и отсюда, понапрасну разгласив здесь свое опасное дело»[465], – горестно сформулировал поэт. Впрочем, засвидетельствовать французский перевод русских документов Сунди согласился. Помогал ему в должности консульского агента Г. Дзедзо, о котором у нас нет никаких сведений[466].

В 1910 году Сунди умер (и был похоронен на Сан-Микеле[467]), а на смену ему был назначен венецианец граф Чезаре Фоскари, при котором состоял вице-консул П. П. Гарновский[468]. В конце 1913 или начале 1914 года на смену графу был прислан новый консул Протопопов – по крайней мере, один из венецианских завсегдатаев встречал его в этом качестве уже в апреле 1914 года: «Радуюсь перспективе скоро с Вами обоими вновь встретиться в Венеции. Из Русских в настоящее время никого кроме Консула Протопопова с женою нет, но скоро надеюсь увидеть Ф. Г. Бернштама»[469]. Год или два спустя автор этого письма, художник Петр Васильевич Безродный, герой эпиграммы одного из наших авторов («Читаешь по утрам усердно „Фигаро“ / По вечерам сидишь у Флориана. / Известно всем – талантом ты „зеро“ / А мордой – обезьяна»[470]) сам становится венецианским консулом, в каковом качестве и пребывает до советской ревизии дипломатического корпуса, когда консульство было упразднено[471].

Значительную часть русской диаспоры составляли художники, наиболее заметным среди которых был А. Н. Волков-Муромцев, живший в Венеции с 1880‐х годов[472], причем с 1883‐го – в собственном доме, сделавшемся одной из локальных достопримечательностей:

Раз я обратил внимание на маленький изящный дворец.

– Этот палаццо купил русский художник! – указал на него гондольер.

Маленький, видимо обновлявшийся. Вновь пристроены золоченые балконы; громадное окно второго этажа захвачено желтым атласом колоссального занавеса. Оказывается, что здесь поместился бывший профессор одесского университета Волков. Это действительно талант и талант недюжинный. Его акварели создали ему почетное имя в Англии и продаются там по таким высоким ценам, о которых нашему русскому пейзажисту и не мечтать у себя дома. Волков влюблен в Венецию, – и ему удалось у ее солнца похитить тайну мягкого южного освещения и передать ее на своих картинах[473].

Волков покровительствовал молодым русским художникам, приезжавшим в Венецию. В частности, его расположением пользовался С. Южанин, которого мы много цитировали выше:

Сегодня я встретился с Александром Николаевичем Волковым во дворике бывшего аббатства Св. Георгия. Я делал там рисунок, и он пришел туда работать. Радушно поздоровавшись, он стал расспрашивать, что я делаю в Венеции и как вообще мои дела, попенял, что я не был еще у них. Действительно, я глупо поступил, что не зашел к нему ранее, тем более что меня приглашала его дочь. <…> Дом его стоит на Большом канале, недалеко от церкви Санта Мария делла Салюте. Купил он его полуразрушенным и сам привел в порядок. Гостиная очень интересно обставлена. В ней мы выпили сначала по рюмочке, а затем по стакану чая из самовара, сделанного из венецианского ведра. Он показал мне кое-какие комнаты, но рассматривать подряд было нельзя, так как был уже девятый час вечера, и я направился домой[474].

Долгие годы в Венеции жил художник К. П. Степанов:

Мы знали, что в Венеции проживает близкий приятель моего брата Леонтия, очень известный в те времена русский художник К. П. Степанов, однако я не слишком горел к встрече с ним, опасаясь, как бы этот русский знакомый не испортил нам венецианского настроения. Но вот, вбегая как-то по ступеням мостика где-то около San Moise, я нос к носу встречаюсь с другим русским художником – с А. А. Карелиным. Откровенно говоря, я и ему не обрадовался, я не очень доверял «вечному энтузиазму» Андрея Андреевича и его никчемному прожектерству. Но в те декабрьские сумерки, под медленно падающими хлопьями снега, на ступенях венецианского мостика эта удивительная «расейская образина», представшая предо мной в развевающемся плаще, под широкополой, «чисто художественной» шляпой, показалась мне «фантастичной», а всякая фантастика в те времена пленяла меня в сильнейшей степени. Поэтому я не подумал от него улизнуть, а отдался в руки судьбы. И вот оказалось, что Степанов, с которым Карелин видается ежедневно, уже предупрежден из Петербурга о нашем прибытии, что он нас ждет и даже тревожится, почему нас все еще нет. Тут же мы сели в гондолу и поплыли вниз по Канале Гранде к тому несколько запущенному палаццо, рядом с великолепным Palazzo Pezaro, в котором поселился Клавдий Петрович со своей семьей.

Степанов встретил меня как родного и стал даже требовать, чтобы мы к ним перебрались, когда же я решительно отказался, то он настоял, чтобы мы «по крайней мере» к ним приходили обедать, обещая нас кормить самыми отборными и притом чисто венецианскими блюдами. Последнее показалось уж слишком соблазнительным, так как у Клавдия Петровича была заслуженная репутация изысканного гастронома и превосходного повара. Сколько раз я его видел у Леонтия или у бабушки Кавос с бумажным колпаком на голове и повязанного белым фартуком, когда он священнодействовал в кухне, готовя на разные лады макароны или ризотто…[475]

Ежегодно проводил в Венеции половину года известный пейзажист К. К. Первухин, встреченный там (в компании с Немировичем-Данченко) Ниной Серпинской: «В неизменном синем берете парижских художников (в России тогда еще редком), этот, буквально „одержимый“ Венецией человек каждый год тратил все сбережения на летнее, весеннее или осеннее паломничество в Венецию. Его мягкие, мечтательные акварели передавали Венецию такой, какой она стала теперь, в сумерках своего бытия»[476]. Его же видел в Венеции и Б. Зайцев: «Позже на той же Пьяцце встречали мы художника, приятеля нашего по Москве. Его жизнь в том состояла, что зимой он преподавал в Училище Живописи и Ваяния, жил с женой скромнейше, к лету подкапливал деньжонок и все их проживал в Венеции. Милый человек Константин Константинович Первухин!»[477]

При этом, конечно, большая часть художественной колонии, особенно из числа лиц, склонных к мизантропии, никак не может быть выявлена без обращения к местным архивам. Среди потенциально восстановимых дезидерат – художница Лаврова, встречу с которой описывает Немирович-Данченко:

– Вы русская?

– Русская. Даже московская, если хотите.

– А мы вас с приятелем принимали за несомненную итальянку. Он только стоял за ваш тициановский тип, а я за оригинал Паоло Веронезе.

– Я также рада вас увидеть… поболтать. Так мало здесь русских встречается!

– Вы здесь давно?

– Три года. Два года я жила во Флоренции и Риме, а этот здесь в Венеции. Учусь. Старинные мастера и южное солнце – великая школа. Ее не заменишь ничем. Тут видны и понятны настоящие краски…[478]

Еще в меньшей степени поддаются учету лица, проживавшие в Венеции достаточно долго, но на постоянное место жительства не перебиравшиеся: помимо собственных писем или воспоминаний свидетельствовать их присутствие могут только случайные встречи. Так, Б. М. Кустодиев, приехавший в Венецию в 1907 году ради участия в Международной выставке, замечал в письме к жене: «Русских здесь масса – вчера Сергей Дягилев приехал, но я с ним не виделся, так как не особенно его долюбливаю»[479]. Два года спустя на то же изобилие соотечественников жаловался Бакст: «Приехал Дягилев, Фокин с семьей, Нижинский, конечно, Дункан с детьми; русских такая гибель – ни дать ни взять Биарриц!» [480]

Еще в меньшей степени поддается учету аристократическая ветвь диаспоры, жившая в сословной изоляции от компатриотов. Так, в биографии Волкова упоминается венецианский кружок княгини Долгоруковой, князь Лев Гагарин, князь Четвертинский и многие другие люди, среди которых единственное хорошо знакомое историкам литературы лицо – баронесса В. Икскуль фон Гильденбандт[481].

Одно из последних пополнений этой компании – и одновременно, кажется, последний рейс из исторической России в Венецию – случилось поздней зимой 1920 года, когда из сопротивлявшегося, но готового пасть перед большевиками Новороссийска вышел итальянский пароход «Семирамида» с небольшой группой беглецов на борту. Среди них была балерина М. Кшесинская, подробно описавшая это долгое плавание – через Константинополь и Пирей – и его благополучное завершение:

Десятого (23) марта, когда солнце уже начало заходить, вдали мы увидели первые очертания Венеции, верхушку Кампанильи и других церквей. Колокола зазвонили к вечерней молитве, и мало-помалу Венеция стала показываться во всем своем величии и блеске. Те, кто любит Венецию, поймут, что чувствуешь, когда подходишь к ней. Мы это ощущали еще сильнее после всего пережитого. Ровно в восемь вечера наш пароход бросил якорь против Дворца Дожей[482].

32

Набранная до событий 1917 года инерция русско-итальянских культурных связей не успела полностью заглохнуть даже к началу 1920‐х годов: после 12‐й венецианской биеннале 1920 года, на которой русский павильон был составлен уже известным нам П. Безродным исключительно из произведений эмигрантов[483], при подготовке к следующей выставке, назначенной на 1922 год, активизировалась и советская сторона. Первые документы, связанные с ее подготовкой, либо утрачены, либо скрыты в темных недрах архива Наркомпроса, но несомненно, что роль инициатора участия с советской стороны принял на себя мельком упомянутый выше Ф. Г. Бернштам. Основная проблема была в отсутствии необходимых для этого валютных средств, но ее предполагалось решить довольно экстравагантным (впоследствии ставшим привычным) способом – извлечь из музейного фонда какие-нибудь произведения искусства, продать их за валюту и вырученные деньги пустить на организацию павильона. Об этом – хронологически первый из подшитых в дело об организации венецианской выставки документов – служебное письмо из Наркомпроса к Замнаркомвнешторгу А. М. Лежаве:

В ответ на Ваше отношение от 2/II с. г. согласно распоряжения тов. ЛУНАЧАРСКОГО сообщаем, что для технической передачи Наркомвнешторгу произведений искусства и роскоши на предмет реализации их для оплаты организационных расходов по устройству русского Отдела на XII Международной выставке в ВЕНЕЦИИ в сумме 25 000 золотых рублей, а также на создание постоянного выставочного фонда Наркомпроса, не превышающего в общей сложности 100 000 зол<отых> рублей, будет организована специальная комиссия, которая совместно с Вашими представителями произведет экспертизу, оценку и фактическую передачу означенных предметов. В виду особой срочности выставки просим Вас, в счет указанного фонда, предоставить для нужд выставки 15 000 итальянских лир для немедленной командировки т. БЕРНШТ<АМА> в Венецию, а также 10 000 000 сов. рублей, необходимых на неотложные организационные расходы по сбору в Москве и Петрограде экспонатов.

По всем вопросам связанным с выставкой просим непосредственно сноситься с уполномоченным К<омите>та Русск<ого> Отд<ела> Выставки т. Ф. Г. Бернштамом и секретарем К<омите>та т. М. Я. Гинзбургом которым поручена Наркомпросом вся организационная работа по делам Выставки[484].

Два месяца спустя наркому Луначарскому, вероятно, показалось, что в этой идее есть нечто сомнительное, и он своей депешей от 22 апреля предложил считать ее небывшей:

Взвесив все обстоятельства, касающиеся Венецианской выставки, я прихожу к выводу, что сейчас организация ее нам не по средствам и повлечет за собой большие убытки.

Прошу Вас те 60 000 золотом рублей, которые Вы должны были выдать на это дело в обмен на получение Вами от музеев экспортных ценностей, передать в распоряжение Главмузея на разного рода неотложные нужды, главным образом в связи с изъятием церковных ценностей, где необходимо внимательно оберечь ценности художественного порядка и культурного значения от поступления в металлический лом[485].

Но тут уже в свою очередь возмутился Наркомат внешней торговли – и отказался запущенный уже механизм останавливать:

Наркомвнешторг сим сообщает, что он не считает возможным в настоящее время отказаться от участия в Венецианской выставке, так как расходы на эту выставку уже произведены, с другой стороны венецианская выставка может иметь для нас благоприятные результаты.

НКВТ не может в данное время передать в распоряжение Главнауки 60 000 зол. рублей, так как до сих пор не передан отделу Художественных ценностей – обещанный из Главмузея художественный экспортный товар.

По приеме из Главмузея вышеупомянутого художественного товара, согласно присланного списка и его реализации НКВТ выплатит Главмузею в счет этих 60 000 зол. рублей соответствующую сумму[486].

Луначарский, несмотря на это неповиновение (или даже благодаря ему), от проекта отстранился, передав его в ведомство Главнауки – что не остановило Бернштама, который, уже официально титулуясь «комиссаром Русского отдела Международной художественной выставки в Венеции», отправил 25 июля 1922 года большую докладную записку руководителю Главнауки И. И. Гливенко:

Сегодня, при личном свидании Нарком А. В. ЛУНАЧАРСКИЙ, который, за неимением времени, моего доклада выслушать не мог, подтвердил мне свое распоряжение по всем вопросам выставки обращаться к Вам, а потому, прилагая при сем мой письменный доклад, который я представлял вчера, прошу Вас, если возможно, сегодня же дать мне дальнейшие директивы. <…>

1. Открытие русского отдела в Венеции необходимо во что бы то ни стало, так как теперь уже это вопрос чести. Италия сделала все авансы и много материальных затрат. Враги Советской России уже говорят в печати о том, что русский павильон «вырван», что лучшие силы русского искусства, живущие за границей художники лишены возможности выступить на международное состязание – конкурс, как это было 2 года тому назад, а Советская Россия не сможет ничего наладить.

2. Открытие Русского Отдела дольше откладывать нельзя, т. к. до конца выставки остается всего 3 месяца из них август и сентябрь самые боевые месяцы выставки, а закрывается выставка в конце декабря.

3. Для финансирования Отдела по мнению Замнаркома Внешторга М. И. ФРУМКИНА можно было бы сейчас использовать заимообразно необходимые из отпущенных Наркомпросу 19-го сего июля 200 т. рублей с тем, что субсидируемая сумма будет возвращаться частями из продажи отобранных весною гранильных изделий фонда Оружейной Палаты. Отобрано было на сумму свыше 70 т. рублей.

4. Из административных лиц для Венеции необходимы, по крайне мере: специальный, самостоятельный комиссар и секретарь-делопроизводитель, знающие технику выставочного дела, Италию и итальянский язык, что весьма существенно по вопросам переговоров, устройства экспонатов, справок, регистрации, продажи, отчетности и проч.

5. Во избежание каких бы то ни было недоразумений, функции заведующего устройством выставок русского искусства за границей тов. Д. П. Штернберга, так и комиссара Русского Отдела в Венеции должны теперь же быть строго определены и разграничены[487].

Советское участие в следующей венецианской выставке, состоявшейся в 1924 году, готовилось заранее, на фоне потепления межгосударственных отношений – и документировано гораздо лучше[488]. Как минимум двое из ее участников с советской стороны были, вероятно, обязаны ей жизнью – ибо, будучи официально командированными в Венецию, назад не вернулись. Речь идет о художнике Юрии Анненкове и поэте Вячеславе Иванове – и, благодаря хорошо сохранившимся бумагам последнего, мы можем увидеть, насколько усложнился путь, казавшийся еще 10 лет назад столь гладким.

Командировка для посещения венецианской биеннале была выписана Иванову по ходатайству Азербайджанского университета в середине июня 1924 года. 4 июля в Москве ему был выдан заграничный паспорт, сроком действия в один год. 31 июля итальянским посольством в Москве в него была поставлена виза, 20 августа получена транзитная литовская, 22-го – транзитная латвийская, в тот же день – транзитная немецкая, на следующий день – чешская. 28 августа Иванов вместе с сыном и дочерью выехал из Москвы поездом в сторону Риги – и только 30-го пересек итальянскую границу[489].

33

Изменившиеся формальности в области заграничных путешествий зафиксированы в книге 1926 года под названием «Заграничные поездки. Справочник», изданной за свой счет в 1926 году Янисом Репсоном, сотрудником бюро путешествий при «Агентстве германско-русского складочного и транспортного товарищества „Дерутра“». Напечатанная на излете НЭПа, она фиксирует положение, которое продлится менее двух лет – до конца 1927 года, когда правила выезда будут резко и безмолвно устрожены[490], – но при этом предъявленный там алгоритм заграничного путешествия достаточно показателен.

Заграничный паспорт выдавался в административном отделе местного губисполкома. Для этого нужно было подать заявление с приложением опросного листа (анкеты) и двух фотографических карточек, а также приложить к ним:

Рабочие и служащие: а) справку домоуправления о месте проживания; б) членский билет профсоюза со всеми отметками об уплате членских взносов полностью; в) справку от администрации службы о том, что препятствий к выезду за границу не имеется, причем лица, состоящие на специальном учете, представляют разрешение на выезд за границу от того учреждения, где они состоят на учете.

Батраки и крестьяне – удостоверение местного сельсовета, заверенное волисполкомом о том, что они являются трудящимися и не эксплуатируют наемного труда.

Лица свободных профессий, кустари, ремесленники и лица, живущие на нетрудовые доходы, – справку домоуправления, заверенную милицией, о роде занятий и категорий по исчислению квартирной платы. Лица означенной категории, живущие в сельских местностях, представляют упомянутые справки от волисполкомов. В случае неясности определения Административные отделы требуют представления документов, выдаваемых финорганами (патентов и проч.). <…>

Лица, командируемые государственными или общественными учреждениями, предприятиями или организациями, помимо вышеуказанных справок, – копию командировочного удостоверения, подписанного Народным Комиссаром или его заместителем (на местах начальником учреждения, имеющим право командировки сотрудников за границу). Все заявители представляют также справку <на>длежащего уездного, окружного или губернского финансового органа о том, что за ними не имеется никаких недоимок как по налогам и сборам, так и по обязательному государственному страхованию[491].

Получение заграничного паспорта обходилось гражданину в 200 рублей, но те, кто жил на нетрудовой доход, равно как и члены их семей, платили 300 – плюс 10 % в пользу российского общества Красного Креста (неожиданный реликт дореволюционной процедуры). Паспорт был действителен один год, выехать по нему можно было в течение трех месяцев со дня выдачи.

Получив паспорт, можно было отправляться за визой: большинство государств к этому времени установили дипломатические отношения с Советским Союзом, так что проситель мог выбрать консульства непосредственно тех стран, в которые он направляется. Соответственно, для того, чтобы поехать в Венецию классическим маршрутом, соискатель должен был получить транзитные польскую и австрийскую визу и итальянское разрешение на въезд. Польское консульство располагалось в Москве на ул. Гражданской; к заявлению нужно было приложить две фотографические карточки; документы отправлялись в Варшаву, откуда и приходил ответ – положительный или отрицательный. Въездная виза стоила 20 рублей, транзитная – 10, плюс за обработку анкеты нужно было отдать консульский сбор в 2 рубля 80 копеек.

Австрийская миссия квартировала на Садовой-Кудринской; въездная и транзитная виза стоили одинаково по 5 рублей 80 копеек. Итальянское Королевское посольство находилось в Денежном переулке. Италия строже многих других стран относилась к приезжающим из Советского Союза:

Граждане СССР, желающие въехать в Италию по личным делам на продолжительное время или временное пребывание, должны получить соответствующее разрешение от Королевских Властей из Рима. Для этого необходимо заполнить специальные анкеты, с указанием на рекомендации от лиц, проживающих в Италии, а также дать гарантию в том, что они обладают достаточными средствами как для проживания, так и на обратный проезд и не имеют надобности искать себе заработок. Получение въездной визы может продлиться от одного до двух месяцев[492].

Итальянская виза обходилась в 5 рублей 50 копеек.

Заметно ужесточились по сравнению с российскими и таможенные правила: теперь требовались отдельные разрешения на вывоз книг, изданных до 1918 года, музыкальных инструментов, ковров, картин, икон, бронзы, фарфора, монет и всяких археологических находок, причем на книги медицинского содержания – дополнительное разрешение от Народных комиссариатов просвещения и здравоохранения. Чрезвычайно жестко регламентировался и вывоз денежных средств – один пассажир мог иметь с собой денег, чеков, валюты и драгоценностей на сумму не более 300 рублей – плюс по 150 на каждого члена семьи, вписанного в его паспорт. Дополнительно можно было вывезти одно обручальное кольцо и одни золотые часы – все остальное требовало разрешения Особого валютного совещания при Наркомфине.

Билеты для заграничных поездок приобретались в той же «Дерутре», где работал автор справочника, – в ее отделениях в Москве (Петровка, д. 4), Ленинграде (гост. «Европейская»), Одессе (ул. Лассаля, 12) и Харькове (ул. Карла Либкнехта, 17/19).

34

Несмотря на все эти логистические и финансовые трудности, в 1920‐х годах туристический поток хоть и уменьшился, но не иссяк вовсе. Так, летом 1925 года в Венеции был драматург Н. Эрдман, проведший перед этим около месяца в Берлине:

Родные мои, какая изумительная и беспощадная красота Венеция. Ни разу в жизни я не испытывал такой грусти, такой печали. Я всегда переносил прекрасное очень тоскливо, но я никогда не думал, что можно тосковать до такой степени. Площадь Св. Марка. На ней можно сидеть часами без слов и движения. Вообще в Венеции хочется говорить шепотом, как на кладбище. Прямо перед нашими окнами залив, и вечером видно, как зажигаются огни на Лидо. Но самое прекрасное – это гондолы, мне почему-то они больше всего напоминают скрипку, хотя на нее совсем не похожи. Когда лежишь в гондоле и едешь маленькими каналами, чувствуешь, до чего страшна и великолепна была та эпоха, когда каким-то безумцам запало в голову выстроить этот фантастический город. У Анри де-Рени <sic!> в одном из романов есть человек, который, приехав в Венецию, собирался из нее уезжать. Собирался он весной, потом летом, потом осенью, потом зимой и так и не мог уехать. Я этого человека вполне понимаю[493].

Там же (что хорошо иллюстрирует плотность русской речи в венецианском воздухе) он был встречен Софьей Гиацинтовой, в недавнем прошлом – предметом безнадежной страсти Сергея Соловьева, на тот момент – преуспевающей советской актрисой:

А в Венеции получили встречу-сюрприз. Набегавшись по музеям, возбужденные, мы заняли в ресторане столик близко от воды. Стояла уже темная тишина, слышались далекие всплески весел, откуда-то доносился чуть разбитый приятный тенор.

Смотри, кого нам бог послал! – Голос был замечательно русский и знакомый.

И тут же мы соединились с Павлом Марковым и Николаем Эрдманом, человеком редкого таланта и очарования. Мы разговаривали хором, перебивая друг друга, как будто бы не видались сто лет. Только Чехов был задумчив, тих.

Невозможно уйти, – сказал он, когда стали собираться, – особенно сейчас – все так примолкло…[494]

Гиацинтова и ее спутники в Италии уже бывали, но Эрдман был впервые – и не мог за отсутствием образцов для сравнения отметить произошедшие в ней изменения. Это сделал другой визитер в 1929 году, но приехал он не из СССР, а из Берлина:

Войны, революции прошли вдалеке от этого, единственного в мире города.

Расцвет Венеции – дела давно минувших дней. Теперь она лежит спящей красавицей в своем прозрачном гробу.

Туристы со всех концов земного шара стекаются в этот город-музей; здесь все то же – башня Часов, на которой гиганты выбивают свои часы, мрачный Мост Вздохов, ширь Большого канала и тухлая тишина узких водных уличек.

Но из суеты деловой жизни приезжают сюда «американские дядюшки», чтобы вдохнуть непонятный им аромат минувших веков.

Надо, однако, сказать: прежнего столь известного навязчивого приставания разных гидов, проводников, попрошайничества под разными соусами – больше нет. Туриста не пугают. Турист заметно обмельчал. Всюду такса, распорядок, твердые цены и десять процентов какого-то налога.

И магазины цены запрашивают божеские.

Однако, подальше от центра не считаются с новыми порядками и берут с иностранца, смотря по акценту. Наибольший почет, конечно, американцу, обладателю его величества полновесного доллара.

И самодовольно поглядывают приезжие американцы, ни бельмеса не смыслящие в искусстве, поглядывают на Паоло Веронезе, разрисовавшего потолки Дворца Дожей, и спрашивают:

– А скажите, пожалуйста, почему здесь так дует?[495]

35

Осенью 1927 года в большое путешествие по Италии отправился Н. Асеев. Его путевые заметки, составившие книгу «Разгримированная красавица», очевидным образом сконструированы как реплика в диалоге с предшествующей традицией травелогов – не случайно целая глава, озаглавленная «Споры с Муратовым», посвящена советской ревизии классических русских взглядов на предмет. Соответственно выстроен и широкий зачин повествования, хотя рукотворные трудности, которые приходится преодолевать путешественнику в новую эпоху, описаны на всякий случай довольно скупо:

Первые впечатления начинаются с той минуты, как, окончив хлопоты с паспортом и визами и получив чек на Берлин или Рим, выйдешь с Неглинного на Кузнецкий. <…> Билеты Дерутры вытесняют, выталкивают тебя из привычной жизни, из каждодневной, деловой обычной спешки, сознание скорого отъезда выносит тебя из обычного состояния, как пробковый пояс из воды[496].

В этой части пути бытовых подробностей довольно мало, но те, что есть, весьма любопытны: автор упоминает «широкобокий пульмановский вагон» – то есть хорошо знакомый читателю шедевр Общества спальных вагонов и скорых поездов, национализированный государством; в наследство от бывшего владельца остался и уровень сервиса: «Объявление на трех языках, форма проводников, теплая вода в уборной, все говорит о подтянутости, о желании не ударить лицом в грязь перед отбывающими за рубеж пассажирами»[497]. В соседних купе едет английская делегация, возвращающаяся с торжеств, посвященных юбилею революции, и советская компания на конференцию в Женеву – А. И. Угаров, А. Ф. Горкин и Б. Е. Штейн (у первого годы жизни ожидаемо замыкаются 1939‐м, двое остальных уцелели). Подробно описано пересечение советско-польской границы и обмен валюты в Негорелом:

На таможне, кроме военного блеска, виден уже и штатский шик: кассир в будке международных спальных вагонов настолько толст, настолько франтовски одет и настолько величав, что прямо язык не поворачивается сказать ему, что он ошибся в сдаче, меняя английские фунты на польские злоты. Шикарный кассир тут же явно откладывает себе в жилетный карман и на галстук, и на туфли, и на вежеталь, обильно лоснящийся на его ослепительном проборе. Но ведь это «уже Европа» и жаловаться некогда, да и некому[498].

Тот же обидчивый фатализм звучит и при описании неурядиц с варшавскими отелями:

Отношение к русским нагловатое. Вас меряют взглядом, разводят руками и с удовольствием сообщают, что комнат свободных нет. И тут же на ваших глазах, раскланиваясь перед внушительным немцем, записывают его, предлагая комнату на выбор. Мы объездили пять гостиниц типа отель «Полонья» и отель «Еуроп», и нигде для нас не нашлось места. Не знаю, – может быть, и действительно они были так переполнены, но у меня создалось впечатление, что наш с женой русский разговор имел в глазах портье очень невыгодную для нас цену[499].

На следующий день в половине второго ночи Асеев и его спутница сели в поезд до Вены, без труда выдержали пограничные формальности («на австрийской границе таможенные чиновники тихи и унылы») – и уже с утра, в ожидании римского поезда, коротали время в беседах с лучшими представителями местного передового класса: «Но стоит вам дать понять, что вы русский, что у вас советский паспорт, что едете вы как полноправный гражданин и – резкие складки суровости и нужды разглаживаются в неожиданно приветливую улыбку <…>»[500].

Дальше их ждал круговой маршрут – через Рим и Неаполь в Сорренто, где они долгое время гостили у Горького, ведя с ним нескончаемые (но тщательно фиксируемые) разговоры. Затем обратный путь – Рим, Флоренция и наконец Венеция, где они оказались в последних числах декабря, рапортуя недавнему гостеприимному хозяину: «Сидим в Венеции, очарованные ее неправдоподобной кружевной красотой. Езжу на водяном трамвае и на водяном такси по каналам и не могу насмотреться. Богатый город! И совершенно потрясает отсутствие шума»[501].

В отличие от большинства других наших респондентов супруги Асеевы пошли от вокзала пешком – но все равно две страницы спустя внутренняя логика сюжета вывела на классический маршрут:

Вокзальное крыльцо опускается прямо в воду. К нему подкатывают древние водяные «ваньки» – гондольеры: высоко поднятые корма и нос, длинные очертания, темный цвет окраски и фигура на корме, наваливающаяся, стоя, на длинное, в бок отставленное весло – вот характерный вид венецианского «извозчика». Автомобилям соответствуют моторные гондолы-такси. Они чище и щеголеватее, у них есть застекленная кабинка на 4–6 человек. Собственные моторные и весельные гондолы также повторяют эти два типа городских экипажей, но кроме этого есть еще и водяной трамвай. За восемь копеек вы можете проехать чуть ли не весь Большой канал, по размерам соответствующий нашей Тверской с Ямской и Ленинградским шоссе до Петровского парка. Пароходы-трамваи подходят к остановкам, пристаням, расположенным то по одной, то по другой стороне канала через каждые три – пять минут ходу. Таким образом этот водяной трамвай все время идет зигзагами от одного берега к другому. Канал извилист и круто заворачивает от центральной площади к центру. Ширина его – с среднюю ширину Оки. Окраска воды морская, ярко-зеленого цвета, и вода прозрачная, не заплеванная и не замасленная, как это может представиться. По крайней мере, я всегда думал, представляя себе Венецию, что вода каналов мутная и черная. Это представление совершенно ошибочно: вода каналов веселая и чистая на вид, нигде в ней нет ни мусора, ни пены. Зеленая малахитовая неизнашивающаяся водяная мостовая[502].

Описанная часть экскурсионной программы была более чем традиционна – собор Святого Марка (с ритуальным припоминанием карикатур Д. Моора в «Безбожнике»), пьяцца, Дворец дожей, кампанила – и обратный путь к вокзалу.

36

Сведения о советских визитах в Венецию 1930‐х годов более чем отрывочны, и причины этого очевидны. С одной стороны, резко снизилось их число: организованный зарубежный туризм почти отсутствовал, а служебные надобности в этом маршруте почти иссякли: ощетинивавшийся Советский Союз, в частности, прекратил с 1934 года участие в международных выставках. С другой стороны, вырождался и сам жанр травелога, малоуместный в сгущающейся литературной атмосфере. Оставались визиты частного характера – но и их можно пересчитать по пальцам. Так, осенью 1931 года в Венеции был Луначарский, о чем известно, по сути, по двум документам – хвастливому зачину его письма Горькому («Дорогой Алексей Максимович, во-первых, пользуюсь случаем, чтобы послать Вам привет из Венеции»[503]) и полному сдержанной ретивости запросу издательства «Время»: «Академику А. В. Луначарскому Венеция Отель Бюллер <sic!>. У нас возникло два вопроса, которые мы не считаем возможным разрешить, не запросив Вас как Председателя нашего Редакционного Совета, что и вынуждает нас беспокоить Вас даже за границей»[504] (надо ли говорить, что следующий далее вопрос, касающийся реализации «Занимательной минералогии», трудно счесть неотложным даже при исключительной преданности делу).

Лучше прочих документирована состоявшаяся в конце 1933 – начале 1934 года продолжительная европейская поездка бывшего эгофутуриста, а на тот момент правоверного советского писателя Б. А. Лавренева, захватившая Польшу, Австрию, Чехословакию, Италию, Швейцарию, Германию и Францию. С дороги он писал оставленным соратникам длинные письма, где, в частности, мельком похвалил и Венецию: «Без сомнения, хороша Италия. Неповторимо обаяние Венеции, плеск зеленой воды и плеск голубиных крыльев на площади Св. Марка, тишина узких каналов, горбатые мостики, купающиеся в воде истоптанные ступеньки»[505]. По возвращении он напечатал серию путевых очерков, один из которых был специально посвящен венецианским впечатлениям. В соответствии со структурой момента начинался он с обличения:

Меньше всего нам хотелось ездить в гондоле. Эта унылая обезьянья клетка выглядит поэтически только на романтизированных гравюрах и акварелях и в сахаринных стихах. Вблизи это – орудие пытки, пригодное и удобное только для одной цели – в ней хорошо душить или прикалывать пассажиров.

Но еще хуже гондолы моторная лодка – бич Венеции за последние годы[506].

В дальнейшем, впрочем, тон менялся – и традиционные венецианские маршруты описывались автором с большей теплотой: мимо моста Риальто он, слегка не совладав с картой, вышел к пьяцце, посетил Дворец дожей (с обычным для советских визитеров тщанием оглядев тюрьму) и прогулялся по стекольной фабрике, ничего не купив.

В 1936 году на пьяцце, за столиком кафе, озарение настигло другого советского гостя, полпреда СССР в Болгарии Федора Раскольникова. Этот момент хорошо запомнила его жена:

Настал роковой день. Против нашего обыкновения, утром мы не пошли на пляж (мы жили на Лидо), но сразу отправились в Венецию. Около полудня мы сидели у Флориана. Федя просматривал несколько французских и итальянских газет, а я рассеянно следила за толпой веселых туристов, слушая шелест голубиных крыльев. Вдруг Федя протягивает мне газету: французская газета объявляла о начавшемся в Москве процессе Зиновьева, Каменева и еще 14 видных большевиков. Они обвинялись в убийстве Кирова, подготовке убийства Сталина, в измене родине и т. п. Все подсудимые сознавались в невероятных преступлениях. Раскольников купил еще несколько газет, на всех языках, но и в них мы нашли те же известия. Сомнений не было, в Москве открылся «процесс ведьм». Тут же на площади Святого Марка Раскольников заявил мне: „Муза, ни одному слову обвинения я не верю. Все это наглая ложь, нужная Сталину для его личных целей. Я никогда не поверю, что подсудимые совершили то, в чем их обвиняют и в чем они сознаются. Но почему они сознаются?..“

В одно мгновение зловещая тень затмила светлый облик Венеции и на долгие годы тяжкий гнет лег на наши сердца[507].

Как известно, природная осторожность, дар предвидения и умение складывать простые числа в уме подарили ему еще несколько лет жизни: уже возвращаясь в СССР по срочному вызову, он увидел в купленной на берлинском вокзале газете сведения о своем смещении с поста и счел нелишним опоздать на московский поезд.

37

Относительно регулярные поездки советских граждан в Венецию возобновились в середине 1950‐х годов; среди отчетов о них (довольно немногочисленных) выделяется необщим тоном и обилием подробностей один ненапечатанный документ. Он сохранился в архиве В. П. Антонова-Саратовского – выпускника историко-филологического факультета МГУ, профессионального революционера, сделавшегося после 1917 года одним из жерновов советской юридической машины – членом коллегии НКВД, ректором Коммунистического университета, заседателем Верховного суда в самые мрачные годы его существования. В 1940‐х годах он слегка стушевался – будучи персональным пенсионером, оставался работать в штате Министерства юстиции РСФСР, принимал участие в съездах КПСС и даже – заслужив от Солженицына титул «долгожителя»[508] – подписывал в 1962 году некрологи жертвам репрессий. В 1930‐х годах он был исключительно пылким теоретиком и практиком туризма – естественно, сообразно моменту – внутреннего, хотя порой задумывался и о зарубежном: «В настоящее время затруднены наши сношения с заграницей. Но „ничто не вечно под луною“, отпадут эти затруднения, и наш туризм проложит себе дорогу к трудящимся по ту сторону границы»[509].

В его слегка хаотичном фонде в ГАРФ отложились машинописные воспоминания о венецианской поездке, совершенной в 1940‐х или 1950‐х годаз[510] автором и его спутницей; простая логика требует признать их принадлежащими его перу, хотя полной убежденности в этом у нас нет.

– Венеция, – указывая пальцем в синеватую темень ночи, бросил мне итальянец, с которым мы курили у открытого окна вагона.

Я порывисто высунулся и увидел ночь, опоясанную бусами электрических точек. Эти бусы были световым контуром «морской жемчужины» – Венеции. Поезд шел по мосту через лагуну; по обеим сторонам моста, соединяющего материк с островами, металлически поблескивала водная поверхность, все больше и больше отражая электрические бусы и световые снопы лучей; они мчались к нам с быстротою 60 километров в час.

Еще несколько минут, и стены вокзала, отразив дьявольский грохот поезда, приняли его у перрона. Пассажиры засуетились и стали выдираться через узенький коридор вагона со своими чемоданами, чемоданчиками, баулами и баульчиками. Вызвав фокино (носильщика), мы пошли к выходу, где по обыкновению нас облепила орава комиссионеров, расхваливавшая наперебой качество своих отелей. Друзья нас наделили адресом: отель Италия – Бауэра Грюнвальда. Агенту этого отеля мы передали свой багаж, и он нас проводил до гондолы, услужливо подготовленной для встречи клиентов. По ступеням вокзального плато, уходящим в черно-зеленую зыбь. Нищий, промышляющий специфически венецианской профессией, – придерживанием багром гондолы у спуска – помог нам сесть и тотчас же снял шляпу для вознаграждения. Я сперва возмутился, но потом пришел в юмористическое настроение и бросил на дно шляпы лиру.

«Мольто бенэ, сеньоре, бениссимо… грациэ», – отвесил он мне поклон, каким кланялись его предки 15 века.

Мы в гондоле.

Это довольно большая лодка, обычно окрашенная в черный цвет и покрытая лаком. Нос гондолы сохранил в несколько стилизованном виде форму «ростры» венецианских судов 9–10 века. Посредине гондолы расположена, как общее правило, беседка со шторами или нечто вроде паланкина. Внутри беседки два мягких кресла с высокими спинками (оба по направлению к «ростре») и два стула или скамьи по бокам. Мы уселись в эти кресла, причем я вытянулся и полулежа опирался головой на мягкую спинку кресла. Это было удобно. Кроме нас гондола приняла еще двух пассажиров – немецкую семью – и отошла от причала. Гондольер стал на корме гондолы и длинным, широколопастным веслом правил своим ленивым суденышком. Ритмически покачиваясь и остро впиваясь в окружающую нас панораму ночной Венеции, мы плыли по сложной сети водяных улиц – каналов. На перекрестках гондольер издавал ряд предупредительных звуков, состоящих, как мне казалось, из одних только гласных, делал чрезвычайно ловкие повороты и удивительно легко лавировал среди многочисленных встречных гондол. В одних гондолах полулежали парочки, положив друг другу руку на руку, в других – целые компании то поющих, то весело болтающих на разных языках «форестьери» (иностранцев).

В каналах было довольно темно, и порой казалось, что они освещаются только скованной ими Адриатикой. По обеим сторонам каналов высились фантастические фасады громадных зданий, как бы выросших из воды. Из закрытых деревянными, очень часто железными, решетками окон раздавалась певучая итальянская речь, смех, а иногда женский или мужской голос, под аккомпанемент рояля, дарил тишину канала «тремолой» меццо-сопрано или тенора…

На весле гондольера переливалась волна…

Недурно, черт возьми.

Через полчаса мы остановились у блистающего электрическими солнцами дворца. Это и был наш отель. На световой белизне входа, как из-под земли, выросли три «джентльмена», по виду из тех, которые у нас при царе играли роль шаферов на дворянских свадьбах. С видом величайшего почтения, почти священнодействуя, они извлекли нас из гондолы и «прияли» во дворце. Наша жизнь почти вытравила этот тип холуев, и потому у нас шевельнулось к ним (хотя они и не виноваты) изрядное отвращение. И кроме того, умеют же служащие германских отелей сохранять известный минимум человеческого достоинства.

«Кванто коста?» – спросил я гондольера. – «Диэчи лире». Значит – плати рупь. Выпустив из тощего кошелька рубль и получив в спину традиционную «грацию», я вошел в отель. Что и говорить, очень, очень шикарный отель. В вестибюле – изящная мебель, удобные, обитые кожей американские кресла, столики для писанья писем, ковры, цветы, картины, какие-то «античные» скульптуры и свет… свет… свет. Море света.

Ох, лучше бы похуже. Попали. Обдерут как липку. Да замучаются икотой советчики, давшие адрес. Прошу дать мне комнату, приличную, но не дорогую, не дороже 30 лир в сутки. «Таких нет, – последовал ответ. – Есть лишь в 60 лир». Караул, грабят! Но ничего не поделаешь. Куда пойдешь, да еще в час ночи… кругом вода и неизвестность. Вот уж именно в озеро головой. – Не может быть, чтобы у вас не было комнат подешевле. – Нет, сеньор. И величественное пожимание плеч. Для доказательства даже была показана карточка с перечеркнутыми номерами за исключением двух, одного в 60 лир и другого в 85 лир. (Я потом узнал, что все они на один покрой: все показывают карточку с якобы занятыми номерами, хотя в отеле жильцов полтора человека.) Покажите оба, – уныло потребовал я. Нас повели на второй этаж. Лестница уходила в комнату похожую на столовую. В ней был стол и на столе банка с пальмой (финик реклината). Меня заинтересовала «декорация». Когда с лестницы смотришь в эту столовую, то кажется, что лестница упирается в зеркало, которое отражает в себе стол и пальму. Рама двери сделана под раму зеркальную. В эту комнату выходит ряд номеров. Наши номера здесь. Осмотрев оба номера, мы пришли к заключению, что дешевый номер лучше дорогого. Лишь на следующий день мы узнали, почему это так. Оказалось, что окно шестидесятилирного номера выходило во двор дворца и как раз над кухонным фонарем. Вся гарь и вонь скверной итальянской кухни как по трубе поднималась в окно и отравляла воздух в комнате нестерпимыми миазмами.

С внешней же стороны номер был очень хороший, «исторический». Стены его были обиты какой-то штофной материей; на очень удобных, низеньких креслицах были разбросаны четырехугольники венецианских кружев, но сильнее всего поражали кровати. Огромные, деревянные с вычурами, под кисейным балдахином, какой можно видеть в наших бытовых музеях или на картинах итальянских художников. На изголовных спинках кроватей замысловатые гербы и сочетание букв «Н» и «I», если читать по-русски, то получишь вензель Николая I-го. Ну как в такой «истории» спать? Ни руки, ни ноги не найдешь. Жуть одна.

Все же, утомленные, мы не могли удержаться и с юмором отчаяния нырнули в пасть этих чудищ. Мягки они необычайно. Непривыкший спать на такой «мякоти», я долго не мог заснуть, а когда все-таки уснул, тело мое попало на пир москитам, и встал я искусанный этой «песьей мухой» вдоль и поперек[511].

Следующий день был посвящен осмотру достопримечательностей. Доплыв на гондоле до пьяццы (пятиминутная поездка обошлась в 20 лир, о чем автор, не знавший сухопутной дороги, горько пожалел), путешественники осмотрели собор, Дворец дожей (с попутным сопоставлением венецианских и российских тюрем, приведенным нами выше) и обширным экскурсом в венецианскую историю, степень глубины которого явно выдавала изрядное знакомство с предметом. Впрочем, его не хватило, чтобы избежать очередного потрясения для скудных финансов:

Спасаясь (и страдая) от голубей, мы забежали в ресторан и кафе «Флориан». Было время обеда, и мы поели, отдав за довольно неважный обед в этом знаменитом ресторане 52 лиры на двоих. Это был первый и последний наш обед в фешенебельном ресторане. В дальнейшем мы столовались в небольшом немецком ресторанчике, помещавшемся в одном из ближайших переулков к площади Марка. Там обед стоил 20–25 лир на двоих и выгодно отличался как сытностью, так и свежестью продуктов и вкусностью приготовления[512].

В тот же день путешественники отправились на Мурано, причем гондольер, ангажированный ими за 30 лир, проложил путь узкими каналами, через непарадную часть города – по предположению автора, ради безмолвной жалобы на невыносимые условия: «По-видимому, гондольер повез нас здесь лишь потому, что мы русские из легендарного рабочего государства»[513]. Увиденное поразило:

Вода в канальчиках мутная, грязная и вонючая. Объедки арбузов, дынь, разные отбросы, рваная обувь, какие-то тряпки, мусор, все это плывет жирно вонючим салом по каналам, превращая их в клоаку. По бокам высокие дома, грязные, облупленные, с обвалившимися кирпичами, с ржавыми железными решетками в нижних этажах, с покосившимися дверями и разбитыми стеклами в окнах; очень часто окна совсем без стекол. Заглядывая внутрь домов, я видел ту же грязь, чувствовал заплесневелую сырость; отвратительная вонь дышала из окон и дверей, словно из гнилого рта. Всюду на окнах и на веревочках, иногда перетянутых через весь канальчик, сушилось белье, редко крепкое, все больше какая-то рвань. Бедность, граничащая с нищетой, глядела печальными глазами из нижних этажей жилищ. На крылечках и выступах суши кучками толклись черноглазые и черноволосые ребятишки. Многие из них купались в клоаке. К нашей гондоле подплывали они группами и просили бросить монетку. За брошенным чентезимом они кидались в перегонку, ныряли, дрались друг с другом. Говорят, не было случая, чтобы ребята упустили чентезим и он пошел ко дну. Пловцы они великолепные. Нищета отложила на их телах свою окаянную печать худосочия. Кожа да кости. Больные глаза… Порой видишь изможденные лица ремесленников… Из окон выглядывают женщины, в рубище, косматые, грязные, с болезненно одутловатыми лицами… Вот она дневная «морская жемчужина», вот ее оборотная сторона, ее бедные кварталы и каналы, ее бедное население…[514]

38

Начиная с середины 1950‐х годов разорванные научные и культурные связи с заграницей неуклонно восстанавливались, о чем можно судить даже по сухой статистике: так, в 1956 году из СССР в Италию было отправлено 180 туристов; на 1957 год запланировано 200, а выпущено 228 и т. д.[515] Конечно, подавляющее большинство путешественников не оставляло воспоминаний, заметок и иных вещественных свидетельств, но некоторые из визитов оказались документированы. Так, искусствоведы В. Н. Лазарев и Д. В. Сарабьянов, посетив в 1955 году конгресс по византиноведению в Стамбуле, отправились оттуда в Венецию на выставку «Джорджоне и джорджонески»; в печатном отчете несколько слов было посвящено и впечатлениям от города: «Нам очень повезло с погодой – стояли чудные солнечные дни, позволяющие в полной мере наслаждаться красотами Венеции. Солнечные лучи делали особенно прекрасными нежные оттенки разноцветных мраморов, которыми облицованы фасады зданий, яркие, как драгоценные каменья, краски ранних венецианских картин, золотистые и серебристые тона палитры Тициана и Веронезе. Покидая Венецию, этот подлинный город-музей, навсегда уносишь воспоминание о чем-то радостном и светлом»[516].

С 1956 года Советский Союз возобновил участие в венецианских биеннале: первый советский павильон после перерыва организовывал В. Прокофьев. Дневниковые записи и впечатления, накопленные им за полугодовую командировку в Италию (он также курировал советские экспозиции на Международной промышленной выставке в Милане и Флорентийской выставке кустарно-художественных изделий), легли в основу обширного труда, представляющего собой довольно схоластический опыт путеводителя по стране, принципиально недоступной для читателя[517]. В немалочисленных отчетах посетителей и участников биеннале 1956 года царит известный дуализм: каждому из авторов требовалось проскользнуть между требованиями цензуры, правилами вежливости и здоровой чуткостью на порицаемый авангард. Так, В. С. Иванов, плодовитый плакатист, лауреат двух Сталинских премий, был прямолинеен:

Осенью прошлого года мне с группой советских туристов довелось побывать в Италии. Не буду описывать то незабываемое и чудесное чувство эстетической радости и наслаждения, которое испытываешь при встрече с давно знакомыми по репродукциям шедеврами мировой живописи, скульптуры и архитектуры. <…> На первых порах ничего не предвещало разочарования. Выставка оказалась расположенной на территории великолепного тенистого парка, где вдали друг от друга раскинулись павильоны отдельных стран. Зелень в Венеции – большая редкость, и в жаркий день она была вдвойне желанной. Однако в парке мы не заметили людей. Кругом было тихо и пустынно…

Так началось наше знакомство с современным буржуазным искусством[518].

Далее автор подробно и недружелюбно описывает особенно раздражающие произведения, сопровождая свою критику не репродукциями их (чтобы не осквернить приютившие его страницы), но собственноручными шаржированными набросками, выполненными в походном блокноте (что, в свою очередь, приводит на ум старинный анекдот о Карузо, известном протагонисту через посредника). Галерею копий открывает скульптура Линна Чедвика, завоевавшая высший приз: «Вот нашумевшее „Внутреннее око“ <…> „Око“ получило наивысшую оценку жюри выставки. Не будь этого обстоятельства, его можно было бы и не заметить – бессмысленное металлическое сооружение грубой кузнечной выделки. Но высокая оценка заставила остановиться и пристально осмотреть это „чудо“ двадцатого века. Оказалось, что им не только можно „любоваться“, но и… поиграть: если толкнуть пальцем, то полупрозрачное „око“ и какая-то кривая лесенка крутятся!» [519]

Менее непосредственным был отзыв входившего в советскую делегацию Б. Иогансона. Ритуально исполнив обязанности, диктуемые учтивостью («Ослепительно яркое для наших северных глаз солнце с расточительной щедростью заливает Венецию своими лучами, подчеркивает пышную красоту ее дворцов, храмов, вычурных горбатых мостов»[520]), вице-президент Академии художеств переходит к художественной критике:

Но уже первые расставленные в парке уродливые изваяния заставляют поморщиться. Невольно убыстряя шаг, мы торопимся в залы Центрального дворца, занятые экспонатами Италии и некоторых стран, не имеющих собственных павильонов. Проходим один, другой, третий, пятый, десятый, двадцатый залы, переходим в национальные павильоны… Чувство досады не исчезает. В большинстве залов преобладают произведения, которые трудно назвать картинами, и предметы, которые лишь условно можно назвать скульптурой[521].

В 1957 году в Италию отправилась крупная группа советских писателей – Микола Бажан, Вера Инбер, Александр Твардовский, Николай Заболоцкий, Михаил Исаковский, Леонид Мартынов, Александр Прокофьев, Борис Слуцкий, Сергей Смирнов; благодаря счастливому стечению обстоятельств ее маршрут и детали путешествия документированы с исключительными подробностями. Жили они в не встречавшемся нам до этого отеле Albergo patria tre rose и пробыли в Венеции всего два дня[522].

В 1958 году в Венеции проводилось заседание Европейского общества культуры; советская делегация состояла из четырех участников – М. Алпатова, К. Федина, Б. Полевого и неочевидного Володина – как минимум двое из них оставили воспоминания об этой поездке. Некоторый (вряд ли, впрочем, сознательный) намек на восстановление прервавшихся традиций чувствовался в том, что гостей поселили в отеле Luna, спокойно выдержавшем чуть не полувековую разлуку с русской речью:

Венеция нас встретила замарашкой. Моросил мелкий дождь, ветер бил в лицо. Мы увидали город как бы в черновом чертеже, лишенным всякого красочного очарования. И все же, когда мы очутились на катере и он двинулся прямо по залитой водой улице среди вереницы дворцов и домов, которые потянулись за нами, – это было удивительно.

К решеткам хлынули каналы —

И всплыл Петрополь, как тритон,

По пояс в воду погружен…

Нам отвели комнаты в старинном здании отеля «Луна». Мраморная доска на стене возвещала, что здесь проживал немецкий живописец Фейербах (и это лишний раз напомнило нам о том, что мы до сих пор не позаботились об увековечении памяти нашего великого Иванова).

Окна наших комнат выходили на тесную улочку, по камням которой звонко отдавались каблуки редких прохожих. В нишах напротив окон тихо ворковали голуби – в дождливые дни им нечего было делать на площади Св. Марка[523].

Некоторые подробности поездки выясняются из травелога Б. Полевого, написанного сразу по возвращении в Москву:

Поезд из Австрии подходил к городу по неширокой дамбе, и издали показалось, что тут случилось невиданной силы половодье: закопченные здания окраин поднимались прямо из воды, и вода плескалась у самых стен. Потом мы вышли из большого красивого вокзала и тут же убедились, что никакого половодья нет. Широкая лестница спускалась к воде, волны омывали нижние ее ступени. Как троллейбусы, деловито и буднично двигались по каналу маршрутные катера. Точно такси, толпились у причалов на специальных стоянках черные гондолы, красиво выгибая тонкие лебединые шеи. <…>

Расторопные продавцы бойко продавали туристам открытки с видами, пестрые бусы, изготовлением которых славятся местные мастера-кустари, пакетики с кукурузой, которые тут приобретают для кормления голубей. Загорелые женщины из пригородов с грубыми, обветренными лицами выгружали из гондолы на берег большие корзины с букетиками белых и синих подснежников[524].

Следуя классическому канону, Полевой особенное внимание уделяет непарадной Венеции, скрытой от менее проницательного туриста за глянцевым фасадом. Отдельно его сочувствием пользовались рыбаки, описание безрадостной жизни которых занимает добрую половину очерка:

Вообще венецианскому рыбаку не до красивых парусов. Все его имущество – это лодка, которую он унаследовал иногда даже не от отца, а от деда. В ней он и живет вместе с женой и старшими детьми, оставив младших на попечении стариков где-нибудь в хижине на отдаленном острове. Здесь же, вернувшись с лова, заведя лодку в один из окраинных каналов, причалив где-нибудь под мостом, рыбак готовит себе пищу. Это густо сваренная кукурузная каша, кусок хлеба, иногда бутылка вина да две-три рыбки похуже, отобранные из улова. Даже в самые удачные годы рыбаку едва хватает денег, чтобы расплатиться с долгами, починить суденышко, подлатать парус, пополнить снасть. Но венецианский рыбак не унывает[525].

Далее следует опущенная нами (по недостатку места) сцена совместного возлияния советского писателя-орденоносца и неунывающего рыбака – вино из «заветной бутылочки, оплетенной соломкой», алюминиевые кружки.

За полгода до этого поблизости от того же причала дегустировала блюда местной кухни писательница З. А. Гусева, работающая в смежном жанре советской агиографии («Светлый путь работницы», «Партизан Владимир» etc):

Цены на продовольствие в Венеции значительно выше, чем в других городах. На рынке возле Большого канала мы видели, как, отсчитав лиры, женщины бережно клали в корзины каких-то покрытых зеленоватой слизью каракатиц, водянистых скользких осьминогов, что-то вроде задних лап лягушек, рогатых, хвостатых моллюсков – все, что здесь красиво именуется «фрутти ди маре» – плоды моря. Когда их подавали в ресторане красиво подготовленными, они не показались нам вкусными. Итальянцы же ели их с аппетитом и несколько разочарованно смотрели на наши сомневающиеся лица[526].

Описание ее венецианских дней, в общем вполне традиционное (если вычесть экзальтированную реакцию на внутреннее убранство отеля: «Глянешь на стены – и оторопь берет. В приемной, залах, коридорах, на лестничных клетках и в комнатах – всюду развешены картины современных художников-абстракционистов»[527]), заканчивается довольно необычной, но весьма художественной кодой:

У причала нас ждала группа портовых грузчиков. Они подбежали к нам и, протягивая руки, помогли вылезти из гондол, потом окружили нас, стали показывать свежие номера газет.

Один, вероятно, не зная, как лучше выразить свои чувства, хлопал меня по плечу, а потом поднимал руку и показывал на небо, где несся наш первый спутник. Другой держал развернутую газету «Унита» и, улыбаясь, кивая головой в знак согласия, показывал пальцем то место, где было написано: «Мы испытываем великую, чистую и полную радость оттого, что к этому историческому этапу человечества страна социализма подошла первой…»[528]

39

Три значительные по объему советские делегации побывали в Венеции в 1960 году. Первая из них традиционно посещала биеннале, где был открыт советский павильон с выставкой двадцати двух художников. У карикатуриста Б. Ефимова, подробно описывавшего итальянский маршрут своей группы, не нашлось добрых слов ни для мероприятия, ни для города в целом: «<…> выставка, с которой наши художники и искусствоведы расстались без всякого нажима и, более того, весьма охотно, была венецианская „Биеннале“, где в светлых, с большим вкусом оформленных павильонах кривлялись и выворачивались наизнанку бессмысленные абстракционистские экспонаты-уроды»[529]. Единственным светлым пятном этой части поездки оказалась всеобщая забастовка венецианцев, оставившая группу советских искусствоведов и художников запертыми на Лидо:

…Огромные афиши на стенах венецианских домов и старинных палаццо призывают к всеобщей десятичасовой забастовке солидарности. Они расклеены в утро последнего дня нашего пребывания в изумительном городе и лишают нас возможности посетить ряд исторических памятников и галерей, так как весь персонал прибрежных пароходств, команды катеров и даже живописные гондольеры прекратили работу.

Мы отрезаны от города, но нам и в голову не приходит огорчиться – настолько волнует и трогает до глубины души зрелище могучей и дисциплинированной солидарности трудящихся перед лицом наступающей реакции[530].

Сходными интонациями окрашены дневниковые записи Э. Казакевича, побывавшего в Италии весной этого же года (у нас нет сведений ни о его попутчиках, ни об организаторах экскурсии):

Палаццо Дожей. Львиный зев для доносов.

Город Венеция ночью. Не город, а очень большой дом с узкими коридорами.

Гондолы. Гондольеры.

Засратое Мурано. После Гуся-Хрустального это просто дерьмо. Зато венецианское.

Русская хозяйка стекольной фабрики. Глупая и ничтожная. Муж – прелесть, участник Сопротивления. Его женитьба на русской идейное действие, а она оказалась столь ординарной мелкой хищницей-хозяйкой[531].

Не в пример лучше документировано самое многолюдное из советско-венецианских мероприятий 1960 года – Толстовский конгресс. Бумаги о подготовке к нему (естественно, с советской стороны) сохранились в составе архива Союза писателей, что позволяет проследить некоторые тайные пружины отечественной литературной дипломатии.

Архивная тетрадь открывается кратким резюме о предстоящем событии:

Встреча устраивается в Венеции, на острове Сан-Джорджо Маджоре, с 29 июня по 3 июля 1960 года. В качестве ее устроителя, финансирующего встречу, выступает итальянская организация «Фонд Чини», существующая преимущественно на средства графа Чини, одного из крупнейших итальянских монополистов, председателя акционерного совета компании САДЕ («Сочьета адриатика ди элеттричита» – Адриатическая компания по производству электроэнергии)[532].

Здесь же приводится список организаторов (У. Оден, И. Берлин, Дос Пассос и др.), причем две из фамилий вызывают особенное смятение: «Особо необходимо отметить, что в состав комитета входит известный организатор антисоветской пропаганды в Италии ренегат Иньяцио Силоне <…> и такой известный своими антисоветскими выступлениями журналист и критик, как И. Берлин, проживающий в Оксфорде, но сотрудничающий в изданиях ряда европейских стран»[533].

Итальянская сторона приложила список лиц, которых было бы желательно видеть среди гостей: К. А. Федин, М. П. Алексеев, проф. Эйхенбаум (против этой фамилии сделана пометка «скончался»), А. Б. Гольденвейзер, Н. К. Гудзий, В. Ф. Булгаков, Н. Н. Гусев, К. Н. Ломунов (заместитель директора Дома-музея Толстого в Москве), Д. В. Никитин (бывший врач Толстого, помечено «недавно умер»), П. С. Попов (профессор философии МГУ), Н. О. Пузин (научный сотрудник дома-усадьбы «Ясная Поляна»), А. И. Поповкин (директор дома-усадьбы «Ясная Поляна»), Н. С. Родионов (редактор нескольких томов юбилейного собрания), И. И. Толстой, В. И. Толстой, Б. Л. Пастернак.

Из приглашенных лиц, не считая потомков Толстого, в окончательный состав советской делегации попал один-единственный человек – Н. К. Гудзий. Это обстоятельство вызвало известное волнение принимающей стороны, ловко потушенное остальными членами делегации:

Еще до открытия встречи нашей делегации, в которую входили секретарь правления Союза писателей СССР Г. М. Марков (руководитель делегации), профессора В. В. Ермилов и Н. К. Гудзий и консультант Инокомиссии СП СССР Г. С. Брейтбурд (секретарь-переводчик делегации) пришлось столкнуться с попыткой дискредитации ее состава. На состоявшейся за день до открытия встречи пресс-конференции Сергей Толстой зачитал список из 16-ти человек приглашенных участвовать во встрече из Советского Союза и заявил, что лишь один из приглашенных, а именно проф. Гудзий приехал в Венецию. Что же касается отсутствия остальных приглашенных, то причины его ему, якобы, неизвестны. Наш ответ на это заявление Сергея Толстого, содержавший ссылку на официальные переговоры по поводу состава нашей делегации с послом Италии в Москве Пьетромарки, прозвучал вполне убедительно для прессы и для участников встречи, поскольку мы отметили, что большинство приглашенных из Советского Союза лиц находится в возрасте от 70 до 90 лет и не могли принять участие в поездке заграницу[534].

Г. М. Марков, автор отчета, отложившегося в бумагах Союза писателей, сетует и на иные примеры недоброжелательства, скопившиеся за дни конгресса: «Из Толстых в Венецию приехали Татьяна Альбертини-Толстая, Сергей Толстой, Александра Толстая (внучка) и Илья Толстой, причем ведущую и далеко не всегда дружественную по отношению к нам роль играла Татьяна Толстая <…>»[535]. Там же кратко упомянуто о присутствии на конгрессе нескольких русских эмигрантов и периодически возникавших дискуссиях с их участием. Одну из них упоминает хроникер «Граней» – когда Г. Адамович (выступавший в качестве манчестерского профессора) противопоставил Толстого Достоевскому («Для западного мира, в течение последнего пятидесятилетия, скорее влияние Достоевского оказалось преимущественным, но это несомненно не так для русских, к какому бы политическому направлению они ни принадлежали»[536]), ему возражал В. Ермилов, «сказав, что в Советском Союзе и Достоевский и Толстой считаются великими писателями и что не следует и неправильно противопоставлять одного другому»[537].

Адамович, едва вернувшись домой, описывал детали мероприятия – и в газетной хронике[538], и в частных письмах:

Все было интересно, венецианский «конгресс» был пышен до крайности, но я устал от него и от обозревания красот так, что теперь буду лежать дня три. Остаюсь, впрочем, при своем мнении, что очаровательнее Венеции нет, вероятно, ничего на свете. <…> В Венеции была советская делегация, и в ней – проф<ессор> Гудзий, тамошняя знаменитость и душка (правда), помешанный на поэзии. Знает все и всех, а когда я назвал Ваше имя, сказал: «Ну, как же – „Двор чудес“! Где она и что она?» Я Вас описал, как мог[539];

Вы спрашиваете о Венеции. Было очень пышно, нарядно, многолюдно, вроде какого-то парламента. Но по существу довольно сумбурно, «кто в лес, кто по дрова». Советские делегаты держались вежливо и любезно до крайности, хотя Слоним устроил маленькую перепалку из‐за доклада Ермилова, по духу, конечно, вполне советского. Меня очаровал проф. Гудзий, – кажется, Вы его знаете или с ним были в переписке? Умный, скромный, милый, и много рассказавший интересного. Было немало Толстых: мой доктор, Сергей, Татьяна Альбертини и Никита (не знаю, чей он сын) из Стокгольма, болтавший совершенную чепуху. Зато Сергей, доктор, прочел доклад хороший, с защитой Софьи Андреевны, правда, вскользь, но верной. Говорили на всех языках мира, но переводчики из кабинок тут же все переводили, так что люди сидели в наушниках. К моему большому удовольствию Глеб Струве к прениям приглашен не был и сидел в публике, в компании с Лоллием Львовым[540].

Несмотря на сравнительное изобилие источников, единственная деталь, касающаяся бытовой стороны поездки, скорее символична, чем обстоятельна, – много лет спустя Гудзий вспоминал, что они с Ермиловым плавали по Венеции в одной гондоле[541].

40

Официальные материалы о выезде советских писателей за рубеж сохранились в крайне фрагментарном и неупорядоченном виде. Так, наряду с неплохо документированным визитом на Толстовский конгресс, в официальных списках Союза писателей СССП 1960 года значатся еще четыре итальянских визита мастеров слова: в феврале Б. Н. Полевой, Г. М. Мусрепов и Г. С. Брейтбурд ездили на неделю ради участия «во встрече европейских и негритянских деятелей культуры»[542]; в июле М. П. Бажан, А. Б. Чаковский, М. И. Алигер, М. Танк и тот же Г. С. Брейтбурд (главный по советско-итальянским культурным связям[543]) посещали 2-й конгресс Европейского сообщества писателей[544]; в сентябре с таинственной формулировкой «по плану „Литературной газеты“» путешествовали Л. А. Кассиль и С. С. Смирнов, и, наконец, в сентябре А. А. Сурков, М. П. Бажан и (конечно) Г. С. Брейтбурд участвовали в работе руководящего Совета Европейского сообщества писателей[545]. Относительно следующих лет подобные сводки не сохранились или пока не найдены. Это же касается и документов Союза кинематографистов, в которых могли бы оказаться целые комплексы переписки, касающиеся участия в Венецианских кинофестивалях, традиционно расположенных к советским фильмам. Пока же приходится поневоле довольствоваться документами разысканными или очевидными. Так, неплохо известны обстоятельства поездки девятнадцати советских писателей осенью 1962 года – в основном благодаря тому, что по пути они сговорились сочинить коллективный травелог, причем каждому члену делегации отводился один день[546]. Венеция досталась Я. Хелемскому:

У отеля «Принчипе», как и у большинства венецианских зданий, два фасада: один – парадный, отраженный в воде, другой – сухопутный. Парадный выходит не больше не меньше, как на Канале Гранде. Сухопутный – на привокзальную улочку.

Я спустился в холл. В дверях справа зеленела вода, подступающая к террасе летнего ресторана. Слева, в доме через улицу, посверкивала витрина магазинчика с венецианским стеклом.

Вооруженный кинокамерой «Ако-8» и фотоаппаратом «Зоркий», я сперва пошел направо.

На террасе меня обдало резкой сыростью и ослепительным светом. Канале Гранде сам по себе не слишком широк, во всяком случае в этом месте. Если смотреть его не в перспективе, а взять маленький отрезок, о величии и говорить нечего. Облупившееся здание напротив, вода, которая вблизи отнюдь не прозрачна. Начинаешь замечать подробности. К полосатому причальному столбу прилип большой краб, он неуклюже шевелится в мутной влаге. Плывут окурки, кожура банана, пустая консервная банка, какие-то подозрительные отбросы. Фундамент нашего красностенного отеля, выступающий из воды, весь в плесени, он влажно поблескивает, облепленный илом и тиной. Грязновато и запущено.

Но если поднять глаза, общий план канала прекрасен[547].

В длинный венецианский день вместились наблюдения за бытовой жизнью города, прогулка по набережной, осмотр вокзала (!), плавание на гондолах с товарищами по делегации («Старик, будь человеком, щелкни нас»[548]), посещение собора Святого Марка и Дворца дожей и даже распропагандированный американец, случайно подвернувшийся под руку («– Хиросима тоже была красивым городом». – «Кристофер вздохнул и сокрушенно развел руками»[549]). Тем же вечером делегация покинула Венецию.

Документы, касающиеся писательской поездки следующего, 1963 года, сохранились не полностью, но зато представляют собой черновые персональные списки с вычеркиваниями и маргиналиями, позволяющими наблюдать (хотя и в заведомой неполноте) особенности работы механизма, регулирующего советские зарубежные экскурсии. Так, первая версия списка туристов, собирающихся в Италию в октябре 1963 года по линии Союза писателей, открывается именем филолога К. С. Айни, снабженным карандашной пометкой «ЦК Таджикистана». Далее следуют искусствовед М. М. Ашрафи, поэт и депутат Верховного Совета Литовской ССР К. П. Корсакас, прозаик и бывший нарком государственной безопасности той же Литовской ССР А. А. Гузявичюс, вычеркнутый карандашом Д. А. Юделевичюс, потом поэты М. А. Дудин[550], Н. М. Полякова (вычеркнутая на одном из этапов), В. В. Торопыгин[551] и О. Н. Шестинский. Далее следуют писатель В. Н. Собко, филолог В. Д. Войтушенко и неизвестная нам Я. В. Собко (вероятно, родственница другого соискателя); трое последних объединены фигурной скобкой и пояснением «Киевский промышленный обком»[552].

Насколько можно понимать логику вычеркивания из списков (судим по нескольким образцам, подшитым в том же деле), «иностранная комиссия» Союза писателей старалась не пускать никого дважды в одну и ту же страну: так, из поездки 1963 года именно по этой причине были выброшены М. В. Исаковский и его жена. О самом путешествии сведений у нас немного; главными из них мы обязаны сложившейся традиции ретроспективного отчета, который писал – скорее не по велению сердца, а по заданию организаторов – один из путешественников. В этом случае летописцем был П. А. Сажин, прозаик-маринист. В итоговом тексте он хвалил подбор попутчиков («Поездка прошла отлично: группа оказалась хорошей и дружной (были мелкие издержки за счет особенностей характера некоторых чересчур ярких творческих индивидуальностей. Но под воздействием коллектива эти особенности не успевали приобрести устойчивости)»[553]), мягко сетовал на недостаточную проработку экскурсий («Мне кажется, что в программу итальянских маршрутов следовало бы включить поездки на некоторые итальянские предприятия, посещение рабочих клубов. Неплохо было бы ввести в программу и прием в редакции „Унита“») и радовался щедрости благодетелей: «Между прочим, Союз писателей правильно сделал, что добился выделения для писателей-туристов специальной суммы в инвалюте на кино и театры. К сожалению, сумма эта очень незначительна (2.500 лир) по сравнению со стоимостью билетов <…>». Впрочем, конечный бенефициарий отчета (или, по крайней мере, один из них) виден из последней его части: «Из нашей группы личные контакты были лишь у Н. К. Чуковского с Гидашами (Будапешт) и у Камала Айни с итальянским профессором, видным иранистом, участнико<м> 25 Московского конгресса востоковедов синьором Скерча»[554].

41

Не хуже сохранились документы о подготовке двух писательских поездок в Италию в 1964 году – в апреле-мае и ноябре. Отчет о первой писал литературовед М. Р. Шкерин:

Докладываю: туристская группа писателей, бывшая в Италии с 22 апреля по 4 мая, благополучно вернулась 5.5.64 г. в Москву. В соответствии с планом «Интуриста» мы посетили: Турин, Милан, Геную, Флоренцию, Рим, Неаполь и Капри. На пути в Италию мимолетно осмотрели Париж, а на обратном пути в Москву осмотрели Будапешт.

Я не перечисляю по фамилиям тех, кто входил в группу – они известны Правлению, – скажу только, что коллектив подобрался хороший, взаимоотношения сразу же установились товарищеские, и за все время путешествия не произошло ни малейшего инцидента[555].

Организация поездки не обошлась без досадных недочетов – так, на Капри желающие не смогли увидеть здание, где располагалась ленинская партийная школа («Ни бывший с нами представитель „Интуриста“ <А. П.> Муратова, ни итальянский гид не знали этих достопримечательностей»), а советник посольства по культуре Г. В. Горшков не смог организовать автобус, чтобы доставить делегацию на первомайский вечер. Но главный ее недостаток был в ее маршруте:

«Все мы очень жалели, что в программе не было Венеции. Это исключение решительно ничем не оправдано. На будущее Венецию непременно надо включить в программу взамен Турина, где нет никаких достопримечательностей»[556].

Это удалось исправить при подготовке второй экскурсии, состоявшейся зимой того же года. В документах иностранной комиссии СП СССР сохранились рекомендации ее будущим участникам – так, Комиссия по выездам за границу при Башкирском обкоме КПСС рекомендовала включить в ее состав Мустая Карима и его жену, Правление Союза писателей Украинской ССР в симфонии с Киевским промышленным обкомом советовали отправить в Италию И. А. Цюпу, М. С. Цюпу и Л. И. Кравец. Союз советских писателей Азербайджана настоятельно рекомендовал прозаика и сценариста Э. К. Мамедханлы, поэта М. Г. Сеидзадэ и фантаста Е. Л. Войскунского. Затем Союз писателей передавал список (пополнившийся лицами из неизвестных нам источников) в МИД, который, кажется, часть соискателей вычеркнул – так, из списка, несмотря на рекомендацию киевских партийных властей, выбыла М. С. Цюпа. Отдельными путями двигался еще один список, подшитый к делу с визой «Решение МГКПСС», – в нем значилась писательская чета М. З. Дальцева и Н. С. Атаров, литературовед Б. Я. Брайнина, переводчица Е. Д. Калашникова, филолог С. А. Макашин с женой Т. М. Велембовской, прозаик О. Н. Писаржевский, автор учебника по истории марксистско-ленинской философии А. П. Петрашик, Н. К. и М. Н. Чуковские, Д. Д. Благой, драматург А. П. Штейн и неизвестная нам Л. Я. Бутневская[557]. Старостой и летописцем группы был назначен Н. С. Атаров, на первой странице отчета которого приведен итоговый список экскурсантов:

В декабре 1964 года, в течение тринадцати дней, в туристской поездке по Италии находилась группа писателей – москвичей и киевлян – в составе семнадцати человек. Группа первоначально была сформирована в большом составе, но за пять дней до отъезда скоропостижно скончался О. Писаржевский, не смогли прибыть бакинские и эстонские писатели. Поехали: писатели с женами – Н. Атаров, С. Макашин, Д. Павлычко, Н. Чуковский, а также Д. Благой, Б. Брайнина, Е. Калашникова, О. Иваненко, театровед А. Богуславский, преподаватель по кафедре эстетики музыкального училища им. Гнесиных Г. Ермаш, киевская журналистка Л. Кравець <так>, сотрудница одного из украинских издательств В. Осмак, жена писателя А. Штейна (драматург А. Штейн вынужден был остаться в Москве ввиду подготовки премьеры его пьесы о Ленине).

Обязанности старосты группы Секретариат возложил на Н. Атарова.

Группу встретил в Милане представитель «Интуриста» Э. Я. Козлов.

В автобусе, – что, по мнению участников поездки, так хорошо способствовало поэтическому восприятию страны – группа проехала по намеченному маршруту: Милан – Венеция – Флоренция – Рим – Неаполь с Помпеей <так> – Рим. Погода в декабре была отличная, солнечная, и писатели остались довольны как избранным маршрутом и организацией поездки, так и самой атмосферой поездки: москвичи познакомились, подружились с киевлянами, критики-литературоведы с прозаиками[558].

В отличие от большинства образцов жанра отчет Атарова выглядел скорее не как служебная записка, а был больше похож на травелог, готовый к публикации:

Думалось и о том, как мучительно и страшно обкрадывают себя буржуазно-декадентские деятели искусств, эти бедные «дети своего времени», которые, по словам Андрэ Моруа, «не хотят и слышать о сюжете или литературных образах…» <…> С удовольствием вся группа вспоминала об импровизированной встрече с коммунистами-активистами мэрии из маленького местечка Рокка-Горда <…> Пели песни – «Катюшу», «Подмосковные вечера», итальянские и советские партизанские, под конец грянули «Интернационал», обменивались значками, открытками, рабочие надписывали свои фамилии на номерах газеты «Унита», высыпали на улицу – проводить автобус друзей.

Впрочем, несмотря на расширившиеся границы жанра, сведения о сомнительных контактах путешественников содержатся и здесь: «Во Флоренции профессор Д. Благой был приглашен преподавательницей русской литературы флорентийского университета Марией Лупорини к студентам-славистам педагогического факультета. В этой встрече участвовали также Н. Атаров и А. Богуславский»[559].

42

Вероятно, небезынтересным мог бы быть и обзор последующих поездок, продолжавшихся во второй половине 1960‐х и начале 1970‐х годов, но здесь в дело вмешиваются обстоятельства непреодолимой силы: в архиве Союза писателей этих документов нет либо они подшиты так, что выявлению не поддаются[560]. Попавшие в печать отчеты этого времени сводятся или к подробнейшему, буквально пошаговому описанию поездки на остров Святого Лазаря[561] или к краткому травелогу, исполненному тревоги за стойкость венецианских фундаментов:

Старинные здания красивы, но давно уже перестали подходить для нормальной жизни. Шестнадцать тысяч квартир, расположенных на первых этажах, постоянно заливает вода. Дома эти, как правило, лишены системы отопления, санузлов. Венеция принадлежит к тем немногим городам Италии, где смертность превышает рождаемость. «Не менее безотлагательная проблема для Венеции, чем борьба с наводнениями и загрязнением, – пишет „Стампа“, – это выжить как населенному центру».

Вместе с сохранением памятников и ценностей искусства должны решаться и проблемы создания нормальных условий жизни для трудящихся Венеции[562].

Таким образом получается, что следующим заметным венецианским гостем был Бродский, – и здесь неожиданно гондола нашего повествования вплывает в ярко освещенную историческим солнцем область.

Стихотворения

Николай Агнивцев

Венецианские кружева

В самой подлинной Венеции,

Под балконом у Лукреции,

В позе дьявольски-картинной,

Этак – боком, с мандолиной

Целый час себе стою

И – пою, пою, пою:

– «Под балконом, о, синьора,

Врос я в землю, словно куст!

Жду я огненного взора

И таких же самых уст!..

И палаццо, и каналы,

И фискалы, и кинжалы

Задремали до зари!..

И на бархат ночи южной —

Нитью трепетно-жемчужной —

Опустились фонари!

Посмотрите, посмотрите,

Как обвились эти нити —

Сладострастным ожерельем —

Вкруг каналов и дворцов!

Посмотрите

Как дворцы те

Ночь пьянит любовным зельем —

Пряной сказкой грешных снов!

Эта сказка пьяной Дремы

Разлита, волной истомы,

И – на звездном небосклоне,

И – на кручах мощных гор.

И – на крошечных букашках!»…

………………………….

Но… тут на балконе

Показался какой-то синьор

В сиреневых подтяжках!..

…Прошла минута —

E tutto caputto!..

Для тех, кто это не поймут,

Вот перевод:

– И тут – капут!

Всеволод Азаров

Венеция

Над черным, как деготь, каналом

Мерцают гирлянды огней.

Гондолы прижали к причалам

Поникшие крылья коней.

Спят портики, спят парапеты,

Стихает людская молва,

И город, туманом одетый,

Похож на уснувшего льва.

От старости выпали зубы,

Оборвана с временем нить.

Не грянут архангелов трубы

Его мертвецов разбудить.

Сиянием льнет к небосводу

Размытый узор позолот.

Дворцы погружаются в воду,

В них больше никто не живет.

Венеции странное чудо,

Быть может, скрывается в том,

Что в мире извечно, повсюду

Витает сказанье о нем.

Не Китеж и не Атлантида,

Ведь нам и сегодня дано

Земными глазами увидеть

Ее не ушедшей на дно.

Жемчужина черного цвета,

Ты створки едва приоткрой —

И тусклая радуга эта

Останется вечно с тобой.

Пока не утро

Нам помахал рукою гондольер,

Уже не молодой и смуглолицый.

Вот лестница Гигантов, сумрак сер,

Где, кажется, всегда вода струится.

Отсюда Марко Поло вел суда,

Там, где сегодня, ночью или ранью,

Под черными мостами спит вода,

Оправленная тонкой филигранью.

Все отгорело – дожи, львы и Марк,

Ушло в багрово-черный холст картины,

И прямо без помарок, без причины

Каналов темнота штрихует мрак.

Но здесь еще живет огромный зал,

Без потолка, у славной базилики,

Где остается прошлое великим,

Где праздничный кружится карнавал.

Жаль только, что он создан для зевак,

Ты хочешь превратиться в каплю света,

Что ж, уличный, безвестный Тинторетто

Мгновенно наведет невечный лак.

Час музыкантам спать, статистам спать,

Художники свои уносят кисти,

Тогда-то естество глубоких истин

В том зале возрождается опять.

Достойное искусство мастеров,

Творцов, что возводили эти стены,

К лазури прибавляя блеск сиены

Для ярких мозаичных куполов.

Уже перед рассветом тает мрак.

Гиганты вновь взбираются на башню.

Соединив грядущее с вчерашним,

Часы бьют: «Так! Да будет только так!»

Над городом куранты нараспев

Пробили, пробудилась площадь Марка,

И вновь под голубой небесной аркой

Два золотых крыла расправил лев.

Нет дожей, не осталось их врагов,

Убийца и святой почили в бозе,

Лишь не боится времени коррозий

Великое искусство мастеров!

Лидия Алексеева

На Адриатике

На молу и ветрено, и ярко,

Пеной стынет моря влажный пыл.

В давний день здесь лев святого Марка

Омочил концы державных крыл.

С той поры плывут волнами годы,

Трепет волн всё так же чист и синь,

Так же о дарах святой свободы

Возвещает стройная латынь.

Этот звон – и этот камень серый…

Если ж взгляд на Локрум подниму —

Вижу в дымке царственной галеры

Плавно уходящую корму.

Маргарита Алигер

Гондольеры

Ах, гондольеры на Пьяцетте!

Они как птицы на рассвете,

как голуби или скворцы.

Они на все лады щебечут, —

орел иль решка, чет иль нечет?

А утро размывает дали,

и отражаются в канале

венецианские дворцы.

Ах, гондольеры на Пьяцетте!

Они как птицы на рассвете,

как ласточки или дрозды,

на солнцепеке у воды,

трещат себе на все лады.

О чем?

Не стоит ждать ответа.

Проходит мимо вапаретто <sic>.

И это вам не оперетта,

а просто догорает лето,

как трубка или сигарета,

и затянуть его нельзя.

А вапаретто <sic> – род трамвая,

проходит, волны поднимая,

осадкой цоколям грозя.

Все выше солнце. Будет жарко.

Все многолюдней у Сан-Марко.

И музыка и жизнь – ключом.

И гондольеры на Пьяцетте

шумят и возятся, как дети,

галдят, как птицы на рассвете.

О чем?

А птицы-то о чем?

И то сказать, мне что за дело?!

Ну, побыла. Ну, поглядела.

Достаточно. Пора домой.

А гондольеры на Пьяцетте,

они как птицы на рассвете.

Но лето гаснет.

А зимой?

Ах, незнакомое наречье!

Ах, любопытство человечье!

О чем так голуби воркуют?

С чего так ласточки ликуют?

Ликуют или негодуют?

Ну что за важность, боже мой!

Тинторетто

Одиноко выйти в час рассвета,

растворяясь в ощущеньях новых,

и пойти туда, где Тинторетто

с кистью шел путем Страстей Христовых.

Благовест.

Кусок цветного штофа.

Яркий луч.

Дырявый стул треногий.

Бог рожден.

А вот его Голгофа.

Близко как!

Крутой виток дороги.

На переднем плане крупным планом

крест несет неведомый бродяга,

а Христос повыше, за туманом…

Странный ракурс. Странная отвага.

В верхнем зале Скуола ди Сан Рокко

малолюдно, глухо, нет ответа.

Жадно, упоенно и жестоко

пишет путь Христовый Тинторетто.

Ненависть, предательство, измену

пишет, задыхаясь от презренья.

Доводилось. Видел. Знает цену.

И горят вокруг его прозренья.

Терпкое питье – земная слава.

Правда оглушительнее чуда.

Был ли, нет Христос,

но был Варрава.

Был ли, нет Христос,

но был Иуда.

Вековая торная дорога.

Ты стоял у каждого порога.

Ты испил из каждого истока.

Ты судил бесстрастно и жестоко.

…Крупным планом за столом Иуда,

а Христос в тумане и далеко.

Так всегда.

Тебе видней отсюда,

Тинторетто,

Скуола ди Сан Рокко.

Вадим Андреев

«Венеция! Наемный браво…»

Венеция! Наемный браво!

Романтика и плащ, и шпага,

Лагун зеленая отрава —

Век восемнадцатый – отвага!

Венеция, невеста, вашим

Быть постоянным кавалером.

Адриатическая чаша

И теплый ветр над Лидо серым.

И бегство, – бегство Казановы,

Свинцовых крыш покатый холод.

Венеция! Последним словом,

Как ночь к плащу, – я к вам приколот.

Посвящение

Пред Вами полтораста лет,

Послушные, сгибают спины.

Лагун и дней тогдашних свет

Знаком в глазах Марины

Цветаевой.

Неугомонный плащ и пистолетов пара

И снежной пылью пудренный парик.

Душа – несвоевременный подарок

И времени понятный всем язык.

Сквозь жизнь, сквозь ветер,

Сквозь пепел встреч

Единственную в свете

Не сметь

И не суметь сберечь.

Так, так, – вон там, из глубины зеркальной

Мелькнувшее, в последний раз, – прощай.

Полсотни лет! Полет первоначальный

Его неугомонного плаща.

Сквозь жизнь, сквозь ветер,

Сквозь пепел встреч

Единственную в свете

Не сметь

И не суметь сберечь.

Полсотни лет! Там, в воздухе, недвижен,

Там, на стекле, чуть уловимый след.

Воспоминание! Что день, то ближе

Неумолимых дней великолепный бред.

Сквозь смерть, сквозь ночи,

Сквозь пепел лет

Все тот же почерк —

Oh, tu oublieras Henriette.

Невольник памяти! Он тот, кто верен

Сквозь жизнь и смерть – бессмертнейшей Henriette.

Что эта жизнь? Легчайшая потеря

Старинного плаща, и мира нет.

—

Это имя знакомо всякому,

Кто в мире, как он, – иностранец.

Джакомо

Казанова —

Венецианец.

Мария Анисимова

Венеция

Не знаю – во сне ли то было:

Над нами светила луна,

Гондола бесшумно скользила

По спящим каналам темна.

И где-то играли и пели,

И звуки росли в тишине.

Дворцы на нас строго глядели.

Не знаю – то было ль во сне.

«Венеция вдали, как странный сон…»

Венеция вдали, как странный сон,

Виднеется в предутреннем тумане.

А в сердце боль, как в незажившей ране

И просится на губы стон.

Моя душа уж прежде здесь была

И здесь мучительно страдала.

Когда скольжу по зеркалу канала

И слышу мерный всплеск весла, —

Я что-то узнаю, но что не знаю

И все, что вспомнить не могу переживаю,

И тяжкая рука ложится мне на грудь,

И ночью не могу заснуть…

Вот день блеснул за гладью водяной

И вспыхнул ангел золотой на колокольне…

Не то, не то, здесь все не то – и больно

Пред этой чуждой красотой.

Вера Аренс

Фонтанка

Вечереет… И в Фонтанке

Отраженные огни,

Как лукавые приманки,

Соблазняют нас они.

Под мостом тягучей лентой

Тихо плещется река,

Огоньки, как позументы,

И манят издалека.

Не Венеция, я знаю,

Эта серая вода,

Но тоской по ней сгораю,

Полюбила навсегда.

И усталыми глазами

Провожаю здесь в тиши

Нагруженные дровами

Тупоносые баржи…

Анна Ахматова

Венеция

Золотая голубятня у воды,

Ласковой и млеюще зеленой;

Заметает ветерок соленый

Черных лодок узкие следы.

Сколько нежных, странных лиц в толпе.

В каждой лавке яркие игрушки:

С книгой лев на вышитой подушке,

С книгой лев на мраморном столбе.

Как на древнем, выцветшем холсте,

Стынет небо тускло-голубое,

Но не тесно в этой тесноте

И не душно в сырости и зное.

Август 1912 г.

Из цикла «В пути»

Совсем вдали висел какой-то мост,

И в темноте декабрьской влажной, грязной

Предстала ты как будто во весь рост…

Чудовищной, преступной, безобразной.

Во мраке та, а завтра расцветет

Венецией – сокровищницей мира —

Я крикнула: Бери все, твой черед,

Мне больше не нужны ни лавр, ни лира.

17 янв<аря> 1965 г.

Николай Ашукин

Смутное воспоминанье

Чем в сердце горечь неизбывней,

Тем глуше ночь, тревожней день,

Тем все чудесней, все призывней

Твоя задумчивая тень.

Еще храня в душе истому,

Но, не ревнуя, не любя,

Я тихо погружаюсь в дрему

И вижу, дальнюю, тебя.

Твои рассказы, как преданья,

Владеют сонною душой,

И ты во мгле воспоминанья

Опять проходишь предо мной.

Проходишь светлою и юной,

В глазах – любовь, мечта, печаль,

И ветер веющий – с лагуны

Колеблет кружевную шаль.

И, замедляя шаг спокойный,

В невольной, сладостной тоске

Певучих струн и песни стройной

Ты слышишь звуки вдалеке.

И там, на площади соборной,

Где лев крылатый на столбе,

Все с той же думою упорной

Ты смутно грезишь о судьбе.

И все печальней, все нежнее

Твой взгляд мерцает синей мглой,

И вьются голуби дружнее,

Взлетая плавно над тобой.

И может, в плеске крыл веселом,

Сквозь лепет ласковой волны,

Спускаясь к медленным гондолам,

Ты обо мне лелеешь сны.

И, преклоняя взор смущенный,

Всегда ты видишь – вновь и вновь —

И город, снегом занесенный,

И наши встречи, и любовь…

Я верю смутному виденью, —

Как сны, исчезнули года,

Но этой венецейской тенью

В душе моей ты навсегда!

Вадим Баян

Венеция

Истерично забилось паровозово сердце.

Приближалась Венеция. Воскресал Веронэз.

К легендарному городу в легендарных инерциях

Лихорадочно ринулся вдохновенный экспресс.

Перепутались в памяти Тинторетты с Лоренцами,

Закружились под музыку кружевные дворцы.

Все обычные кажутся вдохновенными Денцами,

А душа так и мечется в голубые концы.

Гондольеры с гондолами… мандольеры с мандолами…

Базилики с пьяцеттами… Монументы… мосты…

Все звенит канцонеттами, все поет баркаролами,

Все полно изумляющей голубой красоты.

Хорошо после бешеных утомительных Лондонов

Приласкаться к Венеции, заглядеться в простор!

Сколько слышится музыки, когда плещется «гондола»!

Сколько прелести в шелесте шаловливых синьор!

Почему-то все веселы, почему-то все молоды,

Почему-то все ласковы, ничего не тая,

Все синьоры изморфлены, все сердца их исколоты,

Все мошенники – милые, все мальчишки – друзья!

Побывал в академии утонченной поэции,

Зафиксировал кодаком разновидность красот;

Под Риальто красавицу целовал для коллекции

И прощался с Венецией с кампанильских высот.

Истерично забилось паровозово сердце…

Изменил я Венеции. Оскорблен Веронэз.

И с мечтами о будущем в голубую Флоренцию

Уносил меня пламенно вдохновенный экспресс…

Нонна Белавина

Венеции

Я не хочу тебя, сверкающую ярко

Цветными бусами и вазами Мурано,

Ту, что на площади Святого Марка

Bсе продает настойчиво и рьяно.

Что, старину на вынос разбазарив,

Устало хрипнет от рекламных криков,

Где в знойном туристическом yгаре

Воистину «смешение языков».

Трещат моторы быстрых «вапоретто»

И мрачно дремлют старые гондолы…

Нет, не такой была ты для поэтов

В былых веках, и гордых и веселых.

И я бегу, спасаясь от туристов,

Стадами совершающих прогулки,

Чтоб отыскать твой лик, спокойно-чистый,

В каком-нибудь далеком переулке.

И вот ты здесь. Глицинией увита

Стена. И окна, словно привиденья.

В канал, налитый мутным хризолитом,

Спускаются тяжелые ступени.

Они былые тайны сохранили,

По ним ступали долгими веками…

И всех твоих церквей и кампанилий

Дороже мне вот этот старый камень.

Яков Бергер

Венеция, 1966

создали когда-то город

подобный сказке?

нет, опустилась на белых крылах

Лебедь

на поверхность зеркальных вод –  Венеция

Венеция

на закате солнца

вдыхающая как амфибия

тревоги

Северной Адриатики…

и галеры у галерей

и нерукотворных – в порту – кораблей

желто-голубые ромбы

и дожди, о Каналетто, времен дожей

изумрудами рассыпанные над

каналами…

и кажется, что не только Лагуна

но и вся ширь

успокоенного уже сегодня

Средиземноморского мира

плещется о площадь Святого

Марка

«Св. Марк – гондольеры тут грезили…»

Св. Марк – гондольеры тут грезили

провозившие по Лагуне гортензии

здесь загорелые видны хребты матросов,

торсы микеланджеловских мук – торосов

но этому городу нечем вздохнуть жабрами

выпученными судорожно глотать жабами

хоть желтым вздохнуть бы асфальтом с хлором

хоть с Томасом Манном рыдать по холере хором

бесспорно хочется быть даже спорам

строительным сором по порам

гниющим в лагуне опорам

безбожно и в воздухе даже Меркуриевом

накурили уже хмурым куревом

так и в нашем ряду мы колышемся

от якобинцев до мелких кубистов

и до совсем уж тут лишних

помнящих все об убийствах

Николай Бернер

«Затихающий голос кварталов…»

Затихающий голос кварталов,

Полузнойный вечерний туман,

Зеркала неподвижных каналов,

Легкий ветер серебряных стран,

И Твое легендарное имя

И звучащие глухо шаги.

Так недавно мы были чужими

И встречались, как будто враги.

Ни за что не нарушу истому

Отзвучавшего знойного дня…

Если смеешь, отдайся другому,

Все равно не покинешь меня.

Венеция, 1913 г.

Сонет

Я нежности не ведал без шипов,

И терниями лёт мечты овеян.

Еще я помню: перегар кофеен,

Мадонны уличной пропевший зов.

О, ветер феерических голгоф, —

Где под аркадой древнего палаццо

Подруга лет не устает смеяться

Над огненными россыпями строф.

Как Ариосто, я страданье пел.

(Канцона лени – лишь слепых удел.)

Мне в пламени благоухала роза.

И вот поник от осмоленных стрел…

А все-таки еще бы я хотел

Адриатической звезды наркоза.

Венеция

Закат веницейской судьбы вспоминать не забуду.

По-прежнему строен прибой католических месс,

Размеренный голос кварталов, – и верится чуду,

Свидетелем коего был и певцом Веронез.

Свисают ночных площадей колонадные своды, —

Я чувствую долгую жизнь величавых святынь,

Где Гоци <sic> на старости зрит неподвижные воды,

Где падает медью на камень святая латынь.

1923 г.

Колдунья в Венеции

Я запомнил тонкий рот колдуньи,

Выраженье льстивое лица.

В первый день морского новолунья

Легкий челн с чугунного кольца

Я спустил на глубину канала,

И адриатическая ночь

Образ твой тогда нарисовала,

Но не мог я ревности помочь.

Голая и пышная, и злая

И любимая до немоты —

Ничего уж больше не желаю

В звездных коридорах темноты.

Кто же ты, –  Мадонна, Догаресса,

Дароносица глухих веков

Или дочь Гоморры!? Твой повеса

Рядом – на подушках облаков!

Александр Блок

«Сплетались времена, сплетались страны…»

Сплетались времена, сплетались страны.

Мы из Венеции на север шли,

Мы видели дождливые туманы.

Оторвались, – и к Лидо подошли.

Но берег пуст, и даль оделась в сети

И долгого и тонкого дождя.

Мы подождем. Мы будем только дети,

В живой игре на север уходя.

Так началось времен изображенье.

Игра веков! О, как ты дорога!

Бесчисленные развернулись звенья,

Летели брызги, искры, жемчуга.

Но кто прошел? кто заглянул в туманы?

Игру, мечту – кто видел издали?..

Сплетались времена, сплетались страны,

Мы, не свершив, на север отошли.

2 июня 1902 г.

«Мы шли на Лидо в час рассвета…»

Мы шли на Лидо в час рассвета

Под сетью тонкого дождя.

Ты отошла, не дав ответа,

А я уснул, к волнам сойдя.

Я чутко спал, раскинув руки,

И слышал мерный плеск волны.

Манили страстной дрожью звуки,

В колдунью-птицу влюблены.

И чайка – птица, чайка – дева

Всё опускалась и плыла

В волнах влюбленного напева,

Которым ты во мне жила.

С.-Петербург, 11 декабря 1903 г.

Венеция

1.

С ней уходил я в море,

С ней покидал я берег,

С нею я был далёко,

С нею забыл я близких…

О, красный парус

В зеленой дали!

Черный стеклярус

На темной шали!

Идет от сумрачной обедни,

Нет в сердце крови…

Христос, уставший крест нести…

Адриатической любови —

Моей последней —

Прости, прости!

9 мая 1909 г. (16 января 1914 г.)

2.

Евг. Иванову

Холодный ветер от лагуны.

Гондол безмолвные гроба.

Я в эту ночь – больной и юный —

Простерт у львиного столба.

На башне, с песнию чугунной,

Гиганты бьют полночный час.

Марк утопил в лагуне лунной

Узорный свой иконостас.

В тени дворцовой галлереи,

Чуть озаренная луной,

Таясь, проходит Саломея

С моей кровавой головой.

Всё спит – дворцы, каналы, люди,

Лишь призрака скользящий шаг,

Лишь голова на черном блюде

Глядит с тоской в окрестный мрак.

Август – октябрь 1909 г.

3.

Слабеет жизни гул упорный,

Уходит вспять прилив забот.

И некий ветр сквозь бархат черный

О жизни будущей поет.

Очнусь ли я в другой отчизне,

Не в этой сумрачной стране?

И памятью об этой жизни

Вздохну ль когда-нибудь во сне?

Кто даст мне жизнь? Потомок дожа,

Купец, рыбак, иль иерей

В грядущем мраке делит ложе

С грядущей матерью моей?

Быть может, венецейской девы

Канцоной нежной слух пленя,

Отец грядущий сквозь напевы

Уже предчувствует меня?

И неужель в грядущем веке

Младенцу мне – велит судьба

Впервые дрогнувшие веки

Открыть у львиного столба?

Мать, что поют глухие струны?

Уж ты мечтаешь, может быть,

Меня от ветра, от лагуны

Священной шалью оградить?

Нет! Всё, что есть, что было, – живо!

Мечты, виденья, думы – прочь!

Волна возвратного прилива

Бросает в бархатную ночь!

Август – сентябрь 1909 г.

Петр Бобринский

«Латинским парусом погас…»

Латинским парусом погас

Закат на взморье и затеплил

Венеции иконостас,

Венеции остывший пепел.

И стали воды глубоки,

Неизреченны и бездонны:

С небес, по выгибу реки,

Плывут гондолы и мадонны.

Та с яслями, та со стены,

Где зреют розовые гроздья,

Та в синем, праздника весны

Беллини благостная гостья.

Их много, много протекло,

Покуда не замкнулись своды…

И тяжело стучит весло

О поглотившие их воды.

Torcello

Тут мастера из дальней Византии.

Сожженный солнцем остров мирно спит,

И потемнели ризы золотые

Над алтарем мерцающих абсид.

Но строги неулыбчивые лики

Святых, и свеж, как новозданный храм,

И корабли воздушной базелики <sic>

К восточным нас уносят берегам.

Венеция

Морей жемчужина, давно ли

Мой взор восторженный ловил

Знакомый ряд у старой воли

На страже гордых компанилл, <sic>

Я снова твой – мечты крылаты, —

И мне – каналов мерный плеск.

И весел шум, и зданий блеск,

Как в небе радуга, богатый,

И возникающий вдвойне

Излом уже забытых линий,

Джудекка в зоревом огне,

И узких улиц сумрак синий.

Все будит старую любовь —

Лагуны ширь и моря ласка,

И красный парус, точно кровь

На зыби светлого дамаска.

Ольга Бодневская

Из Венеции

И спит Венеция, и будто бы не спит

В сияньи лунной ночи:

Безмолвье там царит в той сказочной стране…

…Преодолеть мечты охоты нет, нет мочи;

Как будто грезишь все в забвеньи, в полусне…

Вот, словно птица, вдруг скользнет вдали гондола…

А там еще одна; их много: целый ряд,

Так нежно прозвучит оттуда баркарола…

Сверкнули фонари, как светляки горят…

Недвижим будто сфинкс, загадочный, как море,

На гондоле стоит красавец гондольер;

Поет он про любовь, про счастье, негу, горе,

Про красоту поет, склонившись на барьер…

И слушают ту песнь блистающие воды,

И звезды в небесах, и бледная луна…

Отдавшись чарам тем, внимает вся природа…

В ответ вздыхает ей синьора у окна…

Николай Брандт

Венецианская ночь

Как нимф играющих любви настигнул сны

Безжалостный сатир – могильный час разлуки.

Ты подошла к окну, вдыхая свет луны,

И в диком ужасе вдруг заломила руки.

Внизу, у выхода, скрывая под плащами

Сердца из дерева и злую сталь клинка,

Чернели облики, недвижные пока,

Подосланных убийц. Безумной мысли пламя

Взметнулося в мозгу: «Предупредить, помочь!»

Но тщетно о стекло нагие бились груди…

И жаркие уста, безбожные всю ночь,

Про Бога вспомнивши, взмолилися о чуде.

Но нет случайности, когда вся жизнь случайна!

Беспечный, как дитя, он ступит на крыльцо.

Дыханье гибели пахнет ему в лицо,

И над поверженным сольются мрак и тайна.

Александр Брумберг

«По водам Риальто гондола скользила…»

По водам Риальто гондола скользила,

Вперед ее гнал гондольер молодой.

«Потише, Джузеппе, ведь дама просила,

Чтоб ты не будил ее быстрой волной».

Прекрасная дама ужасно устала,

В гондолу вошла вся объятая сном:

В роскошном палаццо всю ночь танцевала

С прелестным и милым французским послом.

Ей чудится шепот таинственно нежный

И говор чуть в нос молодого посла,

И кончик манишки его белоснежной,

И хвостики фрака, как ушки осла.

Какие смешные и узкие плечи

У этих комичных французских послов,

Зато как пленительно страстны их речи

Под чувственный запах японских духов.

Так юная дама мечтала в дремоте,

А юный Джузеппе стоял на корме

И песню мурлыкал в тоске и заботе

О сером и будничном завтрашнем дне.

Валерий Брюсов

Анатолий в Венеции XVIII в

Я видела в окно: на маленькой гондоле

Он уплывал от стен монастыря,

И за кормой пурпурная заря

Дрожала в синеве цветком желтофиоли.

Как плавно, как легко, как смело –  Анатолий

Скользил веслом по брызгам янтаря,

Но всплески волн чуть долетали с воли,

И покрывали их напевом псалтыря.

Я отошла смущенно и тревожно…

С толпой подруг спустилась в церковь я,

Но жить казалось мне смешно и невозможно.

О Господи! да будет власть твоя.

Надломлены мечты, но я роптать не вправе…

О сердце, замолчи… Ехресtans expectavi…

1894 г.

Данте в Венеции

По улицам Венеции, в вечерний

Неверный час, блуждал я меж толпы,

И сердце трепетало суеверней.

Каналы, как громадные тропы,

Манили в вечность; в переменах тени

Казались дивны строгие столпы,

И ряд оживших призрачных строений

Являл очам, чего уж больше нет,

Что было для минувших поколений.

И, словно унесенный в лунный свет,

Я упивался невозможным чудом,

Но тяжек был мне дружеский привет…

В тот вечер улицы кишели людом,

Во мгле свободно веселился грех,

И был весь город дьявольским сосудом.

Бесстыдно раздавался женский смех,

И зверские мелькали мимо лица…

И помыслы разгадывал я всех.

Но вдруг среди позорной вереницы

Угрюмый облик предо мной возник.

– Так иногда с утеса глянут птицы —

То был суровый, опаленный лик.

Не мертвый лик, но просветленно-страстный.

Без возраста, не мальчик, не старик.

И жалким нашим нуждам не причастный,

Случайный отблеск будущих веков,

Он сквозь толпу и шум прошел, как властный.

Мгновенно замер говор голосов,

Как будто в вечность приоткрылись двери,

И я спросил, дрожа, кто он таков.

Но тотчас понял: Данте Алигьери.

1900 г.

Лев святого Марка

Pax tibi, Marce, evangelista meus.

(Надпись на книге, которую держит в лапах лев святого Марка)

Кем открыт в куске металла

Ты, святого Марка лев?

Чье желанье оковало

На века – державный гнев?

«Мир тебе, о Марк, глашатай

Вечной истины моей».

И на книгу лев крылатый

Наступил, как страж морей.

Полузверь и полуптица!

Охраняема тобой,

Пять веков морей царица

Насмехалась над судьбой.

В топи илистой лагуны

Встали белые дворцы,

Пели кисти, пели струны,

Мир судили мудрецы.

Сколько гордых, сколько славных,

Провожая в море день,

Созерцали крыл державных

Возрастающую тень.

И в святые дни Беллини

Ты над жизнью мировой

Так же горд стоял, как ныне

Над развенчанной страной.

Я – неведомый прохожий

В суете других бродяг;

Пред дворцом, где жили дожи,

Генуэзский вьется флаг;

Не услышишь ты с канала

Тасса медленный напев;

Но, открыт в куске металла,

Ты хранишь державный гнев.

Над толпами, над веками,

Равен миру и судьбе,

Лев с раскрытыми крылами

На торжественном столбе.

Венеция, 1902 г.

Венеция

Почему под солнцем юга в ярких красках и цветах,

В формах выпукло-прекрасных представал пред взором прах?

Здесь – пришлец я, но когда-то здесь душа моя жила.

Это понял я, припомнив гóндол черные тела.

Это понял, повторяя Юга полные слова,

Это понял, лишь увидел моего святого Льва!

От условий повседневных жизнь свою освободив,

Человек здесь стал прекрасен и как солнце горделив.

Он воздвиг дворцы в лагуне, сделал дожем рыбака,

И к Венеции безвестной поползли, дрожа, века.

И доныне неизменно все хранит здесь явный след

Прежней дерзости и мощи, над которой смерти нет.

Венеция, 1902 г.

Опять в Венеции

Опять встречаю с дрожью прежней,

Венеция, твой пышный прах!

Он величавей, безмятежней

Всего, что создано в веках!

Что наших робких дерзновений

Полет, лишенный крыльев! Здесь

Посмел желать народный гений

И замысл свой исчерпать весь.

Где грезят древние палаты,

Являя мраморные сны,

Не горько вспомнить мне не сжатый

Посев моей былой весны,

И над руиной Кампаниле,

Венчавшей прежде облик твой,

О всем прекрасном, что в могиле,

Мечтать с поникшей головой.

Пусть гибнет все, в чем время вольно,

И в краткой жизни, и в веках!

Я вновь целую богомольно

Венеции бессмертный прax!

Венеция, 1908 г.

Екатерина Бунге

«Качались гондолы, как черные звери…»

Качались гондолы, как черные звери,

Вокруг разноцветно мелькавших огней.

Казалось, раскрылись вдруг тайные двери

В волшебное царство прозрачных теней.

Вставали виденья из темной лагуны,

Дворцов отражался таинственный ряд,

Звенели вдали серебристые струны,

И вздохи дрожали ночных серенад.

Мы плыли в гондоле, как бледные тени,

К неведомо дальним, манящим огням,

И, полная сонно-задумчивой лени,

Гондола скользила по мрачным волнам.

Не знаю, на землю ли грезы спустились,

Иль мы приближалися к царству мечты,

Но призраки с жизнью в душе нашей слились,

Мы были за гранью волшебной черты.

Венеция

Иван Бунин

Венеция

Восемь лет в Венеции я не был…

Всякий раз, когда вокзал минуешь

И на пристань выйдешь, удивляет

Тишина Венеции, пьянеешь

От морского воздуха каналов.

Эти лодки, барки, маслянистый

Блеск воды, огнями озаренной,

А за нею низкий ряд фасадов

Как бы из слоновой грязной кости,

А над ними синий южный вечер,

Мокрый и ненастный, но налитый

Синевою мягкою, лиловой, —

Радостно все это было видеть!

Восемь лет… Я спал в давно знакомой

Низкой, старой комнате, под белым

Потолком, расписанным цветами.

Утром слышу, – колокол: и звонко

И певуче, но не к нам взывает

Этот чистый одинокий голос,

Голос давней жизни, от которой

Только красота одна осталась!

Утром косо розовое солнце

Заглянуло в узкий переулок,

Озаряя отблеском от дома,

От стены напротив – и опять я

Радостную близость моря, воли

Ощутил, увидевши над крышей,

Над бельем, что по ветру трепалось,

Облаков сиреневые клочья

В жидком, влажно-бирюзовом небе.

А потом на крышу прибежала

И белье снимала, напевая,

Девушка с раскрытой головою,

Стройная и тонкая… Я вспомнил

Капри, Грациэллу Ламартина…

Восемь лет назад я был моложе,

Но не сердцем, нет, совсем не сердцем!

В полдень, возле Марка, что казался

Патриархом Сирии и Смирны,

Солнце, улыбаясь в светлой дымке,

Перламутром розовым слепило.

Солнце пригревало стены Дожей,

Площадь и воркующих, кипящих

Сизых голубей, клевавших зерна

Под ногами щедрых форестьеров.

Все блестело – шляпы, обувь, трости,

Щурились глаза, сверкали зубы,

Женщины, весну напоминая

Светлыми нарядами, раскрыли

Шелковые зонтики, чтоб шелком

Озаряло лица… В галерее

Я сидел, спросил газету, кофе

И о чем-то думал… Тот, кто молод,

Знает, что он любит. Мы не знаем —

Целый мир мы любим… И далеко,

За каналы, за лежавший плоско

И сиявший в тусклом блеске город,

За лагуны Адрии зеленой,

В голубой простор глядел крылатый

Лев с колонны. В ясную погоду

Он на юге видит Апеннины,

А на сизом севере – тройные

Волны Альп, мерцающих над синью

Платиной горбов своих ледяных…

Вечером – туман, молочно-серый,

Дымный, непроглядный. И пушисто

Зеленеют в нем огни, столбами

Фонари отбрасывают тени.

Траурно Большой канал чернеет

В россыпи огней, туманно-красных,

Марк тяжел и древен. В переулках —

Слякоть, грязь. Идут посередине, —

В опере как будто. Сладко пахнут

Крепкие сигары. И уютно

В светлых галереях – ярко блещут

Их кафе, витрины. Англичане

Покупают кружево и книжки

С толстыми шершавыми листами,

В переплетах с золоченой вязью,

С грубыми застежками… За мною

Девочка пристряла – все касалась

До плеча рукою, улыбаясь

Жалостно и робко: «Mi d’un soldo!»

Долго я сидел потом в таверне,

Долго вспоминал ее прелестный

Жаркий взгляд, лучистые ресницы

И лохмотья… Может быть, арабка?

Ночью, в час, я вышел. Очень сыро,

Но тепло и мягко. На пьяцетте

Камни мокры. Нежно пахнет морем,

Холодно и сыро вонью скользких

Темных переулков, от канала —

Свежестью арбуза. В светлом небе

Над пьяцеттой, против папских статуй

На фасаде церкви – бледный месяц:

То сияет, то за дымом тает,

За осенней мглой, бегущей с моря.

«Не заснул, Энрико?» –  Он беззвучно,

Медленно на лунный свет выводит

Длинный черный катафалк гондолы,

Чуть склоняет стан – и вырастает,

Стоя на корме ее… Мы долго

Плыли в узких коридорах улиц,

Между стен высоких и тяжелых…

В этих коридорах – баржи с лесом,

Барки с солью: стали и ночуют.

Под стенами – сваи и ступени,

В плесени и слизи. Сверху – небо,

Лента неба в мелких бледных звездах…

В полночь спит Венеция, – быть может,

Лишь в притонах для воров и пьяниц,

За вокзалом, светят щели в ставнях,

И за ними глухо слышны крики,

Буйный хохот, споры и удары

По столам и столикам, залитым

Марсалой и вермутом… Есть прелесть

В этой поздней, в этой чадной жизни

Пьяниц, проституток и матросов!

«Но amato, amo, Desdemona», —

Говорит Энрико, напевая,

И, быть может, слышит эту песню

Кто-нибудь вот в этом темном доме —

Та душа, что любит… За оградой

Вижу садик; в чистом небосклоне —

Голые, прозрачные деревья,

И стеклом блестят они, и пахнет

Сад вином и медом… Этот винный

Запах листьев тоньше, чем весенний!

Молодость груба, жадна, ревнива,

Молодость не знает счастья – видеть

Слезы на ресницах Дездемоны,

Любящей другого…

Вот и светлый

Выход в небо, в лунный блеск и воды!

Здравствуй, небо, здравствуй, ясный месяц,

Перелив зеркальных вод и тонкий

Голубой туман, в котором сказкой

Кажутся вдали дома и церкви!

Здравствуйте, полночные просторы

Золотого млеющего взморья

И огни чуть видного экспресса,

Золотой бегущие цепочкой

По лагунам к югу!

30. VIII.13

Венеция

Колоколов средневековый

Певучий зов, печаль времен,

И счастье жизни вечно новой,

И о былом счастливый сон.

И чья-то кротость, всепрощенье

И утешенье: все пройдет!

И золотые отраженья

Дворцов в лазурном глянце вод.

И дымка млечного опала,

И солнце, смешанное с ним,

И встречный взор, и опахало,

И ожерелье из коралла

Под катафалком водяным.

28. VIII.22

Виктор Буренин

Венеция

Венеция! Когда среди твоей волны

Громады гордые стен мраморных потонут,

Над их руинами в тот день твои сыны,

Быть может, в ужасе отчаянья застонут!

Но ныне плачет здесь пришлец родной страны,

А слезы их не льются на обломки

Веселья твоего минувшего! Потомки

Могучих прадедов, они подобны им,

Как тина грязная у берегов залива

Подобна тине, по хребтам морским

Вослед пловцу стремящейся бурливо!

Смотрите: вот они средь улиц водяных

Как раки ползают… О Боже неужели

Прошли столетия за тем, чтобы созрели

Столь жалкие плоды, – чтоб длинный ряд веков

Богатства, славы – обратили тленьем?

Здесь каждый памятник – печаль; среди дворцов,

Средь храмов, веет все тоской и разрушеньем!

И символ вольности и гордой власти – лев,

Теперь стоит как будто присмирев.

Презренным громом звуков барабана

Могил нарушена святая тишина

И будто эхо голоса тирана <?>

Им вторит обмелевшая <?> волна!..

Таким ли звукам вторила она

В те дни, когда, дробясь под светом лунным

Вслед за гондолою катилась, серебрясь,

Журча под лад напевам тихоструйным <?>

С толпой веселой дружно веселясь!

С толпой, которой преступленье было

Лишь только в том, что у нее в груди

Живое сердце слишком скоро било

И слишком счастие стояло <?> впереди!

<Из поэмы «Бианка Капелло»>

Затихли похоронные гимны…

Но еще лежит роковое проклятье

На моем бледном челе…

Я изгнана из моей родины…

Меня бы презирали, преследовали,

Я бы погибла здесь на чужбине,

Но любовь властелина Флоренции

Охраняет и защищает меня…

О если бы я могла примириться

С моим отцом, с моей матерью,

О если бы я могла вернуться на родину!

Венеция, милая Венеция!

Ты встаешь передо мною из синих волн

В чудном обаянии твоей красоты!

Увижу ли тебя вновь, дворец Дожей!

Увижу ли тебя вновь, Riva de Sciavoni?

Увижу ли вас, колонны Пьяцетты,

И тебя, бронзовый лев св. Марка,

Уносящийся в голубую высь небес?

Увижу ли я вновь золототканые знамена,

Развевающиеся с высоких-высоких мачт,

И на них три герба трех королевств;

Гербы Кипра, Мореи и Кандии?

Услышу ли я в тишине лунной ночи

Плеск весла, говор серебряных вод,

Разрезанных плавною гондолою,

Несущейся точно черногрудый лебедь

Под сладкий напев сладкой песни

Моей Венеции, моей милой родины!

Иван Быковский

Из воспоминаний о Венеции

Так на закате дней суровых,

Посеребренный сединой,

Я жажду впечатлений новых

И ласки и любви святой.

Как ни скорблю, как ни страдаю,

Всегда печален и угрюм,

Я вновь о счастии мечтаю

В минуты невеселых дум…

И верю: рок мой беспощадный

Мне даст душою отдохнуть:

Проглянет солнца луч отрадный

И озарит тернистый путь.

«Я в Риальто спешу на гондоле…»

Я в Риальто спешу на гондоле,

Предо мной «Маргарита» сидит,

Но мой взор утомлен поневоле,

И печально он в воды глядит…

Мне мерещится наша отчизна

И далекий родной идеал,

По приятелям шумная тризна

И токайским налитый бокал.

Я в России тоски не страшуся

И не знаю докучливых бед —

Предо мной дорогая Ануся

Тихо шепчет: мой милый Альфред.

Лет шестнадцать живя одиноко,

Ласки женщины ты не встречал…

– Но поверь, тебя любит глубоко

Твой духовный земной идеал.

В. В – С

В Венеции

И я там был над тем холмом,

Остатков жалких и разбитых!

Народ, в отчаянии немом,

Теснился на церковных плитах.

Свидетель славы мировой,

Стояла гордо Кампанилла;

Века прошли над головой —

И в миг один – ее склонила!

Звонили в лад колокола,

Когда венчались дожи с морем;

К ее подножию текла

Толпа, – с веселием иль горем…

В ней несся в высь хвалебный хор

Процессий, песней многогласной;

И узник слал прощальный взор

Твердыне стройной и прекрасной.

Ей в дар свой гений посвящал

Благословенный сын отчизны.

И ангел светлый шпиц венчал —

Как верный страж достойной жизни.

Все те же блещущие дни,

Такой же негой ночи полны,

Гондол и звезд все те ж огни,

И тихо плещут в сваи волны.

Лазурны так же небеса…

Но рок свершил глухое дело:

Величья прошлого краса —

Ты в прахе розовое тело!

Сергей Вавилов

Венеция в полдень

Беспощадно солнце светит

И палит и ослепляет

Воздух жаркий напояет

Золотым своим туманом

Эй вы бронзовые кони!

Слуги верные San Marco

Вам конечно тоже жарко

Там высоко на фронтоне

Кондотьеру Коллеони

Верно тоже очень тяжко

Восседать в тяжелой брони:

Вот вспотел-то чай бедняжка!

На каналах так пустынно

Дремлют в лодках гондольеры

Только храбрый кондотьеро

На коне сидит так чинно

И покрова путник ищет

У San Rocco, Тицианом

Замалеван где Джорджоне

Иль у San Pantaleone,

По палаццо старым рыщет.

Константин Вагинов

Венеция

Влажная луна появилась над Венецией.

Бледно-лимонная луна закачалась в ее водах.

Напрасно она употребляла всевозможные специи —

Ей не вернуть утраченные и милые года,

Ведь она встает над огромным трупом,

Ведь она светит червяком в мертвеце.

Ведь она видит, как ходят с лупой

Бледные люди с печалью на лице.

Ведь она знает, что все погибло,

Что нет пурпура и драгоценных камней…

И только в море, как в месте гиблом,

Хранятся золотые кольца дожей.

О Венеция! Моя грустная подруга,

Плачет горько увядшая луна,

Нет теперь у нас ни любовника, ни друга,

Скоро окутает саваном тишина.

И только в шкафу у какого-нибудь синьора

Будут храниться твои ткани и жемчуга,

И, скрытая от чуждых, холодных взоров,

Воплотясь в них, ты переживешь века.

Сергей Васильев

Гондольер поет страданье

Голубой Канале-Гранде

не сказать чтобы широк.

Но вы

вдоль канала

гляньте —

не сыскать под стать дорог.

Это вам не в оперетте,

а взаправду —

не зевай! —

мчит проворный вапоретто,

то бишь лодочка-трамвай.

Тянет малый транспорт водный,

а на нем,

на нем,

на нем,

как вчера,

так и сегодня,

утром,

вечером

и днем —

пассажиры,

пассажиры,

не пытайся – не сочтешь,

горожане-старожилы,

старики

и молодежь.

Винт клокочет под водою,

а за ним,

за ним,

за ним

лебединой чередою,

гладким строем расписным,

снявшись

с тихого прикола,

словно

встав

с морского дна,

за гондолою

гондола,

за принцессою

княжна.

Та —

стройней виолончели,

эта —

с модою в ладу,

с нарисованным на теле

попугаем какаду.

А у этой,

а у этой

стан

струит

голубизну,

как у грации,

одетой

в набежавшую волну.

Правда,

если дымку снимем,

то почуем —

боже мой! —

та —

пропахла керосином,

эта —

рыбьей чешуей.

А на этой,

а на этой,

форс держащей с давних пор,

под соломой,

под газетой —

полный рыночный набор:

крабы,

устрицы,

лангусты,

перец – красные бока,

кочаны цветной капусты,

баклажаны,

лук,

мука…

Ну еще бы: непрестанно

ждут провизию с утра

всех отелей рестораны,

всех альберго повара.

Вот тебе и роскошь тяги!

Нет

гондол – морских богинь,

есть

гондолы-работяги,

грузовые, как ни кинь…

Но зачем же зря лукавить —

я плыву на легковой.

Гондольер

умеет

править,

видно, парень с головой.

Как большим смычком

крылатым,

он орудует веслом.

Мол,

почтенье демократам,

старый мир пора на слом!

Шляпа

сдвинута бедово,

в воду скатится вот-вот.

То по-русски вставит слово,

то по-аглицки ввернет.

А палаццо,

а палаццо,

стройных портиков ряды

так вплотную и толпятся

возле вспененной воды.

Знаменитых зодчих слава,

что ни дом —

фасад со львом.

Вот, к примеру, этот справа,

вдоль которого плывем.

Пришвартованный к поверью,

он распахнут в два крыла,

с кружевной парадной дверью

из латуни и стекла.

Дверь бананово-лимонна,

из нее,

того гляди,

выйдет краля Дездемона

с белой розой на груди…

Кто ж плывет со мной в гондоле,

взор соседством веселя?

Человек пять-шесть, не боле,

не считая кобеля.

Два монаха-тугодума,

как бы скованных во сне,

да два явных толстосума

с пестрым догом на ремне.

Два лощеных иностранца,

по всему видать, туза,

оба два американца,

спеси полные глаза.

Намекают гондольеру:

дескать, жми,

да меру знай,

а коль скоро знаешь меру,

нас

с другими

не равняй,

дескать,

ты не очень с нами…

Захотим лишь – и адью! —

купим вместе с потрохами

всю Венецию твою!

Вот один из толстосумов

«стоп!»

презрительно сказал

и, за борт со смаком сплюнув,

плыть к причалу приказал.

И вот тут-то,

и вот тут-то,

в пику

спеси мировой,

в украшение маршрута

выдал на кон рулевой.

Подвернув ладью к приколу,

он помог сойти тузам

и запел…

не баркароллу,

а вот так (я слышал сам!):

«Ох, страданье,

ты, страданье!» —

раздалось вдруг над кормой.

«Выйди, милка,

на свиданье!» —

как у нас под Костромой.

Толстосумы обомлели,

чуть не тронувшись в уме,

а монахи еле-еле

усидели на скамье.

Как чумной,

кобель залаял,

на задок, рыча, присел.

Только,

будто против правил,

я один повеселел:

– Слышь, дружище!

Ты откуда?

– Я в России был в плену…

– То-то, вижу, чудо-юдо!

Был в России! Ну и ну!

И опять пошла гондола

гладким днищем по волне,

ходом спорым и веселым

с вапоретто наравне.

И опять

монахи стыли,

пустотелые до дна,

как порожние бутыли

из-под кислого вина.

Венеция, 1962 г.

Владимир Вейдле

Баллада о Венеции

Первый голос

Болтовня, беготня; беготня, болтовня

От зари до полуночи, день изо дня.

Скольких ты приютила незваных гостей,

Лицемерных, неверных друзей-не-друзей!

Твой убор многоцветный с узорной каймой

Поистерт, поизмят их нечистой рукой.

Когда вольной была и привольной слыла,

И когда умирала, когда умерла,

Все то бражничали, пировали они,

О красе твоей жребий бросали они,

Продавали ее, подновляли ее,

Мишурою своей приправляли ее.

И росла суета; становилась возня

Безобразней, назойливей день ото дня…

Второй голос

Не спеши, не суди; потерпи, погоди;

Тишину не зови, в темноту не гляди:

Для живых, неживых, грубых, нежных сердец

Все равно тот же самый настанет конец,

Все равно подойдет тысяча девятьсот

Девяносто девятый обещанный год —

Ослепляющий луч, леденящий огонь,

А потом непробудная серая сонь.

Только пепел летит, только ветер свистит,

Погребальным псалмом над лагуной гудит,

В переулках кривых, на горбатых мостах,

Вдоль церквей и палат развевает он прах.

Пощадил их, хоть был и свиреп, и могуч,

Черепицы не сдвинул мертвящий тот луч.

Первый голос

Что здесь было весной, погубило весну,

Да и лето, и осень склонило ко сну,

Но теперь, в день всех мертвых, ноябрьский день,

В королевском саду зацветает сирень,

Обвиваются розы, с утра заалев,

Вкруг высоких столбов, где Феодор и лев,

А на площади – тешилась ею молва —

Вместо мраморных плит зеленеет трава

И гуляют по ней и летают над ней

Сонмы кротких и белых как лен голубей.

Предзакатный сияет над городом свет —

Здесь такого не видели тысячу лет —

И мерцают и гаснут в закатных венцах

Все хоромы и храмы на всех островах.

Второй голос

Слышу звон колокольный всех звонов звончей,

Вижу – в храмах зажглись сотни тысяч свечей.

Разорделся их стен драгоценный убор,

Загремел в низ воскресших ликующий хор,

Из далеких и ближних восстали могил

Все, кто город сей создал, украсил, любил,

Дожи, старцы седые, сто двадцать числом —

Голоса их у Марка грохочат <sic>, как гром —

Все сыны его славные славу поют,

Робко вторит им путников набожный люд,

И слагатель сих строк, недостойный пиит,

Рядом с милой женой на коленях стоит

Перед дверью – не раз тут бывали они —

Церкви Santa Maria Mater Domini.

Оба голоса

До зари ярким воском те свечи горят,

До зари песнопенья к Пречистой летят,

И Пречистая жаркой молитве вняла,

Со плечей своих плат златотканый сняла

И покрыла им город, сокрыла его,

В высоте-глубине схоронила его,

А поющих и славящих всех собрала,

Ко престолу Всевышнего их вознесла.

И сейчас, когда в Местре сирена ревет

И в Маргере, ревя, на работу зовет,

Ты оттуда взгляни на восток: тишь да гладь,

Колоколен тех стройных вдали не видать,

Вся лагуна, как зеркало, реет над ней

Только веянье легких жемчужных зыбей.

1966 г.

Riva Degli Schiavoni

Золотисто здесь стало и розово:

Ветерок. Он под осень бывает.

Ветерок, ветерок, от которого

Сердце ослабевает.

Да и биться зачем ему? Незачем.

Заслужило оно благодать

Под крыльцом у цырюльника Чéзаре

Розовым камнем спать.

Нет

Четыреста мостиков и мостов

Со ступеньками вверх и вниз.

Я по ним до утра ходить готов,

К ним спешу и лечу – зовет их зов —

Как лунатик на свой карниз.

А под ними чуть слышный зыбкий плеск,

Потускневших огней неверный блеск,

Исчерна зеленая муть,

Где мерещится мне затонувший лес

Кораблей, потерявших путь.

Хворый говор домов, воркованье веков,

Перебор приглушенный – слышь:

Порча пудренных париков,

Червоточина челноков,

Пришепетывающая тишь.

Разговор-перебор, перегар, – пустоцвет

Нескончаемых прошлых лет,

Суховей пролетевших дней.

Нет, нет, нет. Нет в домах людей,

Нет на Площади голубей,

И не я, тень моя

С мостика на мост

До предутренних звезд —

По ступенькам скользит,

Вдоль каналов летит…

Нет!

Нет меня. Нет меня.

Нет.

Там же еще раз

Темнеет жизнь. Но тут

Милосердный не меркнет свет.

Тут, где не сеют, не жнут,

Внятен зыбкий завет

Всех улетевших лет, —

Всех минувших милых минут

Неисследимый след.

Жгучих, жгучих минут…

Камни о них поют,

Ветры возврата их ждут,

Воды им плещут в ответ.

Тут, где не сеют, не жнут,

Небо – нежнее нет.

Говорит Венеция:

«Забудь свой век, свою заботу,

Себя и всех и все забудь,

Сквозь предрассветную дремоту

Скользи, плыви – куда-нибудь,

Под крутобокими мостами,

Вдоль мраморов и позолот,

Туда, где светлыми шелками

Расшит янтарный небосвод.

Ты в гондоле без гондольера,

Во власти ветреной волны

Тебе неверие и вера

В двойном их трепете даны.

И помни не внутри: снаружи

Душа всего, чем ты живешь,

В узоре тех нездешних кружев,

В улыбке уст, чья ложь – не ложь.

Правдивей злата позолота,

Жемчужней жемчуга заря,

С тех нор, как опустил в болото

Безвестный кормчий якоря.

И воссиял над синевою

Сон, что тебе приснился вновь.

Не просыпайся: я с тобою;

Проснешься – разметет грозою,

Зальет соленою волною

Твою последнюю любовь».

Мансур Векилов

Дождь в Венеции

Моросит зауряднейший серый дождик,

А за дождиком – смутное что-то виднеется…

Вот это и есть –  Дворец дожей?

Вот это все и есть –  Венеция?

Я стою на мостике. Холодно и сыро…

Может быть, от старости мостик горбат?

От канала тянет плесенью и сыром…

Извини, Венеция, виноват.

Ты ведь не такая, совсем не такая.

Утром на канале – голубо, светло,

И гондола, будто тетива тугая,

Целит в глубь канала тонкое весло.

А вокруг не камни – кружева сквозные!

Светлые, как свечи, колонны дворцов…

Почему же в памяти снова возникло

Серое, в дождинках, как в слезах, лицо?

У тебя, Венеция, не жизнь, а малина.

Круглый год – туристы, песни, гульба…

Прокатиться в лодке, в храме помолиться —

Вот и вся забота…

Чао!.. Гуд бай!..

Правда, не задаром достаются лиры.

За день их не много нагребешь веслом.

Я стою на мостике. Холодно и сыро.

То ли гондольеру – угрелся…

под мостом!

Дмитрий Вергун

В Венеции

Венеция! О, диво сочетанья

Восточной красоты и западного знанья!..

Послушная ума перунам

Славянских удальцов,

Ты распростерлась по лагунам

На зыбкой ткани островов,

Узором кружев и твоих мозаик…

Едва ль на свете явится прозаик,

Что смел бы не понять поэзию стихов

Твоих из мрамора рифмованных дворцов!..

Кому же не постигнуть чар,

Под серебристый звон гитар,

Неслышно реющих гондол,

С распевом страстных баркарол,

Или толпою «лаццарон»

Импровизованных канцон?

Кого же может не пленить

Огней мерцающая нить,

Сиянье нежащих ночей,

Сверканье девичьих очей,

Улыбка дня, услада сна,

Румянец пьяного вина,

Иль пряность крабов и поленты,

И прелесть «dolce far niente»?!

Кто позабудет площадь Марка

И воркованье голубей,

Резные арки, где так ярко

Сказался гений рыбарей?

И дом, где выливал Петрарка

В сонеты яд своих скорбей?

Палату дожей, мостик вздохов

И многолюдный «брег славян»,

Где слышно столько томных охов

От восхищенных англичан,

Приехавших лечить свой сплин

Под нежный рокот мандолин?!

Нет, нет! Перед твоей красой

Не устоять, о город кружевной!

Венеция, «невеста моря»!

Трагикомедия утех и горя,

Ты вся – элегия из камня и воды,

Из барской роскоши и нищенской нужды…

1905 г.

Александр Вержбицкий

Фальеро – дож Венеции

Томится в своем заключеньи

Фальеро Венеции дож.

Заутро над гордой главою

Сверкнет правосудия нож.

Спасения нет. Ему судьи

Уж вынесли свой приговор.

Предстанет он, дож, пред народом

Как клятвопреступник и вор.

Хотел у республики дерзко

Похитить священную власть.

Попрал дерзновенно присягу,

И должен позорно он пасть.

Одиннадцать славных вельможей

Вчера поутру казнены,

Спасения нет для Фальеро.

Минуты его сочтены.

Вся жизнь перед взором проходит,

И юности светлой пора,

И слава, и звание дожа,

И приговор страшный вчера.

И вот он, могучий и гордый,

Не может тоски превозмочь.

Меж тем на Венецию мирно

Спустилась волшебная ночь.

Все смолкло; безмолвна Пьяцетта.

Луной серебрится волна.

А ночь вся полна обаянья

И сказочной неги полна.

Серебряным светом залита

Вся площадь, и башня, и храм,

И мост – этот вечный свидетель

Житейских страданий и драм.

«О ночь, проходи же скорее.

Я жду тебя, страшный конец.

Скорей пусть главу увенчает

Последний терновый венец».

И раннее утро настало,

Уж тени ночные бегут.

Венецья от сна пробудилась.

Ладьи и гондолы плывут.

Пьяццетта – что бурное море.

Шум, говор, волненье кругом.

И только лишь дож в заключеньи

Забылся предутренним сном.

И вдруг ему снится победа.

Он слышит восторженный крик,

Народ ему скипетр вручает.

О славный, о радостный миг!..

Оковы разбиты… свобода!

«Я твой, дорогой мой народ»…

Сейчас на ступени он выйдет

И хлынет толпа из ворот…

Проснулся Фальеро – оковы

И мрачная сырость кругом.

Зловещие слышит он крики

Под узким тюремным окном.

И говор вдруг смолк на Пьяцетте.

Объяла всех жуткая дрожь.

Раскрылася дверь – на ступенях

Предстал пред толпой ее дож.

Весь бледный, с тоскою во взоре,

Но с поднятым гордо челом

Стоял пред народом Фальеро,

И дрогнула площадь кругом.

Все жадным окинул он взором,

Главу пред распятьем склонил.

И ловко привычной рукою

Палач свой топор опустил.

Глава по ступенькам скатилась.

Палач ее в полог поймал.

И полог кровавый высоко

Для взоров толпы он поднял.

* * *

Года протекли… и поныне

В Венеции, в дожей дворце

Среди их портретов найдете

Вы надпись на черном столбце:

«Здесь место Фальеро. Мятежный

Чтоб заговор сразу пресечь,

Над дерзкой главой опустился

Святой правосудия меч».

Венеция, 1913 г.

Татьяна Вечорка

Талисман

Венецианская работа

Теперь забытых мастеров.

Как нежно вьется позолота

У голубеющих краев.

Хранит упорно камень древний

Сказанья темные свои,

И служит только той царевне,

Чье сердце сохнет без любви.

В минуту радости победной

Забудь неласковый значок:

Зеленый камень будет бледный,

Как потухающий зрачок.

Но в час мучительно-бессонный

Гляди на камень иногда.

Пылает талисман зеленый,

Как раскаленная звезда.

Карло Гоцци

Ты помнишь низкую ступень

Венецианского канала

И наклоненную устало

Седую, старческую тень.

Во тьме кого-то дразнит шаль,

Играют в карты гондольеры,

Но в детском сердце старовера

Неиссякаема печаль.

Ему увидеть суждено,

Как за руинами аркады

Кружатся снова домино

Великолепной буффонады.

И в темной зелени плюща

На фантастичных паутинах

Пестреют лоскуты плаща

Освистанного Арлекина.

Николай Вильде

Венеция

Сонет

О, как мне памятен из Местре краткий путь

К тебе, Венеция… Какое ожиданье,

Какая музыка – одно твое названье,

Какие образы способна ты вдохнуть.

Дорога берегом… почти совсем темно,

Неясно стелется изменчивое лоно…

Какою влагою живительно-соленой

К нам Адриатика врывается в окно!

Заснувший город, теплой ночи лень,

И что-то черное, скользящее, как тень,

Каким-то влажным, узким коридором…

Дворцы заглохшие… величие и пыль…

Какой-то сон пред упоенным взором,

Из тьмы веков лепечущая быль…

Ирина Волобуева

«В воде каналов тени от приколов…»

В воде каналов тени от приколов.

Как ночь венецианская густа…

…Я помню акварельную гондолу

Под аркой акварельного моста.

Ведь столько лет в уютном доме мамы

Она недвижна на стене была…

И вдруг скользнула рыбкою из рамы

И по каналу плавно поплыла!

И облака поплыли в небосводе,

И ожила под веслами вода.

…Растет мой мир, подвижный по природе,

И чаще все из рам своих выходят

Мосты, гондолы, волны, города…

Максимилиан Волошин

Венеция

Резные фасады, узорные зданья

На алом пожаре закатного стана

Печальны и строги, как фрески Орканья, —

Горят перламутром в отливах тумана…

Устало мерцают в отливах тумана

Далеких лагун огневые сверканья…

Вечернее солнце, как алая рана…

На всем бесконечная грусть увяданья.

О пышность паденья, о грусть увяданья!

Шелков Веронеза закатная Кана,

Парчи Тинторето… и в тучах мерцанья

Осенних и медных тонов Тициана…

Как осенью листья с картин Тициана

Цветы облетают… Последнюю дань я

Несу облетевшим страницам романа,

В каналах следя отраженные зданья…

Венеции скорбной узорные зданья

Горят перламутром в отливах тумана.

На всем бесконечная грусть увяданья

Осенних и медных тонов Тициана.

Вольтерьянец

Воспоминание о Венеции

Я был в Венеции недавно.

Дворцов не мало обошел;

И, как туристу достославно,

И на Мост Вздохов я взошел.

Взойдя туда, я вспомнил Нину —

Она предстала в полный рост!

И я воскликнул, сделав мину:

– Так вот какой он, «Вздохов мост»!

Нет, Нина, дорогая Нина!

Нет, Нина милая моя —

Ничтожна здесь была картина

В сравненьи с тем, что вспомнил я!

Когда ты трепетно дышала,

Вздыхая сладко и любя,

И воздух речью оглашала,

Не помня в счастии себя —

Когда со вздохами твоими

Я на мосту сливал свой вздох,

Когда под ласками моими

Казалось, весь бы мир иссох, —

То я, скажу без всяких «охов»,

И буду прав, хотя и прост:

Что там… там было больше вздохов

И много лучше был там мост!

Варвара Вольтман

Муссолини и шут

На площади святого Марка,

Где мажордомом птицевод,

Всплывает прошлое, как барка,

На золотых ладонях вод.

Плюясь, как ведьма, черной кровью,

По лишаям священных плит

Еще Италия влачит

Тяжелый шлейф Средневековья.

Парит сегодня, как вчера,

Над адом Данте диадема,

Но не от нашего эдема

Ключи апостола Петра!

О, до чего ж, старик, ты дожил, —

Мы оборванцы! Мы не чтим

Серебряных камзолов дожей

И папе верить не хотим!

Пусть лобызает Муссолини

Христу кровавое ребро,

Парламентарной Мессалине

Даря любовь и серебро.

Пусть под фиалковою тканью,

Как сенью распростертых крыл,

Останки Борджиа сокрыл

Небесный шулер в Ватикане —

Но Пульчинелло – тут как тут,

Он не заботится о троне,

И перст полиции не тронет

Шутом задуманный маршрут.

Какой вельможа устрашится,

Что горб лукавый невзначай

По ходу пьесы облачится

В традиционный горностай?

И, внемля пафосу спектакля,

Какой премьер сожмет висок,

Когда брызгучей клюквы сок

Подмочит ореол из пакли?

Министров тешит этот бум

На улице и на гитаре,

А между тем – седой горбун

Речист, как юный карбонари!

О папа, Лютер и левит,

Из моды вышли ваши платья

И гриф гитары, как распятье,

Толпу на бунт благословит!

29 марта 1928 г.

Анна Волынцева

Vorrei baciar’

Венеция!.. Луна… бесшумная гондола

У мраморных ступень старинного дворца.

Над сонною водой – канцона, баркарола…

На голос мы плывем незримого певца.

Случайный спутник мой, веселый и красивый,

С улыбкой мне сказал: «Здесь хорошо вдвоем!»,

Зачем нарушил он покой мой горделивый?

Зачем былая страсть в душе зажглась огнем?

Зачем забыла я всю прелесть южной ночи?

И унеслась к тебе я силой прежних чар?

Мне вспомнились твои тоскующие очи, —

А сладкий голос пел вдали «Vorrei baciar’…».

Заброшена сюда капризною судьбою,

Мечтой погружена в красу былых времен,

Пленилась морем я и далью голубою;

Мне снился наяву какой-то дивный сон.

«Здесь хорошо вдвоем!»… Тоска мне сердце сжала.

Волшебной сказкой спал завороженный мир.

Но греза таяла, тоска же нарастала,

А сладкий голос пел вдали: «Vorrei morir»…

Анатолий Гейнцельман

Сумерки на лагуне

Небо все – расплавленный жемчуг,

Море все – зыбящийся топаз.

Храмы выплыли из волн вокруг,

Паруса горят, как солнца глаз.

Черные гондолы пашут луг,

С длинных весел капает алмаз.

Замирает жизненный испуг,

Возрождается в душе экстаз.

Все – неслышный, все – беззвучный сон.

Даже стих – муранское стекло.

Тени меж коралловых колонн.

Всякое исчезло в мире зло,

Все как облачный вверху виссон,

Все как чайки белое крыло.

Венецейские цехины

Слава венецейскому цехину,

Выстроившему волшебный сон,

Слава и купеческому сыну,

Полюбившему леса колонн,

И готическую паутину,

И державных дожей славный трон,

И великолепную картину,

И художников родных сторон.

Никогда еще полезней злато

Не было истрачено никем,

Никогда прелестнее заката

Мир не видел, изумлен и нем.

Нет лучистей на земле броката,

Что скрывал бы немощь и ярем.

Школа Сан Рокко

Тяжелый с позолотой потолок.

В овалах много величавых драм:

Змий Медный, брызжущий в толпу поток,

Жезл Моисея, бьющий по скалам.

А рядом где-то слышен молоток:

Там распинают жертвы по крестам…

Уже висит, склонясь челом, Пророк,

И два разбойника по сторонам.

Вокруг толпа безмолвная. Лишь кони

Центурионов беспокойно ржут.

Марии в обмороке. Кто-то стонет,

И кто-то плачет. Молнии и жуть.

Трагический аккорд на небосклоне,

И гений Тинторетто грозен тут.

Torcello

Средь шпажных трав и низкорослых ив

Есть островок покинутый в лагуне.

Чуть виден он меж волнами в прилив.

Но там спасались при свирепых гуннах,

Там выстроили храмы среди нив,

Где Богоматерь, синяя в трибуне

На фоне золотом, как вещий див,

Стоит на каменной в болоте шкуне. <sic>

Теперь там бродят на ходулях цапли,

И кулики гнездятся в камышах,

Теперь там чайки белые, как грабли,

Клювами рыбок скородят в волнах.

И слезы у меня текут по капле:

Я вижу Понт родимый мой в мечтах.

Голуби св. Марка

Лес колонн. Изящные аркады.

Золотой на фоне Божий храм.

Голуби служить в нем мессу рады,

С башни красной рея по утрам.

Крылья, крылья, крылья от услады

Нас уносят прямо к небесам.

Крылья солнечной полны отрады,

Сродны полудневным облакам.

Крылья, крылья, теплые как щеки

Девушки любимой, как венки,

Ангел будто подле темноокий,

Ласка мертвой матери руки.

Слез горючих катятся потоки,

Медные поют в лазури языки…

Евгений Геркен

В Венеции

Луна Венеции ничуть не лучше

Луны Москвы, Тамбова или Тулы,

И корки апельсинные в Фонтанке

Такие же, как и в канале Grande.

Но если в полночь ты пойдешь с Пьяцетты

По узким улицам, таинственным и темным,

Шаги замедли у моста Риальто:

И ты услышишь эхо песни дальней,

И чей-то вздох и чей-то робкий шепот,

И Дездемоной брошенную розу

Поднимешь ты у стен палаццо Ферри.

Былых столетий летопись живая,

Прощай, Венеция, прощай, о город-призрак,

Прощайте, голуби «святого Марка»,

Прощай, Лоренцо, гондольер кудрявый!

В моей стране далекой и холодной

Тебя не раз я вспомню, день счастливый,

И станут влажными мои ресницы,

Как влажны стены в подземельях Дожей.

Венеция, 1925 г.

Эммануил Герман

Северная Венеция

I

У входа на мост – грек из бронзы, голый.

Канал закован – в лед, гранит, чугун.

А кто-то лжет, что видел край веселый,

Где голые любовники с гондолы

Глядятся в зеркало лагун.

Не верю! Верю в скованные реки,

В жестокой жизни злую красоту

И – в родину, единственную, ту,

Где вечно зябнут радости, как греки

На скользком северном мосту.

II

Невской ночи мрак тяжелый

Сотрясен ознобом струн.

Вижу легкие гондолы,

Звезд серебряные пчелы

В зыбком зеркале лагун.

Вижу утро: блеск запястий,

Смуглых грузчиков возня,

Перепутанные снасти;

Отраженье знойной пасти

Синькой крашенного дня.

Над вздремнувшим гондольером

В вышине – крылатый лев…

Брось! Начни другим размером:

Дождь. Фонтанка. В небе сером

Стынет «Барыни» припев.

III

Разлюбишь? Отвечу просто:

Пройду только пять шагов.

В Венеции бросали с моста

Соперников и врагов.

Я долго буду виднеться —

Пока не дойду до дна.

Наш город совсем Венеция,

Только – волна холодна!

Казанова

В заложенном шестеркою возке,

В чужой молве не смыслящий ни слова,

Приехал Джиакомо Казанова

В холодную Россию налегке.

Был чопорен французский разговор

Придворных дам, жиреющих жеманниц,

Насмешливый, бывалый итальянец,

С улыбкой созерцал царицын двор,

Чужой мороз, чужие злость и веру,

Харит в мехах, Венеру в зипуне.

Он мысленно докладывал Вольтеру

О варварских царице и стране.

Здесь холод груб, гуляки скорбно пьяны,

Здесь мрамор наг, а женщины в меху.

Широкие проспекты и кафтаны,

Но тесно человеку и стиху.

На площади казнимый в жалкой позе,

Мужик палач ведет ударам счет.

Раздетый щеголь дрогнет на морозе —

И пудрой с кос осыпан эшафот.

За будкой степь сияет незнакомо.

Катят возки, – и скорбен долгий гул

Их бубенцов. И думал Джиакомо:

«Я королей и женщин обманул.

На троне те, а эти на постели

Равно слабели, лесть мою ценя.

Нет, не тебе, страна степной метели,

Припудренным обманом взять меня.

Твоих цариц, твоих печальных пьяниц,

Мне не понять»… И вот уж по полям

Катит сквозь снег беспечный чужестранец

К веселым европейским королям.

Голливуд в Венеции

Именовать венецианским

Сей праздник – правильно едва ль,

Но был вполне американским

«Международный» фестиваль.

Он шел по Маршаллову плану:

Нахально вторгшись в край чужой,

Как на Бродвее, по экрану

Гуляли гангстеры толпой.

Шло дело к свалке…

Лев святого Марка

Рычал, косясь на пришлый люд.

Пред ним, как фирменная марка,

Светились буквы: ГОЛЛИВУД.

Свое «искусство» ввозит нынче

Американский капитал

В страну, в которой жил да Винчи

И Тинторетто обитал…

Татьяна Глаголева

В Венеции

Льются звуки баркаролы,

Тихо гондолы скользят;

Вдоль Скьявоне и вдоль Моло

Огоньков мерцает ряд.

Полны тайнами каналы,

Грезит Пьяцца о былом;

Много видевший, усталый,

Лев поник своим крылом.

Смотрит, мудрый, так спокойно

На толпу пришельцев он,

Что дерзают недостойно

Нарушать царицы сон.

Все равно ей не проснуться,

Не вернуть далеких дней,

Слуха гордой не коснутся

Толки пошлые о ней.

Тихи трепетные всплески

Темных вод ее лагун.

Вспоминают время блеска

Старый лев да рокот струн…

16.07.<1913>

Анна Глебова-Михайловская

«Венеции благословенной дожи…»

Венеции благословенной дожи

Обручены таинственно с волной.

Так Родина обручена со мной

В изгнан<ь>и мне роднее и дороже.

И пели вдохновенные поэты

Союз счастливый дожа и волны.

Мне о грядущей славе снятся сны

И Русь свободная в сиянии рассвета.

Но умер дож. От мрамора гробницы

Звала его, звала бессмертная волна.

Настанет час, и позовет она

Домой меня из плена заграницы.

Братислава, 1933 г.

Василиск Гнедов

«Перед моим окном Венеция…»

Перед моим окном Венеция

Горят огни в палаццо дожей

Играющий в воде венец их я

Люблю в голубоватой дрожи

Гондолы нет но где-то слышится

Призывный звон гитарный

И замирает сердце тише все

Рассыпан сон янтарный

Григорий Гнесин

Баркарола

Аделаиде дель К.

Плещет о берег гранитный волна,

Мчится по волнам гондола,

Слышишь – вдали зазвучала струна,

Льется со струн баркарола…

Ночь… Воцарилась кругом тишина,

На душу грусть навевая….

Только вдали не смолкает струна,

Песню любви напевая.

Март 1904 г., Венеция

Венеция

М. В. Гнесиной

Крылатый лев святого Марка,

Отверзши пасть, глядит вперед.

Здесь солнце ласково, не ярко,

Не слепит глаз, души не жжет.

Над паутиною каналов

Вспорхнули легкие мосты.

Лишь здесь душа моя узнала

Про непробудный сон мечты.

В часы вечерние я слышу

Лишь только плеск весла гондол;

Но вот и он все дальше… тише…

Молчанье… Жуть… Куда зашел?

Куда проник я? Запах влажный

В мой мозг впивается, как бич…

Нет! Мне –  Венеции миражной

Великой тайны не постичь!

Боюсь тебя! В твоем молчаньи

Мне зрится скрытым страшный маг!..

Вот шаг ступил… И вдруг все зданья

Громовым эхом вторят шаг…

Еще шагнул… И вновь сердито

Родятся тысячи шагов…

Ступив на каменные плиты,

Я разбудил толпу врагов…

Бегу, бегу… А грохот, хохот,

За мной в погоню мчат войска.

И силы нет для крика, вздоха!..

И я бегу, бегу пока.

Вдруг, среди тьмы, в одном оконце

Мелькнула тень… Она, она!..

И вновь из сердца льется солнце,

И песен требует струна…

И я пою, пою для тени,

Пою для призрака – мечты…

И на подводные ступени

Из окон падают цветы…

Николай Година

Венецианский ноктюрн

Реклама – как электросварка.

Хохочет истеричный джаз.

На площади святого Марка

Два мавра прозвонили час.

В тени блаженно млеют пары,

Коты глазеют из углов.

И пустота, заполнив бары,

Беспечно дремлет у столов.

За гулкой набережной, тесно

Прижавшись, будто для тепла,

Чернеют глянцево-помпезны

Гондол летящие тела.

Созвездья медленно качая,

В лагуне морщится вода.

А я отчаянно скучаю

Вдали от дома, как всегда!

Брожу, рисуя время оно

По книжным фразам…

Семеня,

Куда-то спешно Дездемона

Прошла, плечом задев меня.

Венеция

Мурано

Вопя надсаженным сопрано,

Роняя скрип, как старый шкаф,

В Мурано нас доставил рано

Вертлявый катер – мотоскаф.

Тягучий дым стального цвета

Из труб клубился тяжело.

Мурано, между прочим, – это

Венецианское стекло.

Но про стекло расскажут книжки.

Я речь о людях поведу.

Меня тревожат те мальчишки,

Что задыхаются в чаду.

Им за двенадцать только-только,

Им только брюки в играх рвать,

А не потеть у адской топки

И легкие не выдувать.

О, как легко и убежденно

Их выдавал огонь зрачков,

Когда в ладонях обожженных

Блестели ромбики значков!

Когда за яркую матрешку

Трясли друг друга, теребя,

Что даже нам, чужим, немножко

Досадно было за себя.

Все одинаковые дети.

Гагарин?! – лезут напролом,

Забыв про постные спагетти

В дешевом баре за углом.

И сквозь нахлынувшую жалость,

В какой-то миг, со стороны,

До умиления казалось:

Играют мирно пацаны,

Из камышинок выдувая

Прозрачно-мыльные шары…

Звонком далекого трамвая —

К ногам осколки. Нет игры!

Пузатый тип, жуя сигару,

Уходит с модной вазой прочь,

Чтоб подарить для будуара

Своей любовнице за ночь.

Он никогда не вспомнит даже

Про запыленный неуют,

В котором черные от сажи

Мальчишки детство продают.

Стою, прищурившись от света,

Смотрю на дивный город зло…

Мурано, между прочим, – это

Венецианское стекло.

Мост вздохов

Мост вздохов.

День за стенкой замер.

Отстала где-то суетня.

В холодный мрак

Свинцовых камер

Ведут, как смертника, меня.

Гудят загробной тишиною

Проходы, давит теснота.

Огромной пастью предо мною

Тоннель зловещего моста.

Сквозь вязь решетки, торопливо,

С тоской идущего на смерть,

Гляжу на солнечное диво,

О коем думать мне не сметь:

На облака, на позолоту

Лагуны с крохотной волной…

Вдруг померещилось, что кто-то

Вздохнул печально за спиной.

А может, это просто камень,

Видавший ненависть и зло,

Всего наслушавшись веками,

Теперь вздыхает тяжело.

И в этом вздохе – стон эпохи

Над черным пламенем костра.

И боль Джордано в этом вздохе,

Живьем сожженного вчера…

Мост вздохов. Понте дей Соспири.

Музей далекой старины.

А где-то рядом, в шумном мире

Те вздохи до сих пор слышны.

Венеция

Арсений Голенищев-Кутузов

На лагунах Венеции

Нас волшебница даль в свой чертог позвала.

Мы услышали зов, мы пришли – и ввела

Нас она в сказку волн и сияний;

С неба месяца тихие льются лучи;

Тихо плещет волна, и несутся в ночи´

Песни сбывшихся, тихих желаний.

Милый друг, предадимся певучим мечтам!

Предадимся сребристым лучам и волнам!

Пусть летит за мгновеньем мгновенье;

Пусть гондола плывет при луне и звездах.

В этих светлых водах, в этих вечных лучах

Нашей вечной любви отраженье!

Илья Голенищев-Кутузов

«Голубая дымка окарино…»

Голубая дымка окарино

Тает в венецейской тишине,

Или улыбнулся Палестрина

Траурной гондоле, и весне,

И случайным, робким, нищим звукам

У благословенных берегов,

Чтоб на миг невоплощенным мукам

Даровать бессмертие богов.

1929 г.

Сергей Головачевский

Догаресса

«В голубом эфира поле

Блещет месяц золотой;

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой…»[563]

Словно яркий жемчуг в море,

Красотой горит она.

Адриатика во взоре

У нее отражена.

Станом девственным Диана

Не могла бы спорить с ней,

Краской нежной Тициана

Золотится шелк кудрей.

В серебре лагуны зыбкой

Сквозь туман плывут они

И приветствуют с улыбкой

Их небесные огни.

И таинственным светилам

Все внимает, присмирев,

И Феодор с крокодилом,

И святого Марка лев.

Догаресса негой ночи,

Лаской звезд утомлена

И смыкает тихо очи,

Уступая власти сна.

Сон лелея безмятежный,

Дож любуется женой

И, обняв с заботой нежной,

Сторожит ее покой.

Гладит локон ароматный

Он дряхлеющей рукой,

Шепот страстный и невнятный

Ловит с уст ее порой.

Что же вздрогнул он смущенный

И бледнеет отчего?

Имя назвал шепот сонный:

Это имя – не его!

И мгновенно в сердце дожа

Подозрение встает

И, суровый дух встревожа,

Муки ревности зовет.

Знает он, кого случайно

Выдает беспечный сон;

Перед ним раскрылась тайна, —

Убежден в измене он…

И, простясь навек с покоем,

Он обдумывает месть,

Казнь кровавую обоим

За поруганную честь.

Страсть в нем разум поборола, —

Приговор уже готов…

По волнам скользит гондола

Мимо храмов и дворцов…

Спят каналы и палаты

В серебристой полутьме…

Яд, оковы, казематы

Дожу грезятся в уме…

Разгорается все боле

Сердце местью роковой…

Тихо все… в небесном поле

Блещет месяц золотой…

На разрушение колокольни Св. Марка в Венеции

Адриатика плачет… Из дальней страны

Донеслась ко мне жалоба бледной волны:

«Умерла, умерла Кампанила!»

И я вижу, как город тоскою объят,

Как печальны каналы и мрамор палат,

Как волшебница моря уныла. —

И гондолы грустнее, чем прежде, скользят

По каналам немым, как могила,

Словно черные лебеди горя и зол…

Отуманены образы мрачных гондол…

Все твердит: «Умерла Кампанила!»

Над столицею дожей, как дума морей,

Окруженная стаей ручных голубей,

Возносилась она и царила; —

И витали вокруг нее голуби-сны,

Легкокрылые тайны седой старины,

И небесная билась в ней сила:

Повесть долгую лет, дивных дел и побед

И злодейства и бед заколдованный след

Своим звоном она разносила.

Серенады любви, упоительный сон,

Из свинцовых темниц умирающих стон,

Все хранил и твердил обо всем ее звон…

Но теперь умерла Кампанила!

И пучина морская возлюбленный прах

Под лазурью своей схоронила.

Там уснула навек Кампанила. —

И достойна ее в безмятежных водах,

В мавзолее хрустальном могила.

Ей родная стихия осталась верна,

Ее сон сторожит голубая волна,

А с небес повторяют светила:

«Умерла, умерла Кампанила!»

Но, как стройная мысль, рассыпая мечты,

Возродишься ты снова, дитя Красоты; —

Не погибнет небесная Сила; —

И незримо ты вновь зазвонишь с высоты…

Возродись, возродись, Кампанила!

И в душе вдохновенной Поэтов живи,

Призывая во храм Красоты и Любви!..

Как ты, полная дум, нам звонила,

Как звонила ты дожам, в те давние дни,

Так звони во все дни, о звони и звони!

Возродись, возродись, Кампанила!

Лев Горнунг

Наводнение

Мы как в Венеции в своей Москве живем,

В окно любуемся и воду созерцаем,

И струи шумные за отпертым окном —

Глухую музыку – пустой душой черпаем.

И пусть незыблемый, как каменный ковчег,

Недосягаемый, в спокойствии и в силе,

Не Кремль красуется – досужий человек

Скликает голубей, чтоб музыки испили.

Здесь город борется, но мало силы в нем,

А волны цепкие подобны хищным стаям,

Здесь – мы в Венеции, а не в Москве живем,

В окно любуемся и воду созерцаем.

1926 г.

Сергей Городецкий

Венеция ночью

Как напуганная птица,

В белом меховом боа,

В шляпе с перьями, блудница

Мечется, едва жива.

Бьются гондолы о камень

И стучат, как скорлупа.

Солнечный забывши пламень,

Твердь нема, черна, тупа.

Кружево Палаццо Дожей

Нежится на черноте.

Старый Марк сияет строже,

Чем в полдневной суете.

На колоннах, меж которых

Объявляли казнь живым,

Кровь жестоких приговоров

Светит заревом ночным.

Кампанилла острой крышей

Будет в небо до зари

Улетать все выше, выше…

На часах пробило три.

Венеция

Мощны твердыни упорной Специи,

Грозен у крепости рокот волны.

Но голубая лагуна Венеции, —

Сказка нежнейшая, сон тишины —

Ей ли под силу смятенье войны?

Так, убаюкан каналами алыми,

В думах вечерних пытал я судьбу,

Все вспоминая мечтами усталыми

Розовый мрамор дворцов над каналами

И голубей голубую гурьбу.

В городе вздохов, в селенье единственном,

Где лишь о счастье мечтала мольба,

Можно ли думать – родиться воинственным?

Мне отвечала глаголом таинственным

Жизни владычица, матерь Судьба:

Силы, овеянной сказками старыми,

Много сокрыто в певучей стране.

Слабые крепнут в бою под ударами,

Самые тихие самыми ярыми

В праведной будут войне!

Лев Венеции

Над зеленою лагуной,

Вечно светлой, вечно юной,

Словно пестрые птенцы,

Дремлют древние дворцы.

Весь молчит, глядясь в каналы,

Город призраков усталый,

Упиваясь тишиной,

Беспечальной, неземной.

О, Венеция! Ты дышишь?

Плеск весла в тебе услышишь,

И опять в тиши веков

Город вздохов и мостов.

Легок отдых твой блаженный,

Храм твой нерукотворенный,

Золотого Марка храм —

Гимн сладчайший небесам.

Всем, кто мог в нем помолиться,

Будут сны о рае сниться

И о жизни голубой

С голубиною судьбой.

Город женственный, любимый,

Марком исстари хранимый!

Слышишь: грянул в мире гром,

Мир в бореньи огневом!

О, Венеция, царица!

В красоте ты голубица,

Но в борьбе велик твой гнев:

У тебя есть грозный лев!

Он взлетит – ведь он крылатый —

Защищать твои палаты,

Смоет он врага волной

Адриатики родной!

Ирина Грицкат

Марко Поло

В каналах дома, дрожа, отражаются:

Миндальный пряник-фасад в водяной борозде,

Кровли, как лесенки, в небе и в сизой воде.

А к горизонту город дымливый смягчается.

Вот, на квадратах площади люд прохлаждается:

Капуцины в капюшоне, торговка, маклак…

Чей-то длинный башмак.

На баркасах скрипом вздыхают уключины

И голубь твердит свой бормот заученный.

Бродит Марко скучный по родине скученной.

А там… где-то там,

Куда плыл он и брел, по морям, по хребтам,

Куда шел он и ехал те годы долгие

Через пески и снега и мочаги волглые…

Там бамбуки, сады раскидные и пагоды,

Кочевник свой лук прячет в сайдак,

И манящие взоры

– Косые ягоды —

Качаясь навстречу ему, замедляют шаг.

Снятся Марко – хоть он и не спит —

Друзья далекие:

Кубилай могучий и дети его узкоокие;

И славы монгольской дикий зенит.

Ведь был всемирный захват

Кубилая причудою!

…На круглых подножьях с улыбкой сидит

Божество полногрудое:

Бог их улыбчивый,

Бог необидчивый…

Друзья его там, беспредельно отважные,

Разложив пред собою свитки бумажные,

Гадают свой рок по звездам.

…Все то, что он полюбил, – то не здесь, а там.

Мысли его беспрестанно в тот край отлучаются.

А езды туда – уже не года, а века.

Ложатся на город мгла и тоска.

Последний отблеск на шпиле кончается.

В каналах оконные свечи чуть-чуть отражаются.

Никто не поверил ему. Ничего не случается.

И никто, до скончанья веков, не узрит, не узнает

Тех стран,

Где дух его пребывает.

Леонид Гуляев

Венеция

Лунный луч волшебно,

Вешними ночами,

Храм святого Марка

Серебрит лучами.

У палаца <sic> дожей,

Тенью величавой,

Прячется во мраке

Вздохов мост кровавый…

Много слез и муки

Видел он когда-то,

Но былого тайны

Бережет он свято.

И ему каналы,

Словно в подражанье,

Под покровом ночи

Все хранят молчанье.

Ряд дворцов старинных,

И зимой, и летом,

Смотрится в каналы

Темным силуэтом.

Бойкие гондолы

Тут и там несутся…

И из окон звучно

Серенады льются.

То они затихнут,

Замирая страстно,

То безмолвьем ночи

Овладеют властно.

И луна спокойно

Вешними ночами

Чудную картину

Серебрит лучами…

Ницца, 17 марта

Николай Гумилев

«Этот город воды, колоннад и мостов…»

Этот город воды, колоннад и мостов,

Верно, снился тому, кто, сжимая виски,

Упоительный опиум странных стихов,

Задыхаясь, вдыхал после ночи тоски.

В освещенных витринах горят зеркала,

Но по улицам крадется тихая темь,

А колонна крылатого льва подняла,

И гиганты на башне ударили семь.

На соборе прохожий еще различит

Византийских мозаик торжественный блеск

И услышит, как с темной лагуны звучит

Возвращаемый медленно волнами плеск.

Венеция

Поздно. Гиганты на башне

Гулко ударили три.

Сердце ночами бесстрашней.

Путник, молчи и смотри.

Город, как голос наяды,

В призрачно-светлом былом,

Кружев узорней аркады,

Воды застыли стеклом.

Верно, скрывают колдуний

Завесы черных гондол

Там, где огни на лагуне

– Тысячи огненных пчел.

Лев на колонне, и ярко

Львиные очи горят,

Держит Евангелье Марка,

Как серафимы крылат.

А на высотах собора,

Где от мозаики блеск,

Чу, голубиного хора

Вздох, воркованье и плеск.

Может быть, это лишь шутка,

Скал и воды колдовство,

Марево? Путнику жутко,

Вдруг… никого, ничего?

Крикнул. Его не слыхали,

Он, оборвавшись, упал

В зыбкие, бледные дали

Венецианских зеркал.

Юрий Данцигер

Джакомо Казанова

Сонет

В сухом гербарии морали, словно розу,

Лелял дружбу ты под пылью всех дорог,

И свой побег из Пьомби угадать ты мог

По вещей строчке из «Orlando Furioso».

Теченью следуя, в фатальном зная позу,

Аббат, вельможа, мот, иерофант, игрок,

Распутник пламенный, – ты вечности в залог

Чудесней всех поэм дал мемуаров прозу!

Но добрый Бог простит греховную весну

Тому, кто жизнь любил до ненависти к сну,

Кто сам избрал свой ад и не хотел другого!

Ты, плача, счастлив был, и ты страдал, шутя,

Блестящий де-Сейнгальт – беспечный Казанова,

Беспокоянный <sic> мой!.. Авантюрист – дитя!

Александр Дехтерев

Венеция

Канал меж высоких домов

С нависшими грозно мостами,

Как крови струя от оков,

С плывущими роем ладьями.

Давно уже город стоит,

И стар стал, почти развалился…

Но все же он гордо глядит

И этим, как прежде, гордится.

Анатолий Доброхотов

Венеция

Венецию я не забуду,

Как первой любви поцелуй…

Умчимся к прекрасному чуду,

К журчанью тоскующих струй:

Вот в черной, высокой гондоле

Плыву я с мечтою своей;

Мой слух отдался Баркаролле —

Не слышал я песни звучней.

О, звуки чарующих песен

Среди итальянских лагун,

Вам мир этот радостный тесен,

Слаба для вас музыка струн.

Вдали рисовалась Пьяцета <sic>

И ряд ее стройных колонн,

И волнами лунного света

Был дожей дворец озарен;

За аркой сверкающей арка…

Аркады нависли кругом,

А площадь печальная Марка

Облита луны серебром.

Музеи, дворцы, арсеналы,

В них роскошь далеких времен…

Картин Возрождения залы…

О, сладкий, единственный сон!

Волна мелодично шептала

О города славном былом,

А сонные воды Канала

Дремали задумчивым сном.

Венеция, долго слыла ты

Великой «царицей морей»,

Соседи же, страхом объяты,

Дрожали пред мощью твоей.

Но слава твоя миновала,

Как цепь золотых облаков —

Ты городом прошлого стала

Руин, мавзолеев, дворцов…

Лишь женщин пленительность взора,

Как прежде, разбудит любовь…

Скажите, шепните, сеньора,

Когда мы увидимся вновь?

Евгений Долматовский

Венеция

И вот Венеция. Скажу вам прямо,

Большая робость овладела мной:

Здесь побывали Блок с Прекрасной Дамой

И современный лирик Н. с женой.

Ну что сумею написать теперь я,

В гостинице прожив четыре дня,

Когда такие избранные перья

В каналы окунались до меня?

Я подтверждаю: этот город – чудо,

Он поражает странной красотой.

Но я себя здесь чувствую так худо,

Как будто мальчик с отнятой мечтой.

Сменилась рок-н-роллом баркарола,

Не всплеск весла – моторов нудный зуд.

Проходит полицейская гондола,

В наручниках преступника везут.

Клубится сырость, и воняют свалки,

Покойник проплывает в катафалке.

День, словно перегруженная барка,

Вздыхая и ворча, вплывает в ночь.

…Виденье площади Святого Марка

Все горести отбрасывает прочь.

Но вы к виденью этому прибавьте,

Что перечеркивает всю красу:

На близком рейде крейсер «Гарибальди»

С ракетной установкой на носу.

Вот до чего ты дожил, город дожей,

На сказку детства больше не похожий!

Ослабли на гитарах старых струны.

Облачена в прозрачный плащ дождя,

Ползет Венеция на дно лагуны,

Как Китеж-град, под воду уходя.

1963 г.

И. Донской

Слова к вальсу «Венеция»

Тихая звездная ночь опустилась.

Дремлющей негой мир весь объят;

Теплой росою кругом все покрылось,

Всюду разлит от цветов аромат.

Моя милая, ненаглядная,

Я люблю тебя до безумия.

Ночь, ночь волшебница!.. Ночь упоенья!

Ночь, ночь восторгов, желанья любви,

Ночь грез мечтания, ночь вдохновения…

Ночь, ночь пожара и бури в крови…

Моя милая, ненаглядная,

Я люблю тебя до безумия.

Василий Дряхлов

Грезы об Италии

Чудная ночь!.. темно-синее небо,

Освещенное полной луной,

Веет дыханьем влюбленной красотки,

Венецианки молодой.

Тихо плывет по каналу гондола,

Мандолина звучит в стороне,

Струйки от весел сверкают, как искры,

В меланхолической луне.

Южные звезды! вы право целуете,

Как возлюбленной глазки в тиши,

Само море-то дышит как нежно! —

Кругом, миленок, ни души.

Свеж гондольер и красавец собою,

Как он мил и любезен для нас!

Звук его голоса ласков и силен,

Приятен блеск красивых глаз.

Мы очарованы, счастливы, милая!

Трудно выразить нежности чувств,

Здесь и любовь, и поэзия, прелесть —

Здесь царство роскоши, искусств.

Южное солнце с чарующим блеском,

Утро нежное, воздух морской…

Розовый вечер… пахучие рощи… —

Да на земле ли мы с тобой?..

Михаил Дудин

Прощаясь с Венецией

В. Н. Орлову

Венеция уходит. Не тревожь

Венеции дождей и старых дожей,

Смущавшей оборванцев и вельмож

Осанкою и золотистой кожей.

Венеция уходит в глубину,

Венеция скрывается из виду,

Перечеркнув старинную вину

И позабыв последнюю обиду.

Венеция уходит навсегда.

Уходят тротуары и подмостки.

И куполом смыкается вода

Над рыжим завихрением прически.

Там в изумрудном забытьи воды

Ее кольцо колышется неярко,

И медленно смываются следы

Моей любви с камней Святого Марка.

Венеция! Уходит страсть и стать.

Сестра моя, а мне куда податься?

Венеции положено блистать,

Венеция устала торговаться.

Венеция уходит. На канал

От железнодорожного вокзала

Оплакивать последний карнавал

Последняя гондола опоздала.

Парада нет, и пушки не палят.

Обманутая временем жестоко,

Венеция уходит в Китеж-град,

Как женщина, легко и одиноко.

Горит ее пленительная прядь,

Прочесанная солнцем над волною.

…О чем ты призадумалась? Присядь.

Когда мы снова встретимся с тобою?

Бенедикт Дукельский

Bleue-Marine

Сверкает мрамором даль тихого канала.

В Венето вешние ласкающие дни

Играют водами лазурного зерцала,

И тени, гордые величьем искони,

Нисходят легкие по ступеням гигантов.

Им в позднем сумраке ночные адаманты

Горят, как вышние извечного огни.

Мерцают звезды яркие в спадающей тени

Над бездной с издавна минувшим ритуалом,

Где в празднестве Венеции не гаснули огни,

Когда без страстного моленьем кардинала

Дож перстень свой вручал и море – гименей

Свершало брак священный перед ней

Венецией, где даль все уплывала.

Волной, воспринявшей блеск брачного металла,

Порфирно-бархатный увенчан моря князь.

Глубоким таинством верховная настала

Из Адриатики лазурной дожу связь;

К стихии праздничным отъездом Буцентавра

Приветствен берегов победный нежный лавр.

В ней, брачно-голубой, песнь волнами неслась.

В ней участь мрачная на мраморе сбылась

Фальеро пред минующею далью.

Сан-Марко из‐за вод священным ипостась

Чудилась кормчему под вышнею эмалью;

И медленно стихал напевный звук гондол;

И пурпур, за морем – вечернего посол,

Тонул за днем с закатною печалью.

Виднелся лишь неясной тусклой сталью

Остывший диск, где пенилась волна,

И с ней плыла мечта под сумрачной вуалью;

Стихией вечному она обречена.

В поющем вод далекого мотива,

В просторе голубом бегущих горделиво

Им лютни звучная вторит еще струна.

Стихая слышится мелодия одна

За морем ропщущим у мраморов устало.

С душистой влагою истомная весна

Сменяет вечером цветное опахало

И дали волн, пока взойдет луна;

Из сумрака она уже грустна

Пред гаснущим в лучах собой закатно вялых.

В лучах, склонившихся над глубиной устало,

Кончаются задумчиво ласкающие дни,

Когда еще прощальное начало

С заходом солнечно величьем искони,

Где слышалась звуча у волн эпиталама

Для моря венчанного. Купол яркий храма

Не виден здесь из сумрачной тени.

И бархатом полей темнело все в тени

В Венето радостном, где небо излучало

Весенне-ясные ласкающие дни,

Играющие водами прозрачного зерцала.

И старым гордая чеканенным гербом

Пред таинством венчанного в извечном голубом

Венеция была, где даль все уплывала.

Венецианский герб

Морям у берегов мечом грозящий лев…

Адриатической столицы друг старинный…

Как гордо прошлое пред грозною пучиной

Он защищал у вод, сменивших бурный гнев.

Свободы старый герб, где мраморы дворцов

Лобзает днем лазурь, где брак с стихией дожа

Ввергает золото на обручальном ложе

Бегущих волн, – хранит предания отцов.

Победоносный, смерть являющий мечом,

На рыцарском щите чеканен он для славы.

Пред ним морской вулкан шлет голубую лаву,

Сверкая пламенно в волнах лазурным днем.

Хранитель чести вновь, лишь звонкою гурьбой

В пылу несутся шумные порывы боевые, —

Средь мирных дней – здесь волны громовые,

Готов грозить оружием средь бури пред собой.

Морям у берегов мечом грозящий лев,

Адриатической столицы друг старинный;

Он гордо прошлое являет пред пучиной,

Где отражал грозивший в водах гнев.

Венеция

Et Venise élevée à l’hymen de Neptune

A. Chenier. Aux fréres de Pange

В каналы падают зеркальные дворцы,

Красиво гордые у вод, где утро сонно.

И виды – старые. И кисти –  Скиавоне,

Каналэ, Тьеполо. Там ранни багрецы.

И медленно плывут еще во все концы

Пурпуры древние для солнца-Аполлона.

И предсказания – для мглы далекодонной…

Здесь перстни бросили с короною жрецы.

И перстни падали венечные давно,

Волну красивую священно обручая;

Их ярких – несколько опущенных на дно.

И гаснуть золоту из бездны суждено,

Когда меж пенами дож брачно отличая

Плыл, в первенстве стихий торжественно встречая.

Владимир Дукельский

Venice, Calif

Жил здесь богатый чудак, что в Венецию крепко влюбился,

Делать там деньги не мог – и решил возвратиться к себе.

Вновь Калифорния? Вздор! На судьбу человек ополчился —

Будет Венеция тут, вопреки этой самой судьбе.

Начали строить, пилить, разрушать и дома и лачуги,

Мрамор, гранит привезли – даже дюжину старых гондол.

«Спятил безумный старик!» – завопили соседи в испуге;

Он и соседей купил, и дома им другие нашел.

Выжгли бурьян и кусты – и прорыли кривые каналы,

Плохо подделали их, над подделкой воздвигли мосты.

Чем не Венеция, сэр? Но зоилы плечами пожали:

«Нас дураками назвал, в дураках же останешься ты:

Выстроил плохонький сквер, а написано: площадь Сан Марко.

Джо – гондольер? Не шали – под одеждой он тот же ковбой;

Дожем оделся чудак, – но не холодно нам и не жарко,

Лозунг –  America First, – нам Европы не нужно второй».

Сей предприимчивый маг, именованный Абботом Кинни,

Тут же наладил театр и театру пожаловал дар:

Доллар был богом его, не хватало одной лишь богини —

Плох театральный Олимп без божественной Сары Бернар.

Золота много ушло – но на золото падки актрисы;

Вот вам и Сара Бернар. . На премьеру никто не пришел.

Лишь за кулисами шум – это шмыгали злобные крысы.

Где-то залаяли псы – и пронзительно крикнул осел.

. . . . . .

Дело забыто давно. Все иссохло – и рвы и каналы.

Самый блистательный мост лопухом безобразным зацвел.

Мнимой Венеции нет; мексиканцы под вечер скандалят,

А на Сан Марко – увы! – негритята играют в футбол.

Любимому городу

Здесь все поют. По-своему – певец и я,

Но голос мой не звонок, невысок:

Таким ли воспевать тебя, Венеция?

Прими взамен присягу верных строк.

Твоими я не очарован дожами,

И кардиналов мне не мил наряд,

Не восхищен богами нежнокожими,

Что в галереях царствуют подряд.

Венецию не выявишь портретами

Иль вереницей окрыленных книг,

Иль чудом перспективы Каналетто: мы

Нетронутую любим Венедиг.

Гнусаво гондольеры баркароллами

Туристов зазывают. Друг мой, ты

Поедешь с итальянками веселыми

Глазеть, как Пьетро Лонги, на мосты,

На простенькую церковь Сан-Грегорио,

На страшную процессию веков —

Тут смерть – обыкновенная история,

Тут мертв и тот, кто молод и здоров.

О, Серениссима! От маск и факелов,

От кладбищ, от церквей мне не уйти,

Как не ушел и петербуржец Дягилев,

Свернув к тебе, для отдыха, в пути.

1961 г.

Маргарита Дьяконова

Венеция

Не слушайте разноязычный крик

И голубям не сыпьте кукурузы,

Тогда Венеции забытый лик,

Но на один всего короткий миг

Покажут вам воспоминанья музы.

Внимательно вглядитеся в канал;

И вот гондолы черной отраженье,

В которой Казанова проезжал,

Спеша на масок пестрый карнавал,

Увидите, призвав воображенье,

За ним Пьеро, Тарталья – весь парад

Знакомцев по Commedia dell’Arte,

Здесь риск, любовь, интрига и азарт —

Таков Венецианский маскарад,

Где рядом шпага, домино и карта.

Лев Жданов

«За аркой арка на пьяцетте…»

За аркой арка на пьяцетте

Бежит со смелостью вперед.

На гладком старом парапете,

За аркой арка на пьяцетте

Веселый пляшет хоровод.

И мнится там в палаццо старых,

Среди зеркал, средь пустоты,

Толпа вельмож в беретах алых,

И мнится там в палаццо старых,

Проходят молча, как мечты.

И залы странно оживают,

Горят огнями алтари,

И тени латами бряцают.

И залы странно оживают

До бледно-розовой зари.

И тихо в зеркале потонут

Черты бесплотного лица.

До серебра перстами тронут.

И тихо в зеркале потонут,

До солнца красного конца.

Карнавал

На пьяццо С. Марко дрожит карнавал,

Зажглись все лампьоны и волны цветов,

Синьоры и донны пришли как на бал,

В античных костюмах и разных цветов.

Вот здecь Арлекин братается с дожем,

Джоконда с Барнабою вновь говорит.

И в говоре шумном, на драку похожем,

И смех, и острота к каналу летит.

Все пляшет, хохочет, ревнует, поет.

Толпа все забыла, поднявши забрало,

Все здесь отрицает, волнуется, рвет,

Все здесь позабыла, что будет, бывало.

В палаццо покинутом тут тишина.

Дремлят <sic!> портали, <sic!> уснули дворцы,

Мистической грусти зала полна,

Что здесь посещали, вернувшись, бойцы.

Лишь призрак усталый, главу опустивши,

Задумался в кресле, в залe своей,

Не хочет и видеть, руки скрестивши,

Ни возгласов громких, ни ярких огней.

Насмешка ли это над жизнью теней?

Игра ли народа? Невинные шутки?

Видит <sic!> Джиоконда под маской своей,

В дешевом костюме – лицо проститутки.

«Сильфиды сказка днем…»

Сильфиды сказка днем,

А ночью гроб ужасный,

Ты рядишься лучом,

А ночью ты опасен.

Ты пахнешь скверно очень,

И летом, и зимой,

Культурой ты испорчен,

Тебя люблю, ты мой.

Я далеко родился,

И не в твоих стенах,

Страдать я научился,

И не в одних мечтах.

Ты нервы не исправил,

И слезы лил я тут,

Цветы любви оставил,

И здесь они цветут.

Венеция, 1913 г.

Николай Заболоцкий

Венеция

Покуда на солнце не жарко

И город доступен ветрам,

Войдем по ступеням Сан-Марко

В его перламутровый храм.

Когда-то, ограбив полмира,

Свозили сюда корабли

Из золота, перла, порфира

Различные дива земли.

Покинув собор Соломона,

Египет и пышный Царьград,

С тех пор за колонной колонна

На цоколях этих стоят.

И точно в большие литавры,

Считая теченье минут,

Над ними железные мавры

В торжественный колокол бьют.

И лев на столбе из гранита

Глядит, распростерший крыла,

И черная книга, раскрыта,

Под лапой его замерла.

Молчит громоносная книга,

Владычица древних морей.

Столица, темна и двулика,

Молчит, уподобившись ей.

Лишь голуби мечутся тучей,

Да толпы чужих заправил

Ленивой слоняются кучей

Среди позабытых могил.

Шагают огромные доги,

И в тонком дыму сигарет

Живые богини и боги

За догами движутся вслед.

Венеция! Сказка вселенной!

Ужель ты средь моря одна

Их власти, тупой и надменной,

Навеки теперь отдана?

Пленяя сердца красотою,

В сомнительный веря барыш,

Ужель ты служанкой простою

У собственной двери стоишь?

А где твои прежние лавры?

И вечно ли время утрат?

И скоро ли древние мавры

В последний ударят набат?

Случай на Большом канале

На этот раз не для миллионеров,

На этот раз не ради баркарол

Четыреста красавцев-гондольеров

Вошли в свои четыреста гондол.

Был день как день. Шныряли вапоретто.

Заваленная грудами стекла,

Венеция, опущенная в лето,

По всем своим артериям текла.

И вдруг, подняв большие горловины,

Зубчатые и острые, как нож,

Громада лодок двинулась в теснины

Домов, дворцов, туристов и святош.

Сверкая бронзой, бархатом и лаком,

Всем опереньем ветхой красоты,

Она несла по городским клоакам

Подкрашенное знамя нищеты.

Пугая престарелых ротозеев,

Шокируя величественных дам,

Здесь плыл на них бесшумный бунт музеев,

Уже не подчиненных господам.

Здесь всплыл вопрос о скудости зарплаты,

О хлебе, о жилище, и вблизи

Пятисотлетней древности палаты,

Узнав его, спускали жалюзи.

Венеция, еще ты спишь покуда,

Еще ты дремлешь в облаке химер.

Но мир не спит, он друг простого люда,

Он за рулем, как этот гондольер!

Сергей Заяицкий

Легенда о венецианском дворце

Часть первая

I.

«Эй, синьор, плывите с нами,

Мы помчимся вдоль канала,

Вы споете с нами песню

О безумье карнавала».

«Нет, синьоры, не поеду».

«Дерзкий, он же и не хочет!»

И гондола мчится дальше,

И красавицы хохочут.

«Эй, синьора, что вы спите,

Подымите ваши глазки,

Я за это»… – уж промчались…

Всюду крики, всюду маски.

Мчатся пестрые гондолы,

Все шумит, горит, клокочет,

Всякий должен веселиться,

Тот, кто хочет и не хочет.

«Осторожнее!» «Смелее!»

«Все равно ведь не потонем!»

«Эй, идите к нам, синьора,

Вмиг мы вашу грусть разгоним!»

На Лагуне, у Пьяццеты

Ад веселого безумья,

Нет здесь места для печали,

Нет здесь места для раздумья.

И дворец венчанных дожей

Весь горит, как от пожара,

И несутся серенады

Под аккордный звон гитары.

Но далеко от Лагуны, но вдали от ликований,

В темных замерзших каналах так уныло и темно;

Дремлют илистые стены опустелых древних зданий;

Все здесь кажется заснувшим беспробудно и давно.

Небо с яркими звездами полосой вверху сверкает,

У железной темной двери дремлет мертвая волна.

Далеко отсюда месяц… он над жизнию сияет,

Здесь – холодный запах ила и покой и тишина.

Но под черной аркой моста раздается плеск гондолы,

Кто осмелился проникнуть в царство дремлющих теней?

Гладь свинцового канала рябью дрогнула тяжелой,

И волна плеснула глухо у гранитных ступеней.

Неподвижно и спокойно гондольер гондолу правит,

Черный нос ее безмолвно режет темную волну,

Прорезает сумрак влажный, и уж мгла кругом не давит.

И уж мрак кругом с улыбкой обнимает тишину.

Если прежде было страшно, если прежде было мрачно,

То теперь примчались тени без тоски и без забот,

Ложе смерти, ложе муки дышит лаской новобрачной,

Жизнь проснулась, сердце бьется, – то любовь во мне плывет.

Обнимая Догарессу,

Шепчет страстный Джиованни:

«Здесь темно, никто не видит,

Слепы стены древних зданий.

Здесь с тобою мы далеко

От веселья карнавала,

Не расслышат поцелуя

Воды темного канала.

Гондольер на нас не смотрит,

И ему какое дело,

Только были бы червонцы,

А тогда целуйтесь смело!

Право, некого стыдиться,

Догаресса, будь смелее,

Видишь, все кругом спокойно,

Догаресса, будь моею!»

И плывет, плывет гондола,

Воды носом рассекая,

И кругом все так же тихо

И клубится мгла ночная…

Луч луны мелькнет-исчезнет,

Гладь воды плеснет и стихнет:

Пусть – в тиши, во мгле полночной

Пламя страсти ярче вспыхнет.

Пусть же мрак не поднимает

Свою темную завесу,

Пусть – во мгле обнимет крепче

Джиованни Догарессу.

И плывет, плывет гондола, носом воды рассекая.

Тени счастья мчатся следом, тени счастья и любви.

Джиованни, бойся мрака, тишина страшна ночная,

Джиованни, Догарессу ты своею не зови…

На мосту стоит безмолвно кто-то грозный и суровый

И глядит на рябь канала, пробужденную веслом,

Бойтесь все, кто ждет объятий, бойтесь сумрака ночного,

Лучше ждите, чтоб сверкнуло солнце в небе голубом.

Но плывет, плывет гондола, носом воды рассекая,

Неподвижно дремлют стены ветхих каменных домов,

Все, что видят, все запомнят, никому не открывая,

Все, что видят, все запомнят и умчат в туман веков.

II.

«Синьоры, песню не повторим?»

«Довольно!» Мчится на покой

Пьерро и ведьм усталый рой,

А уж восток вдали над морем

Горит предзорней белизной!

Звенящий скрежет мандолины

Замолк внезапно, и везде

Плывут венки и серпантины

По засыпающей воде.

Готова ночь с землей расстаться,

Бледнеет темный небосклон,

В великолепные палаццо

Вошел забытый ночью сон.

Упали сброшенные маски,

И опьяненные сердца

Ждут неги полусонной ласки

И поцелуев без конца.

…………………………………

Под говорливый звон курантов

Блеснул на небе первый день,

Но не ушла ночная тень

С широкой Лестницы Гигантов.

Там, преклонив свои главы,

Смотря и ничего не видя,

Дремали каменные львы

На славу гневной Немезиде!

И в этот час любви и грез

В прозрачном утреннем тумане

Во львиный зев упал донос

На поцелуи Джиованни…

Суров венецианский дож,

Суровы тайные советы,

Они хотят изгнать и ложь,

И страсть преступную со света.

В плащах и в масках по ночам

Верховный суд они вершают

И что-то долго рассуждают.

Замолкли, участь решена,

В подземной мгле звенят оковы,

Открылась дверь, закрылась снова,

И тьма молчанием полна.

III.

«Сладкими, долгими муками

Сердце трепещет, любя,

Знаю, аккордными звуками

Мне не утешить себя!

Звезды горят над Лагуною,

В волнах купая лучи,

Ночью весенней и лунною

Ласки твои горячи…

Тихо под темною аркою,

Свет не проникнет сюда,

О, если б ласкою жаркою

Был я согрет, как всегда!

Нет, я один, молчаливая

Спит вереница дворцов,

Дремлет Лагуна тоскливая,

Дремлет без грез и без слов».

—

«Эй, кто поет, кто смеет петь?

Все люди спят давно!»

Он смотрит, нет, не разглядеть,

Кругом совсем темно.

«Эй, гондольер, ударь веслом,

Плыви скорей на свет!»

«Постой, постой, мы не о том!

Ответишь или нет?

Ты кто?» «А вы кто?» «Хочешь знать? —

Мы сторожим закон!

Да что тут долго рассуждать,

Хватай!» «А вдруг не он?»

«Ты сын Антоньо?» «Ну, так что ж?»

«Ты Джиованни?» «Да».

«Тебя схватить велели!» «Ложь!»

«Сдаешься?» «Никогда!»

Сверкнули в воздухе клинки,

Раздался звонкий лязг,

Короткий быстрый взмах руки —

Он сшиб одну из маск.

«А, это ты, мой вечный враг!

Я узнаю тебя!

Ты на меня донес никак,

Ревнуя и любя?»

«Молчи, проклятый!» «Не боюсь!»

Миг – крепкая рука

Клинок схватила. «Жалкий трус,

Пусти»… О, месть сладка!..

Волна плеснула… шпаги нет,

Она уж под водой.

Миг – и исчез из взора свет,

Смененный душной тьмой…

«Пустите»… крепко плащ обвит.

«Издохнет!» «Не беда!»

Беззвучно бьется о гранит

Тяжелая вода.

Плывет гондола… Мирным сном

Овеян мрак ночной,

И блещут звезды над дворцом

Любовью и весной.

IV.

В тишине и во мгле под гранитным дворцом,

Под тяжелыми, гулкими сводами

Спят темницы одним нескончаемым сном,

Позабытые днями и годами.

Солнца нет, света нет, нет ни звезд, ни луны,

Только мгла, только ночь бесконечная,

В мраке падает капля с гранитной стены

И стучит среди смерти, беспечная…

«Тюремщик, отпусти меня,

Я все тебе отдам,

Есть много денег у отца,

Ты это знаешь сам.

Я не хочу остаться здесь,

Я не могу, пусти,

Пойми, мне надо ждать ее,

Она должна прийти!

Ты сам когда-нибудь любил,

Ты ждал кого-нибудь?

О, если да, ты должен знать,

Что мне терзает грудь.

Ты должен знать, куда я рвусь,

О чем тебя молю,

Пойми, я знаю, ты поймешь,

Ведь я ее люблю!..

Я не могу остаться здесь,

Открой, открой мне дверь,

Открой, никто не будет знать,

Ведь стража спит теперь!»

Все молчит… никого… только капля стучит,

Тишина не проснется могильная;

Разбиваются гулко о скользкий гранит

И мольбы и проклятья бессильные.

И идут и идут вереницею дни,

И уносятся годы за годами,

И, как тысячи лет, бесконечны они

Под безмолвными, древними сводами…

V.

Люблю венецианский день

С его горячими лучами,

Люблю задумчивую тень

Под молчаливыми мостами.

Все отдыхает в мирном сне,

В послеобеденном покое,

И спит Лагуна, в глубине

Купая небо голубое.

Не слышно плеска на воде,

Замолк повсюду шум недавний,

Все мирно дремлет, и везде

На окнах зеленеют ставни.

А там, далеко, у скалы,

С небесною лазурью споря,

Сверкают синие валы

Адриатического моря.

Сверкает блещущий гранит,

И, вся зажженная лучами,

Венеция над морем спит,

С ним обрученная веками…

Но я люблю уйти туда,

Где солнце вечно не сверкало,

Где стены холоднее льда

Под синим уровнем канала.

Люблю я трепетной рукой

Листать забытые страницы,

Смотря с безмолвною тоской

На опустелые темницы.

Здесь все молчит, здесь все темно,

Растрескались куски гранита,

И все, что здесь погребено,

Людьми уже давно забыто.

Здесь камни сплошь испещрены

Теперь ненужными словами,

Почти уж стертыми годами

И влажной плесенью стены.

Но на одной стене безмолвной

Я прочитал: «люблю», «люблю»,

Здесь бедный узник, муки полный,

Поведал мраку скорбь свою.

О, Догаресса, не тебе ли

«Люблю» на камне он чертил

И не с тобой ли говорил

Во мгле гранитных подземелий?..

Не ты ли снилась здесь ему

Под нависающею мглою,

Не от разлуки ли с тобою

Он проклинал свою тюрьму?..

О, бедный узник, только в снах

Ласкал ты нежно Догарессу,

И мрак лишь в призрачных мечтах

Приподнимал свою завесу…

И много муки, много слез

Несло с собою пробужденье,

И много слышал мрак угроз

Без состраданья, без сожаленья…

Часть вторая

Он мир увидел в дивный час,

В час золотистого заката,

Когда последний луч погас

В тумане дали синеватой.

Спала Лагуна, кое-где

Темнели черные гондолы

И раздавался смех веселый

Приветом вспыхнувшей звезде.

Он все узнал, все было то же,

И этот ряд огней вдали,

На нить алмазную похожий,

И звезды, что лучи зажгли

Над головами спящих Дожей.

По гладким белым ступеням

Сошел он, медленно ступая,

Вода плескалась по камням,

В волнах созвездия купая,

И он взглянул в лицо волны.

Что это? Сморщенные щеки,

Холодный отблеск седины,

Старик, кто ты? А мир стоокий

Над ним по-прежнему сверкал,

И воды в море нес канал,

Холодный, темный и глубокий.

……………………………………

Так час прошел. Уж мрак ночной

Обвил собор святого Марка,

И плыл над темною водой,

И засыпал под гулкой аркой…

Он все смотрел, уже в волнах

Он не видал лица седого,

И вдруг необъяснимый страх

Им овладел… он оглянулся —

Ни звука, все кругом молчит,

Безмолвный город крепко спит,

Зачем же он в него вернулся?

Зачем? Гондола подплыла,

Он сел. «Куда везти?» «Не знаю».

Едва заметный взмах весла,

Гондола тихо отплыла,

Во мраке площадь оставляя…

И вдруг под этот тихий плеск

В волнах заснувшего канала

Пред ним предстал забытый блеск

Веселия и карнавала.

—

Луч луны мелькнет, исчезнет,

Гладь воды плеснет и стихнет,

Пусть – в тиши во мраке ночи

Пламя страсти ярче вспыхнет.

Пусть же мрак не поднимает

Свою темную завесу,

Пусть – во мгле обнимет крепче

Джиованни Догарессу.

—

И понял он. Туда скорей,

К той двери, некогда столь милой,

Где прежде он встречался с ней,

Любя ее с такою силой!

И милый образ в мраке встал,

Такой любимый и прекрасный,

И ожил вдруг глухой канал,

И стало в нем тепло и ясно!

Вот старый дом безмолвно спит,

Закрыты ставни, мрачный холод

Из-под сырых ворот бежит,

На двери тот же ржавый молот…

Схвативши трепетной рукой,

Его он поднял; часто прежде

Он этот молот поднимал

И в окрыляющей надежде

И верил, и любил, и ждал.

……………………………….

Глухой удар, другой и третий…

Все тихо… все молчит кругом,

Спокойно дремлет старый дом,

Хранитель пасмурных столетий…

На окнах ставни… все молчит,

Волна плеснула о гранит,

Еще удар, опять молчанье

И плеск, похожий на рыданье…

Да ведь недавно же она

Его за дверью ожидала…

Недавно! Вспомни, как темна

Тюрьма под водами канала.

Ты позабыл, что лишь в тюрьме

Дни тонут в беспросветной тьме,

Ты позабыл, что дни и годы,

Гонимы властною судьбой,

Для тех, кто не лишен свободы,

Несут забвение с собой…

«Кто там?» И стукнуло окно

В соседнем доме. «Кто стучится?

Что надо там? Кому не спится?»

Лучом луны озарено

Лицо старушечье… «Скажите…»

И голос странно задрожал…

Луна блеснула на канал,

Ведя серебряные нити…

«Скажите… В доме кто живет?»

«Никто!» «А где же те, кто жили?»

«Все умерли… Уж пятый год,

Как этот дом заколотили».

«А Догаресса?» «Та давно!..

Лет восемь»… И опять темно,

И затворилося окно,

И облака луну закрыли.

И плывет, плывет гондола, воды

носом рассекая,

Неподвижно дремлют стены темных

каменных домов,

Все, что видят, все запомнят, никому

не открывая,

Все, что видят, все запомнят и умчат

в туман веков.

И вспомнил он тот мрак тюрьмы,

Где тишина во мгле бродила…

Где под покровом черной тьмы

Она к нему во мгле сходила…

И вспомнил он свои мечты,

Свои надежды и желанья

Среди могильной темноты,

Среди могильного молчанья…

Зачем он вновь увидел свет?

Зачем он вышел из могилы,

Чтобы узнать, что жизни нет,

Что та, которая любила, —

Червями сгложенный скелет!

И вспомнил он тюрьму глухую,

Где он так долго, долго жил

И где в неведеньи любил

Ее, веселую, живую.

И вот Лагуна перед ним

И ряд огней, на нить похожий,

И, в мраке ночи недвижим,

Молчит дворец венчанных дожей.

И долго он глядел с тоской,

Томимый неутешным горем,

А уж восток вдали над морем

Горел предзорней белизной!

Под говорливый звон курантов

Блеснул на небе первый день,

Но не сошла ночная тень

С широкой Лестницы Гигантов.

Там, преклонив свои главы,

Смотря и ничего не видя,

Дремали каменные львы

На славу гневной Немезиде.

И в этот час любви и грез

В прозрачном утреннем тумане

Во львиный зев упал донос

На преступленье Джиованни.

Там говорилось, что убить

Он хочет избранного дожа

И что, Венецию тревожа,

Законы хочет изменить…

Но не наемный хитрый «браво»

И не ревнивый клеветник,

Не льстец коварный и лукавый

В погоне за слепою славой

В тот час на лестницу проник.

То в первый раз своей рукою,

И ложью не врага губя,

Донес осмеянный судьбою,

Донес на самого себя.

То в первый раз рукой водили

Не гнев, не пролитая кровь,

А жажда, жажда грезить вновь

Любовью в каменной могиле.

Суров Венецианский дож,

Суровы тайные советы,

Они хотят изгнать и ложь

И заговорщиков со света.

В плащах и в масках по ночам

Верховный суд они вершают

И что-то долго шепчут там,

О чем-то долго рассуждают.

Замолкли, участь решена,

В подземной мгле звенят оковы,

Открылся люк, закрылся снова,

И кровью пенится волна.

Эпилог

При блеске солнечных лучей

В лазури неба голубого

Ты дремлешь, правнук славных дней,

И молчаливо и сурово.

Исполнен несказанных грез,

В душе порвав былые струны,

Как мертвый каменный утес,

Ты стал над волнами Лагуны.

Укрыв за мраморной стеной

Все то, что видел ты на свете,

Ты мирно дремлешь над водой,

Любимец пасмурных столетий.

Кругом тебя сверкает день,

Кругом шумит толпа людская

И блещет влажная ступень,

Весенним солнцем залитая.

Но лишь ночная тишина

Сойдет на темные каналы,

Ты пробуждаешься от сна,

В своем величьи небывалый.

Ты полон вновь волшебных дум,

Былые грезы прилетели,

И слышен леденящий шум

Цепей во мраке подземелий.

Убийца тайный вновь плывет

Во мгле извилистых каналов,

И вновь Венеция встает

И<з> баркарол и карнавалов.

И небо дышит тишиной,

Горя весенними звездами,

И страшный Шейлок в мгле ночной

Томим кровавыми мечтами.

Сияет белая луна,

Блестя на мраморе балкона,

И чудится, что у окна,

Любовью девственной полна,

Спокойно дремлет Дездемона.

«Спасибо за письмо. Я очень был доволен…»

Спасибо за письмо. Я очень был доволен, —

Ты первый, кто меня посланьем одарил.

Я мирно здесь живу, не умер и не болен.

На сбор плодов наук не трачу много сил.

Звучнее лирных струн звенит моя ракета,

И не угас во мне один любовный пыл.

Я сознаю всегда, что глупо трачу лето,

Что летом я бы мог свободнее читать

И забавлять себя забавою поэта —

Во фронт выстраивать рифмованную рать

И, ей командуя, над нею издеваться

И только распустив, сзывать на бой опять.

И что ж! начну читать, до первого абзаца

Читаю – ничего! Потом в глазах рябит —

Лагуна грезится, и мраморная Piazza,

И вымытый в воде сверкающий гранит,

И сонная вода, как в глубине колодца!

Вот тут бы и писал всяк истинный пиит,

А я лишь вспомню все, что видеть не придется,

И тотчас на меня находит мрачный сплин

И я бегу гулять с усердьем иноходца

Среди болот, лесов и вспаханных равнин,

Считая в небесах огни ночных созвездий,

Влюбленный, как всегда, а главное – один!

Я очень мрачен был, и при своем отъезде

Теперь и вовсе я хожу мрачнее туч

И жду себе с небес жестокое возмездье.

Конечно! Все дано: и солнца ясный луч,

И воздух, и трава, еще чего мне надо?

Чего-то знает Зевс, коль вправду он могуч!

Но вот уже мычит докучливое стадо.

Пора кончать письмо и отправлять его,

К тому же в воздухе чувствительна прохлада.

Коль не имеешь, друг, ты против ничего,

Я навещу тебя, прибыв к тебе в Быково!..

Где Элефант теперь? что слышно про него?

P. S. Надеюсь, мой привет ты передашь Стрелкову.

Владимир Злобин

«По вечерам гостей толпа…»

По вечерам гостей толпа

Калякала у Флориана.

Был Репин, говоривший: А-а-а,

И уходивший очень рано,

Эрнест Петрович ел и пил

И брюки вверх тянул усердно,

А Exсellence немилосердно

Курорт Виши опять бранил.

В углу Вещилов лиловел

С одним прекрасным бакинбардом <sic>,

И «Ваня» сумрачно сидел

Необитаемым мансардом,

А рядом с ним, преклонных лет

Княгини Затбольской скелет,

Посыпанный изрядно пудрой,

Как сыпят в лавках мармелад,

Мадам Щекин со шляпой мудрой

(Ведь дело в шляпе, говорят),

Затем еще немножко дам,

Разбросанных и тут и там,

И я с касторкою в кармане

Сидел и дохнул на диване

И пил холодный гренадин,

И в ужасе Monsier Щекин.

Кругом Безродный где-то бродит,

Как раздраженный таракан,

А Персианин-великан

Его шептаться все отводит.

Вот вам вечерний наш синклит…

Пищит какой-нибудь Карпетто,

Оркестр яростно трубит

Четвертый акт из Риголетто.

Lido, 1914 г.

Воспоминание о Венеции

Колонны мраморные и кружевные,

Собор прозрачный Святого Марка,

На арке арка, на арке арка…

И бродят люди полунемые

В палаццо Дожей по галереям,

И поклоняются гранитной пене и поклоняются застывшим змеям,

И преклоняют свои колени пред этой грезою в архитектуре,

Они приходят сюда из Индии, они приходят сюда с Миссури,

Чтоб посмотреть на изваяния, такие нежные, как вдох Эола,

Чтоб посмотреть, как пенит воды легкоскользящая гондола.

А ночью мраморной, когда застынет под Лаской Лунною палац <?> Палацо <sic>

Я прохожу весь зачарованный, весь заколдованный по плитам Пьяццо <sic>

Сажусь в гондолу и уплываю, и уплываю и уплываю

Куда-то к замкам, куда-то к храмам, <куда-то> к башням, куда? не знаю,

Плыву направо – дворец заснувший, плыву налево – колонн громада,

И надо всеми – луны улыбки, и тем улыбкам все серенады

все серенады, все серенады…

Баллада

Не дослушав плачущей виолы

и забыв, что продолжалась месса,

из собора выйдя, догаресса

опустилась на скамью гондолы.

Праздник был томительно-хвалебен,

ей хотелось зарева заката,

свежего, как зрелая граната,

яркого, как петушиный гребень.

И в порыве дикого каприза,

потеряв трех юношей из свиты,

отдавала шею и ланиты

поцелуям женственного бриза…

Вдалеке раскинулись лагуны,

а до слез влюбленные поэты

сочиняли скучные сонеты,

ударяя яростно о струны.

А потом, вернувшись слишком рано

во дворец извивами канала,

принести велела два бокала

тонко отшлифованных в Мурано.

И под звук далекой серенады,

запретив улыбки и вопросы,

распустила вьющиеся косы,

темные, как ночь Шахерезады.

И вином наполнила до края

два бокала, легкие, как пена…

Было тихо… Лишь у гобелена

раздавался шепот попугая.

И с неясной сказкою во взоре

Говорила, чувствуя румянец:

«Не придешь, о гордый иностранец,

Любоваться мною, как в соборе?»

Из венецианского альбома

Однажды вечером, в кафе у Флориана,

Мы встретились по странной воле рока.

С улыбкою затравленного Пана,

Пропитанный удушливым Сирокко,

Напомнивший мне чем-то робость лани;

И, опустив бровей густые арки,

Он слушал, полулежа на диване,

Звучавший вдалеке сонет Петрарки.

Вторично мы увиделись у дожей.

В толпе туристов прибыльного лета,

Томящийся, на прочих непохожий,

Он замер перед Вакхом Тинторетта.

Впивая до последней капли пота,

До вскриков, заглушенных сиплым лаем,

Восторги самоцельного полета,

Который навсегда неповторяем…

Мы вскоре познакомились на Лидо,

Спасаясь от жары в стабилименто…

Сверкала наготой, как Энеида,

Прибрежья исчезающая лента…

На фоне полновластного прибоя,

Окутанного рвущеюся пылью,

Я понял глубину его покоя

И волю, обреченную бессилью.

А вечером, когда по пятнам мелей

Прошла луна, рожденная недавно,

И в зелени пирамидальных елей

Стал бледен обнаженный профиль фавна,

Мой спутник, изнывающий, бескрылый,

Вернувшийся, как собственное эхо,

Смеялся утомительно и хило

Остатком недосмеянного смеха.

Мне кажется, в безумии исканья

Еще никто так не любил контрасты,

Как души, в глубине всеотрицанья

Построившие замкнутые касты.

Судьба, не отвечающая стону —

(Кто б мир не раздробил на казематы!),

С настойчивостью, родственной закону,

Ломает недокованные латы.

С тех пор я не слыхал его походки

Ни в гулкости холодного базальта,

Ни там, где проплывающие лодки

Ласкают переброшенный Риальто.

Венеция

Уже длинней и легче стали тени,

Мосты упруго изогнули спины,

Прошел мошенник с шапкой на бекрени,

И чудаки одели пелерины.

И все сильней античные дурманы,

Холодный мрак безжалостно расколот,

На мертвой башне быстрые Вулканы

Приподняли и опустили молот.

И ты так строго, так неуловимо

Хранишь на всем старинные печати,

А помнишь, как ты отняла у Рима

Литых коней монументальной рати,

И как потом, благословив стихию,

Во времена крестового разгула,

Твои купцы уплыли в Византию,

Где их хранила золотая булла.

Когда же пальцы тонкого Беллини

Сжимали кисти бережно и плотно, —

Какой восторг рождающихся линий

Узнали обнаженные полотна.

И сколько муз непознанных и граций

Открыли чьи-то бешеные пытки —

Теперь под колоннадой прокураций

Не верят в ядовитые напитки.

Но я люблю сквозь старые атласы

И сквозь давно не ношенные цепи

Смотреть на искривленные гримасы

И на разврат твоих великолепий

И опускать в исчерпанные бездны

Своих корней извилистые ткани,

Пока дракон, ревущий и железный,

Не оборвет моих очарований…

Венеция

Сонет

Посвящается Л. Р.

Любовница случайных королей,

Аркадами дрожавшая над ними,

Рожденная Лукавым и Святыми

И вскормленная грудью кораблей —

Сегодня я по прихоти твоей

Был Тассо, Тицианом и другими,

Пока усталый день, приблизясь к схиме,

Не бросил в воду зарево кудрей.

Теперь сквозь ночь бесцельна и понятна

Резьба колонн, похожая на пятна,

И над дверями ласка львиных лап,

Как будто мир в тончайших нитях хмеля!

И рыцари широкополых шляп

Идут в альков к Мадоннам Рафаэля.

Борис Зубакин

Венецианские ночи. Ночь первая

Вновь запах моря веет от алькова,

Неповторимо радости тая,

Как будто волосы ты выжимаешь снова —

Ундина вечная, Венеция моя.

Глаза смежу – и ты мне будешь сниться,

Плывя в стекле застывшего зрачка,

Рыжеволосая и пышная блудница

С полночным стуком каблучка.

Какими тайнами твои владели дожи,

Чтоб столько сладости и мук,

Века, волнующие дрожью, —

Включить в твой каменный сундук.

Ты спишь, Роскошная, как и в былые годы —

Земных владычица сердец,

И ночью зеркало наводит

Луна на спящий твой Дворец.

Венеция, 1927 г.

Венеция

Морская пленная царица,

С которой кто б сравниться мог,

Кидаешь в море из темницы

Свой пенный кружевной платок.

И племя скучное туристов

В гондолах вслед ему плывет,

Но тот рисунок серебристый

Оно вовек не разберет.

Твое лицо покрылось дрожью —

С лагуны ветер шлет волну.

Тебя лишь лев постигнуть может,

Глядящий с башни в глубину.

Июль 1927–1930 гг. Мост вздохов

Сергей Зубов

«Скукой нежною скучаю…»

1.

Скукой нежною скучаю

Я всю ночь, часы считая,

О, Венеция, немая…

Где-то песня оборвалась

И весло в воде ласкалось,

Что-то тщетно вспоминалось.

Что-то плачет, что-то гложет,

Тишина мне не поможет,

Сердце вспомнить все не может.

У San Giorgio Maggiore,

Где не так далеко море,

Потерял я свое горе.

«На гондоле уплывали…»

2.

На гондоле уплывали

И печали вспоминали,

Говорили, говорили —

Солнце с песней проводили…

Солнце в море утонуло,

Ты усталая уснула,

А Венеция сияла

И меня в себя влюбляла…

И когда ты вдруг проснулась,

Когда мы домой вернулись,

Я не знал, зачем с тобою

Плыл я долго под луною…

Вячеслав Иванов

Собор Св. Марка

Царьградских солнц замкнув в себе лучи,

Ты на порфирах темных и агатах

Стоишь, согбен, как патриарх в богатых

И тяжких ризах кованой парчи,

В деснице три и в левой две свечи

Подъемлющий во свещниках рогатых, —

Меж тем как на галерах и фрегатах

Сокровищниц початки и ключи

В дарохранительный ковчежец Божий

Вселенная несет, служа жезлам

Фригийскою скуфьей венчанных дожей,

По изумрудным Адрии валам;

И роза Византии червленеет,

Где с книгой лев крылатый каменеет.

Баркарола

Над лунной негой волн, в ладье, под тайной маски,

Моя Печаль поет при плеске баркарол,

И лютни звон струит свой палевый Пактол

В опаловую даль, где, млея, тонут краски…

Моя Печаль молчит, бледна от нег и пляски;

Ей плещет буйный хор с ликующих гондол;

Жестокость в кудри ей, с извивом жадной ласки,

Вплетает алых роз стожалый ореол.

Но Жалость юная с подругой делит розы,

Багрит венец лилей и льет с улыбкой слезы…

А с брега, мертвый взор вперив на дальний челн,

Тень, погребальные влачащая одежды,

Белеет, – и на зов покинутой Надежды

«Прости!» – звучит ответ над лунной дремой волн.

Колыбельная Баркарола

В ладье крутолукой луна

Осенней лазурью плыла,

И трепет серебряных струн

Текучая влага влекла —

Порою… Порою, темна,

Глядела пустынная мгла

Под нашей ладьей в зеркала

Стесненных дворцами лагун.

Не руша старинного сна,

Нас гóндола тихо несла

Под арками черных мостов;

И в узких каналах со дна

Глядела другая луна,

И шелестом мертвых листов

С кормою шепталась волна.

И Та, что в тебе и во мне

И розой меж нами цвела,

Сияла, как месяц, светла,

Порою в ночной вышине,

Порою в глубокой волне;

Таилась порою, и мгла,

Казалось, ее стерегла;

Порою лучилась, бела,

В небесном, воскресном огне.

Лагуна

Над бледным саваном недвижимой лагуны,

Мрача покой небес и млечный кругозор,

На брег отчаянья дерев нагой позор

Зовет уснувший гром и летних гроз перуны.

Угрозой черною над краем черной дюны

Стоит зима дубов, и в страхе ловит взор

Окостенелых мышц чудовищный узор,

Ожесточения страдальческие руны…

Чуть плещет низкий вал в прибрежном тростнике.

Вися над бездной, челн колеблет вдалеке

Свой образ, вод стеклом незримым отраженный.

И, тенью царственной означив небосклон,

Встает туманный град в дали завороженной,

Как гордой памяти неусыпимый сон…

Димитрий Иванов

«В голубом эфира поле…»

[В голубом эфира поле

Ходит Веспер золотой, —

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.]

Догаресса молодая

И печальна, и бледна,

На лагуны взор бросая,

Смутно думает она:

«Пусть в любви немало горя, —

Без нее не красен свет,

И с самим супругом моря

В пышном блеске счастья нет»,

И грустит, еще не зная,

Чем ей мрачный рок грозит,

Догаресса молодая,

И угрюмый дож молчит.

Юрий Иваск

Святой Марк

Змеино-зелено и львино-золотисто,

И по-фазаньему, павлиньему пестро,

Но все притушено и лиловато-мглисто,

И вдруг из сумрака колонное ребро.

Не утро и не день, не ночь, а вечный вечер:

Последние лучи и первая свеча.

Июль 1960 г.

Венеция

Выдумываю, например, убийство

На улице Убийц.

Запомнилось лицо убийцы —

Оно родных роднее лиц:

Испуганное, нежное, веснушки

И рыжая упрямая макушка.

Рыдания наемной итальянки

В гондоле гробовой.

Мои же смертные останки

Укачиваемы волной.

Прощайте, разноцветные блудницы,

Еще Венеция мне снится – длится…

Мерцанье дымчатое, голубое

В разбитых зеркалах.

Все призрачное, неживое,

И только тени на стенах:

Колеблемое пламя в шандельерах,

Незримые движенья гондольеров.

Октябрь 1960 г.

Венеция

Пестрая, но неяркая —

Даже в сказке Сан Марко.

Дымка голубоватая,

Розовые палаты.

Незабвенное, нищее

Вычурное кладбище.

Море – бледно-зеленое

До вечернего звона.

Золотисто-волшебное

Меркнет медленно небо.

Меркнем и мы, кончаемся,

В люльке-гробу качаясь.

И, откинувшись на спину,

Мы вспоминаем наспех:

Льва и коней, мозаики,

Музыку и музеи.

Март 1961 г.

Зеленая живопись Венеции

Зеленый змий из зеленá вина,

А то, что молодо, иначе зелено,

И мне у узкого ее окна

Немедленно озелениться велено.

Дремлю Адриатической волной,

Свисаю виноградинами, грушами,

И осыпаюсь ивовой листвой,

Шепча-вдыхая с родственными душами.

Кривелли и Карпачьо: вы со мной.

И Тинторетто с птицами-кликушами.

Живопись Франческо Гварди

Дамский скрипичный концерт в честь графов Северных – в. к. Павла Петровича и в. к. Марии Феодоровны (1782 г.)

Не разглядите ни одной фигуры.

Рассеянный запечатлелся взгляд.

Пятнисто-бело, приглушенно-буро.

Мерцающие люстры серебрят.

Скрипели виолинные девицы.

Не зрится северный курносый граф.

Венеция, любая, зыбко снится

И у-ле-ту-чи-ва-ет-ся стремглав.

Венеция. «Любовь к трем апельсинам» Карло Гоцци

Мантии меловые,

Водоросли узора,

Дожей свиные выи,

Зеленнáя простора.

Ларцы львиного Марка,

Улица Ассасинов,

Срезаны для подарка

Головы апельсинов.

Сердце, играя, рвется

С нитями серпантина.

Околесица Гоцци

И разлюли-малина[564].

Олег Ильинский

Музеи

И кошельки играющих гуляк

Опустошались в кабаках у мола,

И плавали медузы в хрусталях,

И грузовые двигались гондолы.

И, убедившись, что мошна пуста,

Пропировав последние дукаты,

Венеция, ты поднесла к устам

Зеленой влаги трезвые раскаты.

Но Тинторетто кисти покорял

Твои дворцы, и бархат, и галеры,

И оживлял налетом янтаря

Из пен твоих рожденную Венеру.

Голубоватый двигался фронтон,

Качалась кладь, и зеркала сверкали,

Отбрасывая персиковый тон

Твоей щеки в магическом овале.

Музейная густая тишина,

Озвученная сухостью паркета,

Казалось шумом волн поражена,

Затоплена меняющимся светом.

И в жирном блеске бронзовых скульптур,

В тугом клубке Гераклов и кентавров

Затихли сгустки мыслей и культур,

Как дальний гром и дальние литавры.

Проносится охота на лося,

И славит шелк прекрасную Елену,

А мы домой уходим, унося

В глазах лиловый отблеск гобелена.

Дожди не в силах красок погасить,

И вся венецианская палитра

Пойдет со мной. Пусть желтые такси

Ее о шины рубчатые вытрут.

Пусть световые властвуют куски,

Пусть станет город праздничным базаром,

Пусть заблестит, пусть влажные мазки

Пойдут по мостовым и тротуарам:

Запомнятся рембрандтовы глаза,

Роденовский невоплощенный вылеп,

Замрет венецианская слеза

На ветровом стекле автомобиля.

И вечер, разгоняя облака,

Очистится, как ясная лагуна,

И тучи погрозят издалека,

Как полчища покрытых пылью гуннов.

А в дом заглянет синее окно,

И виноград в хрусталь уронит зелень;

На ужин будет красное вино

И выдох флейты – память о музее.

1964 г.

Венецианские полотна

Здесь плеск весла, как стук кареты,

Весна наядой на волне.

Веселым старцам Тинторетто

Привольно жить на полотне.

Пусть нрав у старцев неразумен,

Зато румянец детски свеж…

Здесь Возрожденье, как Везувий,

Клубится складками одежд.

Переглянувшись с хрусталями,

Помчался в пляске хоровод,

Лозою Вакха заслоняясь

От всех напастей и невзгод.

Стекло дрожит прозрачной дрожью,

Зеленым отблеском горя.

Резвятся подданные дожа —

Большие рыбы на морях.

1962 г.

Венецианская тема

Латерна Магика – о золотистый свет,

Карманный рай, танцующий миражик,

Из бархатного сумрака кассет

Рождающий веселых персонажей.

Сквозных теней китайская игра,

Италия на золотой ладони,

Венеции живые вечера,

Алмазные фантазии Гольдони.

Волшебника пьянил базарный гул,

Он засыпал на пристани туманной,

И ежилась от сырости лагун

Мартышка на плече у шарлатана.

1971 г.

Вера Инбер

Венеция

Упоены волшебным Чимарозой,

Поникли крылья черных пелерин.

Кто там вошел, в сутанe, с белой розой,

И в ложе сел один?

Его уста, как алая заплата

На смуглом бархате его лица.

За сценой голос сладостный кастрата

Баюкает сердца.

Не убежать, не вырваться из плена

Его ресниц и стрельчатых бровей.

Течет, томит и тает кантилена,

Как жаркий воск свечей.

Таись, монах, за спущенною шторой.

Ласкай цветок прикушенной губой.

Я появлюся набожной синьорой

В антракте пред тобой.

Тогда забудь молитвы, и чертозу,

И авантюры карнавальных дней.

С тобою вместе зацелую розу

Соперницы моей.

Л. И. И-ст-м

Венеция

Посвящ. сестре моей А. И.

Слышишь?! – В канале уже раздается

Звук равномерный весла,

Воздуха струйка аккорд донесла,

Песнь гондольера оттуда несется:

Звук то слабеет, то вновь разольется

В страстной мелодьи его.

Между церквей и высоких дворцов

Тихо гондолы плывут по каналу;

Некогда здесь по ночному сигналу[565]

Сколько невинных погибло голов!..

Сколько здесь темных и мрачных домов,

Сколько решетчатых окон!..

Плиты ступенек, спускаясь к воде,

Лунным лучом озарились;

Волны, плескаясь о них, оживились;

Слышатся говор и песни везде;

Весело все: нет печали нигде…

Звезды спокойно сияют.

Осень 1893 г.

Опять Венеция

Посвящ. моей матери

Тихо качаются группы гондол;

Стоя, гребут гондольеры.

Слышится пенье ночных баркаролл

В теплой струе атмосферы.

Низко спустились ступени к воде;

Волны шумят о их плиты;

Мрачные зданья и церкви – везде

Лунным сияньем облиты.

Мирно покоится город чудес,

В волнах родимых купаясь;

Звездочки смотрят с прозрачных небес,

В темной воде отражаясь.

Еще Венеция

Плывут задумчиво гондолы

Под звуки томной баркароллы;

Гребцы привычною рукой

Спокойно борются с волной

И меж собою разговоры

Ведут, встречаясь на пути.

То громкий смех, то брань и споры

Им не препятствуют грести.

Скользя под арками, мостами,

Гондолы массами плывут;

Дома высокими рядами

Как будто мимо их идут.

И что-то тихо напевая,

Одним работая веслом,

Наш гондольер глядит кругом,

Гондолу мерно направляя.

И мы плывем, плывем вперед,

И вся Венеция идет

Навстречу нам с ее дворцами,

С ее старинными церквами.

Отвсюду веет стариной.

Какой-то сладостный покой

И лень душой овладевают,

И как-то дышится легко…

И где-то здесь, недалеко,

Мандолинату напевают…

Страна беспечного мечтанья!

Здесь люди весело живут:

Не зная будто испытанья,

С утра до вечера поют.

Farniente dolce здесь царит,

И человек поет иль спит!

Лишь звезды на небе блеснут,

Они уж снова отдыхают

И песни новые поют!

Ноябрь 1894 г., Двинск

Вивиан Итин

Догаресса (подражание Пушкину)

«В голубом эфира поле

Блещет месяц золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой»[566].

Догаресса молодая

Беспокойна и бледна.

Старый дож, ее лаская,

Говорит: «Моя жена,

Отчего же ты грустна?

Отчего же без участья

Смотришь ты в мое лицо,

Или ты не знаешь счастья,

От меня приняв кольцо?..»

Догаресса молодая

Беспокойна и бледна.

Вдруг сверкнул клинок. Блистая

Труп скрывает глубина.

Догаресса молодая

С гондольером молодым.

Ночь, луна и ширь без края,

Хорошо им быть одним!

– Я неволей догаресса,

Я не знатна, не принцесса, —

Дожу силой отдана.

Но почет не стоит счастья

Молодого сладострастья.

Лучше буду я бедна,

Но любимому верна.

…………………………..

«В голубом эфира поле

Блещет месяц золотой».

Гондольер плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Михаил Казмичев

Гоцци

В темном халате, с зарею на бледных щеках,

В комнатах темных скитаться с тяжелым шандалом.

Бешенство сказок нести на печальных руках,

Нежить огромное в детском и малом.

Дикое горе романтики пало в окно

Каменным грифом, совой и виденьем полночным.

Желтой арабской хламидой оно взметено

В городе старческом, пестром, сыром и порочном.

В темном халате блуждать, и шандал тяжело

Тянет холодную и благородную руку.

Лучше не буду смотреть в расписное стекло.

Бегать по радугам, верить небесному звуку!

Гоцци!.. Ты кутался в бурю, но ты подарил

Xoxoт Италии, три золотых апельсина…

Ветром задуло огонь, и подсвечник остыл.

Свищут обои, и слабо звенит мандолина…

Июнь 1926 г.

Василий Каменский

Венеция (глава из поэмы «Иван Болотников»)

В зеркальных мастерских

Зеркальный блеск

Тускнее <sic> дум

Рабов – пора б

Туда,

Где волн морских

Шумящий плеск,

Туда зовет

Восставший раб.

К галерникам – туда б.

Там слышен бунт.

Венеция в тревоге.

Иль это мнится?

Шум морей?

Молчит свинцовый

Свод-горбун.

Охрана – на пороге.

И мастерские,

Как темница:

В решетках окна,

Пыль веков,

Молчанье,

Гулкий звон оков.

В жаре, раздеты

Доголá,

Рабы шлифуют зеркала,

Рабы муранского стекла.

Жара.

В горячий вечер

В горле зной

Стоит

Тупым куском:

Африканский ветер

Гонит в окна

Зной с песком.

Жара.

В венецианских зеркалах

Мельканье рабских рук, —

Вся жуть

В бесчисленных телах

Отражена вокруг

На всю Венецию

Палаццо, островов

(их более чем сто),

Сплошных каналов.

Двух сотен площадей,

Четыреста мостов.

На всю республику

Святого Марка

Папской веры,

Где ныне стало

Слишком жарко:

Торговые галеры

Объяты

Рабским бунтом

На море и в порту.

Венеция живет

И спит будто

С ножом во рту.

Мятежный дух,

Как африканский ветер,

По узким улицам домов

Снует десятый

Знойный вечер

И будоражит гладь умов.

Снует

По мастерским изделий

Мозаики, муранского стекла,

Слоновой кости,

Мрамора,

Шелков,

Свирелей,

Железа, кож, свинца.

Рычит,

Где кровь текла

Рабов,

Как слезы

Смертного конца.

Мчит

По каналам

К гондольерам,

Стучит

По тюрьмам,

По мостам,

Бежит

По трепетным

Галерам,

По всем

Обиженным

Местам,

Где только раб,

Бедняк

Иль нищий

Отрады

В бунте

Жадно ищет.

И всюду

В пестроте названий

Зачинщиков,

Кто дерзок и умен,

Несется

Имя

«Джиованни»

Среди

Волнующих

Имен.

Героями

Толпа не обеднела:

В часы восстаний,

Памятью горя,

Вспоминаются

Томазо Кампанелла

И лик Дольчино —

Сердце бунтаря.

Десятый вечер

В дрожи

Дожи,

Совет патрициев,

Суд инквизиции,

Сенат.

Папская Венеция

Потрясена!

Монахов

Яростная арка

Кишит

В негодованьи:

В республике

Святого Марка

Рабский бунт.

И кто он,

Джиованни?

Раб —

Дьявольская лапа!

Спаси, Христос!

Мадонна!

Папа!

Проклятие рабам!

Проклятие!

И всем,

Кто к ним пристал!

С мольбой монахи

Взирали на распятие.

На золотое

Изваяние Христа.

Проклятие!

В палаццо дожей ли

Не скрежетали:

– Дожили!

Неблагодарный раб!

Какой-то московит,

В Стамбуле

Купленный купцами,

На подлость

Смел и мозговит,

Затеял

Бунт с гребцами.

Чума Руси!

Взбесившийся пират!

Разбойник!

Сатана морей!

Удава сын!

Гиены брат!

Дикарь из дикарей!

Бунтарь из бунтарей!

Послать войска

Сегодня же, скорей.

Схватить всех

Рабских главарей.

Иначе бунт

Не в меру разгорится и

От клыков рабов

Первыми падут

Купцы, патриции.

Меч у виска.

Послать войска!

Рука

Инквизиции вольна —

Венеция

Еще сильна!

Memento mori!

Горе!

Дышать от бунта нечем. —

Десятый вечер

Трибунал

Рабов с галер

По тюрьмам гнал,

Пытал, казнил.

Железом жег,

Сажал

В отравленный мешок.

Memento mori!

Кольцо купцов,

Совет патрициев,

Монашество, сенат

Мстили

Бунтарям сторицею.

Венеция потрясена!

Во всех углах

Тоской

Светила броско

Мадонна-дева.

В муранских зеркалах

Кривилась роскошь

Страстью гнева:

Хотелось

В гибели рабов

Увидеть вновь

Игру каналов,

Вино

Мессинских погребов

И блеск любовных

Карнавалов.

Хотелось оргий, —

После крови

Забыться

В шелковых лучах.

Патриций зоркий.

Вскинув брови,

Победы ждал

От палача.

Не в первый раз

Рабы вскипали,

Как пена

Штормовых морей.

И те рабы

На плаху пали —

Скосила сила

Бунтарей.

Memento mori!

Силы в споре —

В смертной встрече

Двух злых врагов.

Десятый вечер

Мечет море

У венецианских берегов

Галеры в пасти,

Рвутся снасти,

Как бьются

В волнах голоса.

Галеры в куче

На зыбкой круче

Пластают

В драке паруса.

Галеры стаей,

Вдруг вырастая.

Как кони,

Лезут на дыбы.

Галеры с боем

Гремят прибоем,

И тонут с воем

Войска, рабы.

И каждый гибнет

В вихре-гимне,

И вместе —

Смешанным огулом.

По-зверски шторм

Обильный корм

Швыряет

Бешеным акулам.

Кто – где.

В воде?

Не всё ль

Одно.

Кто – где.

В беде?

Идет

На дно.

Расправы шторм

Клыки оскалил —

Дрались

Отчаянно гребцы,

И там,

Где волю лет искали,

Нашли

Мгновенные концы.

Кто – где.

В воде?

Крутая

Тьма.

Кто – где.

В беде?

Кругом

Тюрьма.

Во тьме,

В тюрьме,

В ночном ряду

Промокших тел

Горячий гул

Гудел

В бреду

Огня желаний:

– Эй, Джиованни,

Бунт не кончен.

Рабы во тьме,

В тюрьме,

На дне морском,

В земле ползком,

В клещах

Смертельной боли,

Рабы

Останутся всегда

Гребцами воли.

Эй, Джиованни!

Шторм вокруг.

Кто – где.

В беде?

Ты где,

Наш кровный друг?

Ночь тень несла,

Гондолы тень,

Да блеск весла

И зла.

Гондолы тень

В тюрьму везла

Тень черного посла.

Высок он

Был,

Когда входил

В железные врата.

Из окон пыл

Очей следил —

Что дверь не заперта,

Что страж один

У страшных врат.

И страж был

Тих и тайно рад,

Когда к нему

Тень тех очей

Припала

Для речей:

– Ты знаешь сам —

Люблю его.

И жизнь

Ему дарю.

И ты люби.

И вместе мы

Поможем

Бунтарю.

Ты знаешь сам,

Что через час

Он будет

Здесь казнен.

Он ждет меня,

Он верит в нас —

И мы его

Возьмем.

Вода черна,

Как я – верна,

Ты нашим

Счастьем будь,

И мы, как

Легкая волна,

Уйдем

В далекий путь.

Ты видишь сам —

Слепая ночь

Не зря

В крови молчала.

И мы должны

Спасти, помочь.

Гондола

У причала.

Смотри:

Под мантией я – страж.

Останусь

Я у врат.

Ты форму стража

Ему дашь —

Он выйдет

Без преград.

Иди, наш

Верный друг, молчи.

Останусь,

Чуть дыша.

Пускай

Тяжелые ключи

Хранят

Ваш каждый шаг.

Иди, скажи:

Мария тут

Дрожит,

Как гонга медь.

Когда на казнь

За ним придут,

Мы будем

Звездам петь

И плыть

В ночной тиши.

Иди. Спеши. —

И страж ушел.

Мария-Коломба

Скинула черную

Мантию прочь,

Стала каменным

Стражем у врат,

Где фонарь караулил

Тюремную ночь.

Чу! Гондола к темнице —

Плещут волны канала.

Тень за тенью таится:

Это судьи

Ползут —

Инквизиторский

Суд —

Это судьи

Идут трибунала.

Мария тяжелым ключом

Отворила железную дверцу,

Надавила холодным плечом,

Как мечом

Провела

По холодному сердцу.

Трибунал миновал —

Ушагали, шурша

Алым шелком

Палаческих мантий.

Трепетала душа —

Колебались весы

На груди бытия,

На приколотом банте.

Надеждами

Били в башне часы.

Здесь минуты —

Как счастье подарка.

Удары часов

Улетали, как голуби

С площади Марка.

Время, спаси!

Чу! Стук шагов.

Это – они!

У Марии глаза —

Золотые огни,

И сердце, как птица

В апрельские дни.

Откройся, темница!

Это – они!

– Джиованни!

– Мария! —

Два возгласа вдруг

Замерли счастьем

В сплетении рук.

Скорей же, скорей

От тюремных дверей,

От зверей.

Гондола легка.

Звезды – вместо огней

Сил горячих не жаль.

А ты, ночь, ты

Укутай плотней гондольеров

В широкую шаль.

Воля —

Жгучая власть,

Беспредельная высь,

Солнцем сыплет

Заботы иным.

И гондола неслась,

Как счастливая мысль,

По каналам,

Рабами сработанным.

– Кто тут гонит? Эй, стой! —

Орали с мостов

Караульные псы с фонарями.

Джиованни кричал:

– Видишь, стража

Походных крестов

Занята бунтарями!

От них

Некуда деться и

Некуда деть их:

Ныне в рабской Венеции

Бунтари —

Даже дети.

Пахнет бунтом

У каждых дверей.

Эй, сеньоры, нет ли у вас

Из таких главарей? —

Караульные

Лаяли в тьму:

– Их свалили,

Как рыбу, в тюрьму —

Судьи их потрошат.

У раба Джиованни,

Наверно, душа

От клещей

Пошла

К дьяволу в гости,

Где жизнь

Для рабов хороша.

Будет он

Помнить Венецию

Дожей! —

Джиованни смеялся:

– И Венеция – тоже. —

Гондола неслась.

Воля —

Жгучая власть.

Только брызги

Алмазным хвостом

Сверкали в канале

Под каждым мостом.

Молчали да гнали.

И только потом,

На разливе в порту.

Стало легче

Ретивому рту.

Иван небом,

Как хлебом, вздохнул:

– Ххо, пираты на воле,

На море! А звезды?

Как зерна посеяны в поле.

Ой, хорошо бы

Домой

Полететь

Соколом бы! —

Иван – ну

Как земля на луну —

Посмотрел на любовь,

На Марию-Коломба:

– Мария, ты – радуга,

Спасенье мое!

Вижу – ты рада.

Рад и друг Онорато.

А я уж так рад,

Как в саду виноград.

А в саду винограду

По горло полно.

Не жизнь —

Золотое вино.

Не море качает,

А сам я весь пьян:

От казни спасли вы!

Я самый

Счастливый

На свете Иван.

И светел мой след

От весла.

Я снова

Родился на свет —

Ты, Мария,

Меня принесла,

Будто мать.

Мы на воле,

На море,

Нас не догнать,

Не поймать.

Уплывем на размашку,

Как ветер в степях.

Жаль только Пашку —

Сидит он в цепях.

Ну, авось да сорвет пелену —

Бывалое дело

В татарском плену.

А я вот

В раздольи, на воле.

Мария – любовь,

И ты, друг Онорато,

Мы – в гондоле,

На вольной воде,

В красной доле.

Пора-то,

Пора!

Жизнь острей топора.

Вчера – раб под купцом,

Вчера – конь под дугой,

А теперь – молодцом:

Я родился другой

Да с мозгами но пуду.

Пропаду,

Но рабом

Никогда я не буду.

Клянусь!

Пылью неси

Меня в дали!

Ветер,

Башку мне сорви!

Волны морские,

Вы сами видали:

Девять дней мы

Пластались в крови,

Девять дней мы

Тонули гробами.

Дрались,

Помирали

С рубцами на теле, —

Мы не хотели

Жить больше рабами.

Не будем – клянусь!

Прям и ясен

Путь мой,

Думы

Волей болят:

Полетел бы домой

На родные поля.

Клянусь!

Я бы поднял

Холопскую Русь

На дыбы,

Запалил мятежом.

И у нас там – рабы,

Мужики под ножом,

И у нас от беды

Крови ало:

На Руси все

Бунтуют немало.

Эх, домой бы,

Домой сгоряча —

Не жалел бы

Крутого плеча,

Нe гулял бы,

Где горе-трава,

А колол бы

Бояр на дрова.

А бояр у нас

Да патрициев с сечкой.

Как тараканов

За печкой.

Сам жил

У князя псарем,

Знаю, как жить

Под царем.

На Русь

И погоним мы

Быстрее птицы —

Скорей бы

Добраться

До русской границы.

Домой!

А дом мой,

Ой-й-й,

Палаццо!

Дворец!

Ой, штаны мои

В латцах,

Ой, еда – огурец.

Мария!

Смотри – я,

Ой, буйная волна.

Мария!

Смотри – я,

Ой, пьян я да без вина.

Ишь, она, ночь-то,

Прочно бережет.

Очи-то точно

Целуют бережок.

Ищут нам дорогу,

Счастливую для ног.

Чтоб горькую тревогу

Берег скрыть помог.

Авось, да не догонит

Камень из праща.

Морские гривы-кони,

Галеры, порт,

Прощай.

Пришел рабу

Конец, и я

Уйду

В приволье дней.

Прощай,

Страна Венеция —

Тюрьма

Слепых огней.

Прощай. —

И ночь

В густую шаль тепла

Окутала троих,

Дорогой

Тайной повела

Легко и мудро их.

И ночь

Им стала дня ярчей.

Сердца – остры мечи.

И небо

Звездами очей

Бросало им лучи.

Жизнь на мечах!

Мчи!

На рабских плечах

Палачи.

Жизнь, мчи.

Федор Касаткин-Ростовский

Звезда лагун

Сцена-монолог в I действии в стихах

(по сюжету Ю. Д. Беляева)

Василию Пантелеймоновичу

ДАЛМАТОВУ

посвящаю этот этюд,

написанный по его просьбе.

Автор

(«Лагуны» посреди моря около Венеции. Вдали освещенный огнями город. На авансцене на сваях среди воды часовня-капличка со статуей Богоматери. Ночь, луна. Вдали шум карнавала. Слева показывается гондола, на ней без парика с безумными глазами актер, старый и усталый, схватывает руками статую и полубезумно шепчет.)

Из толпы, что безумна в часы карнавала,

Из толпы полумасок шутов и плащей

Я пришел помолиться к Тебе, как бывало,

Как когда-то средь детства умчавшихся дней.

Я бежал от веселья безумного чада,

Поцелуев, ругательств и песен вдали

В твою тишь, где нисходит нам в душу отрада,

Чтоб забыться в молитве от горя земли…

Там, Мадонна… Далеко… Блистая огнями,

Средь Венеции нынче шумит карнавал,

Здесь спокойное море плескает волнами,

И сюда от людей я к тебе прибежал!

Я актер, о, Мадонна! Меня освистали

Средь театра сейчас… О! какой то был срам!

Я бежал из театра… Подвязки упали,

И парик где-то верно оставил я там!

Как смеялась толпа!.. Какой ужас, Святая!

Я бежал от людей, жребий грустный кляня,

А один негодяй ударял, догоняя,

С злобным смехом и свистом хлопушкой меня.

Сам не знаю, куда я бежал… А за мною

Разда<ва>лись насмешки и крики вдали.

В челн рыбачий я прыгнул, томимый тоскою,

И к тебе меня волны во тьме принесли.

Утомленный от криков и дикой погони,

Головою усталой к тебе я приник…

– Меня сделал, Мадонна, актером –  Гольдони,

Я Гольдони великого был ученик!

Он был другом отца… Помню, в детстве, бывало, —

О, Мадонны!.. Рассказ этот ты мне прости, —

Говорил он: «Джованни… Темно уже стало,

Из „Обманщика“ ты монолог мне прочти».

Я читал перед ним… Нежным ласковым взором

Он глядел мне в глаза, улыбаясь порой.

Умер скоро отец… Я потом стал актером.

В то тяжелое время… вечерней порой

Часто ездил к тебе я молиться, Мадонна.

Научила молиться тебе – моя мать.

Ты слыхала молитвы, Святая… Но стона

И мой ропот тогда не могла ты слыхать!

Я ребенком тебе поверял все печали,

И теперь я души приношу тебе боль —

Мне уже пятьдесят… А меня освистали,

И ты знаешь, за что… Я забыл свою роль!

Я сегодня играл, и толпа мне внимала.

Я играл всей душою и сердцем, как мог,

А сквозь стены, ласкающий гул карнавала

Мой знакомый, порой, прерывал монолог.

И читая… я слушал… Средь сцен и явлений

Вспоминался другой карнавал мне тогда.

Тридцать лет пролетело… Но счастья видений

Не забыть мне, Мадонна, с тех пор никогда.

Помнишь ты Коломбину… она проплывала

Здесь, в те чудные дни, раз, в гондоле со мной,

И тебе поцелуй, улыбаясь, послала,

И цветы тебе бросила нежной рукой.

О, Мадонна… Как счастливы были мы вместе,

Сколько было лишений и радости дней…

Она скоро ушла… И пропала без вести.

Но сегодня… Зачем-то я вспомнил о ней!

Говорят, один старый развратник богатый

Захотел Коломбину мою соблазнить.

Долго я убивался… тоскою объятый,

Бросил сцену… И даже, Мадонна, стал пить!

После в жалкой таверне, терпя испытанья,

Песни те, что я слышал, как пела мне мать,

Чтоб сыскать себе угол… лишь для пропитанья,

Для насущного хлеба я стал распевать!..

Мне судьба улыбнулась в таверне не скоро.

Там унылые дни мои грустно текли,

Пока раз не зашли два знакомых актера

И меня из таверны в театр увели!..

Знаешь, что представляли в тот вечер забытый!

Шел «Обманщик» Гольдони… И я услыхал

Те слова, что когда-то маэстро великий

Меня часто ребенком читать заставлял…

Как я плакал в тот вечер!.. И слезы о прошлом

И теперь мой туманят измученный взор.

(Плачет, утирая глаза.)

Снова стал я актером… И честным, не пошлым,

Хоть и был я плохой и отсталый актер!

Вот меня освистали… Мадонна Святая,

Успокой мое сердце… Ослаб я… Устал,

Но уйти из театра нет силы… Играя,

Я всю жизнь ему душу свою отдавал…

Вспомнил я Коломбину сегодня, невольно,

Как прекрасна была и нежна, и стройна,

Как звенел ее голос и смех своевольный,

Как в театре играла порою она!

Помнишь… раз в сцене смерти как всех испугала

Она верной, естественной, чудной игрой.

Нет, с тех пор, как моя Коломбина пропала,

Нет в Венеции больше актрисы такой.

О, Мадонна… театр без актрисы прекрасной

Существо без души, что наверно умрет.

Я молюсь тебе в вечер безоблачно-ясный:

Пусть в Венецию снова актриса придет.

Оглянись ты на город… залитый огнями,

Как красив он… Своей красотой он зовет.

Видишь, лодки скользят по каналам рядами,

Слушай, голос невидимый где-то поет.

(Песня вдали.)

Море гладью безмятежной

Нас зовет в лазури даль,

О любви моей мятежной

Говорит моя печаль.

Звезды в небе, звезды в море,

Льет луна свой яркий свет…

В волн таинственном просторе

Жду тебя плащом одет.

Нежной страстию волнуем,

Жду тебя один в тиши;

О, скорее поцелуем

Муки сердца заглуши!..

Я спою тебе о воле.

Голос мой зовет любя:

У Saint-Marco на гондоле

Ожидаю я тебя.

Карнавал покинь ты шумный,

Жду тебя с тоской в груди.

Я люблю… люблю безумно.

Жду тебя я… Приходи.

(Голос замолкает вдали.)

О, Мадонна… Ты слышишь тот голос безвестный,

Ведь напевы те к счастью и ласкам зовут.

Здесь родятся под песнь, умирают под песню,

Жизнь прекрасна Венецьи… и все здесь поют…

А какие театры… Ты там… не бывала?

Боже… грешные мысли мутятся мои.

Ты, Мадонна… молитву мою ты слыхала,

Дай же нам Коломбину… Актрису пошли…

Дай актрису ты нам, чтоб от сердца смеялась,

Чтоб на сцене театра могла умирать,

Я молю… Ты одна мне надеждой осталась,

Я к тебе прибежал, как в дни детства, опять…

Ты одна, как и я… Ведь меня освистали…

Здесь у ног твоих море дробится в тиши.

Ты ведь любишь людей! Тебе ясны печали

И страданья измученной жизнью души…

(Рыдая в экстазе полубезумья.)

Ты ведь знаешь страданья, как знают их только актеры.

О, Мадонна, пойдем же со мною скорее, пойдем!

Мы наполним слезами беспечно-веселые взоры,

А тому, кто страдал, утешенье с собой принесем.

Дай актрису ты нам… В деревнях, городах и на поле

Мы покажем всем людям, как надо любить и страдать.

Боже, что говорю я… Родятся слова против воли.

О, пошли нам актрису, Мадонна… Пошли нам актрису опять.

Пусть нежна и прекрасна, порою с улыбкою страстной

Она будет ревниво-задумчива в темные дни,

Как Венеция наша… С душою и нежной и ясной,

Как тот город, где нынче лишь серые камни одни…

Пусть темны и тихи, точно спящие ночью лагуны,

Будут очи актрисы, сокрыты ресниц полосой,

А чарующий смех пусть души задевает все струны,

Точно ласточки песня, что будит нас чудной весной…

Дай ты нам Коломбину… Ужели не слышишь ты стона?

Вся душа совместилась в безумной молитве одной:

Дай актрису ты нам… Стань для нас Коломбиной, Мадонна.

В мир бездушный и злобный уйду я без страха с тобой.

Ты молчишь, о, Мадонна… Взгляни, уже солнце восходит,

Там на лодке вдали показались уже рыбаки.

Неужели ж с молитвой моею к тебе не доходит

Вопль безумный актера… вопль полный любви и тоски…

(Совершенно безумный.)

Среди грешного мира, что дремлет средь мук и лишенья,

Твой талант засверкает, как тихой лагуны звезда,

Я пойду за тобой… И я верю, ты слышишь моленья,

Ты вновь явишься в мир… Коломбиной моей, как тогда!

(Бросается в море.)

Борис Каховский

Венеция

Молчит Венеция сурово,

Ответа не дает она;

Ей чуждо все, что в жизни ново:

Она в былое влюблена.

Что ей до наших идеалов,

Сердечных грез и нежных слов…

Она на зеркале каналов

Качает отблески дворцов.

Софья Киндякова

«Черны, как ночь, на землю пали тени…»

Черны, как ночь, на землю пали тени,

Что бросил свет колдующей луны,

И мрамором одетые ступени

В густую тьму уже погружены.

И волны тихо край их омывают…

Трепещет зыбью дремлющий канал,

Улыбку звезд приветно отражает

В немом дворце паркет пустынных зал.

Решетки окон в кружеве ажура

Минувших жизней повести хранят.

Спит кипарис… И, грезя, льет датура

Из чаши белой благовонный яд.

Скользит в саду полотен Тициана

Знакомый образ – в локонах лицо,

И у перил, при лепете фонтана

Гондолу ждет зацветшее кольцо.

Сквозит резьба на стрельчатом балконе,

Тяжелой страстью дышит старый лавр,

И чудится, навстречу Дездемоне

Спешит любовью опьяненный мавр.

Венеция, ты спишь на водном ложе,

Ползут века, меняются пути,

Но шепчет Вздохов Мост, Палаццо Дожей

Про львиный зев Совета Десяти;

Про догаресс, пиры и договоры,

Колоколов лепантских гордый звон,

И про небес лазурнейшие взоры

В жемчуг и яхонт убранных мадонн.

И вечная канцона гондольера,

Времен сразив завистливый черед,

Про forza dell’ amore, dell’ altiera,

До наших дней восторженно поет.

В гондоле

Тебе, Венеция, жемчужина морей,

Я шлю привет мой тихий запоздалый…

Прими его, как стон души моей,

Души измученной, и скорбной, и усталой.

О, как ты хороша! Волшебный, странный сон

Истомой сладостной мое чело объемлет.

В прозрачном сумраке, в тиши, со всех сторон

Громада пышная дворцов зубчатых дремлет,

И негой дышет ночь… Недвижная луна

Лагуны спящие спокойно озаряет,

Чуть веет ветерок, и зыбкая волна

Лучом серебряным капризно колыхает.

На темном бархате канала свежих вод

Бесшумна и легка скользит моя гондола.

Rialto белого прохладный, мшистый свод

Играет звуками чуть слышной баркаролы,

И длинного весла ей вторит влажный всплеск,

Палаццо старого обросшие ступени,

Свидетели времен, когда роскошный блеск

Былых патрициев не знал досадной тени,

Манят взойти опять на звонкий мрамор плит.

Узорных фонарей цветное отраженье

На лоне призрачном причудливо дрожит,

И цепью тянется в бессчетном повтореньи…

Все замерло вокруг, все тонет в ясном мире —

И слышится вдали: «Vorrei merire…»

Семен Кирсанов

Дорога в Венецию

Мы пять часов спускались с Альп.

Вид из гранита вылит.

Давал туннель за залпом залп

вагонами навылет.

За нами следом шла метель,

и голубой, как глобус,

пейзаж отелями летел

и провожал автобус.

Пейзаж рекламой убеждал:

пить воду Пелегрино!

Но путь в Венецию не ждал,

он несся по долинам.

Он несся к Золотому Льву,

к лагуне синесонной,

сквозь буквы надписей «Belvue»

на стенах пансионов.

И каждый дом стоял сквозной

от трехметровых стекол,

желтел налаченной сосной,

поставленной на цоколь.

С плющом, заползшим под карниз,

на стенах белоголых,

а между штор – сюрреализм

столов и кресел в холлах.

И все ж Италия бедна —

ей не хватает лака —

вдруг поворачивается стена

кирпичного барака

и обнаруживает гниль

стропил и старых балок,

где быт, как сваленный утиль,

так безнадежно жалок.

Здесь голь и нищь живет одна,

ни галстуков, ни глянца,

одна лишь запонка видна

на горле итальянца.

Жена – за варкой макарон,

но и в семье рабочей

пригодны кудри для корон

и не глаза, а очи!

Потом с холстами старых зал

сопоставляя это,

я вспомнил тех, кого писал

с натуры Тинторетто…

Автобус, здесь остановись.

Во мне возник прозаик.

Вторгаться я обязан в жизнь,

она важней мозаик!

Но строг маршрут, и мы должны

принять культуры порцию,

взирать на древние ножны,

на Цезаря, на Порцию,

спешить к гостинице в обед,

смотреть сквозь окна влажные

на отдалившийся хребет,

на чудеса пейзажные.

Пейзаж равнинней и ровней,

и, как удар по струнам,

под нами мост и в стороне —

дуга воды —

лагуна!

Большой канал

И вот к гондолам нас ведут,

лагуною обглоданным.

Гондолы называют тут

по-итальянски –  «гóндолы».

Мы сели в гóндолу, и вот

толчок, – и по инерции

навстречу с двух сторон плывет

Большой Канал Венеции.

Вздымает вверх скрипичный гриф

ладья резного дерева,

держусь за бронзу львиных грив —

беда для сердца нервного.

Наклонно гондольер стоит —

артист своей профессии!

Не декорации ль свои

театры здесь развесили?

Плывет галерка мимо нас

в три яруса и ложи.

Как зал театра, накренясь,

плывет Палаццо Дожей.

Все задники известных пьес —

и Гоцци, и Гольдони —

мы, проплывая, видим здесь,

качаясь на гондóле.

На этих пьесах я бывал

как друг одной актрисы…

Вплываем в боковой канал,

как ходят за кулисы.

А между двух старинных стен

объедки, в кучу смятые,

на них торжественная тень

какой-то дивной статуи.

Затем ступеньки лижет плеск,

и пристань волны облили, —

сюда бы шляпы, бархат, блеск

в глазах надменных нобилей.

Но там – в беретах пареньки,

бровасты и румяны,

стоят, засунув кулаки

в бездонные карманы.

Они их вынули, когда б

подобралась работа —

кули таскать бы на корабль,

сгружать товары с борта.

И вдруг, когда мы рядом шли,

к стене почти прижатые,

причину пареньки нашли,

чтоб вынуть руки сжатые.

И мы увидели салют,

известный всем рабочим,

а дальше

новые встают

палаццо, между прочим.

«Флориан»

Мир голубей покрыл квадрат

камней Святого Марка.

Брожу я с самого утра

от арок к новым аркам.

И вот кофейня «Флориан»,

и вспомнить ты успеешь,

что здесь садился на диван

синьор Адам Мицкевич

смотреть на разноцветный грим

и ленты карнавала…

Чего ж, о польский пилигрим,

тебе недоставало?

Недоставало с вышины

холмов – смотреть на села?

Недоставало тишины

далекого костела?

Хоть тут и небо голубей

и в лавках звон богатства,

хотелось этих голубей

послать на Старе Място…

Рука поэта оперлась

на темно-красный бархат.

Вокруг Венеция неслась

на карнавальных барках.

Помпоны, длинные носы,

арлекинады краски

и фантастической красы

ресницы из-под маски.

Но вспоминает он корчму,

где, по цимбалам грянув,

мой прадед раскрывал ему

страну Ядвиг и Янов,

где ураганный этот звон

остался жить в «Тадеуше»,

и потому не смотрит он

на чернокудрых девушек,

на золотого, в звездах Льва,

и в бархатной неволе

он шепчет про себя слова

тоски, обиды, боли.

Рассвет в Венеции

Я в шесть часов утра

шел утренней Венецией.

Еще туман устлал

серебряный венец ее.

И кампанилы стан

тянулся в небо млечное,

одел ее туман,

как платье подвенечное.

Из сводчатых ворот

по уличке <sic> Спаддариа

шел заспанный народ

в серебряное марево.

Шел, думая про стол,

шел с брюками <sic> опухшими,

вперед, не глядя, шел,

шел с головой опущенной.

Шел, ящики неся

в тратторию, к хозяину,

шел, зная, спать нельзя,

и не заснуть нельзя ему.

На солнечных часах

еще и тени не было,

и сырость, как роса,

закрыться шарфом требовала.

Ночные дамы шли,

с недосыпа осипшие,

металл незвонких лир

в свои карманы ссыпавши.

Шла бедность, шла нужда

на пoлдoроге к голоду,

которой не нужда

экскурсия по городу.

А с каменных перил

смотрели птичьи головы,

то в пух своих перин,

уткнувшись, спали голуби.

На них садился снег,

как пух, еще не узнанный,

являлись к ним во сне

кулечки кукурузные[567].

Все это в стороне

я вижу из тумана.

Вставать в чужой стране

рекомендую – рано.

Флаги

Венеция, красив твой флаг,

где Лев на синем поле!

У стен со львами на углах

я двигаюсь в гондоле.

Канал или ладья сама

мой разум укачала,

но мне причудилось: дома

привязаны к причалам.

И эти – рядом, на мели,

дворцовые громады —

в действительности корабли

таинственной армады.

Чья тень мелькнула на носу?

Кто искру в воду бросил?

А окна круглые внизу —

что, разве не для весел?

Но из бойниц наискоски

протянуты не пушки —

здесь на древке висят носки

и простыни для сушки,

гирлянды мокрого белья,

трусов, сорочек разных,

от корабля до корабля

развешаны, как в праздник.

И лепкой дивною богат

дворец над гнутым мостом —

стоит, как парусный фрегат

надутых ветром простынь!

Но вот блеснула и рука,

нет, ручка, из оконца,

флажок батистовый платка

повесила на солнце.

И я увидел вензель «R»,

исполненный умело.

О, все понятно мне теперь:

он вышит для Ромео!

Я разгадал дворцовый быт,

проник в секрет фамильный —

в палаццо этом бак кипит

с водой и пеной мыльной.

И там спиною к площадям

с туманного рассвета

стирает, ручек не щадя,

на всю семью Джульетта.

Я ей желаю всяких благ,

плывя в своей гондоле,

пока на солнечных часах

спит Лев на синем поле.

Палаццо Дожей

В Палаццо Дожей входим мы.

Но я осмыслил позже,

что значит эта фраза: «Мы

вошли в Палаццо Дожей».

А это – в живопись войти,

где вздыбленные кони,

поверить в старые холсты

с Венецией на троне;

поверить в утреннюю синь,

в корабль под парусами

и в женщин с лицами богинь

и с рыбьими хвостами;

поверить в бронзовых рабов

перед узорной дверцей;

поверить в грозную любовь

с кинжалом возле сердца;

в Мост вздохов, в горестную дрожь

в предсмертном коридоре,

и в перстень, что бросает дож

в сверкающее море.

Узнав дельфина по хребту,

когда ладьи трясутся,

суметь поверить, что Нептун

трясет своим трезубцем;

поверить в умиленный взгляд

Мадонны на младенца,

в волхвов молящихся, в козлят,

упавших на коленца;

поверить в воинов, что тут

стоят в сплошном железе,

но верить не в господень суд,

а в гений Веронезе.

И не в тюремный сумрак дел,

рассказанных о дожах,

а в то поверить, что сумел

вообразить художник.

И в нашу сказку о Садко,

и в гофмановы сказки,

во все поверить здесь легко!

Так убеждают краски.

Долгий дождь

Дождь идет, дождь идет.

Молодую догарессу

старый дож ведет.

Через душную Одессу,

полумертвый порт,

молодую догарессу

старый дож ведет.

Через дымную завесу

(где разбитый дот)

в тыл, к расстрелянному лесу,

мокрый Додж идет,

парень держит пулемет,

дождь идет, дорога к лесу.

Молодую догарессу

старый дож ведет.

Он прижал к лицу ладони,

мокрые от слез.

Донна Лючия – в короне

солнечных волос!

По разбитым бомбой рельсам

Пулковских высот

в гимнастерке догаресса

через дождь идет.

Боже, свадебное ложе

тот же эшафот!

Додж идет. В Палаццо Дожей

хлещет пулемет.

Парни в вымокшей одеже

Додж ведут на дот.

В золотой собор на мессу

молодую догарессу

старый дож ведет.

Это с ними или с нами

долгий дождь идет,

беспорядочными снами

войн и непогод,

с Моста Вздохов по дороге,

оскользясь об лед,

поседевший, одинокий,

старый дож идет.

1972 г.

Александр Китаев

Отъезд в Венецию

Александр Китаев! Вы

В золотой Венеции

О величии Невы

Прочитайте лекции,

И под легкою фатой

Итальянку с веером

Очаруйте красотой —

Грустным снежным севером!

Очаруйте санками!

И с венецианками

Приезжайте вы

К берегам Невы!

2 апреля 1914 г.

Дмитрий Кобяков

«Фонарных решеток узоры на стенах…»

Фонарных решеток узоры на стенах

Пестрят закоптелые своды таверн,

И красны блестящие камни ступенек,

Ведущие к устью канала Марен.

Упругие ряби живого агата

Податливо брыжжут под черным веслом.

«В таверну, в таверну! Сегодня богатым

И щедрым, signori, я буду послом!»

Спешащая тень остроносой гондолы

Мелькает на зелени мокнувших стен,

И капает гулко сочащийся холод —

Замерзшая кровь обессилевших вен.

На черной воде окровавленный кокон —

Kpacнеет, как сгусток крови, полоса, —

И светят гондоле из огненных окон

Таверны раскрытой ночные глаза.

Борис Ковынев

Песня гондольера [568]

Синьорита подзывает гондольера

И тихонько говорит ему во тьму:

– Гондольер,

Я полюбила кавалера.

Отвези меня немедленно к нему.

И ответил гондольер:

– Чего же проще!

Вот гондола,

Вот гитара,

Вот луна! —

Задремали апельсиновые рощи.

Над Венецией простерлась тишина.

Синьорита отодвинула портьеру.

Показалось ей, что близится гроза.

И случайно заглянула гондольеру

В молодые и влюбленные глаза.

Страсть и ревность бушевали в них открыто.

Так не любит даже страстный кавалер.

И сказала гондольеру синьорита:

– Я люблю тебя, прекрасный гондольер.

И ответил гондольер:

– Чего же проще!

Вот гондола,

Вот гитара,

Вот луна! —

Задремали апельсиновые рощи.

Над Венецией простерлась тишина.

1942 г.

Сергей Козеко

Венеция

Все спит в лазури голубой…

Венеция, ты вся передо мной:

Вот дожей древних дивный дом,

За ним собор Святого Марка

И башни в небе голубом,

И мрамор, блещущий так ярко!

Гондолы мрачные скользят

И плеском тихим говорят:

О славе дней минувших,

О жизни замерших дворцов,

Теперь в тиши уснувших!

Все тихо… лишь напев гребцов

Молчанье нарушает,

Да звон от башенных часов

Далеко где-то замирает…

Венеция, 1912 г.

Венеция

Над Венецией тихо всплывает луна,

Серебря неподвижные воды, —

Не плещет по мраморам больше волна

И замерли грустные своды!

Над Марком святым в вышине голубой,

Вдохновенный Апостол сияет;

Облитый поднявшейся в небе луной,

Он храм красотою венчает!

Нельзя оторваться от этих картин,

Мозаик чарующих очи;

Часами готов я стоять здесь один

В этой сказочно блещущей ночи!

Венеция, 1912 г.

Лидия Кологривова

«Под тихий плеск каналов…»

Под тихий плеск каналов

В величии немом

Венеция заснула,

Спит непробудным сном.

Дворцы глядят угрюмо,

Средь мрачной тишины,

О временах минувших

Порой им снятся сны.

Победы слышны клики

И лязг цепей и стон,

И пенье стройных лютней

И кубков полных звон.

В застенке пыток муки

И черный Трибунал,

Цветы, гондолы, маски,

Веселый Карнавал,

На старом Буцентавре,

В кругу своих вельмож,

Кольцо бросает в море,

С ним обручаясь, Дож.

На лестнице Гигантов

Раздался вопль и плач,

Стоит над черной плахой

С секирою палач,

На белые ступени

Кровь хлынула волной,

И голову седую

Подъемлет он рукой:

«Смотрите! вот изменник

Фальеро!» Кличет он.

«Венецию он предал

И был за то казнен!»

Вот колокола звуки

С Сан-Марко потекли,

То Мавров показались

На море корабли.

Республика к защите

Набатом всех зовет;

Галера за галерой

Под знаком Льва плывет.

Кругом краснеют волны,

Потоком льется кровь,

Враги то отступают,

То подплывают вновь.

«Венеция! Сан-Марко!»

Несется славный клич,

Неверным над Царицей

Победы не достичь!

Сильна ее держава

Владычицы морей,

Ни Генуа <sic>, ни Турки

Не могут спорить с ней.

Бег времени стремится

Вперед, движенья полн

Венеция уснула

Под шум зеленых волн.

Молчат дворцы немые,

Нет в гавани галер,

И будит тишь каналов

Лишь песней гондольер.

Да гордо возвышаясь,

Сан-Марко все стоит,

И в море зорким оком

По-прежнему глядит.

Венеция

1.

Город чудный, город странный

Спит до утренней зари,

Тут и там во мгле туманной

Чуть мерцают фонари.

Всюду говор смолк веселый,

Тишь сменила шум дневной,

Дремлют чудные гондолы,

Словно птицы над волной.

И стоят, как привиденья,

Дней минувших мертвецы,

Чуть белея в отдаленье,

Над каналами дворцы.

Я гляжу на них, и, мнится,

Оживает тишина,

Будто прошлое мне снится,

Ночь виденьями полна.

Слышен тихий скрип балкона,

Шелест… шепот над водой —

Это с Мавром Дездемона

Снова шепчет в час ночной.

Вот, как луч мелькая лунный,

Тень неясная встает,

И аккорд доносит струнный

Ветра легкого полет.

Крик ревнивый, всплеск канала,

Всколыхнулася волна,

И, замолкнув, застонала

Прозвеневшая струна.

И опять передо мною,

И безлюдна и мертва,

Спит, окутанная мглою,

Адриатики вдова.

2.

От былых побед усталый,

Словно присмирев,

Смотрит в мутные каналы

Окрыленный лев.

Он своей блестящей славы

Время пережил,

Не вернуть былой забавы

И угасших сил.

Уж ему набегом боле

Не грозит сосед,

Нет врагов на бранном поле,

Но и нет побед.

И застыл он бесполезный,

Тихой грусти полн,

Опустив свой взгляд железный

В глубь зеленых волн.

Василий Комаровский

Je montai l’escalier d’un pas lourd et pesant.

Théophile Gautier

«Пылают лестницы и мраморы нагреты…»

Пылают лестницы и мраморы нагреты,

Но в церковь и дворец иди, где Тинторетты

С багровым золотом мешают желтый лак

И сизым ладаном напитан полумрак.

Там в нише расцвела хрустальная долина

И с книгой, на скале, Мария Магдалина.

Лучи Спасителя и стол стеклянных блюд.

Несут белеющее тело, ждет верблюд:

Разрушила гроза последнюю преграду,

Язычники бегут от бури в колоннаду

И блеск магический небесного огня

Зияет в воздухе насыщенного дня.

1912 г.

Мария Комиссарова

Венеция

Чем меня Венеция встречала?

Плеском волн

И взмахами весла.

На волнах как на руках качала,

И по узким улочкам вела,

И по переулочкам, как щели…

Чем еще? —

Улыбками друзей,

Что сказать по-русски не умели

Те слова, что мне всего нужней.

А еще она меня встречала

Праздничной, как сказка, пестротой,

Алый парус в море высылала,

Возводила купол золотой,

Раскрывала книгу доброй славы,

Где что ни страница —

Чудеса.

Лев шагал навстречу златоглавый,

Разбудив столетий голоса.

Всю тебя

С твоею далью дальней,

Поселю я в памяти своей:

Все огни гондол твоих печальных,

Все рукопожатия друзей,

Все созвучья линий,

Тени,

Света,

Красок, что не встретятся нигде —

Всё, что ты явила на рассвете,

Как в волшебном зеркале,

В воде.

1962 г.

Александр Кондратьев

Венеция (из путевого альбома)

Воды канала светло-зеленые

В сладкой истоме и лени

Нежно целуют, словно влюбленные,

Старых палаццо ступени.

Солнце… Гондолы скользят, как видения.

Струйки беззвучные блещут.

Темных, старинных дворцов отражения

В зеркале светлом трепещут…

Наталья Кончаловская

Стеклодувы в Мурано

Он резал стекло, этот мастер,

как тесто иль глину,

расплавленный, огненный шар

превращая в кувшин.

Пунцовые змейки-обрезки

ложились у ног, извиваясь,

тускнея, меняя цвета

и в стеклянный грильяж превращаясь.

А мы, обступив стеклодува,

за ним наблюдали,

немым восхищеньем его мастерство одобряя.

И несколько пар

недоверчивых глаз наблюдали

за каждым движением нашим,

за каждым подарком,

что мы привезли из России

муранским рабочим – потомкам

великих искусников в деле стекольном.

Потомкам умельцев, артистов,

что знали секрет, – их за это

хозяин Мурано приковывал

цепью навечно…

А ныне потомки умельцев, украдкой,

для русских туристов

отлили конька.

И глядели мы все в удивленье,

как мастер щипцами вытягивал

красные ножки лошадке,

и хвост закрутил ей игриво,

и гриву, и ушки у ней на макушке

поставил торчком…

Лошадка остыла. Из красной

она превратилась в прозрачную,

бледную, хрупкую – вся на ладони!..

Но в этой игрушке стеклянной

остались дыханье и отблеск

священного пламени дружбы,

что сплавит любые породы,

как пламя печей стеклодувных.

Пьяцетта

На площади Сан Марко белый лев,

взобравшись на колонну, озирает

лазурь лагуны, зыблющейся вечно,

и черные, печальные, как скрипки,

гондолы у расцвеченных шестов.

И каменное кружево палаццо,

и бусами увешанных торговцев,

и мост, изогнутый над водяным проулком,

и онемевших в изумленье – нас.

Пьяцетта – площадь – зал без потолка.

И в зале том сокровище хранится —

оправленная в золото мозаика,

Венеции и Византии чудо —

собор святого Марка.

А вокруг живет народ.

Шаги по плитам гулки,

и смех, и быстрый говор итальянцев,

и жесты, подкрепляющие речь.

Стоят красиво, движутся красиво,

красивы жесты, голоса и лица.

И голуби на площади Сан Марко

шныряют меж людьми, выпрашивая зерен.

За полдень час восьмой.

На розовой, на стройной Кампанилле

ударил колокол. И, крыльями шурша

взметнулись голуби на крыши,

в ниши и завитки колонн.

А белый голубь,

взлетев, уселся вдруг

над пастью льва, с торчащими усами.

Спокойно чистить перышки он стал,

доверив символ мира – льву из камня.

Лестница Гигантов

Вошли во двор Палаццо Дожей,

к подножью Лестницы Гигантов.

Задрали головы – глядим

на двух античных обнаженных,

что вход в палаццо стерегут.

А под палаццо тыщу лет

вода лагуны плещет в сваи

и голубым смеется смехом,

резьбу на камне отразив,

в рябой улыбке исказив.

Там, под палаццо, были тюрьмы,

где заключенные сгнивали

в мохнатой плесени и слизи

холодных, каменных мешков.

А над палаццо тыщу лет

трепещет голубая дымка,

и сквозь нее, беспечно, дерзко

в свинцовой крыше отражаясь,

смеется солнце в ясный день.

Под крышей тоже были тюрьмы,

те тюрьмы назывались –  «пьомби»[569].

Свинцовой крышей раскаленной,

что день и ночь не остывали,

сжигали в пьомби заключенных,

им солнце распаляло мозг.

А в середине жили дожи —

зимой – в тепле, а прохладе – летом:

любуясь живописью дивной,

ступая по коврам бесценным,

из окон глядя на лагуну

и слушая лазурный смех.

Вернемся к лестнице.

Когда-то на этой мраморной площадке,

меж мраморных гигантов стоя,

избранники венчались – дожи,

республике венецианской

давая верности обет.

Потом спускались вниз, к лагуне,

чтоб в голубые волны бросить

в честь обручения с царицей —

с Венецией – свое кольцо.

Ей все они служили верно.

С почетом их изображенья

венецианки помещали

под потолком, в парадном зале

Палаццо Дожей – там они.

И лишь один из тех портретов

завешен пыльной тканью черной.

То изменивший дож Фальеро.

Давно забылась бы измена

и распылилась бы в веках,

когда б не черная завеса.

Зловеще всем напоминает

она, что Марино Фальеро

один из всей плеяды дожей

попрал закон республиканцев,

сам посягнувши на престол…

Он был за это обезглавлен

на белой мраморной площадке,

меж двух гигантов обнаженных,

где венчан был тиарой дожа.

И голова его седая,

обрызгав мрамор темной кровью,

кружась, катилась по ступеням

и, мертвый взгляд уставя в небо,

легла на каменные плиты

сюда… Где мы стоим сейчас…

Юрий Кос

Венеция

М. И. Травчетову

Как сладко вспоминать в безжизненных стенах,

В объятьях скучного, немого заключенья,

Венеция, твой пышный, твой волшебный прах,

Твои дворцы, напевы и волненья;

Вновь унестись к тебе скорбящею мечтой,

Вновь чувствовать тебя так близко пред собою,

Быть полоненным вновь твоею красотой

И с нею слиться грустною душою.

Вот ночь, благая ночь так тихо низошла;

Дворцы загадочны; как призраки гондолы;

Безмолвен легкий всплеск послушного весла;

Волшебны звуки дальней баркаролы…

И замолчала песнь… и снова тишина…

На безграничном небе звездное свеченье;

В водах струящихся колеблется луна

И фонарей змеятся отраженья…

Прекрасный, чудный миг! Загадочен, как сон,

Его живой восторг, святой и углубленный,

И кажется, что я случайно занесен

В надзвездный мир, в эфире затаенный.

Ни злобы, ни вражды. На сердце, как весной

Проснулись и цветут мечтательные розы, —

И тает, как мираж неволя предо мной

В живых волнах зовущей душу грезы.

Александра Костомарова

Путешествие в Венецию в 1895 г

Стихает вечер ясный.

Мелких сосен ряд

Давно узором путь каймят,

И желтенький песок прекрасный

Не даром мимо промелькнет,

То детских игр милый гнет.

Вот на полях маис растет,

И солнце жаркое печет.

Но не тревожь того, что было.

За днями многое уплыло,

Или оставило свой след,

Который скажет Божий Свет.

На дне морском амуры пляшут.

Ах! что-то волны нам расскажут.

Они нас в город привезли,

Потом в костюмчик облекли

Для погружения в теплом море,

Где босиком гуляют на просторе.

Под солнцем юга дивный сад

Шлет благовонный аромат.

Искусство здесь нашло приют:

Скульптура, живопись вас ждут.

Но звуки музыки нежней

Передают нам южных мир страстей.

Мандолины звук блестящий,

Голос душевно-простой,

Все – как гимн настоящий

Души непритворно живой.

Оттенки желаний земных

Найдут выразителей в них.

Догаресса

И красива, и слышна

В сердце каждая струна.

Убаюкана волной,

Звезд не чует над собой,

Мы в Божественном плену,

Где любовь всегда живет.

Все знакомо лишь Ему.

Посторонний не поймет,

Так любви предел не нам

Полагать, стремясь к мечтам.

Старый дож с своей женой

Едут мирно; над волной

Тихо гондола скользит,

Открывая чудный вид

На дворцы и на мосты,

На прибрежные сады.

Догаресса – молода

И красива, и стройна.

Щеки матово-бледны.

Брови тонко сведены.

Очи весело глядят

И таинственно манят.

Взгляд спокойный их, как сталь,

Знает страсти пылкой даль.

Губы тонки и одни

Вашу страсть могли вспугнуть

Или ласкою вернуть

Восхитительные дни.

Константин Краевский

В Венеции

Гаснут в море последние отблески дня,

засыпают-мечтают лагуны —

и рождается грусть. Колебаясь, звеня,

робко плачут далекие струны.

Мы плывем, мы плывем в находящую ночь,

в глубину, где сполохи заката

спорят с зыбкой волной, что сбегает к ним прочь,

пенным блеском прибоя объята.

Гаснет в море последний закатный пожар,

загораются звезды – лампады

и слышнее, слышнее напевы гитар

и смелее мотив серенады.

Выплыл месяц, в безоблачном небе повис,

над огнями далекого мола,

глубже в волны уходит «пьяцетты» карниз.

Колыхается сонно гондола.

Пусть чутка тишина, – любопытна волна.

Взгляд чужой на себе не лови —

гондольеру скучна и любовь и луна.

Ночь для нас, для тебя – для любви.

Мы плывем, мы плывем мимо сонных лагун,

мимо Лидо, на море, туда,

где пенится в прибое серебряных рун

всплеском волн – седая гряда.

Далеко-далеко, где певучих огней,

в тихой ночи чуть слышно звенят, —

там, вдали под гирляндой цветных фонарей

отголоски гитар-серенад.

Венеция, 1910 г.

Александр Красносельский

Сан-Марко

Луна на небе бледно-лиловатом

Повисла точно праздничный фонарь…

Чудесный силуэт Сан-Марко – мой алтарь;

Молюсь – раздавленный, ничтожный жалкий атом.

И чужд я воркотне и трепетам пернатым,

Журчащим голосам и шелесту гитар…

Взношусь к ажурам сребротканых чар,

К фронтонам, башням, статуям крылатым.

Кто из камней и бронз сумел создать сонет, —

Сплел вычуры колонн, тимпанов, капителей

Со вздохами виол и всплеском кастаньет?

Кого глаза восторгом не блестели,

Впивая радугу осуществленных грез,

Где гений красоту превыше звезд вознес?

Дмитрий Крачковский

Венеция

Простора шумного сверкающей пьяцетты

Милее улиц мне забытых тишина.

В них столько прелести! – и вновь покорена

Их лаской тихою печаль души поэта.

Их тень зовет меня, и в мягком полусвете

По плитам скошенным и узким ступеням

Иду, иду вперед, куда? – не знаю сам,

И радость тихая звучит в моем ответе.

Вот улица одна окончилась. Подъем

На стройный мост. Минутный свет кругом;

Внизу – зеленых вод канала плеск печальный.

Один… И в тишине так ласково звенит

И этот тихий плеск о дремлющий гранит,

И монотонный крик гребцов гондолы дальней.

«Для ваз, тончайших ваз чудесного Челлини…»

Для ваз, тончайших ваз чудесного Челлини,

Венчавших славою печаль его чела,

Сама Италия с улыбкою дала

Живую красоту своих волшебных линий:

Изгиб стены, рисунок стройных пиний,

Неясный силуэт забытого дворца

И трепетный узор садов, где без конца

Горит орнамент роз, азалий и глициний.

Ему подарены, и в блеске ваз живут

От Комо – аметист, от Капри – изумруд,

А пурпурный закат на зеркале Канала,

На rio спутанных Венеции моей —

В изгибах легких ваз, среди других камней

Горит созвучием рубина и опала.

«Асимметрия окон во дворце…»

Асимметрия окон во дворце

Венецианских дожей, искаженье

Пропорций тел у Греко, на лице

Возлюбленной – гримаса наслажденья;

Челиниевский бронзовый Персей

В зеленоватой плесени патины,

Засилье лебеды в густом овсе,

Пруд, удушенный бархатистой тиной;

Античный торс с отбитою рукой,

Рыбачий парус с пестрою заплатой,

Осенней ночью век кончая свой —

Звезда, срывающаяся куда-то…

Всё это чья-то, в сущности, беда,

Изъян, порок, увечье, гибель, тленье…

Но всматриваемся мы в них всегда

С каким-то тайным восхищеньем!

1968 г.

«Те очень нежные слова…»

Те очень нежные слова,

Что ты когда-то мне сказала,

Не все, а иногда едва

Скупая память удержала.

Их было много. Столько есть

На площади Святого Марка

Ленивых горлиц, и не счесть

Участниц этого подарка.

Вот так же не пересказать

И не запомнить без ошибки

То, что успела ты сказать

Сквозь смех, сквозь слезы, сквозь улыбки.

И все-таки порой еще

Меня твой голос догоняет,

Венецианской на плечо

Внезапно горлицей взлетает.

И слышу снова, что едва

Еще возможным мне казалось,

Те очень нежные слова,

Что ты когда-то мне сказала.

Кристина Кроткова

В Венеции

Мечтам не отогнать видений хор

В Венеции. Здесь улочки все те же.

На них в средневековый сумрак прежде

Мадонны белокурой падал взор.

Свидетель давнего в палаццо Дожей двор,

Где прошлое ползет травой из трещин.

Как странно жжет, встречаемый все реже,

Под черным веером печальный взор.

На влажный мрамор пала тень-монах

Под издавна ветшавшей позолотой.

Чуть спотыкаясь в медленных волнах,

Гондола около колышет воды.

Былые образы в опять ожившем чувстве

Возводят жизнь в таинственном искусстве.

Ночь в Венеции

Тревожат волны лунные лагуны,

В слепые окна бьет голубизна.

Играя парусом уснувшей шхуны,

Остаток ночи жадно пьет весна.

Угадывая будущего гунна

И метя перекрестки и мосты,

Срываясь вниз из‐за перил чугунных,

Скрывался ветер вдаль из темноты.

И облаков седеющие руна

Развеиваются на высотах,

И плавятся разбившиеся луны

На черных неустойчивых волнах.

И, слыша ветра рвущиеся струны,

Глушит ночной прохожий звонкий шаг,

Не видя над собою рог Фортуны,

С карниза счастье сыплющей во мрак.

На воды замутившейся лагуны

Предутренняя льнет голубизна.

Стучат в порту разбуженные шхуны,

Встает морская сонная весна.

Михаил Кузмин

Новый Ролла (неоконченный роман в отрывках) (фрагмент)

I ГЛАВА

ВЕНЕЦИЯ

1.

Ты помнишь комнату и свечи,

Открытое окно,

И песню на воде далече,

И светлое вино?

Ты помнишь первой встречи трепет,

Пожатье робких рук,

Неловких слов несмелый лепет

И взгляд безмолвных мук?

Навес мостов в дали каналов,

Желтеющий залив,

Зарю туманнее опалов

И строгих губ извив?

Вечерний ветер, вея мерно,

Змеил зеркальность вод,

И Веспер выплывает верно

На влажный небосвод.

2.

О поцелуй, божественный подарок,

Кто изобрел тебя – великим был.

Будь холоден, жесток, печален, жарок, —

Любви не знал, кто про тебя забыл!

Но слаще всех минут в сей жизни краткой

Твой поцелуй, похищенный украдкой.

Кем ты была: Дездемоной, Розиной,

Когда ты в зал блистающий вошла?

А я стоял за мраморной корзиной,

Не смея глаз свести с того чела.

Казалось, музыка с уст сладких не слетела!

Улыбкой, поступью ты молча пела.

Была ль та песня о печальной иве,

Туманной Англии глухой ручей,

Иль ты письмо писала Альмавиве,

От опекунских скрытая очей?

Какие небеса ты отражала?

Но в сердце мне любви вонзилось жало.

Всё вдруг померкло, люстр блестящих свечи,

Дымясь, угасли пред твоим лицом,

Красавиц гордых мраморные плечи

Затменным отодвинулись кольцом.

И вся толпа, вздыхая, замолчала,

Моей любви приветствуя начало.

3.

По струнам лунного тумана

Любви напев летит.

Опять, опять открылась рана,

Душа горит.

В сияньи мутном томно тает

Призывно-нежный звук.

Нет, тот не любит, кто не знает

Ревнивых мук!

Колдует песня крепким кругом,

Моей любви полна.

Ревную я тебя к подругам,

Будь ты одна.

Душа моя полна тревоги

И рвется пополам.

Ревную к камням на дороге

И к зеркалам.

Ревную к ветру, снам, к прохожим

И к душной темноте,

Ко вздохам, на мои похожим,

К самой тебе.

4.

Собор был темен и печален

При свете стекол расписных,

И с шепотом исповедален

Мешался шум шагов глухих.

Ты опустилась на колени,

Пред алтарем простерлась ниц.

О, как забыть мне эти тени

Полуопущенных ресниц!

Незрим тобой, я удалился,

На площадь выйдя, как слепой,

А с хоров сладостно струился

Напев забытый и родной.

Скорей заставьте окна ставней,

Скорей спустите жалюзи!

О друг давнишний и недавний,

Разгул, мне в сердце нож вонзи!

5.

Нос твой вздернут, губы свежи,

О, целуй меня пореже,

Крепче, крепче прижимай,

Обнимай, ах, обнимай!

А та, любимая…

Пусть твои помяты груди,

Что для нас, что скажут люди!?

Слов пустых не прибирай,

Что нам небо, что нам рай!

А та, любимая…

Вижу, знаю эти пятна…

Смерть несешь мне? презанятно!

Скинь скорей смешной наряд,

Лей мне в жилы, лей твой яд!

А та, любимая…

6.

Лишь прощаясь, ты меня поцеловала

И сказала мне: «Теперь прощай навек!»

О, под век твоих надежное забрало

Ни один не мог проникнуть человек.

Светел образ твой, но что за ним таится?

Рай нам снится за небесной синевой.

Если твой я весь, простится, о, простится,

Что когда-то я не знал, что весь я твой.

Вот душа моя ужалена загадкой,

И не знаю я, любим иль не любим,

Но одним копьем, одной стрелою сладкой

Мы, пронзенные, любви принадлежим.

Лишь одно узнал, что ты поцеловала

И сказала мне: «Теперь прощай навек».

Но под век твоих надежное забрало

Ни один не мог проникнуть человек.

7. Письмо

Я тронута письмом, что вы прислали,

Печали голос так понятен в нем,

Огнем любви те строки трепетали.

О, если б ваша ночь вновь стала днем!

Вы пишете, что снова власть разгула,

Как дуло пистолета, метит в Вас,

Чтоб в час ужасный к вам я протянула

Улыбку кротких и прохладных глаз.

Вы обманулись званием доступным,

Преступным было бы ответить «да».

Когда объяты вы тем ядом трупным,

Молюсь за вас сильнее, чем всегда.

Я скрыть могу, но вот я не скрываю:

Страдаю не любя, но не люблю,

Внемлю мольбам, но их не понимаю,

Пусть судит Бог, когда я вас гублю.

Вам недостаточно того, я вижу

(Обижу ль вас, я не могу решить).

Просить не стану, тем себя обижу,

Но в ваших мыслях я б хотела жить.

В моей пустыне было бы отрадой

Оградой вам служить на злом пути.

Найти звезду так сладостно, так надо,

Что я не смею вам сказать: «Прости».

8.

В ранний утра час покидал я землю,

Где любовь моя не нашла награды,

Шуму волн морских равнодушно внемлю,

Парус направлен!

Твой последний взгляд, он сильней ограды,

Твой последний взгляд, он прочней кольчуги,

Пусть встают теперь на пути преграды,

Пусть я отравлен!

Вот иду от вас, дорогие други,

Ваших игр, забав соучастник давний;

Вдаль влекут меня неудержно дуги

Радуг обетных.

Знаю, видел я, что за плотной ставней

Взор ее следил, затуманен дремой,

Но тоска моя, ах, не обрела в ней

Взоров ответных.

О, прощай навек! кораблем влекомый,

Уезжаю я, беглеца печальней,

Песне я внемлю, так давно знакомой,

Милое море!

Что я встречу там, за лазурью дальней:

Гроб ли я найду иль ключи от рая?

Что мне даст судьба своей наковальней,

Счастье иль горе?

III ГЛАВА

ОПЯТЬ ВЕНЕЦИЯ

1.

Лишь здесь душой могу согреться я,

Здесь пристань жизни кочевой:

Приветствую тебя, Венеция,

Опять я твой, надолго твой!

Забыть услады края жаркого

Душе признательной легко ль?

Но ты, о колокольня Маркова,

Залечишь скоро злую боль!

Пройдут, как тени, дни страдания,

Взлетит, как сокол, новый день!

Целую вас, родные здания,

Простор лагун, каналов тень.

Вот дом и герб мой: над лужайкою

Вознесся темный кипарис, —

Сегодня полною хозяйкою

Войдет в тот дом моя Фотис.

Привыкнет робою тяжелою

Смирять походки вольный бег.

Влекомы траурной гондолою,

Забудем ночью дальний брег.

Как воздух полн морскими травами!

Луна взошла на свой зенит,

А даль старинными октавами,

Что Тассо пел еще, звенит.

Когда ж, от ласк устал, я падаю

И сон махнет тебе крылом,

Зачем будить нас серенадою,

Зачем нам помнить о былом?

Здесь каждый день нам будет праздником,

Печаль отгоним рядом шлюз,

С амуром, радостным проказником,

Тройной мы заключим союз!

Св<ятой> Марко

Морское марево,

Золотое зарево,

Крась жарко

Узор глыб!

Святой Марко,

Святой Марко,

Пошли рыб!

Венеция

Обезьяна распростерла

Побрякушку над Ридотто,

Кристалличной сонатиной

Стонет дьявол из Казотта.

Синьорина, что случилось?

Отчего вы так надуты?

Рассмешитесь: словно гуси,

Выступают две бауты.

Надушенные сонеты,

Мадригалы, триолеты,

Как из рога изобилья

Упадут к ногам Нинеты…

А Нинета в треуголке,

С вырезным, лимонным лифом, —

Обещая и лукавя,

Смотрит выдуманным мифом.

Словно Тьеполо расплавил

Теплым облаком атласы…

На террасе Клеопатры

Золотеют ананасы.

Кофей стынет, тонкий месяц

В небе лодочкой ныряет,

Под стрекозьи серенады

Сердце легкое зевает.

Треск цехинов, смех проезжих,

Трепет свечки нагоревшей.

Не бренча стряхает полночь

Блестки с шали надоевшей.

Молоточки бьют часочки…

Нина – розочка, не роза…

И секретно, и любовно

Тараторит Чимароза.

Сны

– Спишь ли? – Сплю; а ты? – Молчи!

– Что там видно с каланчи?

– Византийская парча

Ниспадает со плеча.

– Слышишь? – Сквозь густую лень

Звонко белый ржет олень.

И зелена, и вольна,

Мнет волокна льна волна!

– Видишь? – вижу: вымпела

Нам мадонна привела.

Корабли, корабли

Из далекой из земли!

На высокое крыльцо

Покажи свое лицо.

Чтоб сподобиться венца,

Удостоиться конца,

Золотое брось кольцо.

Венецианская Луна

Вожделенья полнолуний,

Дездемонина светлица…

И протяжно, и влюбленно

Дух лимонный вдоль лагун…

Заигралась зеркалами

Полусонная царевна,

Лунных зайчиков пускает

На зардевшее стекло.

Словно Дáндоло, я славен

Под навесом погребальным.

О, лазоревые плечи!

О, лаванда в волосах!

Не смеемся, только дышим,

Обнимаем да целуем…

Каждый лодочник у лодки

В эту ночь –  Эндимион.

1921

Иван Кукарников

Серенада

из старых венецианских песен

Догоресса <sic> молодая,

Спит Венеция седая —

Выйди поскорей!

Здесь я, у дверей.

Длинный плащ да ночь немая

Скроют нас. О, дорогая,

Выйди поскорей!

Здесь я, у дверей.

Под плащем есть нож как жало,

А у ночи глубь канала —

Выйди поскорей!

Здесь я, у дверей.

Утро вместе нас разбудит,

А за утром будь, что будет…

Выйди поскорей!

Здесь я, у дверей.

Александр Кушнер

Венеция

Венеция, когда ты так блестишь,

Как будто я тебя и вправду вижу,

И дохлую в твоем канале мышь,

И статую, упрятанную в нишу, —

Мне кажется, во дворик захожу.

Свисает с галереи коврик. Лето.

Стоит монах. К второму этажу

С тряпьем веревку поднял Каналетто.

Нет, Тютчев это мне тебя напел,

Наплел. Нет, это Блок тебя навеял.

Нет, это сам я фильм такой смотрел:

Француз вояж в Италию затеял,

Дурак-француз, в двубортном пиджачке.

Плеск голубей. Собор Святого Марка.

О, как светло! Крутись на каблучке.

О, как светло, о, смилуйся, как ярко!

Лидия Лебедева

Венеция

Мне снился чудный сон… Над гладью вод царила

Мечта –  Венеция, поэта идеал…

Гондолы траурной тень призрачно скользила,

И в нежных сумерках храм золотой сиял.

Вокруг него дворцы безмолвно утопали

В неугасаемых, ликующих лучах…

Потоки музыки над площадью дрожали,

Росли, могучие… терялись в небесах!..

Чу! голос прозвучал… Поет, не умолкая,

Зовет в надзвездный край, про идеал поет —

Сулит восторги он, сулит блаженство рая

В стране, где рай земной нас неизменно ждет;

Где камни говорят о славе невозвратной;

Где сказкой кажется весь жизненный обман;

Поэзия горит зарею незакатной;

Где сном бессмертных спят Канова, Тициан;

Где ночь-волшебница над сонною водою

И над царицей вод торжественно плывет…

Укутан гордый лев прозрачной синевою,

Он в прошлое глядит, он в даль времен зовет!..

…………………………………………………………………..

…………………………………………………………………..

Ты можешь воскресить усталого душою,

Навек приворожить того, кто рвется в даль,

Венеция! Сияй и властвуй красотою —

О, Идеал, вернись… Torni, bel Ideal!..

Борис Лейтин

Весна

Весна. И голуби воркуют жарко.

Венеция приснилась в Соловках.

Венеция. Сверкающий Сан-Марко.

Видения, застывшие в веках.

Но синь небес так трогательно марка —

Взгляни: уже пятнится, в облаках.

Какой безумец –  Данте ли, Петрарка

Расцвет, любовь размерит здесь в строках.

Нет! Лишь на миг мечте поэта просто,

Игрой пленившись нежной голубей,

Взнестись в лазурь, что выше, голубей,

Забыть дыханье жгучее норд-оста.

Чу! Севера пронзительный язык —

То будит к жизни чайки резкий вскрик.

Владимир Лехно

Венеция

Кто ж не писал о Марке дивном

И о таинственных дворцах Дожей?

Возможно ль передать словами,

Что будет вечно жить в душе моей!..

Стоял в немом я созерцаньи,

Подавленный всей древней красотой…

Прискорбно видеть храм священный

Соседом с инквизиторской тюрьмой.

Склеп человеческих страданий,

Как прошлое, забыт уж навсегда;

А над измученной страною

Взошла свободы яркая звезда!

Иду по площади широкой.

Вот стая голубей летит ко мне:

Уселись на руки, воркуя. —

Свободу сознают они вполне!..

Скользит гондола по каналу;

В ней «он», «она» и черный гондольер…

Она прекрасна, как Венера;

Он словно –  Аполлон из Бельведер…

Уста порою их сливались;

Но взгляд был у обоих не живой.

Как будто кто мешал их счастью,

В их светской жизни скучной и пустой.

А дальше – узкие каналы;

Над ними арками висят мосты.

Здесь мрачно, сыро и пустынно,

Лишь на балконах яркие цветы.

Под звон гитар и звуки пенья,

Уходит солнце от людских страстей.

Засеребрился диск на небе,

Как спутник всех таинственных ночей.

Кто ж любит красоту природы,

Тот в сумерках, когда спадает зной,

Помчится птицей на гондоле

Искать уединенья и покой.

И на заливе, близ утеса,

Откуда вся Венеция видна,

Слетят, как призрак, чары-грезы,

И будет убаюкивать волна,

И, опьянев от чар волшебных,

В немом забытьи я назад плыву,

Обвеянный покоем неги…

Казалось, жил во сне – не на яву!..

Оскар Лещинский

Венеция

По каналам

Бледно-алым

Я движением усталым

Направляю лодку в море

К лиловатым островам…

Замок Дожей

Непохожий

На дворцы, что знал прохожий,

Промелькнул подобный тонким

И воздушным кружевам.

Желто-синий

Город линий —

Храм Джиовани Беллини,

Храм великого Беллини

Серебристого творца.

По каналам

Бледно-алым

Я с желанием усталым,

Наслаждаясь ровным бегом,

Плыл и плыл бы без конца.

Магда Ливен

Баркаролла

Не мешай, не буди, я так сладко спала…

На гондоле вдвоем уплывали они,

и светился закат, и гондола плыла,

и в Риальто зажглись золотые огни.

Он был молод и смел; из-под темных бровей

его взор полный неги и страсти пылал;

на берете сверкал драгоценный камей,

и блестел в полутьме изумрудный кинжал.

Отливались в ее волосах жемчуга,

ниспадали на лоб волны светлых волос.

Догорающий день золотил берега,

за гондолой плыло ожерелье из роз.

И скользило весло, и молчали они…

Ароматная ночь до зари их ждала…

Сквозь весенний туман отдалялись огни…

Не буди, не мешай, я так сладко спала.

Константин Липскеров

Воришка

Под мостом прощальных вздохов

Иностранец завздыхал.

За собой следил он плохо,

Кошелек его я взял.

Видя чудные картины,

Для чего вздыхать о том?

Вот теперь не без причины

Он вздыхает под мостом.

Венеция

Ты, Венеция прекрасная,

Всем отрада мореходам.

О моя лагуна ясная,

Золотая тишина.

Адриатика лазурная

Принесла тебя народам,

И дворцы твои безбурная

Повторила глубина.

Дни людские здесь гондолами

Проплывают в зыбкой пляске.

Тут заботы невеселые

Забывают по годам.

Пью беспечности отраву я,

Город шутки, город маски.

Не в тебе ль звенят лукавые

Все развязки легких драм.

Венеция

Венеция, Венеция,

Лазурных вод венец.

Проникнул, наконец, и я

В твой мраморный ларец.

Как легкие долматики

Раздолье облаков.

Над пеной Адриатики

Царица городов

Стоит и улыбается

Веселием полна,

Здесь нежно колыхается

Певучая волна.

Здесь легкими гондолами

Плывут людские дни,

И встречами веселыми

Исполнены они.

Здесь мореходу дальнему

Все радостно кругом,

Изгнаннику опальному

Родной найдется дом.

Венеция, Венеция,

Лазурных вод венец.

Проникнул наконец и я

В твой мраморный ларец.

Здесь все летят за масками,

Здесь даже лев крылат,

Здесь легкими развязками,

Трагедии звенят.

Венеция, Венеция,

Лазурных вод венец.

Проникнул, наконец, и я

В твой мраморный ларец.

Серенада о Луне

Золотая гондола всплывает

В бездорожье сапфирной волны.

Этот свет в пенах облака тает, тает

Венецианской луны.

Это ночь к облакам поднимает

Наши сны

В синей глуби ночной тишины.

Все что днями томит многозвонно,

Все что трудно тебе превозмочь,

Все смывает спокойно и сонно, сонно

Венецианская ночь.

Все заботы твои неуклонно

Канут прочь,

Все отступят волнения прочь.

Если губы прелестные лгали,

Если очи играли тобой —

Унесутся все горести в дали, в дали

Венецианской волной.

Хочет милая в лунном канале

Плыть с тобой,

Плыть с тобой в этой тьме голубой.

Марк Лисянский

Венеция

Рим – вечный город, – говорим,

И тут добавить нечего.

О, Рим, конечно, это Рим,

Но мне милей Венеция.

Ее морская синева

В любом окне колышется,

И чуть кружится голова,

И облегченно дышится.

Горят созвездия цветов

Кострами ярко-алыми.

Сплелись четыреста мостов,

Как руки, над каналами.

И острова в ее простор

Непринужденно вписаны,

И улочка лишь коридор,

Ведущий прямо к пристани.

Со всех сторон дома-дворцы

Над самою лагуною,

Спят в храмах папы и творцы

Под тяжестью чугунною.

В лихой тельняшке гондольер

Одним веслом орудует,

Он курс науки одолел

За этим вот орудием.

И без руля и без ветрил

Ведет гондолу черную…

Он к мачте розу прикрепил,

С любовью обрученную.

Отбрасывают фонари

Свой желтый свет таинственный.

И он не гаснет до зари

На площади единственной.

И постарев, и одряхлев,

Под лунною ковригою

Венеции крылатый лев

Стоит с открытой книгою.

Над темно-мраморной водой

Несет собор прославленный

Равновеликий крест святой,

Ночной звездой расплавленный.

Здесь отвоеван рай земной

Людьми у моря светлого,

И море в берег бьет волной,

Им не прощает этого.

Я вижу, как вода кипит

На знаменитой площади

И падают с граненых плит

И ангелы, и лошади.

Темнеет зарево зари,

Как будто небо в проруби,

И не воркуют сизари,

А стоном стонут голуби.

Я вижу, как за домом дом

Влечет на дно инерция

И оседает с каждым днем

Великая Венеция.

Я слышу сквозь церковный звон,

Сквозь влажный сумрак полночи

Ее тысячелетний стон,

Ее мольбу о помощи.

– О люди! – слышу зов земли, —

Одной судьбой мы связаны.

Когда-то гуси Рим спасли,

А вы меня – обязаны!

На площади Святого Марка

В лучах готическая арка,

Колонны в мраморном строю.

На площади Святого Марка

Я – грешный Марк – в толпе стою.

Собор уходит в сумрак ранний

Над средиземною водой,

И столики, как в ресторане,

Стоят на площади святой.

Поет толпа, играют скрипки,

Вокруг зевак полным-полно.

Венецианские улыбки,

Венецианское вино.

У стен дворца, где только дожи

Священнодействовать могли,

Мы дружно хлопаем в ладоши

В такт песне нашенской земли.

Сметая пыль тысячелетий,

Сдувая пену облаков.

Переворачивает ветер

Страницы каменных веков.

На башне бьют часы. Суббота

Уже сдает свои права.

А матросня Шестого флота

Горланит пьяные слова.

Звенит на башне век двадцатый,

А под старинный этот свод

Американец фатоватый

Ночную девочку ведет.

Италия!

О, как нелепо

Все это здесь, где над водой

Твое божественное небо

И храм на площади святой!

Николай Лихтерман

Венеция (фантазия)

Сказка-греза: мы в гондоле, —

Гондольер и ты, и я…

Позабыв о горькой доле,

Мчимся к звучной баркаролле.

Ты мне шепчешь: «я твоя»…

Промелькнули пьяцца Марка,

Дожей царственный дворец,

И огней далеких арка

В темноте сверкнула ярко.

Как я счастлив, о Творец!

Зазвучала серенада…

Я люблю, и любишь ты,

А пьянящая рулада,

С дивной мощью водопада, —

Навевает нам мечты…

Вот «Лючия» льется плавно,

Баркароллу заглуша.

Сердцу мило, сердцу славно,

И в влюбленности бесправно

Рвусь обнять тебя, спеша…

27 ноября 1916 г.

Павел Ловинский

Баркаролла

Льются привольные, льются широкие

Звуки страстные лютен над нами.

В море лазурное небо глубокое

Смотрит нежно златыми очами.

В воздухе тихо, прохладно, не жарко,

Плещут плавно о портики волны,

Дремлют колонны священного Марка,

Прошлой славы величия полны.

Медленно, стройно, каналы минуя,

Вся в цветах проплывает гондолла <sic>…

Томный донесся мне звук поцелуя,

И вдали она скрылась у мола.

С песней моею к тебе долетает

Ветерок полный струй ароматных.

Локоном нежно твоим он играет,

Полон звуков любви он невнятных.

Выйди скорее, не мучай томлением,

Жду с надеждой тебя и мольбою!

Зыбь поднялась по каналу, в волненьи

Твой приход ожидая со мною.

Всходит над морем луна золотая,

Светом чудным все вкруг озаряет,

Луч ее нежный к тебе проникая,

С неземной тебя страстью лобзает.

Если бы в месяца луч обратился,

К твоему б я приник изголовью.

В песнях страданья тогда б я излился,

Я б рыдал над моею любовью…

В душу твою я тогда бы проникнул,

И чтоб лед растопить ее хладный,

Солнце на помощь себе бы я кликнул,

Он пришел бы, товарищ мой славный…

Нет, ведь не месяца луч я печальный,

А товарищ мой солнце высоко…

Море зовет меня песней прощальной,

В него верю – оно так глубоко…

Алексей Лозина-Лозинский

В Венеции

I.

Кто молчаливей и скромней

Послушника Джордано?

Он над Писаньем много дней

Не разгибает стана,

Пред юной девой капюшон

Он опускает низко,

Уставу всех вернее он

Блаженного Франциска.

Но ночь… и ряса спала,

Под бархатом камзола

Кинжал хороший скрыт;

В тьме узкого канала

Неслышная гондола

По черни вод скользит.

II.

Несчастна, но горда жена

Богатого сеньора.

Как долго молится она

Под сводами собора!

А дома, на окна гранит

Облокотясь лениво,

По целым дням она молчит,

Одна, грустна, красива…

Но ночь… и ждет гондолы

И ловит каждый лепет

Канала об уступ…

Чьи это баркаролы,

Изящный стан и трепет

Упорных, наглых губ…

Михаил Лопатто

«Две тени мы души одной…»

Две тени мы души одной,

Томим друг друга и тревожим.

Как сумрак твой и хмель и зной

На четкий день мой не похожи!

Мне сладок пестрый порта гул,

Блеск солнца, шорох толп на пьяцце,

И в жизни сдержанный разгул

Люблю я мирно погружаться.

Люблю друзей, мой кабачок,

Прогулки в гондоле на Лидо.

Мне раздвоений чужд клубок,

Где нежность спутана с обидой.

Порою лишь твой мутный срыв

Влечет меня и, очарован,

Над краем острых скал застыв,

Я взглядом к пропасти прикован.

Я жду, что хлынет вот в меня

Весь хаос, вызванный тобою.

Но в свете брежжущего дня

Ты вновь становишься дневною.

И сухо я прощусь с тобой,

Твоим терзаем тайно жалом,

Чтоб долго в гондоле сырой

Скитаться по кривым каналам.

Венеция

О незнакомые салоны,

Куда вас вводят первый раз!

Из всех углов тайком влюбленно

Косится на хозяйку глаз.

Дымится кофе, лампы глухо

Горят меж чашек и гвоздик,

И друг нашептывает в ухо

Чуть переперченный дневник.

Ах, в сердце жизни есть запасы,

Остроты рвутся с языка,

А геммы, кружева, атласы

Кружат мне голову слегка.

Окно раскрыто на каналы,

Дрожит бродячий гондол свет,

И баркароле запоздалой

Гитары вторит жаркий бред.

Чудесно все, что незнакомо,

В любви мы любим узнавать.

И трепет пальцев, жар, истома

Привычкою не могут стать.

Взгляд любопытный не устанет

В чужих глазах искать до дна,

И рот целованный не вянет,

Лишь обновляясь, как луна.

«Голубки Марка, вечер осиян…»

Голубки Марка, вечер осиян,

С кампаной слился робко вальс под аркой.

Ложится солнце в сеть каналов жарко.

Окрай лагуны плоской сиз и рдян.

Насмешница, и ты – голубка Марка.

Все тот же он – задор венециан,

Дворцов линялых плесень, рис, пулярка,

Аббат-атей, родосского стакан,

Голубки Марка.

Но полночь уж. Сгорели без огарка

Гитары, маски, жирный лоск румян,

Вся в пестрых платьях золотая барка.

Стал шалью черной радужный тюльпан.

Но рокот ваш как радостный пеан,

Голубки Марка!

Байрон в Венеции

Кто так надменно, так покорно,

Так упоительно любя,

Сквозь гамму ласк и примирений,

Обид и долгих опьянений,

Тереза, нежный, хищный, вздорный,

Другой кто мог вести тебя?

Где блеск другой, на мой похожий?

Мой хмель и жар, моя любовь

Создали профиль злой камеи,

И эти локоны у шеи,

И мушку в матовости кожи,

И чуть приподнятую бровь.

«Густое черное вино…»

Густое черное вино

Прилило к щекам терпким жаром.

Мне ненавистно казино,

Скитание по ярким барам.

В тебе есть странная черта,

Противочувствий дрожь и сила.

Мучительно вдруг складка рта

Небесный облик исказила.

Пойдем на воздух, ты бледна

От карт и давки, ламп и дыма.

Смотри: лагунная луна

Влияньем древних чар томима.

Лепечет плоско у крыльца

Волна отрады запоздалой,

И хрипло окрики гребца

Несутся в темные каналы.

Мосты горбятся, фонари

Тускнеют, и набухло платье.

Тоскливо тени ждут зари

В угаре хилого зачатья.

Я стал блаженно нем и тих,

И словно растворилось тело,

Волос каштановых твоих

Рука коснуться не посмела.

Яков Лурье

<Пародия> на Гумилева

Меж двух каналов венецианских

На островке стоит дворец,

Реликвий старых, патрицианских

Седой хранитель и отец.

Струится серый свет из окон,

Бросает блики на портреты,

Осветит крест, там, дальше, локон,

Оружье, платье, амулеты…

Тут целый мир изобразил

Наивный мастер примитива,

И я невольно взор вперил

В его сияющее диво.

Здесь каждый штрих понятен, ясен,

Неуловимо прост и мил,

И так спокойно-безучастен,

Что мир в душе моей вселил.

Но есть картины здесь другие,

Что сильно возбуждают страсть:

На них – красавицы нагие,

Которым в рай уж не попасть.

Увидишь – дух замрет в груди,

Как будто взнесся на качели…

Таких пред смертью, впереди,

Едва предвидел Боттичелли…

Почтенный фра Филиппо Липпи,

Благочестивый старый мастер,

Создав задумчивые лики

Мадонн, не знал еще о страсти.

О страсти той, что исказила

Черты красавицы Милана.

Рука художника скользила,

Творя в мистическом тумане.

Мария Ченчи из Милана,

Любя, покончила с тоскою,

Отраву выпив из стакана

С ажурной, тонкою резьбою.

Ее черты еще прекрасны,

Хотя измучены борьбою…

Здесь не глядит уже бесстрастно

Искусство, гордое собою.

Павел Лыжин

Закат Казановы

Октавы

Замок Дукс

I.

20 октября 1797 года

Претит мне этот край и целый свет не мил!

Раскашлялся опять средь вечной книжной пыли.

А все же эту жизнь, как я ее любил,

И бурно, и легко, немногие любили!..

Ах, вырваться, бежать, коль только хватит сил…

Куда? – Не все ль равно: в Париж, в Севилью, в Чили?

Нет, лучше на восток: ex Oriente lux!

Мечта!.. Но где же я? Октябрь… туманы… Дукс!..

II.

Богемские леса и варварские нравы!

Опять в отъезде граф, и снова я один

Средь наглой челяди, не чтящей громкой славы,

Ни подвигов моих высоких, ни седин.

Вечор я вслух читал Торкватовы октавы

И строфы медные божественных терцин,

А слуги фыркали. Мерзавцы! Вот я вас-то!..

Хоть, впрочем, трости жаль. Но со стихами – basta!

III.

И в мрачной сей дыре тянуть остаток дней!

Мошенники кругом, лентяи или сони;

То сцена, то скандал. Комедия, ей-ей,

С утра до вечера, но только не Гольдони.

Сегодня, например, мертвецки пьян лакей,

А повар мне назло испортил макароны.

В хоромах холодно; весь день дымит камин.

Беда, коль мажордом дурак и якобин!

IV.

26 октября

С визитом местный ксендз. Как речь его елейна!

Как ограничен ум! Чтоб черт его побрал!

Ушел, отдавши честь графинчику портвейна…

Ах, сколь мне надоел библиотечный зал,

И глобус, и портрет пожухлый Валленштейна!

Сел в кресла, снял парик и два часа дремал

Под хриплый стук часов с фигуркою Амура.

Нет, право, тяжела мне эта синекура!

V.

Венеция моя! Хоть, правда, я не дож,

Но средь сынов твоих, быть может, не последний:

Вольтер меня ценил, Руссо, Шамфор… и что ж? —

На склоне лет своих, как нищий в богадельне,

Из милости живу, на чучело похож…

Нет, нет: то лишь кошмар иль старческие бредни.

А новый мой роман? – Ведь не дописан он.

Засяду-ка скорей за «Икосамерон».

VI.

1 ноября

Чудовищную весть прочел сейчас в газете:

Мир в Кампо-Формио… Позор! Ну, времена!

Конец Венеции, конец всему на свете…

Иль чашу горестей я не испил до дна?

Иль это все брехня и ложны слухи эти?

Иль мозг мой помутнел? Иль я схожу с ума?

Но путь французских войск следил я по ландкарте…

Нет, видно, это так… Проклятый Буонапарте!

VII.

Снотворный порошок и рюмочка «Клико»;

Почти исчез озноб, в ногах утихли боли,

И смутно грезится: куда-то далеко

Скользнул я сквозь туман в таинственной гондоле

Блаженным призраком, беззвучно и легко,

Без горьких помыслов, без силы и без воли.

Но память дивная, мой вечный гондольер,

Поет, избрав октав чарующий размер.

VIII.

Скользим, скользим, скользим… Однако что же это? —

Как будто бы туман рассеялся, и вот

(Видение иль холст волшебный Каналетто,

Или действительность?) – среди оживших вод

Мой город сказочный: Сан-Марко и Пьяцетта…

И все ликует здесь, и любит, и поет!

Полгода без преград, без званий, без опаски

Справляют Карнавал бесчисленные маски.

IX.

Хрусталь, и зеркала, и теплый свет свечей —

Ридотто! Но сейчас понтировать не стану.

Смешался дивно тут патриций и плебей;

Сменяет менуэт развязную фурлану.

Под маскою глядит маркизом брадобрей;

Сенатор в домино подобен шарлатану.

Монахиня, купец, носильщик, сводня, сбир…

О, сумасбродный мой венецианский мир!

X.

Но не до звуков мне Скарлатти и Тартини;

С лорнетом я стою средь ряженой толпы,

Но бархатом личин, увы, мои богини

Скрывают от меня любимые черты…

Нанетта и Мартон, скажите, где вы ныне?

Где та Лукреция? Где Анриетта та?

Но кто ж там в зеркале? – До ужаса, до боли

Знаком мне тот старик в поношенном камзоле…

XI.

Очнулся. Глупый сон! Пустая дребедень!

Но, право, сам себе несносен я и гадок.

Под нудный шум дождя поднять мне штору лень.

Денечек новый, знать, не будет слишком сладок,

Суля одну тоску, иль острую мигрень,

Иль сердца старого мучительный припадок…

А под моим окном опять уже орет

То графский водовоз, то конюх-санкюлот…

Прага, 10–18 сентября 1958 г.

Константин Льдов

«И мне сверкали вы бывало…»

И мне сверкали вы бывало,

Душе восторженной сродни,

Венецианского канала

Завороженные огни.

Как переброшенная арка

Из светлых снов в мир хмурых слов,

Сиял мне храм святого Марка

Венцами древних куполов.

Угасла пламенная вера,

Умолк аккорд сердечных струн…

Мой стих – как песня гондольера

В туманном сумраке лагун!

Напевы неги и печали —

Псалом заката моего…

Что в нем звучит, поймет едва ли

Мое земное божество.

Сергей Маковский

Венецианские ночи (сонеты)

I.

Всю ночь – о, бред! – в серебролунных залах

Венеции я ворожу, колдун.

И дышит мгла отравленных лагун,

и спят дворцы в решетчатых забралах.

Всю ночь внимаю звук шагов усталых, —

в колодцах улиц камни – как чугун,

и головы отрубленные лун

всплывают вдруг внизу, в пустых каналах.

Иду, шатаясь, нелюдим и дик,

упорной страстью растравляю рану

и заклинаю бедную Диану.

А по стенам, подобен великану,

плащом крылатым закрывая лик,

за мною следом лунный мой двойник.

II.

Ленивый плеск, серебряная тишь,

дома – как сны. И отражают воды

повисшие над ними переходы

и вырезы остроконечных ниш.

И кажется, что это длится годы…

То мгла, то свет, – блеснет железо крыш,

и где-то песнь. И водяная мышь

шмыгнет в нору под мраморные своды.

У пристани заветной, не спеша,

в кольцо я продеваю цепь. Гондола,

покачиваясь, дремлет, – чуть дыша

прислушиваюсь: вот, как вздох Эола,

прошелестит ко мне ее виола…

И в ожиданье падает душа.

III.

Ленивый плеск, серебряная гладь,

дурманы отцветающих магнолий…

Кто перескажет – ночь! – твоих раздолий

и лунных ароматов благодать?

Ночь! Я безумствую, не в силах боле

изнемогающей души унять,

и все, что звуки могут передать,

вверяю – ночь! – разбуженной виоле.

И все, что не сказала б никому, —

ночь! – я досказываю в полутьму,

в мерцающую тишину лагуны,

и трепещу, перебирая струны:

вон там, у пристани, любовник юный

взывает – ночь! – к безумью моему.

«Неверия и веры слепота…»

Неверия и веры слепота.

Монахи в рубищах. Венцы, тиары.

Надменный пурпур, медные удары

колоколов, и Божья нагота…

Не ты ли, Рим? Надежнее щита

не мыслил водрузить апостол ярый.

Флоренция, – о, мраморные чары, —

и ты, венецианская мечта!

Крылатый Марк. У пристани гондола.

Выходит дож, внимает сбиру он, —

литая цепь на бархате камзола.

А в храме золото стенных икон

мерцает призрачно, уводит в сон,

в даль запредельную святого дола.

«На веницейском кладбище когда-то…»

На веницейском кладбище когда-то

прочел я надпись: – Здесь почиет прах

Лукреции и Гвидо, в небесах

соедини, Господь, любивших свято.

«Любовь, синьоре! – пояснил монах.

– Жил Гвидо вольной птицей, да она-то

была за герцогом ди Сан-Донато.

Их тайну выдало письмо. В сердцах

обоих заточил супруг: был зорок

ревнивый герцог и душой кремень.

А умерли они, спустя лет сорок,

хоть жили врозь, да чудом – в тот же день».

Монах умолк. И набегала тень…

И древний ночь договорила морок.

Варвара Малахиева-Мирович

«На мраморную балюстраду…»

На мраморную балюстраду

И на засохший водоем

В квадрате крохотного сада

Под хризолитовым плющом

Гляжу я так же, как бывало

В те обольстительные дни,

Когда душа припоминала,

Что в мире значили они.

И вижу черную гондолу,

Мостов венецианский взлет,

И голос сладостной виолы

Меня томительно зовет.

Сквозь шелк дворцовой занавески,

Как нож, блистает чей-то взор,

А весел радостные всплески

Звучат, как поцелуев хор.

И знаю, в этом же канале

На мягком и тенистом дне

Я буду спать с твоим кинжалом

В груди, в непробудимом сне.

Сергиев Посад

«Цикламена бабочки застыли на столе…»

А. К. Тарасовой

Цикламена бабочки застыли на столе.

Под алым одеялом Алла

Спит в темно-синей утра мгле.

И снятся ей Венеции каналы,

И мавр возлюбленный с нахмуренным челом,

И роковой платок, и песня Дездемоны.

Но в коридоре крик: «Беги за кипятком!» —

И ярый топот ног ее из грезы сонной

В советскую действительность влекут.

И уж обводит ясными очами

Она свой тесный каземат-приют:

Вот чемоданы, ставшие столами,

Вот пол измызганный, вот чайник с кипятком,

Тюфяк, под ним два бревнушка хромые.

. . . . . . . . . . .

Венеция и мавр – все оказалось сном.

Я –  Алла Кузьмина. Я дома. Я в России.

12 декабря 1924 г., Москва

Сергей Мамонтов

Жемчужина морей

Солнце льет потоком пламень

На пустую площадь Марка,

И под солнцем жаркий камень

Белизною блещет ярко.

Залиты полдневным зноем

Спят лагуны голубые,

Лишь у мачты сизым роем

Вьются голуби ручные.

Пестрый, вычурный и яркий

Мирно спит собор старинный,

И дворец, склонясь на арки,

Свой фасад покоит длинный.

В созерцанье погруженный,

Я стою в тени собора,

От Пьяцетты раскаленной

Оторвать не в силах взора.

И в очах моих усталых

Грезы пышные клубятся:

Жизнь воскресла на каналах

И пред герцогским палаццо…

Волны гулкие народа,

Эхо гомоном тревожа,

Собираются у входа,

Ждут сиятельного дожа.

Гладь лагуны отражает

Золоченые галеры,

И, теснясь, их окружают

На гондолах гондольеры.

Дож явился. Влево, вправо,

Он идет, толпе кивая,

И сияет величаво

Диадема золотая.

За вождем роскошной свитой,

Разодетые богато,

Выступают сановито

Представители сената.

Зажигает солнце блеском

Пурпур, злато и каменья,

И гремит вся площадь плеском, —

Стонет гулом одобренья.

Потрясая воздух знойный,

Звон несется колокольный…

Флот плывет водой спокойной

К Адриатике привольной.

Там, в лазоревом просторе,

Гордым взмахом с возвышенья

Дож кольцо бросает в море,

С ним свершая обрученье.

Море томно негой дышит,

Как невеста молодая,

И избранника колышит,

Дни блаженства обещая.

Осип Мандельштам

«Веницейской жизни мрачной и бесплодной…»

Веницейской жизни мрачной и бесплодной

Для меня значение светло.

Вот она глядит с улыбкою холодной

В голубое дряхлое стекло.

Тонкий воздух кожи. Синие прожилки,

Белый снег. Зеленая парча.

Всех кладут на кипарисные носилки,

Сонных теплых вынимают из плаща.

И горят, горят в корзинах свечи,

Словно голубь залетел в ковчег.

На театре и на праздном вече

Умирает человек.

Ибо нет спасенья от любви и страха:

Тяжелее платины сатурново кольцо!

Черным бархатом завешанная плаха

И прекрасное лицо.

Тяжелы твои, Венеция, уборы.

В кипарисных рамах зеркала.

Воздух твой граненый. В спальнях тают горы

Голубого, дряхлого стекла.

Только в пальцах роза или склянка —

Адриатика зеленая, прости!

Что же ты молчишь, скажи, венецианка,

Как от этой смерти праздничной уйти?

Черный Веспер в зеркале мерцает,

Все проходит. Истина темна.

Человек родится. Жемчуг умирает,

И Сусанна старцев ждать должна.

1920 г.

Нина Манухина

L’heure mauve à Venise

Мы встретились с тобой в лиловый час,

Когда расплывчаты и смутны были тени,

Когда закат опаловый погас

И сумеречно брезжили в воде ступени…

И, словно призраки зловещие тая,

Гондолы черные, над дремлющей водою

Бесшумно и таинственно скользя,

Пред нами проплывали чередою…

Действительность суровую забыв,

Как поцелуем – взглядами мы опьянялись,

Но… час лиловый неуклонно плыл, —

И мы расстались…

1917 г.

Мария Мара

Баркаролла

Спой мне песню, певец молодой,

Ты гитару свою подыми,

И над этой падучей звездой

Золотую ты зорю зажги!

Спой мне песню! Гитара твоя

Струной нежной к ногам опустилась…

И в тебя загляделась луна,

И она твоим взглядом смутилась…

Спой мне песню, любимец гондол,

Пой о том, как тебя они носят

Средь хрустальных Венеции волн

И они как о песне лишь просят!

Спой мне песню, красавец ты южной весны,

В колыбели волшебной заснувший цветов,

Расскажи, как от солнца скрывали они

Ее крыльями легких, как свет, мотыльков!

Что же кудри твои черной ночи темней

Взгляд глубокий к земле опустили

И на лире разбитой толпою людей

Вдоль струны слезы быстро проплыли?..

Владимир Марков

Мост вздохов

По мрачному Палаццо Дожей

Мы шли гурьбой за гидом вслед.

Все слушали, я слушал тоже

Об ужасах минувших лет.

Гид сырость каменной темницы

Нам на минуту показал,

Где прежде, узник бледнолицый,

Ты смерти месяцами ждал.

Когда б ты жил еще на свете,

Ты убедился бы сейчас,

Насколько вы пред нами дети,

Насколько мы несчастней вас.

И если б перед нашим адом

Случайно ты теперь предстал,

Каким бы жалким маскарадом

Свое столетье ты признал!

Ты умирал всегда красиво

Под гул легенды иль молвы,

А мы без славы, молчаливо,

Как стебли скошенной травы…

Печальный гость в веселом пире,

Я шел, молчание храня,

И даже Понте деи Соспири

Не вырвал вздоха у меня.

«Трудно пробыть полчаса в церкви Scalza на Grande Canale…»

Трудно пробыть полчаса в церкви Scalza на Grande Canale.

Все ты там можешь найти, нет только голой стены:

Фрески, витражи, картины, колонны, плафоны и ниши,

Склепы, карнизы, кресты, статуи и алтари.

Наша религия – свечка, а их – огнедышащий факел;

Там – благодатная тишь, здесь – исступленный порыв.

Нет у католиков кротости нашей, умильности, ласки —

Бьется в истерике все, вьется, стремится, кричит.

Кажется, даже мадонны хотят оторваться от камня,

Чтобы греховно начать буйный вакхический пляс.

«Рада гондола, покинув каналов сырых паутину…»

Рада гондола, покинув каналов сырых паутину,

Где обрамляют дворцы затхлую зелень воды.

Синюю влагу лагуны колеблет ласкающий ветер,

Спутал на собственный вкус волосы на голове.

– Дай мне весло, гондольер, я в море направлю гондолу!

Выдержит черный твой челн волн озорную игру?

Но гондольер не ответил, он смотрит на Санта-Микеле:

Остров-кладбище собой к морю нам путь преградил;

Странный, как вымысел Беклина, как очарованный замок,

Каменной красной стеной смотрит сурово на нас.

– Кто там? Живые? Назад! окликают меня кипарисы,

К небу, как пики, подняв конусы темных вершин.

Но неприступное – пусть даже в смерти – влечет человека.

Я бы хотел умереть, чтобы проникнуть туда.

Я бы хотел умереть недалеко от паперти Фрари,

Чтоб отпевали меня там, где лежит Тициан,

Чтобы священник над трупом долго читал по-латыни,

Плакали чтоб под орган статуи грустных мадонн,

Чтоб по каналам везли меня, чтоб гондольер беззаботный

На поворотах кричал грустно-протяжное «Ой»,

Чтобы следы сладковатого тленья от пышного гроба

Ветер морской разогнал, синей лагуной скользя,

Чтобы причалить нарядной гондолой у острова мертвых,

В крепость попасть наконец, от любопытства дрожа,

И у корней кипариса, в болотистой вязкой могиле,

В важном торжественном сне жизни иной ожидать.

Мальвина Марьянова

«Венеция влечет твои взоры…»

П. С. К.

Венеция влечет твои взоры,

И Флоренция, и синий Рим. —

Русские любишь просторы,

Закатные янтари.

Где тихий Блок в своей келье

Озаримые поет слова —

Ах, там зачарованные ели,

И с ними поет синева.

Их станет двое в незримом саду:

Один мыслитель, другой – поэт.

Оттого тебе я несу звезду,

Оттого ты мною воспет.

Алексей Масаинов

Венеция

Привет твоей священной седине,

Венеция, любимица столетий,

Грустящая в вечерней тишине!

Владычица морей, в чьем гордом свете

Горела страсть средь синих волн морских,

Где цвел народ твой, радостный, как дети, —

Тебе восторг, тебе мой бедный стих,

Тебе мое раздумье и отрада,

Венеция, усопшая в живых!

Не в полночь ли сильнее запах сада?

И не в тоске ли память о тебе

В душе звучит, как старая баллада, —

О, верная таинственной судьбе,

Прекрасный лик свой, женственный и юный,

Хранившая в невзгодах и борьбе!

Звенят, звенят немолкнущие струны

Твоих певцов и славят жизнь твою,

Бурливую, как гневные буруны!

Отчаливай же быструю ладью,

Ладью поэтов, Светлая – с тобою

И я дерзну и вслед им запою.

С твоею одинокою судьбою

Отныне сплетена моя судьба,

Как верный плющ сплетается с листвою!

Не отвергай влюбленного раба —

О, Госпожа, грустящая в лагунах,

В домах, в дворцах, у Львиного Столба,

И в старости юнейшая из юных,

Венеция, почившая средь вод,

Как древний сфинкс, заснувший в мертвых дюнах!

Но светел сон твой, ясен небосвод,

Ясна печаль, безгневен лик усталый,

И плавно над тобою свой полет

Свершает Время. Тихо спят каналы,

Беззвучны всплески гондол в тишине,

Бездумны дни и пышно грезят залы

Твоих дворцов. И в солнечном огне,

Блестя над Марком, так же дремлют кони,

Как бронзовый на бронзовом коне

Хранит молчанье старый Каллеони!

О, город запустения и снов,

Когда-то смелый в гневе и в законе!

О, город душ, поэтов и певцов,

Чья грусть – чиста, раздумие – напевно,

Венеция, мечта иных миров,

Венеция, заснувшая царевна!

Весна, 1913 г.

Франческа

Покинутая смуглянка,

Благословенно имя твое!

Она была итальянка,

И звали Франческой ее.

Проносились годы, как птицы,

И пели колокола.

На тихом канале Альбрицци

Она жила и цвела.

Ты, солнце в славе и блеске,

Украситель, зиждитель дней,

Сравнишься ль с глазами Франчески,

Смелой Франчески моей?

Как радовался я, влюбленный,

Как глаза ее целовал!

Помню нежно-зеленый

Полусонный канал…

Помню, как гордо-покорно,

С розой в смуглой руке,

Приезжала в гóндоле черной

Франческа в черном платке…

Франческа, пусть знают люди!

Франческа, чудесный цветок!

Не твои ли нежные груди

Целовал я, сбросив платок?

И не твой ли отец затаенно

Смотрел на наше окно

На Calle della Madonna,

Где нам было так пряно-грешно?

О, бросившая смело и дерзко

В сердце храбрых свое копье,

Одалиска, безумка, Франческа, —

Благословенно имя твое!

1915 г.

Дмитрий Мережковский

Венеция

Прощай, Венеция! Твой Ангел блещет ярко

На башне городской, и отдаленный звон

Колоколов Святого Марка

Несется по воде, как чей-то тихий стон.

Люблю твой золотой, твой мраморный собор,

На сон, на волшебство, на вымысел похожий,

Народной площади величье и простор

И сумрак галерей в палаццо древних Дожей,

Каналы узкие под арками мостов

И ночью в улице порою звук несмелый

Ускоренных шагов;

Люблю я мрамор почернелый

Твоих покинутых дворцов,

Мадонны образок с лампадой одинокой

Над сваями, в немых лагунах Маломокко,

Где легче воздуха – прозрачная вода:

Она живет, горит, и дышит, и синеет,

И, словно птица, в ней гондола, без следа,

Без звука, – черная, таинственная реет.

1891 г.

Николай Митрофанов

Венеция

Венеция, Пьяцца Сан Марко,

Хаос бушующих вод…

Вслед за босою весталкой —

Иду я по площади вброд.

Кто она? Беатриче, маркиза —

В красном плаще до колена,

А может, сама «Мона Лиза» —

Пришла из французского плена.

Вода прибывает… О Боже —

Веди нас, весталка, быстрей…

Пред нами судилище Дожей,

Тюрьма и спасение в ней.

На башне пробили куранты,

И чайки охрипли от клича…

Слышу – тоскующий Данте —

Снова зовет Беатриче.

Ольга Можайская

Венеция

I.

По Пьяцетте бродят эфиопы.

Потускнел лагуны изумруд…

Все ограды мнимые Европы

Беспокойных демонов приют.

Черным лебедем скользит гондола.

Низкое с решеткою окно.

Чудится предательство, крамола…

Все, что в тех стенах погребено,

Плесневеет цветом ядовитым,

Точит и незыблемый гранит,

Прячется под мраморные плиты

И зловонным пламенем горит.

Но твоим неодолимым чарам

Уступает жадная волна…

О любимица богов! недаром

Именем Венеры названа.

С новым не померишься Аттилой,

Дряхлая Владычица морей.

Старишься над влажною могилой

В приглушенном блеске фонарей.

Нежишься на солнечном просторе,

Плещешься средь радужных зыбей,

Раковина розовая моря,

Город самых мирных голубей.

II.

Когда в голубое лоно

Тебе велят погрузиться

И рухнут твои колонны

И стены морской столицы, —

Вернешься в родные глуби

Ты в кружеве легкой пены.

Но тот, кто навек полюбит,

Капризом зовет измены.

И в час золотой отлива,

Сияя красою прежней,

Ты царствуешь горделиво

У низкого побережья.

Быть может, не ты – другая

Ступает по глади водной,

Бестрепетная, нагая

В зеркальности первородной,

Чтоб снова на камне голом

Сушить золотые пряди,

Вступить в хоровод веселый,

Как подобает наяде.

Александр Моргулис

«А если ты жгла меня…»

А если ты жгла меня

И тешиться мной хотела,

Копытом стучу коня

В тяжелую тину тела.

Взвевайся и развевай,

Как по морю пленный парус,

Меж балок и синих свай

Мерцающую Тамару.

Так – рея на высоте,

Не в тусклом чернильном блеске,

Лишь ангел слететь хотел

Ко мне с венцианской фрески.

Андрей Муравьев

Муравиада (отрывок из моей биографии)

(фрагмент)

Италия – мой первый выезд с братом

И очертания Швейцарских снежных гор,

И в этом мире, ярком и богатом,

Искал найти ответ мой жадный юный взор…

Милан, Венеция, заснувшие дворцы,

Моста причудливая арка,

Каналы тихие и храм святого Марка —

Завесы вечности приподнял я концы.

Людмила Мухина

Венеция

Всплёски.

Пересекающиеся весла.

В каждой волне —

Губы хохочущего солнца.

Кадр за кадром —

Прямо ко мне!

Плещутся, бьются краски.

В той волне – мазки черепиц.

Эта – лазурь неба в клочья рвет запросто,

А эта – поникшее дерево

Топит, повергнув ниц.

Вьются угрями верткими

В воде столбов отражения,

Расклеванные гондолами

Под стенами замшелыми.

Гондола черным лебедем

Летит послушно.

Подбросит веер влажный

У самой суши.

Подставят гондольеры

Любезно руки —

И выползут на берег

Богатые старухи.

Пойдут, сутулясь важно,

К святому Марку,

Струится ветер влажный

Светло и ярко.

Трепещут низко голуби,

Как блестки в волнах.

Все словно рукоплещет

Легко и вольно.

А где венецианцы?

Как им работается?

Туристы-иностранцы,

Узнать вам хочется?

Плывите на Мурано!

В цеху старинном,

Под отсветом багряным

И с трубкой длинной

Над месивом расплавленным

Стоят, колдуют,

В стекло живую душу

Из трубки вдуют.

В затейливой оправе

Пурпурный кубок,

Под масками лукавыми

Изгибы губок.

Но стенки легких сделаны

Не из волшебной ткани.

Уходят раньше времени

Из жизни парни.

Пойдите к кружевницам!

Старинный промысел.

Весь инструмент: иголочка, рука и домысел,

Творит рука-волшебница

Извивы пенные.

Сплетают кружевницы

Узор отменный.

Пять лет четыре девушки,

Потупив взоры,

Для драгоценной скатерти

Плетут узоры.

В игре тончайшей пены

Русалок танцы.

Вот так они работают – венецианцы!

Владимир Мятлев

Гондолонера

Моя Маделена, с тобой обвенчаться

Мы в храме не можем, нам надо из плена

Отчизны жестокой далеко умчаться

В широкое море, моя Маделена!

Моя Маделена, в канале зеркальном

На глади недвижной гондола готова,

Скорее, скорее в наряде венчальном

Сойди по ступенькам палаццо родного.

Гондолу качнуло, мелькнуло виденье,

Княжна гондольеру в объятья упала.

Уста повстречались в немом упоеньи.

Гондола скользила по глади канала…

И синие волны, и ветер прибрежный

Всю ночь доносили до места их встречи

Под звуки лобзанья и шепот их нежный

Безумную песню: «Моя Маделена».

Наутро на берег, где дети плескались,

Пригнала два трупа сребристая пена…

Объятья сливались, уста прикасались

И словно шептали: «Моя Маделена!»

Баркаролла

(слова на собств. мелодию)

Ты плыви, моя гондола,

Ночью лунною вперед,

Раздавайся, баркарола,

Далеко по лону вод.

В золотом палаццо дожей,

При звездах и при луне,

Та, кто мне всего дороже,

Будет грезить обо мне.

Ты плыви, моя гондола,

Ночью лунною вперед,

Раздавайся, баркарола,

Далеко по лону вод.

Об условном помня часе

И обет любви храня,

На порфировой террасе

Будет ждать она меня!

Ты плыви, моя гондола,

Ночью лунною вперед,

Раздавайся, баркарола,

Далеко по лону вод!

Спят отец и мать, и братья,

Нелюбимый мертв жених,

Для меня ее объятья,

Скоро, скоро буду в них.

Ты плыви, моя гондола,

Ночью лунною вперед,

Раздавайся, баркарола,

Далеко по лону вод!

7 декабря <1906 г.>, Орел

Владимир Набоков

Итальянке

К тебе, в минувшее, к иной, чудесной доле,

душа моя плывет в зазубристой гондоле;

осталось горе за кормой.

Я рад, что до конца молчали мы упрямо,

что в пышный, страшный сад не вышли мы из храма

любви глубокой и немой:

на каменных устах прекрасного былого

улыбкою горит несказанное слово,

невоплощенная мечта, —

как световой двойник стоцветной, вечной зыби,

дрожащий, над водой, на внутреннем изгибе

венецианского моста…

© Vladimir Nabokov, 1920, 1923, 1941, 1942, 1943, 1944, 1945, 1946, 1950, 1951, 1952, 1953, 1955, 1956, 1957, 1966, 1970, 1991, used by permission of The Wylie Agency (UK) Limited

Евдокия Нагродская

«Лагуна спит, ночь дышит томной лаской…»

Лагуна спит, ночь дышит томной лаской,

Приди ко мне, тебя лагуна ждет,

Плывем туда, где мраморною сказкой

Сан-Джорджио встает, встает из сонных вод.

На мрамор ступеней с тобой мы сядем рядом,

Твой нежный гибкий стан рукой я обовью,

Букет из тубероз пусть дышит сладким ядом,

И где-то стон гитар поет любовь мою.

Мы призраки… Мы бред прекрасной ночи,

Серебряный туман, что над водой дрожит,

Увидеть могут нас влюбленных только очи,

И то в волшебный час, когда лагуна спит.

Неизвестный

«Плывя по каналам молчащих Венеций…»

Плывя по каналам молчащих Венеций,

Любовью забытой горю.

И в небо всплывает кровавый венец.

И воды звенят, горюя.

И струны звенят, горюя.

Струны двух сердец,

Кто ты, забытая? С кем говорю

Под небом гордых Венеций.

Под небом тихих Венеций

Гудит черный конец.

Кому ж я скорбь мою дарю,

Забытая, со мной горюющая.

Максим Нетропов

Венецианская ночь

Над мягкими водами плеск раздается,

И слышится смеха кристалл,

В мерцании ночи ракета несется,

Искрясь приглашает на бал,

На бал челнострельный цветистых огней,

Пылающих блеском бенгала,

На праздник лучистых и знойных очей,

Влекущих под звоном бокала.

Вот вспыхнули искры

Челнов разукрашенных,

Стремительно пущенных вдаль,

И кажется близкой

Немного подкрашенных

Оков лицевая эмаль.

Бесшумно скользим мы

Над озером бархатным,

Внимая стихии своей.

Мы оба любимы,

Мерещится крохотным

Весь мир нам в покрове ночей.

Осоки купава

Тихонько колышется,

Звенит соловьиная трель.

Там – ждет меня слава,

А здесь – уже слышится,

Горя страстью новой, свирель.

И парк, стариною

Глубокой обвеянный,

Молчаньем своим говорит.

Волна за волною

Камыш залелеянный

Колеблет и радость творит.

С тобою все цветно

В тиши огнедышащей

Под звуками дальнего бала,

И сладко, приветно,

В глазах полумыслящих

Читать бледнолучность опала.

Оркестры играют

В зигзагах заглушенных,

Встает, разливаясь, луна,

И медленно тают

На кудрях раздушенных

Любви поцелуи и сна.

Над мягкими водами плеск раздается,

И слышится смеха кристалл,

В мерцании ночи ракета несется,

Искрясь приглашает на бал,

На бал челнострельный цветистых огней,

Пылающих блеском бенгала,

На праздник лучистых и знойных очей,

Влекущих под звоном бокала.

Александр Никитин

Под звуки баркароллы

Посв. Н. В. Касьяновой

Играйте, милый друг! Пусть звуки баркароллы

Перенесут меня в ту светлую страну,

Где смуглый гондольер с кормы своей гондолы

Купает грань весла в заснувшую волну.

И от весла его, как лента огневая,

Бежит, воспламенясь, канала полоса,

И зноем дышит ночь, истому навевая

На эти берега, на эти небеса…

Полна соблазнов ночь! Как страстная гитана,

Раскинулась она над морем и землей,

Смущая грешный мир сквозь пелену тумана

Пленительной своей, бесстыдной красотой…

И на призыв ее к любви свободной, к счастью

С гондолы льется песнь под звуки мандолин.

Та песня рождена безумной южной страстью

Венецианских дев, ласкающих мужчин…

Я слышу лепет их беспечный и веселый,

Я слышу плеск волны и весел мерный стук…

Играйте, милый друг! Пусть звуки баркароллы

Перенесут меня в страну любви – на юг!

Лев Никулин

В Венеции

I.

В стенах прохладной Базилики

С гербами рода на щите,

Как прежде недвижим, великий

Один, на бронзовой плите…

И, не пронзая взором арки,

Он не увидит в облаках,

Над куполом святого Марка,

Борьбы невиданной в веках…

Века он стережет гробницу,

Недвижен мантии узор,

И металлическую птицу

Во мгле не различает взор.

И грохот пушек арсенала

Не нарушает сон эпох, —

Он не расслышит у канала

Орудия тяжелый вздох;

Он в небе не увидит боя…

Еще намеченный удар —

И в волны тихого прибоя

Воздушный падает корсар…

Но чуждый бою за каналом

Креста не двинет он рукой,

И над усопшим кардиналом

Недвижен мертвенный покой…

II.

Вы, сочетавшие в сердце

Хитрость, отвагу и пыл, —

Я постучался у дверцы

Ваших гранитных могил…

В склепы купца и вельможи

Пусть возвращаются сны, —

Слышите, мертвые дожи,

Трубы великой войны?..

Воин, епископ и герцог…

Вспыхнуло пламя зарниц, —

Внуки стучатся у дверцы

Ваших гранитных гробниц…

Венеция

Вуаль от бешеных москитов,

Улыбка, утомленный рот,

О, милая… Любовь не скрыта,

И сколько юношей убито

У ваших бронзовых ворот…

Лепные окна над каналом,

К воде склоненные столбы,

Как грустно вам с лицом усталым

Бродить по опустевшим залам

И слушать оклики судьбы…

Уже витрины антикваров

Грустят по книгам и гербам

И вечер заревом пожаров

От фонарей кафе и баров

Нисходит к бронзовым гробам…

Иван Новиков

Монастырь в Венеции

О, как тих монастырь,

Как спокойна широкая паперть!

Заросший зеленый пустырь,

А она бела, как скатерть.

И монахини к ранней обедне

Как темные на ней, четкие четки;

И одна всегда идет последней

И медлит, медлит у чугунной решетки.

Подошла; прильнула; застыла.

Или все томит неутомный грех?

Или ничего сестра еще не забыла?

Или просто она моложе всех?

Кто знает! Разве лишь ты, одинокая келья,

Ты, молчаливый и ветхий псалтырь!

Отзвенело земное веселье,

Звонит – монастырь.

Венеция

Венецианский бокал

Цявловским

Картины, полки, книги, книги…

И всюду запечатлены

Событья, лица, даты, миги:

Миниатюры старины.

Но вот на волнах корректуры —

И золот и закатно-ал

(С улыбкою глядят авгуры!)

Блеснул Венеции бокал.

Он прост и ясен, и прозрачен,

Ко влаге жаден, влагой щедр,

И вязью кружевной охвачен,

Как пеною вскипевших недр.

Недаром днем и ночью каждой

Здесь выплывают кружева:

Знать в утоленье страстной жажды —

Вот старина: как сон жива!

И вéка вдруг – как не бывало,

Все живо явью давних дней:

В лучах заветного бокала

Как стало все видней, родней!

Любовь, поэзия и слава —

Не тень ли Пушкина меж нас?

И голос дрогнул у Мстислава,

И ночи плыл безмолвный час…

Душа забвения искала —

И сжала трепетно рука

Венецианского бокала

Чуть отпотевшие бока.

8 мая 1935 г., М<осква>

Ирина Одоевцева

«Ни дни, ни часы, а столетья…»

Ни дни, ни часы, а столетья

В разлуке дотла сгорев…

И вот наконец Венеция,

Дворцы и Крылатый лев.

Стеклянные воды канала,

Голубизна голубей.

Ты плакала: – «Мне этого мало.

Убей меня лучше. Убей!..»

Казалось, что даже и смертью

Ничем уж тебе не помочь.

Не в первую, нет, а в третью

Венецианскую ночь…

– Послушай, поедем в Венецию!..

Владимир Орлов

Венеция

1. Воспоминание о первом утре

Вдруг колокол – и все уяснено…

Фет

Каких еще мне ждать подарков,

Когда надежд давно вобрез,

Средь дряхлых мраморов Сан-Марко,

Где бродят тени догаресс?

Покуда жив, не позабуду:

Из незапамятных времен

Дошел ко мне, подобно чуду,

Колоколов хрустальный звон.

Из мглы с отливом перламутра

Он все призывнее звучал…

Кончалась ночь. Рождалось утро.

Гондолы бились о причал.

И я нашел… В подземном храме,

Мерцая пурпуром шелков,

Молились, сидя пред дарами,

Двенадцать дряхлых стариков.

2. Прощание

Восемь лет в Венеции я не был…

Бунин

Нет, не восемь, а уже двенадцать!

Только время снова расставаться —

И теперь, конечно, навсегда…

Провожает перезвон хрустальный,

Облетает первоцвет миндальный,

Плещется зеленая вода.

Что ж, пройтись в последний по Скьявони,

Отыскать дорогу к Коллеони,

Улочек распутывая сеть,

Поглядеть на купола Сан-Марко,

Молча постоять возле тетрархов,

Под конец у «Гарри» посидеть…

Сам не знаю, по какой причине

Загостился я у графа Чини,

А пора, давно пора назад —

Из волшебной сказки венецейской

В задремавший под водой летейской,

Грозно замолчавший Ленинград.

Алексей Охрименко

Отелло

Венецианский мавр Отелло

Один домишко посещал,

Шекспир узнал про это дело

И водевильчик накропал.

Да, посещал он тот домишко,

А кто не знает почему,

То почитать Шекспира книжку

Мы посоветуем ему.

Девчонку звали Дездемона,

Собой, что белая луна,

На генеральские погоны

Ах, соблазнилася она.

Он вел с ней часто разговоры,

Бедняга мавр лишился сна,

Все отдал бы за ласки, взоры,

Лишь им владела бы она!

Сказала раз она стыдливо,

Ах, это было ей к лицу:

«Hе упрекай несправедливо,

Скажи всю правду ты отцу…»

Папаша – дож венецианский —

Большой любитель был пожрать,

Любил папаша сыр голландский

Московским пивом запивать.

Любил он спеть романс цыганский,

Свой, компанейский парень был,

Но только дож венецианский

Проклятых мавров не любил.

А не любил он их законно —

Ведь мавр на дьявола похож,

И увлеченье Дездемоны

Ему что в сердце финский нож!

Но убедил Отелло дожа,

Что мавр отнюдь не Асмодей,

И дал добро на брак вельможа,

И стало все как у людей.

Оно бы так, но подчиненный

Отелло –  Яшка-лейтенант

На горе бедной Дездемоны

Был страшно вредный интригант.

Исчез платок! Обман и драма!

Подвоха мавр не уловил,

И, не считаясь с тем, что дама,

Он Дездемону удавил.

Кончиной потрясен супруги,

Вошел Отелло в жуткий раж —

Всех перебил, кто был в округе,

А под конец пырнул себя ж!

Пусть поступил Отелло смело

Или трусливо – вам судить,

Hо мавр – он сделал свое дело,

А значит, может уходить…

Девки, девки, взгляд кидайте

Свово дале носа вы

И никому не доверяйте

Свои платочки носовы!

Николай Павлов

«Слышишь, играет виола…»

Слышишь, играет виола

Грустный, до боли мотив?

Плавно скользнула гондола

– В узкий пролив.

Слышишь, звенят мандолины?

Давит величьем портал…

Вкован в немые теснины

– Мутный канал.

Близится лоно лагуны…

Строги громады дворцов.

Сердца откликнулись струны

– Песней без слов.

О, эти тайные ласки,

Страсть, и любовь, и обман!..

Чудился в тающих красках

– Тициан…

Валентин Парнах

«Иду в улыбки и в толпу беспечных…»

Иду в улыбки и в толпу беспечных,

Когда на площади оркестр и тьма.

Цепляется за пуговицы встречных

Венецианских шалей бахрома.

Но волн хочу. О ветр и мол,

И столкновения гондол!

1913 г.

«Аравитянки иль индуски…»

Аравитянки иль индуски

О смуглые цвета,

Лица родимый очерк узкий

И дикие уста!

Легчайших кружев плеск, белея,

К ее руке приник.

Ей нежно открывает шею

Кастильский воротник.

Вот ночью черной и веселой

На вековом молу

Она стоит перед гондолой,

Чтоб долго плыть во мглу.

Венеция и бред Востока,

И музык древний час

Исторгли жадно и жестоко

Мой стон по Вас!

1913–1917 гг.

София Парнок

«Я не люблю церквей, где зодчий…»

Я не люблю церквей, где зодчий

Слышнее Бога говорит,

Где гений в споре с волей Отчей

В ней не затерян, с ней не слит.

Где человечий дух тщеславный

Как бы возносится над ней, —

Мне византийский купол плавный

Колючей готики родней.

Собор Миланский! Мне чужая

Краса! – Дивлюсь ему и я. —

Он, точно небу угрожая,

Свои вздымает острия.

Но оттого ли, что так мирно

Сияет небо, он – как крик?

Под небом, мудростью надмирной,

Он суетливо так велик.

Вы, башни! В высоте орлиной

Мятежным духом взнесены,

Как мысли вы, когда единой

Они не объединены!

И вот другой собор… Был смуглый

Закат и желтоват и ал,

Когда впервые очерк круглый

Мне куполов твоих предстал.

Как упоительно неярко

На плавном небе, плавный, ты

Блеснул мне, благостный Сан-Марко,

Подъемля тонкие кресты!

Ложился, как налет загара,

На мрамор твой – закатный свет…

Мне думалось: какою чарой

Одушевлен ты и согрет?

Что есть в тебе, что инокиней

Готова я пред Богом пасть?

– Господней воли плавность линий

Святую знаменует власть.

Пять куполов твоих – как волны…

Их плавной силой поднята,

Душа моя, как кубок полный,

До края Богом налита.

Борис Пастернак

Piazza S. Marco

Я лежу с моей жизнью неслышною,

С облаками, которых не смять.

Море встало и вышло, как мать,

Колыбельная чья – уже лишняя.

Потому что водою вдовиц

Приоделися рифы и россыпи.

Говор дна – это скрип половиц

Под его похоронною поступью.

В серый месяц, как в старые латы,

Не вмещается лай собак,

Отекают туманом телята,

И уходит в степь рыбак.

О какой он рослый в споре

С облаками. Как – он рослый?

Вскоре ты услышишь: море

Перевесят его весла.

Венеция <редакция 1913 г.>

А. Л. Ш.

Я был разбужен спозаранку

Бряцаньем мутного стекла.

Повисло сонною стоянкой,

Безлюдье висло от весла.

Висел созвучьем Скорпиона

Трезубец вымерших гитар,

Еще морского небосклона

Чадяший не касался шар;

В краях, подвластных зодиакам,

Был громко одинок аккорд.

Трехжалым не встревожен знаком,

Вершил свои туманы порт.

Земля когда-то оторвалась,

Дворцов развернутых тесьма,

Планетой всплыли арсеналы,

Планетой понеслись дома.

И тайну бытия без корня

Постиг я в час рожденья дня:

Очам и снам моим просторней

Сновать в туманах без меня.

И пеной бешеных цветений,

И пеною взбешенных морд

Срывался в брезжущие тени

Руки не ведавший аккорд.

Венеция <редакция 1928 г.>

Я был разбужен спозаранку

Щелчком оконного стекла.

Размокшей каменной баранкой

В воде Венеция плыла.

Все было тихо, и, однако,

Во сне я слышал крик, и он

Подобьем смолкнувшего знака

Еще тревожил небосклон.

Он вис трезубцем скорпиона

Над гладью стихших мандолин

И женщиною оскорбленной,

Быть может, издан был вдали.

Теперь он стих и черной вилкой

Торчал по черенок во мгле.

Большой канал с косой ухмылкой

Оглядывался, как беглец.

Туда, голодные, противясь,

Шли волны, шлендая с тоски,

И гóндолы[570] рубили привязь,

Точа о пристань тесаки.

Вдали за лодочной стоянкой

В остатках сна рождалась явь.

Венеция венецианкой

Бросалась с набережных вплавь.

1913–1928 гг.

Петр Перцов

Венеция

Ты дорог мне, реликвия святая,

Крылатый лев на мраморном столбе!

О, сколько раз, на севере мечтая,

Венеция, вздыхал я о тебе!

Твоя краса, твоя печаль немая,

Твоя покорность тихая судьбе,

Весь жребий твой в изменчивой борьбе, —

Весь этот сон и блеск былого рая.

Твоих дворцов узорных вереница,

Твоих каналов черных тишина,

Где тайною, как тень, окружена,

Скользит гондола, легкая как птица, —

Еще ты вся бессмертных чар полна,

Бессмертного волшебная гробница.

Венеция. Дворец дожей ночью

В этой мраморной аллее,

В арках стройного окна,

Ночью лунной реют феи,

Веют духи-чародеи,

Чарованье веет сна.

И за ним в немые сени

Чудной жизни входит строй —

Чей-то призрак, чьи-то тени

На широкие ступени

Подымаются толпой.

Веют перья, блещут латы

В смутных месяца лучах…

Чей убор мелькнул богатый,

Чей мерцает пурпур смятый

В этих сумрачных рядах?

То ли дож с своею свитой,

Дож Венеции былой —

Он, веками позабытый,

Он, легендою повитый,

Входит снова в город свой?

И чертог его старинный

Ожиданием объят…

Снова шумен двор пустынный,

Снова ожил портик длинный

Почернелых колоннад.

Веют перья, блещут латы,

В глубине горят огни…

Чей-то шлем сверкнул крылатый,

И пылает пурпур смятый

В убегающей тени.

1897 г.

Дмитрий Петровский

Венеция в природе

Мариечке

То, что вверху, то и внизу.

Леонардо

I.

Каждый вечер, дышавший прохладой,

Нес я лестницею сады, —

Ставил, лез и метал синий факел

Дискоболом первой звезды.

И первому шагу в прохладе

Кидал под ноги ночи цветы,

Палисадник в бежавших оградах

Кидал недр ископаемых синь.

И, в кобальт погружая стопы,

Ослеплялись песками пустынь,

И, во сне раскачавшись, кусты

Целовали укусом босых.

За миражем зажмурясь мечты,

Умирали как те без воды,

Замирали во влаге следы,

Замирали в пространстве весы и часы,

Как в укусе змеи ослы (по ночам)

На распятьях слоновой кости

Замирали Христы…

Все в мерцаньи в пробеге звезды

Останавливалось, светясь…

И листы, что возжаждав росы,

Лепетали «Или, или»

И качались

В них отражались

Как в мираже пруды

В опрокинутой чаше земли

Весь сводчатый мир

Зеркалами сменялись, летят

И взгляды сошлись как бойцы

В рукопашной схватясь

И бились и бились

И долго волною война шла на башне.

—

И башни дыбились

И падали в чащу ночного канала

Качалась вода, шла

И лестницей сада несла через чашу ограды

Вершины и их окунала в каналы

Гондолой и дальше

И пальмы и мальвы и пихты и сосны

Как галлюцинанты,

Как в трансе – в канале

И были балластом

Белые сальные плошки иллюминаций

В себя окунавшие ночь и

Их пламя лизавшая ночь

Глядела им в очи

Как галлюцинантка.

И в головокруженьи туда же

В блестящий катилась канал…

Дискобол запускал синий факел

В лазурную чашу

Звезды и смеялся

Смеялся сам Бог довольный,

И в сон придвигал

Канцоною сосен и пальм

Сам венцом и венцами венцов

И пел.

Венцы и венцы.

О венцов и вверху и внизу

Без конца: мы в пловучем лесу,

Мы в Венеции ночи и мачт

Плывем и весло не мутит

И весла

И не будит и мель и киль

Мелка ведь во сне синева.

Это – звезды мелькают,

Рукой достаю в них поуды. <sic>

Это – звезда.

И это седьмая в воде.

И это покой.

Куда же рукой запустил дискобол

Мое солнце ночное?

Кто он?

Я ль с тобой иль с собой…

II.

О земля, каждый шаг тех ристаний

Как признанья растений красив,

И в кристаллы изрезаны камни

И вводились стволами в порыв.

Порываньем светились цветы

Их кусали ресницы крапив

Но во имя своей красоты

Каждый ствол свою цвель выпивал.

Допивал и, бросая листы —

Обращаясь в кусты, каменел

Можжевельником, мхом, чтоб олень

Из-под камня опять добывал

И опять бы свой сон допивал

Камень рвущийся в жизнь,

как кристалл…

Кидал недр ископаемых синь

В разметавшиеся моря

Растворяясь.

Достигал, развиваясь, всех сил

И дыхания рыбьих жабр

И синел в небесах, как орел,

И сложась разбивался

– Немыслимо мыслить в течении

ночи себя.

И опять отражался бокал

Вечно полным светящимся дном

И опять окунал в океан

Неистощаемым днем

Бога жаждущие глаза.

Он в ночах отражал свой полет

И казалось вверху и внизу

Все одно, как в одном глазу

И поет как и я об одном

И задумано сном одним

И навеки запета <sic> в одном

Верх и дно, воз и низ

И витает лишь воздух над ним.

И казалось,

поднимет и бросит.

И, казалось, он спит…

Но он помнил, что в праздник любви

Испытал он ту самую горечь,

Что и творческий день

Что субботы и что тех семи

Нет чудесных, нет зовущихся ОТДЫХ

Чисел в небе ни на земле.

III.

И под каждым кустом и над каждым

Кубки чокались звезд за одно

Выпивалась вся темная осинь <sic>

И светилось вновь синее дно

Выпивалось за Темное Око

И доснилось виденье одно

Уже прояснившимся днем

Мне казалось: нет Бога, – есть Бог

И двойственность дана мной.

И под каждым окном и над каждым

Каждый вечер Ромео ль звездой ли

Серенаду своей Джульетте

Допевал подъезжая в гондоле

И Венецией арки, каналы

Зажигались на небе и меркли

Различим был Овен их и Лебедь

Замок дожей небесных и Марк их.

В этих сводах сова на огарок

Свечи заглядясь задремала

С ума было можно сойти

Над бездонным небесным каналом.

И коснувшись губами прохлады

Я не знаю, в каком окне

Садом, лестницею ли в лианах

Я с Джульеттой на свете вдвоем.

О Венеция. Так и надо

Саду, месяцу, галлюцинанту —

Так и надо и им и мне (чтобы

заслужить венец

на ристалищах звездных Олимпов)

Всю ночь твою в серенадах

Сменяясь лишь в соловье

Синеть в двух бездонных каналах,

Синеть в двух бездонных началах.

По-венециански в природе —

Вверху и внизу огни,

По-венециански мы оба

И там и тут – в любви…

Так пусть дискобол метает

Еще одно солнце в небо

Новой болью мерцающий город

Пью за Венецию – воздух.

Нестор Петровский

Pax Tibi Marce!

Прощай, Венеция гнилая!

В последний раз передо мной,

На сотню верст, благоухая,

Ты блещешь «сказочной» красой!

К тебе стремился я издавна;

Ты в дивном блеске снилась мне,

И в красоте самодержавной,

И в неприступной вышине…

И день настал… и рок безбожный,

Неутомимый реалист,

Умчал навек тот призрак ложный,

Как вихрь уносит желтый лист.

Там, где по лживому ученью,

Искусство, роскошь, вкус царят —

Повсюду мерзость запустенья

Встречает изумленный взгляд.

Где жил художник, к славе пылкой,

Велик, и сердцем, и умом —

Корпят бездарные «мазилки»

Над загрязненным полотном.

Там, где великие маэстро

Гармонией ласкали слух, —

Теперь военные оркестры

Пленяют маршем швабский дух.

Где ослепляя зренье блеском,

Сверкали мрамор и гранит —

Теперь, под грязным арабеском,

Кирпич ободранный торчит.

Где прежде расписные флаги

Смотрели в зеркало волны —

Теперь над лужей грязной влаги

Висят дырявые штаны.

Прощай же, чудо отставное!

Заросши тиною и мхом,

Лежа в торжественном покое,

Во сне мечтая о былом.

И пусть малюют нам маралы,

Пусть воспевают нам певцы

Твои вонючие каналы,

Твои облезлые дворцы —

В серьезность этих увлечений

Я – скептик – верить не могу

И из лагун, без сожалений

В курьерском поезде бегу.

Июнь 1900 г.

Сергей Поварнин

Дандоло

С византийцами был у Венеции спор.

К императору их, заключить договор,

Послан был знаменитый Венеции сын,

Дандоло. Призывает его властелин.

Он вошел. Договор уж готовый лежит.

«Подпиши!» – император ему говорит.

Он прочел – и вскричал вне себя: «Подписать!

Обесчестить отчизну, себя запятнать?

Никогда!» Император во гневе встает,

Но посол его взглядом пылающим жжет.

Тот дары обещает – посол оскорблен,

Речь заводит про казнь – улыбается он.

От стыда император взбешенный горит.

«Если ты не подпишешь, ему говорит,

Я сейчас позову моих верных рабов.

Они свяжут тебя, и, под гнетом оков,

Прут железный в огне раскалив до красна,

Тебе выжгут глаза!.. Отвечай!.. казнь страшна!»

Он молчит!.. Вот каленые прутья несут.

Он молчит!.. Вот к глазам приближается прут…

Он молчит!.. Вот из глаз, где железо шипит,

Льется кровь… Он молчит!.. Дым идет. Он молчит!

И, когда была страшная казнь свершена,

Он промолвил: «Отчизна теперь спасена!»

Константин Подревский

Чичисбей

Было мне в Венеции жарко и смешно кормить голубей,

И на площади святого Марка был бамбино мой чичисбей.

Вид ваш синьора мне приятней

Самой высокой голубятни

Вы всех голубок мне милее

Сердце сжимается больнее, больнее…

Ах, у меня на сердце стужа

Больше всего боюсь я мужа,

Кротости в нем нет голубиной,

Спросит он: что за бамбино, бамбино,

Но я отвечу не робея

Даме нельзя без чичисбея

Бродят по городу фашисты

К дамам они пристают.

Часто он в закрытой гондоле пылко мне шептал: «Убей»

И сжимал мне руки до боли, мой бамбино, мой чичисбей

Жаль мне сеньора вы так юны,

Но холоднее вы лагуны

Да, вы лагуны холоднее

Сердце жмется больнее, больнее!

Ах у меня на сердце стужа

Больше всего боюсь я мужа,

Он на меня посмотрит грозно

Спросит он: «с кем ты так поздно, так поздно»

Но я отвечу не робея

Даме нельзя без чичисбея

Бродят по городу фашисты

К дамам они пристают.

Кирилл Померанцев

Опять на дорогах Италии

Опять на дорогах Италии, —

Порывисто дышит мотор,

Венеция, Рим и т. д.,

Помпеи, Миланский собор…

Блаженствует вечер каштановый,

Над Лидо в полнеба закат,

Совсем, как в стихах у Иванова,

Сгорает и рвется назад.

Но мне ли теперь до Венеции,

До кружев ее базилик,

Когда, оборвавшись с трапеции

В бессмыслицу, в старость, в тупик,

Я вижу: в конце траектории,

Над стыком дорог и орбит,

Огромное небо Истории

Последним закатом горит.

Венеция

Ну вот, я в Венеции снова,

Хотя и неведомо мне,

Зачем прикоснулся Канова

К ее запрещенной весне.

Зачем захотелось Беллини

Тосканские ночи забыть,

И музыкой красок и линий

Неверье свое подменить.

Зачем покачнулись каналы,

Зачем?.. Но не все ли равно? —

Потухли старинные залы,

Как перед сеансом кино.

И буря прошла по Парижу,

И где-то запели в трубу…

Так я сквозь Венецию вижу

Свою и чужую судьбу.

И нет ни каналов, ни зданий,

Ни снов, ни видений… И вот

По лунным волнам, на экране

Ночная гондола плывет.

Александр Попов

В Венеции

Нежные, синие воды канала

Тихо плескались с улыбкой печальной…

Ласковый ветер из церкви недальной

Чуть доносил ко мне звуки хорала.

Борис Попов

Догаресса [571]

В голубом эфира поле

Ходит Веспер золотой,

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой…

Белой дымкою смягченный,

Месяц золотом кропит;

С морем синим обрученный

Двоеженец старый спит…

Адриатика ж не дремлет,

В тонкий пар погружена…

И великой тайне внемлет

Дожа юная жена…

Нет властителя сильнее,

Нежли он – старик седой.

Нет красавицы яснее

Догарессы молодой!..

Баркароллы отдаленной

Ветром звуки донесло,

И, как будто утомленный,

Гондольер поднял весло…

Но гондола темной рыбкой

Не замедлила свой бег,

Оставляя след свой зыбкий,

Белый, белый, будто снег…

Догаресса молодая

Наклонилася к борту,

Грудью к доскам припадая

Погруженная в мечту…

Опустила ручку в струи,

Ощущая на руке

Свежей влаги поцелуи

В полусне, в полутоске…

Ей мерещится красавец,

Что под Пломбами сидит;

Дож – изведанный лукавец

Над его неволей бдит…

Отчего ж тревогой странной

Расцвело его лицо?!..

Ей на палец безымянный

Вдруг наделося кольцо…

Слышен голос ей подводный:

«Отдаю твое тебе —

С Догарессой благородной

Не хочу я быть в борьбе»…

«Ты отдай колечко это,

Да не Дожу, а тому,

Кто теперь тоскует где-то

По тебе в твоем дому…

Кто теперь в оковах плена,

Кто под Пломбами теперь,

Для изменника измена —

Кара лучшая поверь…

Пусть узнает Дож-изменник

Муки ревности, любя,

Пусть увидит бедный пленник

Догарессу у себя…

Он пролил ведь слез не мало,

И от них моя волна,

Что дворец ваш омывала,

Стала боле солона…

От тюрьмы ключи у Дожа…

На ночь дай ему питье…

И с супружеского ложа

Уходи, – там все твое…

В этот миг он все забудет;

Будет мука прощена;

Адриатика же будет

В этот миг отомщена»…

В мир нисходят простодушно

С неба свет и красота…

Догарессе страшно… душно…

Обняла ее мечта…

И таинственным разливом

Подымается волна,

И далеким переливом

Баркаролла чуть слышна…

В голубом эфира поле

Ходит Веспер золотой,

Старый Дож плывет в гондоле

С Догарессой молодой…

Петр Потемкин

Песнь Казановы

В чужих краях блуждая,

Во поле черных дней,

Все видел города я,

Но сердцу всех милей

Венеция златая,

Жемчужина морей.

Искал вдали тебя я,

И жемчугов и роз

Любви, не отдыхая,

Но горький рок принес,

Венеция златая,

Мне только жемчуг слез.

И вот вотще сгорая,

Горением любви,

Я мчусь к тебе, родная,

Яви же мне, яви,

Венеция златая,

Жемчужину любви!

Николай Поярков

Венеция

I.

Борису Зайцеву

Венеция! Венеция! Нестройный, длинный ряд

Надежд забытых, образов уснувших,

Тревог и снов из дней давно минувших

В моей душе проснулись властно, внятно говорят.

Царица вод морских, моя единая любовь,

Прекрасная, таинственная сказка, —

Венеция, Венеция, ты мне смеешься вновь,

Меня, как встарь, чарует твоя ласка.

Лагуны, гондолы, из мрамора дворцы,

Окаменевшие страницы древней жизни,

Статуи, фрески. Смотрят с стен борцы,

Всю жизнь отдавшие отчизне.

Венеция любимая. Блеск солнца, звонкий шум —

Прибой Адриатического моря

В его безмерно-роковом просторе…

А в сердце грусть от несказанных дум

И жажда жить, и страх, и горе.

Остров Лидо

II.

М. М. Ковалевскому

Гондолы без шума, как большие птицы,

По воде уснувшей медленно скользят.

Догорают ярко быстрые зарницы,

И заката краски пламенно горят.

Умирает день невыносимо-знойный.

Колокольня Марка скрылась за углом.

В одеяньи белом, загорелый, стройный

Гондольер лениво шевелит веслом.

Тянутся палаццо в мраморных одеждах —

Лепестки живые ярких прошлых дней.

Ближе ночи трепет… День смежает вежды.

Засверкало небо россыпью огней.

Как возможно счастье, как далеки муки.

Грезится, что жизни новый путь начат.

Тишину ночную разбудили звуки;

Робко баркароллы нежные звучат.

Заповедных мыслей веют вереницы.

Сердца струны нежно, ласково дрожат,

Гондолы без шума, как большие птицы,

По воде спокойно, медленно скользят.

Софья Прегель

Венеция

Во дворце, где суровые дожи

Размышляли над сонной водой,

На посланника странно похожий

Антиквар поселился седой.

Сняли пыль. Многолетние щели

Заложили. Воскресло стекло,

И фарфором столы запестрели,

И хрустальные люстры запели

Переливчато и светло.

И пришел покупатель, неистов,

Беспорядочен, жаден и скор,

И тяжелая поступь туристов

Омрачила сиреневый двор.

И, единственно, луч над камином,

Где румяный огонь не трещит,

Озаривший подсвечник с дельфином,

Кружева, полумаску, плащи, —

Только луч показался старинным,

Бледный луч из небесной пращи.

«Смолистый воздух и тяжелый…»

Смолистый воздух и тяжелый

Еще мучительнее днем.

Скользят высокие гондолы

В старинном трауре своем.

Сквозь водяную пыль не сразу

Проходит солнца бахрома.

Дворцы Венеции безглазы,

Ее изранены дома.

По вечерам в каналах пленный

Фонарный свет. Печальный лавр

Под колоннадой неизменной.

Тепло от музыки военной,

От барабанов и литавр

На белой площади атласной,

Где ходят важно, не спеша,

Где вижу в синеве неясной

С венецианкою прекрасной

Приземистого торгаша.

Александр Радченко

В Венеции

Привет Венеции, владычице морей,

Царице прошлого, волшебной сказке чудной!

Подножия твоих дворцов и алтарей

Окаймлены волною изумрудной.

Среди воскресших грез, откинувши печаль

И длинный ряд тревог, недавно пережитых,

С гондолы вырезной, скользившей тихо вдаль,

Глядел я на дворцы патрициев забытых.

Кругом кипела жизнь, спеша, бежал народ.

Под ярким солнцем дня все искрилось, сверкало:

Кресты, балконы, башни. Пароход

На Лидо шел, и плавно колыхала

Пологая волна гондолы и суда.

Блестели в стороне свинцовые лагуны,

Звучали голоса, и робко иногда

Звенели трепетно гитар примолкших струны.

На шумной площади от солнечных лучей

Пестрели, как узор, мелькающие блики.

С каналов и мостов все ждали, чтоб скорей

Играла музыка. Вдали смолкали крики,

И говор заглуша, широкою волной

Из медных труб вдруг вырвалися звуки,

А в небе, с высоты, над стихшею толпой,

Казалось, хлопали бесчисленные руки.

То Марка голуби взлетели сразу ввысь.

Кружат над площадью встревоженные птицы.

А звуки медные гудели и неслись,

И гасли бледные в волнах лучи денницы.

Лазурный неба свод, туманясь, розовел,

Мечты в минувшее неслышно улетали.

На барке баритон из «Паяцев» запел,

И огоньки на мачтах заблистали.

На Лидо

Адриатические волны

Бегут, шутя, к моим ногам.

И, шумом волн завороженный,

Стремлюсь я к дальним берегам.

Вокруг морской простор сверкает,

На солнце золотом горя.

И море тихо колыхает

Вдали громаду корабля.

Прозрачны воды голубые,

Ясна небес лазурных высь.

В душе порывы молодые…

Но пред неведомым смирись.

Вот тучка в небе показалась

И пала тень ее на пляж.

Все потемнело, все смешалось

И в миг исчезло, как мираж.

А в небесах раскаты грома,

Обрывки туч то тут, то там…

И волны, полные разгрома,

Бегут, грозя, к моим ногам.

Всеволод Рождественский

Венеция

Не счесть в ночи колец ее,

Ласкаемых волной.

Причаль сюда, Венеция,

Под маской кружевной!

В монастырях церковники

С распятием в руках,

На лестницах любовники,

Зеваки на мостах

Поют тебе, красавица,

Канцоны при луне,

Пока лагуна плавится

В серебряном огне.

Не для тебя ль, Венеция,

Затеял карнавал

Читающий Лукреция

Столетний кардинал?

Он не поладил с папою,

Невыбрит и сердит,

Но лев когтистой лапою

Республику хранит.

Пускай над баптистерием

Повис аэроплан,

Пускай назло остериям

Сверкает ресторан,

Пускай пестрят окурками

Проходы темных лож, —

Здесь договоры с турками

Подписывает дож.

За рощею лимонною

У мраморной волны

Отелло с Дездемоною

Рассказывают сны.

И разве бросишь камень ты,

Посмеешь не уйти

В истлевшие пергаменты

«Совета десяти»?

Душа, – какой бы край она

Ни пела в этот час,

Я слышу стансы Байрона

Или Мюссе рассказ.

А где-то – инквизиция

Скрепляет протокол,

В театре репетиция,

Гольдони хмур и зол,

Цветет улыбка девичья

Под лентами баут,

И Павла-цесаревича

«Граф Северный» зовут.

Здесь бьют десяткой заново

Серебряный улов,

Княжною Таракановой

Пленяется Орлов.

Гори, былое зодчество, —

Весь мир на острие.

Уходят в одиночество

Все томики Ренье!

Не повернуть мне руль никак

От шелка ветхих карт.

«Севильского цирульника»

Здесь слушал бы Моцáрт.

Скользит гондола длинная

По бархатной гряде,

А корка апельсинная

Качается в воде…

Между 1923 и 1926 гг.

Лунатик (фрагмент)

Спит столица дожей, и в окно

Тянет ветер горным виноградом.

В хрустале янтарное вино —

Как луна, встающая над садом.

Бархатистей персика плечо

И смуглей оранжевого лета.

Как она прижалась горячо.

Молодость? Венеция? Джульетта?

Вот он сад, луною налитой,

Жизнь пестра, лукава на приманки.

Опусти ее, как золотой

За корсаж хорошенькой служанки!

Вы легки с подругой, как стрижи.

Что вам муж? Досаднейшее слово.

Пой, люби. А сердце расскажи

Год спустя сеньору Казанова.

Вот и осень… Сердце у меня

Тяжелее кисти винограда;

Дилижанс в косом багрянце дня

Протрубил за яблонями сада.

Запах супа, стук шагов и лай.

По прилавку катится монета….

Где мой плащ? Италия, прощай,

Девушка, ты горячее лета!

Посети мой страннический бред,

Там, на Рейне, улыбнись лукаво.

Я забуду университет —

Доктор философии и права.

Потащусь в карете почтовой

К тарантелле, солнцу, балаганам…

– Что, старик, ты смотришь,

как слепой?

Что ты шепчешь над моим стаканом?

– Я пришел из‐за далеких гор,

Я назойлив, извинюсь заранее,

Может быть, угодно вам, синьор,

Прочитать судьбу свою в стакане? —

По спине струится холодок,

Я сажусь, отстегивая шпагу…

Вот щепоткой белый порошок

Брошен в золотистую малагу,

Вот качнулось облако, платан,

Мой парик, дымок за черепицей,

Вот редеет вогнутый туман,

Пахнущий сушеною корицей…

Роберт Рождественский

Венеция

К. Ваншенкину

И когда, казалось бы,

уже придумать

нечего —

Все видано-перевидано,

думано-передумано,

даже как-то слишком…

И – на тебе! —

Венеция.

Будто ветром

брызнуло.

Будто светом

дунуло…

На тебе!

Прохаживайся,

учи досконально.

На тебе!

Глуши ее

восторгами увесистыми!..

А она помалкивает

в улочки-каналы.

Очень

театральная.

Очень

человеческая…

Можешь притворяться

бдительным и зорким.

Требовать от гида

политической ясности.

Пожимать плечами:

«Глупая экзотика…»

Глупая.

А все же хороша

дьявольски!

Глупая.

А нам ее все мало,

мало!

Глупая.

Но лезут слова

высокопарные!

Мы теперь матросы

знаменитого мавра,

и под нами площади

покачиваются,

как палубы…

Мы ложимся за полночь,

разомлев от нежности.

Дремлем,

улыбаясь красоте по-доброму.

В кубриках ворочаемся,

слушая Венецию.

И плывем с Венецией

к дому.

К дому.

Александр Ротштейн

В гондоле

Как дышится легко. Жара дневная спала.

Щитом серебряным, светясь, луна взошла…

Скорее в гондолу!.. Пусть робкий плеск весла

Разбудит тишину заснувшего канала.

Мечтой встают дворцы. На окнах – блеск опала;

Под аркой стрельчатой, в углах густится мгла.

И грезится дворцам все то, чего не стало, —

Та жизнь, что некогда восторгом здесь цвела.

Душой усталою уйдем в их сон безмолвный…

О счастье дней былых пускай нам шепчут волны…

Поток кудрей твоих, сверкая и клубясь,

Парчевой мантией пусть падает вкруг стана;

Пусть буду думать я, в глаза твои глядясь,

Что Догаресса ты с картины Тициана.

Венеция

Догаресса

М. П.

Я разгадал давно: твоя душа когда-то

Горела радостно, и ярко, и светло,

В одной из Догаресс, чьи образы так свято

Xранит Венеция слепым векам назло.

Вот почему тебя всегда к себе влекло

Все то, что красочно, нарядно и богато:

Стихи, и кружево, и шелк, и блеск заката,

И золотистое Венеции стекло.

Когда перед тобой я говорю свой стих,

Мне кажется, я – паж – сижу у ног твоих

И нежу чуткий слух певучею канцоной.

И если в глаз твоих глубоких синеву

Я пристально вгляжусь – мне мнится, я плыву

Лагуной дремлющей, лазорево-зеленой.

Петербург

Венецианский xрусталь

Я так люблю тебя, Венеции хрусталь,

Слегка подернутый отливами опала,

Прозрачно-дымчатый, расплывчатый, как даль,

Крапленный золотом, как лезвие кинжала.

Как отблеск жемчуга меж отблесков корала, <sic!>

Слезой дрожит в тебе неясная печаль;

И как на одалиск, что заперты в сераль,

Из кружев на тебя одето покрывало.

Неясный идеал, и радужные грезы,

И золотые сны, и радость юных сил

В стекле расплавленном художник растворил.

И в искрометный сплав, блестя, скатились слезы —

Отвергнутой любви безмолвная печаль…

Душа художника живет в тебе, хрусталь.

Myрано

Неол Рубин

Преступление [572]

Гра-стройнофиня вы не смели

Дууша со специей

И с вами муж

Плы-сонно-лыли вы в гондо-ночелле

В ка-глубоналах Веневодеции

А меж квиритом и вашим обликом

Вы уже уже

Там там вы-трестрелы

Заря и тьма

Тогда пиччикато оркестрово

Нежилая тюрьма

Сосе-милодка объясняала ж вам

К такому-то часу

Гри-сфинксо-масы.

Алина Рубинская

Венеция

Ване

Венеция! Все красочно и ярко,

И все величьем прошлого живет;

На площади собор святого Марка

И целый день толпа людей снует.

Мозаика, и роспись, и иконы —

Все сохранилось здесь до наших дней.

Их древних храмов взятые колонны,

И группа чудных, бронзовых коней.

А ближе к морю, здесь, Палаццо

Дожей —

Как необычен нам его фасад,

И на дворцы другие не похожи,

Построенный так много лет назад:

Какие залы, потолки, картины,

Идешь, идешь и нету им конца —

И оживают прошлого картины

Величия прекрасного дворца.

Под арками – базар венецианский:

Стеклянные изделья, красота!

И два оркестра, тут же, итальянских,

И публики несметной пестрота…

Приятно здесь, за чашкой капучино

Часок, другой, спокойно посидеть,

Не чувствуя толпы снующей мимо,

Под музыку в былое улететь…

А голуби? О них-то я забыла!

Они летают всюду и везде

И забавляют публику, и мило

Воркуют по карнизам в высоте.

Вот колокольня старая с часами,

А вот другая – с этой вышины

Лазурные лагуны с островами

При заходящем солнышке видны.

Шумит мотор, вокруг волнует воду

И к пристани подходит пароход.

Моторные вошли здесь лодки в моду

И по каналам возят здесь народ.

Но все же есть, конечно, и гондолы,

И над каналом ночью, в поздний час

Несутся к звездам звуки баркароллы —

И восхищают, и волнуют нас…

Иван Рукавишников

Ponte Dei Sospiri

Легкая песня звенит над лагуною

Между водой и луной.

Вьется, как ласточка, песня веселая,

Машет крылом надо мной.

Стройно гондолу, послушную, легкую,

Гонит он длинным веслом;

Струйка за нею. Так гладь темно-синюю

Ласточка режет крылом.

Мимо дворцов он направо, до площади

С песней веселой скользил.

Колокол Марка под бронзовым молотом

Полночь в то время звонил.

Быстро гондола из глаз моих спряталась

В узкий и темный канал.

Голос еще веселей, беззаботнее

Между камней зазвучал.

Слушал я песню. За легкой гондолою

Быстрою мыслью следил.

Колокол Марка под бронзовым молотом

Все еще полночь звонил.

Чутко ловил я сквозь песню веселую

Мерные всплески весла.

Вот уж, должно быть, гондола спокойная

Мимо дворца проплыла.

Справа тюрьма, а вверху перекинулся

Каменный крытый проход;

Грузно висит он над гладью бесстрастною

Кровью пропитанных вод.

Песня несется волной беззаботною

Пошлых желаний и грез…

Что же не смолкла ты, песня бесстыдная,

В месте страданий и слез?

Ты пронеслась жизнерадостной птицею

Между проклятых камней.

В этих камнях плачет злоба предсмертная:

Ты не поплакала с ней.

Здесь раздирали тела беззащитные,

Здесь, в этой черной тюрьме.

Здесь, без надежды на тень сострадания,

Люди кричали во тьме.

Здесь из людей вырывали признания,

Чтобы вести во дворец;

Там получали страдальцы бессчетные

Вести про скорый конец.

Снова вели их в тюрьму безысходную,

В стены, где муки и тьма.

С дивным дворцом, где весь мрамор как кружево,

Связана мостом тюрьма.

Это дорога несчастных. От времени

Кровь с этих стен не сошла;

В трещинах стен доживают чудовища

Прошлого гордого зла.

Память прошедшему! Песня веселая

Гасла в дали голубой,

Гасла, как дни, что с слепою покорностью

Тихо идут за судьбой.

San Marco (отрывок)

Площадь спит, пустая, темная,

Вся из камня и огромная.

Ни огней, ни голосов;

Сторожат ее семь львов.

Первый лев, крылатый медный,

На столбе перед дворцом.

И, играя, отблеск бледный,

Лунный блеск лежит на нем.

С двухэтажной колоннадою

Для республики оградою,

Чтоб, господствуя, служил,

Тот дворец построен был.

Но со всей своею славою

Он страницею кровавою

В книгу жизни занесен,

В том обширный, всем богатый.

Справа лев второй, крылатый,

Весь в раздумье погружен,

Над собором дремлет он.

Третий смотрит за часами,

Что с луной и со звездами

В башню вделаны под ним.

Он спокойствием своим

Всем, и бедным и богатым,

И товарищам крылатым

Говорит, что все пройдет,

Говорит, что смерть не ждет.

Лев четвертый с пятым рядом

На камнях своих лежат,

Вход на площадь сторожат

И глядят унылым взглядом.

Лев шестой и лев седьмой,

Мрамор белый и немой,

Опираясь на скрижали,

Взор теряя в смутной дали,

Львы крылатые стоят,

Со стены дворца глядят

Взглядом строгим, взглядом властным,

И покойным и бесстрастным.

Ни огней, ни голосов.

Вся из камня и огромная,

Площадь спит пустая, темная.

Сторожат ее семь львов.

Владимир Саводник

Гондольер (фантазия)

Далеко во мгле потонули огни.

Беззвучно гондола скользит. Мы – одни…

Не шепчутся волны… простор… тишина…

И кротко нам светит луна.

Но, словно в тоске, ты припала к плечу,

И взор твой как будто погас… Я молчу…

Я чую, в моей твоя стынет рука,

А в сердце рыдает тоска!

Как будто бы сердце устало для грез,

Как будто их день отшумевший унес,

Как будто бы юного счастия дни

Погасли, как в море огни…

А ночь так ясна!.. – Гондольер молодой,

Ты песню, веселую песню нам спой! —

«Извольте, синьор, я готов, и спою

Вам лучшую песню свою!»

Не шепчутся волны, дробясь серебром,

И песня звучит в полумраке ночном

Так чисто, так ясно, как будто она

Ночной тишиной рождена.

Поет гондольер о далеком былом,

О славных победах над грозным врагом,

О пышных пирах средь покорных зыбей

Роскошной царицы морей.

Поет гондольер про красавиц былых,

Про знойные грозы страстей молодых,

Про негу лобзаний, про ревности яд,

Про мщенья кровавый булат.

Поет гондольер: «Весела и светла

Роскошная жизнь здесь когда-то цвела,

И многих красавиц и славных вождей

Возил я в гондоле своей.

Гондола скользила по сонной волне;

Я пел им про счастье в далекой стране,

Про роскошь Востока, про давние дни, —

И песне внимали они.

Я пел им про счастье заветной мечты,

Про вечную славу земной красоты,

Я в песне сулил им блаженные дни, —

И песне внимали они.

Я пел им о темных решеньях судьбы,

Я пел им про тщетность безумной борьбы,

Про смерть, стерегущую их в тишине, —

И сердце смеялось во мне!

В гондоле своей Дездемону я вез:

Я пел ей про счастье несбыточных грез,

Про ласки и слезы в ночной тишине, —

И сердце смеялось во мне!..»

Не шепчутся волны, дробясь серебром,

И песня звучит в полумраке ночном

Так гордо, так властно, как будто она

Нездешней мечтой рождена.

«И минет веков утомительный бред,

И смоется морем затерянный след

От жизни, когда-то кипевшей кругом —

Роскошным, пленительным сном.

И новые люди придут, и, со мной

По взморью плывя, в час дремоты ночной,

О жизни отцветшей вздохнут – и опять

О будущем станут мечтать.

И песню спою я в ночной тишине:

Спою им про счастье в далекой стране,

Про вечную юность, про светлые дни —

И песне поверят они.

Послушной мечтой убаюканы вновь,

Поверят они, что бессмертна любовь,

Что счастье и радость их ждут впереди,

И сердце взыграет в груди.

Но, в сердце взглянув темнотой моих глаз,

Я встану виденьем в полуночный час,

И смех мой раздастся, над морем звеня, —

И люди узнают меня!»

Не плещутся волны, дробясь серебром,

А хохот несется в молчанье ночном

Над водным простором, над гладью немой,

Над сонной пучиной морской.

И в дымчатой тучке исчезла луна…

Туманным покровом оделась волна… —

Смотри, на корме гондольера уж нет, —

Там голый белеет скелет!

И череп, осклабясь, взирает на нас…

Что в свете страшней темноты его глаз!

И слыша, как хохот звучит в тишине,

Ты с криком припала ко мне…

И чары ночные прогнал этот крик, —

Как жизни призыв, он мне в душу проник,

И в мир обольщений и призрачных грез

Он слово живое донес!

И призрак исчез, как видение сна, —

И снова все смолкло… Простор… тишина…

А там, на корме, озаренный луной,

Стоит гондольер молодой.

Глеб Сазонов

Пиранези

От улыбок на Риальто, от лагун святого Марка

Без цехина и без друга увезет мальчишку барка

Далеко, в края чужие – к храмам Весты и Кибелы,

К обелискам и фонтанам, к башне царственной Метэлы.

Полный смутных ожиданий удивительных видений,

Тихо, тихо по лагуне проплывает юный гений…

И узнают в гордом Риме и народ и властелины,

Что прекраснейшее в мире – позабытые руины!

Марк Самаев

«Где-то с детства Венеция есть…»

Где-то с детства Венеция есть.

И в гондолу, качнув ее, прямо

из постели я мог перелезть

через позолоченную раму.

В годы, вычитанные из книг,

уходить уже дальше старался,

под случайными взглядами тих,

в закоулках блаженно терялся.

Выйдет девушка из‐за угла,

светом выхвачена напряженно,

и шепчу: «Подожди, ты могла,

ты любила, ты знала Джорджоне,

ты…» Но здесь, в этой общеземной

духоте и бензинной пылище,

я постиг, что везде под луной

только Кунцево, только Мытищи.

1966 г.

Сергей Сафонов

«Странно на душе, тоскливо отчего-то…»

Странно на душе, тоскливо отчего-то,

Несмотря на праздник радостного дня…

Точно я сегодня хоронил кого-то,

Точно кто-то близкий умер у меня…

Вижу из окна, как белые ступени

Мраморной террасы обдает прибой,

Как колышат волны прорезные тени

На груди залива бледно-голубой…

И сдается мне, что вечно так продлится:

Вечно будет море жалобно роптать,

Вечно будет сердце так же все томиться —

И прибоя всплески глухо повторять…

Венеция, 1893 г.

Венецианские грезы

Целый день к земле залив ласкался

С тихим плеском, с ропотом влюбленным…

Целый день пересказать старался

Страсть свою он плитам раскаленным.

К берегам послушно, терпеливо

Приносил он, млея от истомы,

Светлых брызг цветные переливы

И волны лазурные изломы.

Но молчали мраморные плиты

На призыв любви святой и нежной,

Блеском дня согреты и облиты,

Позабывшись в дреме безмятежной…

А когда на землю мрак спустился,

Видел я, как тот залив влюбленный

Трепетал, в бессильной страсти бился,

И стонал, и рвался, исступленный…

И рыдали волны, и метались,

Небесам тоску свою вверяя,

И тревожно тучи откликались,

Рокот моря грозно повторяя….

Не стони так жалобно, о море!

Не взметай так пену, непогода!

До зари твое продлится горе,

До зари – до ясного восхода:

Только день сияющий проглянет —

Волн гряда, утомлена грозою.

Вновь ласкать холодный берег станет

С прежней страстью, с прежнею слезою!

Из «венецианского альбома»

Сегодня тих, но сумрачен залив;

Мой старый друг мне показался новым:

Спокойных волн лазоревый отлив

Вдруг потускнел – и сделался свинцовым.

Идет ли то гроза издалека,

Иль в небе чересчур светло и знойно? —

Все так же даль ясна и широка,

Но что-то в ней тоскует беспокойно…

Венеция безмолвна, как всегда,

Ее дворцы и холодны, и строги…

Огонь небес, угрюмая вода —

И жаркий трепет сдержанной тревоги…

«Создана наша ночь не для радостных встреч…»

Создана наша ночь не для радостных встреч,

Не для шумных торжеств создана:

В тишине как-то странно разносится речь, —

Негодует в ответ тишина…

Так и кажется мне в час разлуки с тобой:

Для печали немой рождены

Эти тени дворцов в полумгле голубой,

Эти робкие всплески волны…

Как прекрасно, как жутко! расстаться – и плыть,

И отдаться на волю волне,

И о том, что нельзя ни вернуть, ни забыть,

Тихо грезить в томительном сне!

«Вчера я до зари не мог забыться сном…»

Вчера я до зари не мог забыться сном;

В тоске моя душа стонала и томилась…

А трепетная ночь плыла перед окном, —

Плыла как в забытьи, – и пела, и молилась…

Венеция спала. Спокоен и ленив,

У мрамора дворцов ласкаясь и сверкая,

На полосе луны в истоме лег залив,

Как чаша, серебром до верху налитая.

И так прозрачен был, так строен неба свод,

Что, кажется, одним волны случайным всплёском

Нарушился бы сон небес и тихих вод

И даль отозвалась тревожным отголоском.

Быть может, я один подслушал в этот час,

Чего хотела ночь в таинственном волненьи,

Кому она мечтой безгрешной отдалась,

Кого звала к себе в восторженном томленьи…

Манила ночь в тоске покой иных миров,

Властительницу-смерть, что глубь небес объемлет…

Молилась, чтоб земле заснуть без грез и снов,

Как звездный караван в прозрачной бездне дремлет.

Но это был лишь бред… Мир снова оживет:

Невольник или трус – он умереть не смеет…

Я слышал, как рассвет, предтеча дня, идет, —

Я чувствовал, как ночь тоскует и бледнеет…

Виссарион Саянов

Венеция

В холодный день светлы твои каналы,

С утра мелькают весла по волне…

Я видел это, кажется, во сне…

И в наступившей сразу тишине

Летит в волну цветное покрывало…

Да, это ты зовешь, венецианка,

Да, это ты зовешь из полусна!

Невидимая, все же ты видна,

Неслышимая, все же ты слышна…

Зовешь меня сегодня спозаранку,

Зовешь меня, и в звонкой тишине

Твое лицо обращено ко мне.

Идешь сквозь гул осенней непогоды,

По всем путям, что вечер озарил, —

И вспомнились немеркнущие годы,

Когда Россию Грамши полюбил.

М. Свентицкая

Венеция

Потухли в небесах зари вечерней краски,

На темный небосклон взошла луна,

Скользит гондола, словно лебедь в сказке…

А в ней… она…

Сверкают белизной во мраке звездном плечи,

Гирлянды роз за лодкою скользят,

И слышны страстные ликующие речи,

Блестит их взгляд…

Как на крылах вперед летят гондолы

И спит Венеция, как чудный – яркий сон,

И слышен смех вечерней баркароллы,

И арфы стон…

Владимир Святловский

Венеция

Наверно, вы не раз блуждали

По Пиацетте, вдоль аркад,

И гондольера подзывали:

«Проехать Гранде – и назад!»

Купая мраморы подножий

В струе цветистой, как опал,

Палаццо позабытых дожей

Там смотрит сумрачно в канал.

Минуем плац, где Коллионэ, —

Суров таинственный бандит, —

И вот на изумрудном фоне —

Лазурный неба монолит.

То –  Адриатики безбрежной

Вечерний радостный простор,

Он чист, как запрестольный, нежный

Монахинь покаянный хор.

Когда же солнце заходило

За синей Лидо полосой

И огоньки паникадила

Сверкали в ризе золотой, —

Багрянцем вспыхнув, оживали

Червонноокие дворцы

И будто плавились эмали,

Иль тлели медные ларцы.

Вальс «Венеция» (весенний сон)

За кручами альпийских гор, —

У Адриатики ленивой,

Хранит свой царственный убор

Святого Марка Град счастливый.

В столице дожей горделивой

Я жил давно, в рассвете лет.

Любил дворцов немые залы.

И мой заносчивый берет

Видали сонные каналы…

Я помню вечер, в день приезда,

Отель, балкончик на Пьяцетту,

Шум гидов около подъезда,

Тебя, лукавую Лизетту,

Когда ты, ставни приоткрыв,

Смотрела томно на залив…

Я был взволнован, был счастлив…

День догорал. Утихли шумы,

Умолк рокочущий прилив,

Угасли молодые думы,

Рой впечатлений пережив.

Подкрался вечер. Я лениво

Уселся в кресле у окна.

Залив колышется, как нива,

Одевшись в мутные тона.

И женщин, разодетых ярко,

По узким мостикам и аркам

Шаги становятся звончей.

Не слышно взлета голубей,

Которых днем кормили гиды.

Мост «Вздохов» кажется светлей

От ярких фонарей на Лидо.

Уже луна, уже не жарко…

Чуть видны отблески огней

На сонных львах святого Марка…

Прильнувшие к столбам гондолы

Не бороздят седой воды,

Лишь пароход бурлит у мола,

Роняя искры из трубы.

Да, нарушая сон ленивый,

Вдали оркестр играет струнный

Мотив задумчивый, игривый,

Так подходящий к ночи лунной…

И, звуком нежным усыплен,

Я видел сон.

О, сладкий сон!..

В страну любви им унесен,

В края немолкнущих созвучий,

Где я, как юноша, влюблен,

Как солнце, – светлый и могучий…

И вижу я, – стою над кручей,

Сверкает море меж колонн,

Плющами мраморы увиты,

А небеса, – как божий трон,

Как из лазури монолиты.

А там, где небо с морем слито,

Жемчужные искрятся дали,

Звенит полуденный простор…

В цветах из света и эмали

Начертан неземной узор

И сил незримых слышен хор.

Я был любви и неги полон,

Горел огнем безбрежной ласки,

И видел: парус между волн,

Одежд ладьи седые краски.

В ней плыть хотел на Остров Сказки,

В который был уже влюблен.

Но вдаль ушел неверный челн…

И вот – закатом ослеплен,

Я видел только гребни волн

И слышал, как прилив вечерний

Гудел грозней и равномерней…

И, будто вещая Ундина,

Меня влекла к себе пучина

Неотразимой глубиной.

И я внезапно, как лавина,

Рванулся к пропасти седой…

Раздался всплеск, и я… проснулся…

Когда, затем, я оглянулся, —

Нависли бархаты ночи

И звезд дрожащие лучи

На них уж выткали узоры…

Растаял сон, остыла кровь,

Невидимые смолкли хоры,

И песню взволновавших снов

Сменили буден разговоры…

О, милый, незабвенный сон!..

Люблю я тех, кто был влюблен

В простор воды и гимн созвучий…

В стране любви прекрасен сон,

А юный сон – как вальс певучий…

1912 г.

Дмитрий Святополк-Мирский

Венеция

Серебро луны на зеркале лагуны.

Черные тени дворцов тянутся в глубину.

Звенит в воздухе «Santa Lucia».

Город Джорджоне и Тьеполо!

Англичане и американцы качаются в черных гондолах, и, как готические колокольни, высятся черные силуэты гребцов.

Англичане и американцы…

Чужие звуки слышатся… «Addio mia bello Napoli».

Чужая это, новая песня.

Union Jack плавает над белой яхтой.

Addio… Addio… Прощай, прощай, Венеция былого!..

Стихла песня. Медные сольди летят в протянутую руку певца.

И снова звуки слышатся. Не твои, оскверненная Царица.

Не твои, жемчужина мира, Венеция, краса вселенной, камея, на которую, в прозрачные ночи прошлого, месяц глядел дрожа и томился по тебе, Пеннорожденная!

Во дворце Дожа толкутся черные чужеземцы, и бритые лица их нахально смеются в свете электрических ламп.

Они за лиру входят туда, куда послы Султана шли как на страшный Суд Божий.

Осквернена, обесчещена, терпеливо сносишь ты позор свой. Без ропота.

Но каждый камень шепчет тебе о прошлой славе.

Серебро луны на зеркале лагуны.

Черные тени дворцов тянутся в глубину.

Черные гондолы скользят по глади канала, в белом озарении месяца.

Страстные, безудержные песни колышут полночный воздух.

Белые фигуры венецианок, белее, чем луч влюбленного месяца, выделяются на погребальном фоне гондол.

Плещется лагуна. И напевает песнь свою, близкую сердцу твоему, Венеция.

Серенады струятся. И тихий шепот любви, и женский смех, и полночный бой часов, и звон шпаги, и блеск воды – сливаются в один стройный хор. И он поет хвалу Пеннорожденной и дочери ее – царице морей, Венеции. И струится, струится сладкая песня.

О, город Тьеполо и Джорджоне!

Игорь Северянин

«Где грацией блещут гондолы…»

Где грацией блещут гондолы,

Лавируя гладью лагун;

Где знойно стрекочут мандолы;

Где каждый возлюбленный – лгун;

Где страсть беззаботна, как люди;

А люди свободны, как страсть;

Где гении столько прелюдий

Напели потомству; где пасть

Умеют победно и славно;

Где скрашена бедность огнем;

Где чувствуют смело, – недавно

Я думал о крае таком…

Июнь, <1909 г.>

Анатолий Секретев

Венеция

Посв. Поэту – Георгию Иванову

Дочь Адриатики златая,

Печально видеть Твой закат,

Волнующая неземная,

Первоплощенный Мифов Град…

Венеция –  Ты, как Старушка,

В морщинах, с прошлой Красотой!

Турист –  Ей милостиво в кружку

Бросает грош, как «золотой»…

О, Ты, красавица былая,

Отвергнешь, в гневе, дар грошей!

В канал зеленый, умирая,

Сойдешь, рыдая, Тень Дожжей…

Турист. О, Варвары-Столетья!

Души Твоей далек, как он.

Один Поэт лишь в Лихолетье,

С Тобой узрит минутный Сон…

1971

Н. Селиванов

Венеция

Дремлет Лев святого Марка

И царица моря спит

А. Фет

Спит мертвым сном жемчужина морей,

О прошлых славных днях храня воспоминанье.

Но и в развалинах полна так обаянья,

Что оторвать от них я не могу очей.

В седое прошлое волной воображенья

Я унесен. Мне мнится, что в окне

Дворца забытого я вижу привиденье:

В уборах дорогих, в узорчатой парче

Стоит красавица с кудрями золотыми

И грустно смотрит в даль очами голубыми,

И жадно слушает, как плачет серенада

Ей в клетке золотой – и мука, и отрада.

Александр Семенов-Тян-Шанский

Венецианские строфы

I.

1.

И вдруг Венеция! Она,

Вся как невеста убрана,

Предстала мне в красе венчальной,

И в глади вод своей зеркальной,

В красе той радостно-печальной

Она была отражена.

2.

И отражалась, и двоилась,

И то являлась, то таилась.

Да кто она? И сон, и явь…

Мудрец, ты мудрость здесь оставь,

Земные строки переплавь,

Что есть, что будет… здесь свершилось.

3.

Гляди – лагуна будто спит,

Томясь в былом и в небывалом,

И отливает, и горит,

То перламутром, то опалом,

И солнце чуть лучом усталым

Ее воскрылья золотит.

4.

Туда, туда к далеким зорям

Тут отходили корабли,

Туда… не видно их за морем,

И возвращались и несли

Добычу для своей земли

Чужим уплаченную горем.

5.

Давно под сводами дворцов

Умолкли струны, отзвенели

И звоны чаш, и глас певцов

И нет там кованых ларцов

Для самоцветных ожерелий.

6.

Умчалась празднеств вереница,

Едва найдешь их легкий след,

Но дивный Праздник длится, длится…

Ты –  Адриатики Царица,

Ты –  Праздник тот, другого нет.

7.

Над зачарованным каналом

Дворцы торжественным хоралом

Здесь воздымаются, зовут

Все к новым встречам и причалам.

Не здесь ли камни вопиют?

8.

Красуйся, зодчества держава!

Здесь власть твоя легка, светла,

Здесь из причудливого сплава

Камней, металла и стекла

Творцу возносится хвала;

Ему хвала и слава, слава;

9.

Зане, что славе той причастный

И человек и раб и тварь

От века призван Им, как царь

Творить свободно, самовластно;

И вот искусства на алтарь

Несет он жертвы ежечасно.

10.

Но, бедный путник, ты затерян —

Доколе здесь тебе бродить?

Красы той пестрой не испить…

Иди, не бойся, город верен

Творцу, что дал ему здесь быть,

Он весь молитвою измерен.

11.

Твой взор блуждает здесь не тщетно,

Очарований новых ждет;

От храма к храму незаметно

Тебя здесь верный путь ведет.

12.

Сосредоточие строений,

Сосредоточие души,

Здесь каждый храм взимает пени

С разнообразных впечатлений;

В его торжественной тиши

И ты, о путник, заглуши

Огни разнузданных стремлений —

13.

Иль всех соедини в одно

Молитвой дышащее пламя…

Так все вокруг – здесь в каждом храме

Каналы, площади с дворцами,

Гляди – воссоединено

И к небу вдруг вознесено.

14.

Колонны все возносят ввысь,

А выше, видишь, вознеслись

Там куполы над куполами

И крест над ними и над нами.

Какая высь!.. Перекрестись!..

15.

Благословенная минута!

Жалеть ли, что порвалась круто

Дворцов прибрежная кайма

И встал в пространстве разомкнутом

Марии храм della Salute,

Ведь Ею попрана чума?

16.

Как позолоченный цветок,

Что с неба брошен в мир наш грешный,

Сияет Марк красою вешней,

Пасхальной радостью утешной,

Но там внутри он тих и строг.

17.

Внутри священная дремота,

Внутри святая позолота

Вечерней гаснущей зари,

Свечей зажженных янтари

И мед молитв и слез без счета

Веками собранных, что в соты.

18.

Но полно, Муза, не перечь,

Пора закончить нашу речь.

Не мы одни – другие вправе

Пером и кистью право править

И могут лучше нас сберечь,

Что в сердце нам дано прославить,

19.

Печаль и прелесть увяданья

В надежде скорого свиданья…

Рассвет, а в нем уже прощанье,

Закат, а в нем иной рассвет,

Противоречий сочетанье,

Былых веков безлетний след

И скрытой вечности сиянье.

20.

Давно то Гуарди усмотрел

И Тернер то запечатлел,

Воздушным светом упоенный,

А ныне Вейдле то воспел

В стихах и прозе просветленной.

21.

Да, много тех, кто здесь бродил,

Пером и кистию водил,

Чьи стих и кисть здесь просияли,

Красы Венеции лобзали,

Кто радость пил в ее печали

И с нею радуясь грустил.

II.

1.

Довольно, Муза, не перечь!..

Но ты, ослушница поэтов,

Уже со мной на вапоретто…

Куда же хочешь ты увлечь?

Причал! Ужели остров этот?

Тут бы охотнику залечь

Стрелять по уткам в час рассвета…

2.

Полуболото, полулуг,

Кусты, кусты, а там осока,

Ну что ж – идем… Пришли и вдруг,

Как на дворе, в траве… вот сбоку

Гляди – как будто полукруг

Какой-то церкви невысокой.

3.

Все просто в ней. О кроткий зов

Былых, совсем иных веков;

Колонны тонкие, как свечи,

Над ними кровля в поперечьи

Из черепиц, как у домов;

Чуть выше выступы, что плечи,

И снова черепичный кров…

4.

Еще повыше выступ строгий…

Но разве может мой убогий,

Мой робкий стих то передать,

Как этот купол смог пологий

Едва приметно увенчать

И будто неба свод обнять.

5.

Вот этот розовато-серый

Из кирпича сложенный храм?

В нем все повымерено верой,

И мера стала верой там,

То вера в мир, то вера в меру

И в то, что Бог снисходит к нам.

6.

Здесь так же просто, и мгновенно

Как перед нами вдруг возник

Ты – милый Божий дом смиренный,

Что некий гений безыменный

В честь Santa Foska здесь воздвиг.

7.

Но мы уж рядом в базилике —

Таких не много на земле;

Святых торжественные лики,

А за престолом – погляди-ка —

Что угли в тлеющей золе

Сиянье неба в полумгле!

8.

Ведь это небо не простое,

Не голубое – золотое,

То вечность золотом горит —

И в небе том высоко стоя

На нас Владычица глядит.

9.

О добрый путник незнакомый,

Остановись, смирись, застынь,

Вглядись в одежды этой синь

И взглядом взгляд тот не покинь —

В нем тайн предвечных водоемы.

III.

1.

Тут подошел ко мне один

Приличный очень господин,

Искусствовед, знаток отменный

И Византии паладин…

Как проповедник вдохновенный

Хвалил он этот храм бесценный.

2.

Он говорил мне, что одна

Мадонна эта, что видна

На этом небе золоченом,

Ему дороже, чем милльоны

Сокровищ разных, чем полна

Венеция и чем славна.

3.

«Здесь дух, тут святость, здесь святое,

А там лишь плоть и все такое,

Чем приукрасить, чем облечь

Хотят все бренное, пустое…

Все это можно даже сжечь,

Уничтожению обречь…»

4.

Люблю внимать Савонаролам,

И этот новый был мне мил,

Своим суровым протоколом

Меня совсем он убедил.

Но вот в абсиде – за Престолом

Я снова взгляд тот уловил.

Он был ни грустным, ни веселым,

Но он прощал и не судил…

5.

Благословенна и светла

Искусства чистая основа —

Нам Богом данная хвала;

В ней луч божественного Слова…

И если та хвала была

Порою с примесью бедовой

6.

Чувств человеческих земных,

Влетев на крыльях золотых

Хвалы той радостной, – не те ли

Земные чувства просветлели,

Как просветлели песни их?

7.

Так пусть художник за свой страх

Святых своих приукрашает,

И пусть их свита выступает

В парче тяжелой и шелках

И ангелочки там играют

В кудрявых этих облаках.

8.

Хвалы затейливым приправам,

Аллегорическим забавам,

Времен минувших пестрым нравам

Ты, путник мудрый, улыбнись,

Но вспять бросаться к переправам

На древний берег берегись.

9.

С тех пор, что Слово воплотилось

И то последнее «свершилось»

Слетело к нам с Его креста,

Другое сердце в нас забилось,

Иною стала красота.

10.

Краса былая стала пресной,

Теперь, омыта силой крестной,

Она не тешит, но горит

В сердцах, как зов страны небесной;

Лишь он искусство сохранит.

IV

1.

Уже смеркалось, вечерело

И вапоретто дал гудок,

Но долго взор искал Торчелло,

Зеленый этот островок.

А тот, чье сердце сиротело,

Он был теперь не одинок.

2.

Он знал, и Муза то узнала:

Кто там на небе золотом

Блюдет без устали о том,

Чтоб здесь Венеция сияла.

3.

Метнулась чайка второпях…

За нами волны разбегались

И колыхались в камышах

И утки дикие качались

На тех смолкающих волнах.

1968–1969 гг.

Нина Серпинская

О чудесном

Сияли закатно знамена Венеции,

В лагунах тонко зеленела вода.

Шептал он: «С такими губами Лукреции

Не станете монахиней – никогда».

Качались слова, как фонарики желтые,

В тягучую топь погружая глаза,

Прежде любившие, ввертывали мертвые

Желание тончей острия ножа.

Куда-то проваливалось «я» Московское,

Чертящие жизнь на углы, круги,

И будто запела арию из «Тоски» я,

В которой качание итальянской любви.

Алексей Сидоров

Венецианский сонет

Небесный шелк неумолимо ал.

Ты позвала – прекрасная подруга.

Под ветром, надвигающимся с юга,

Нахмурился мечтательный канал.

Чью маску отеняет <sic> там портал?

То черный евнух твоего супруга.

Блеснула сталь – и зазвенел упруго

Отточенный предательский кинжал.

За поворотом, у палаццо Дожей,

Следят замаскированные тоже —

За чернобархатным плащом моим.

Последнее я шлю тебе прощанье —

Твой друг пропустит жданное свиданье.

– Я погибаю – пусть: я был любим.

«Нет луны на свете яркой…»

Нет луны на свете яркой

Как луна святого Марка,

И такого не бывало

Веселее карнавала.

Из-под каждой полумаски

Приключений ищут глазки.

Опасаться вечно надо —

Ожидает Бастонада.

Только мне не страшно фурий:

Я –  Венеции Меркурий,

Знаю я как на ладони

Город славного Гольдони:

Каждой ночью вечно новы

Похожденья Казановы.

«Венеция, звезда морей…»

Венеция, звезда морей,

Тебе я буду песню петь,

Прекрасней нет страны моей,

Чтоб жить и сладко умереть.

Здесь золотая борозда

Отрадных дней, часов, ночей

– Венеция, морей звезда,

Венеция, звезда морей!

Теперь пора любить и петь,

Ответить зову ласки «да»;

Мы будем пламенно хотеть,

Чтоб длился карнавал всегда, —

Наш праздник станет веселей,

И счастьем озарит года

Венеция, звезда морей,

Венеция, морей звезда!

Моисей Скороходов

Баркаролла

Бьются волны в борт гондолы,

Освещенные луной,

И под звуки баркароллы

Мы плывем в тиши ночной.

Всюду ряд волшебных зданий

На гранитных берегах,

И неясность очертаний

В тихо блещущих волнах.

Сколько сказочных видений

В бледном сумраке ночном!

Только ты в немом томленьи

Вся склонилась над веслом.

Только ты не веришь сказкам

Этих радостных ночей,

И моим не веришь ласкам,

И тоске моих очей…

Максим Славинский

Догаресса

«В голубом эфира поле

Блещет месяц золотой;

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой»[573].

Убаюканный волнами,

Утомленный трудным днем,

В ложе, убранном коврами,

Дож заснул глубоким сном.

Тихо плещет о гондолу

Светло-синяя волна, —

И челом поникла долу

Дожа старого жена.

Звезды ясными лучами

С неба ласково глядят, —

Затуманился слезами

Догарессы светлый взгляд.

Ночь полна благоуханьем.

Ночь и нежит и томит, —

И тоскою и рыданьем

Догарессы грудь кипит.

Дож, проснись, – жена рыдает,

Обласкай, уговори!

Слезы, что из глаз роняет,

Поцелуями сотри!

Не тобой, властитель старый,

Догаресса занята, —

Ей иные снятся чары,

Снится юность-красота.

Невозвратное былое

Перед ней воскресло вдруг, —

Сжалось сердце молодое

От забытых раньше мук…

Свет и блеск. Толпой шумящей,

Улыбаясь и смеясь,

Во дворец на пир блестящий

Вся Венеция сошлась.

Бархат мягкий и тяжелый,

Море шелка и цветов…

Молодежи смех веселый,

Важный говор стариков…

Догаресса всех встречает,

Всех улыбками дарит,

На поклоны отвечает,

Но тревогой взор горит.

И страданье, и забота

Залегли в груди у ней,

Очи светлые кого-то

Робко ищут средь гостей.

Вот он, вот красавец стройный

С бледным вдумчивым челом;

Дышит взгляд любовью знойной,

Светит ласковым огнем.

Он спокойно и с улыбкой

К догарессе подошел

И, склонивши стан свой гибкий,

Речь безумную повел, —

И слова его звучали

То надеждой молодой,

То отчаяньем печали,

То безбрежною тоской:

«Завтра утром, ранним-рано,

В час, как солнце лишь взойдет

И осветит из тумана

Гладь лазурных, сонных вод,

Уезжаю навсегда я,

И тоскуя, и любя, —

Но поверь мне, дорогая,

Не забуду я тебя.

Пусть опасности и битвы

Ждут меня в стране чужой, —

Будут мне твои молитвы

И кольчугой, и броней.

О, взгляни же на прощанье

Взглядом ласковой любви,

На разлуку и страданье,

На тоску благослови!»

И внимала, замирая,

Бедным сердцем смущена,

Догаресса молодая,

Дожа старого жена…

«В голубом эфира поле

Блещет месяц золотой;

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой».

В. Сладкопевцев

Венецианское предание

По зыбкому лону холодной волны

Лениво гондола скользит,

В ней паж молодой, полный жизни красы,

С догарессой-красоткой сидит.

Лаской жгучей глаза голубые горят,

Ручки гибкие друга ласкают;

И не чует никто, что за ними следят,

Что гондолу их две нагоняют.

И уж близко совсем. Вот и рядом уж с ней.

«Стой» с передней сурово звучит.

Вздрогнул паж. Стала снега красотка белей.

«То отец мой», – она говорит.

Крепче девушку обнял красавец молодой,

Пред собою кинжал положил,

И лишь только что дож на гондолу ногой,

Он кинжалом красотку пронзил.

После в волны морские он бросился сам,

И с тех пор, как преданье гласит,

В эту ночь по холодным и зыбким волнам,

Как и прежде, гондола скользит.

Борис Смиренский

«Свернулись синие волокна…»

Свернулись синие волокна

Ночных блистающих плащей,

И блики трепетных свечей

Проникли в стрельчатые окна.

С прощальным отблеском зари

Угас на дремлющих руинах

Горячий день, и фонари

Зажглись на утлых субмаринах.

Тянулись в призрачную тьму

Зубцы соборного портала;

Луна накинула тесьму

На ленту синего канала;

И, перевязанный каймой,

Он спал, волнующе и жарко…

И мерен был курантов бой

На площади святого Марка.

Владимир Смиренский

Казанова

Тысяча любовниц целовала

Эти потускневшие глаза.

Что же делать, если жизни мало,

Если смерть перед порогом встала,

Разве можно повернуть назад?

Ведь для тысячи любовниц милым

Было это сердце, что теперь

Бьется без желаний и без силы,

Сердце, что и мне теперь постыло,

Потому что у порога – смерть.

Правда, я могу еще смеяться,

И недаром мне сказал Вольтер:

«Умный Вы, и Вам бы надо взяться

За греховный подвиг святотатца,

Дабы показать другим пример».

Но смешным уделом богослова

Не меня Вольтеру соблазнять:

Ведь еще не умер Казанова,

Неужель я не заставлю снова

Сердце девичье затрепетать?

Быть не может! Что с того, что зубы

Пожелтели, как у старика.

Разве разучились эти губы

Целовать насмешливо и грубо

Медный кубок и цветной стакан?

Снова в путь, чтоб в грохоте и гуле

Встретить уходящую весну,

Чтоб во тьме венецианских улиц

Так же, как и церкви потонули,

Самому навеки потонуть.

Но пути – тревожны и пустынны

(Вот оно, глубокое окно!)

В этой ночи, сумрачной и длинной,

Молча, с недоступной Марколиной

Прошлое мне вспомнить суждено.

А наутро в узеньком мундире

Робкий, точно мальчик, офицер.

Кто ж из нас подумает о мире,

Если солнце блещет на рапире,

А вдали ехидствует Вольтер?

Никому и ни о чем ни слова

(Надо молча отходить ко сну).

Кто сказал, что умер Казанова?

Он живет и – вот глядите – снова

Через теплый труп перешагнул…

Алексей Смирнов

В альбом Э. Ю<ргенсону>

В лунном сиянии дожей аркады;

Море в серебряном сне…

Чу! от Salute плывут серенады:

Звуки скользят по волне…

В зыбкой гондоле, дремотно мечтая,

Сладко внимать в тишине

Песням, где плачет любовь молодая

Об улетевшей весне…

Венеция, 30 июля 1908 г.

«Садик бедной траттории на Джюдекке отдаленной…»

Садик бедной траттории на Джюдекке отдаленной,

После ряда темных комнат, знойным солнцем озаренный…

Под листвою винограда как там ярки пятна света!

Как красива там хозяйка, шалью черною одета!

Вот на стол она вскочила, кисти зрелые срезая.

Как она смеется звонко, их товарищу бросая!

Стройный, юный, белокурый, весь он полон к ней участья…

И в глазах у двух влюбленных блещет молодость и счастье…

Gallo Rosso. Венеция, 1911 г.

Ирина Снегова

«Я слыхала, что упорно и давно…»

Я слыхала, что упорно и давно

Опускается Венеция на дно.

В Адриатику, в прозрачность, в синеву,

Опускается не в дреме – наяву.

Слишком людным стало море, и оно

Раскачало тишь лагун. Уйдут на дно

Колоннады, серенады, мгла времен,

Ярость мавров и безвинность Дездемон…

Ваша правда, в мире все на срок дано

И всему идти когда-нибудь на дно,

Но должны ж мы что спасаемо – спасти,

Может, можно где-то денег наскрести?

Может, можно. Хрупкий город!.. Жизнь моя

Не пускала меня в странные края.

Не видала я Венеции в глаза.

Что мне в ней!.. Спасти ее нельзя?

В доме тихо. Дождь. В окне почти темно.

Опускается Венеция на дно.

1970 г.

Леонид Собинов

Венеция (в закоулках)

Вечером узкими, темными каналами

Плыли мы, как призраки, в гóндоле,

Знакомясь с местными анналами,

Колокольный слыша звон в дали.

Мерный скрип весла всплесками

Разбил мертвую тишину пережитого;

Льется вода с весла блестками,

Как цветы на могилу забытого.

Перед нами окно светится картиною:

Внутри старец тешится скрипкою;

Ваш дворик с темно-зеленой куртиною

Подарил нас своею улыбкою.

Вдруг очаг вспыхнул в окне булочной,

Внутри тенью кто-то мелькнул спокойною.

За углом смехом рассыпался гул ночной,

Воздух пахнет водою застойною…

Еще утром был в музеях, в соборе я

Взволновался чудесными красотами,

Но и в переулках, как и там, история,

Наверно, чьими-то сохранена заботами.

7–8 октября 1933 г., Венеция

Венеция (на площади)

Длинная лысинка на небе обозначилась,

Небо такое темное, небо такое синее:

Это луна, протестуя против безбрачия,

Растаяла в облаке инеем.

И вдруг снова лунноблинная

Бледная половинка в небе катится,

А полоска лысинки длинная

Уж не полоса, а каракатица.

Гуляют по площади Марка жители,

Гуляют важно и с убеждением:

Раньше здесь были всякие дожи да правители,

На которых глядели с угождением.

Куда же пропала красота бывалая,

Достойная редких образов творчества?

Хотя бы одна полоска зари нежно-алая

Среди безрадостного богоборчества!!

И впрямь, как из луны каракатицы

Из былой красоты растет безобразие…

А люди думают, что демократия,

Иначе их назовут: «Азия»!!!

7–8 окт. 1933 г., Venezia

Николай Соколов

«В сумрак безмолвной лагуны…»

В сумрак безмолвной лагуны

Чья-то гондола плывет,

Плачут печальные струны,

Кто-то в тумане поет…

Прошлого светлые грезы

Новой печали полны…

Вянут весенние розы,

Гаснут весенние сны…

1897 г.

Сергей Соловьев

Венеция

Лазурь и свет. Зима забыта.

Канал открылся предо мной,

О край прибрежного гранита

Плеща зеленою волной.

Плыву лагуною пустынной.

Проходят женщины с корзиной

По перекинутым мостам.

Над головою, здесь и там,

Нависли дряхлые балконы,

И пожелтевшую ступень

Ласкает влага. Реет тень

И Порции, и Дездемоны.

Всё глухо и мертво теперь,

И ржавая забита дверь.

Где прежних лет моряк отважный

Спускал веселые суда,

Всё спит. На мрамор, вечно влажный,

Сбегает сонная вода.

И, призрак славы не тревожа,

Угрюмо спят чертоги дожа;

Их окон черные кресты,

Как мертвые глаза, пусты.

А здесь блистал на шумном пире

Великолепный, гордый дож,

И укрывалась молодежь

На тайном Ponte di Sospiri[574];

И раздавался томный вздох,

Где ныне плесень лишь да мох.

Венецианская лагуна

Как будто умерла давно.

Причалил я. В отеле Luna

И днем все тихо и темно,

Как под водой. Но солнце ярко

Блестит на площади Сан Марко:

И изумрудный блеск зыбей,

И воркованье голубей,

И, грезой дивною и дикой,

Родного велелепья полн,

Как сон, поднявшийся из волн,

Златой и синей мозаикой

Сияет византийский храм…

Ужели правда был я там?

Здесь, с Генуей коварной в споре,

Невеста дожей вознесла

Свой трон, господствуя на море

Могучей силою весла.

Здесь колыбель святой науки!

Здесь Греции златые звуки

Впервые преданы станкам.

Здесь по роскошным потолкам

Блистает нега Тинторетто.

Без тонких чувств и без идей,

Здесь создавалась жизнь людей

Из волн и солнечного света,

И несся гул ее молвы

В пустыни снежные Москвы.

Я полюбил бесповоротно

Твоих старинных мастеров.

Их побледневшие полотна

Сияют золотом ковров,

Корон, кафтанов. Полны ласки

Воздушные, сухие краски

Карпаччио. Как понял он

Урсулы непорочный сон:

Рука, прижатая к ланите…

Невольно веришь, что досель

Безбрачна брачная постель…

А море, скалы Базаити!

Роскошный фон Ломбардских стран

И юный, нежный Иоанн.

О город мертвый, погребенный!

Каналы темные твои

И ныне кроют вздох влюбленный

И слезы первые любви.

В тебе какая скрыта чара?

Давно канцона и гитара

Не будят сонные мосты,

Но так же всех сзываешь ты

Для чистых грез и неги страстной.

Твой ветер освежил мне грудь,

Он шепчет мне: «Забудь, забудь

Виденья родины ужасной

И вновь на лире оживи

Преданья нежные любви».

Венеция

Былое, словно сон тяжелый,

Рассеялось. Рожденный вновь,

У ног твоих, под плеск гондолы,

Я видел небо и любовь.

И ты как будто узнавала

Тебе знакомую страну,

Зеленоструйного канала

Следя блестящую волну,

Заливши грудь – белее снега —

Ручьями кудрей золотых…

И неожиданная нега

Восторгов, первых и святых,

Блаженно искрила зеницы.

Поверив невозможным снам,

Я целовал твои ресницы

И к влажно-рдеющим устам

Склонялся жадными устами,

И пил из них в ночной тиши

И опаляющее пламя,

И весь эфир твоей души.

Жизнь отходила, замирала…

Казалось, мы с тобой давно

В лесу подводного коралла

И тихо зеленеет дно.

Весь мир мучительных видений

Как будто навсегда исчез,

И над струями – точно тени —

Карпаччио и Веронез.

И в этом царственном затоне

Ты ощутила ночью той

В усталом от восторгов лоне

Биенье жизни молодой.

Одна, сама того не зная,

Покинув светлый горний мир,

Душа спустилась нам родная

На наших упоений пир.

О нет! Недаром ты со мною

Упала на глухое дно!

Все, все мятежное, земное

Искуплено, воплощено.

Из темно-жгучего желанья,

Из вечной ночи без лучей

Восходит новое созданье

И новая лазурь очей.

И богомольно я не смею

Твоих коснуться милых ног,

И той не назову моею,

Которую отметил Бог.

Валентин Сонгайлло

Баркаролла (песнь венецианских лодочников)

Над пучиной морской

Тихо блещет луна…

Ночь волшебства полна,

И незыблем покой.

Над волной голубой

Тихо лодка скользит, —

Гондольер молодой

Одинок в ней сидит.

Он нахмурил чело,

Затуманился взор…

«Что, иль жить тяжело,

Или давит простор?

Или сердце в груди

Стало биться сильней,

Или нету пути

К сердцу милой твоей?»

Гондольер тут запел…

По сребристым водам

Песни звук полетел,

Эхо вторит мечтам.

Песнь его не сложна,

Песнь не блещет красой,

Тихой грусти полна,

Обливаясь слезой.

Баркароллы слова

Нежной страстью звучат,

Как морская волна

Над пучиной кипят.

«Где то донна моя,

Что в гондоле катал,

Точно птица летя

Через спящий канал.

Ночь была как сейчас:

Тот же звезд хоровод,

Тот же вечера час

Усыплял говор вод.

И она предо мной

Как богиня сидит,

И небесной красой

Образ дивный блестит.

Цвет златистых кудрей

И при звездах горит,

Блеск прелестных очей

Легкой дымкой покрыт.

Как немой я сижу,

Очарован я ей

И очей не свожу

С девы чудной моей.

А гондола, скользя,

Мчаться вдаль не спешит;

Точно счастье деля,

Миг свидания длит.

Как ни силюсь тянуть

Час любви дорогой,

Но окончен наш путь,

Этот путь роковой.

И с тех пор в час ночной

Выезжаю сюда,

И мечтаю о той,

Кто ушла без следа».

А над гладью морской

Так же светит луна, —

Ночь волшебства полна

И незыблем покой.

А. Степной

На венецианском канале

Воды тихого канала

Чуть-чуть плещут о ступени,

Тишиною всюду веет,

Всюду нега, много лени.

Не звенят напевно весла —

Днем гондолы без работы —

И пока царят повсюду

Повседневные заботы.

Но на миг венецианка

Замерла в мечтах мятежных,

Позабыла труд докучный

С рядом скорбей неизбежных.

В каждом сердце – тайна жизни,

В каждом сердце есть загадка.

И к любимому, быть может,

Грезы рвутся с негой сладкой.

Может быть… А гладь канала

Дремлет тихо и спокойно,

Воздух солнечный и жгучий

Обвевает тело знойно…

Виктор Стражев

«Мерной зыбью закачала…»

Мерной зыбью закачала

В черной гондоле волна.

В глуби сонного канала

Тихо плещется луна.

Спит Ca d’Oro. Трепет лунный

Лег на мрамор кружевной.

За Риальто – рокот струнный,

На пьяцетте – гул ночной.

А над гондолой – сверканье

Белоснежного крыла.

– Милый! Милый! – И молчанье…

Плеск размеренный весла.

Вся укрыта шалью черной.

Вся – как тихая свеча.

Сердце клонится покорно…

Очи страсти – два меча.

Слов не надо. Вся – во взоре.

Тишина души хрупка.

– Дальше! К Лидо! – Близко море.

И плывут, плывут века.

Firenze, 8 июля 1907 г.

Москва, 19 июля

Венецианские ночи

Едва Гигантов звон чугунный

Замрет, на piazza, в вышине —

Как снова полночь в зыби лунной

Струит свой яд – и горе мне!

Я жду в томленьи необорном

И тот же ясно вижу сон…

-– —

Идет, идет, под маской, в черном,

Она идет из‐за колонн.

Дает мне – тайно – знак условный.

Проходит. Ждет. И мы – идем.

Украдкой – поцелуй бескровный…

Piazzetta. Гондола. Плывем.

Опять колышет веер звездный

Волну и черную любовь.

И мы плывем – плывем над бездной,

И сердце слышит – смерть и кровь!

Глядит безумными глазами

Ее безумная мольба.

И гондольер стоит над нами,

И нем, и властен, как судьба.

Как гробы – мертвые palazzo.

Канал – в забвенье вечный путь.

О, сладко, сладко целоваться

И тихо никнуть к ней на грудь!

—

«Скорей! скорей!» В железной дверце

Ключа чуть звучен легкий щелк.

«О милый! милый!» Слышу в сердце

Ее шуршащий черный шелк.

Ступени. Зал. И лунных прядей

В холодном мраморе игра.

Подвески люстр горят в мириаде

Лучистых искр из серебра.

Опять! «О, нет! не бойся, милый!»

В пустынном зале – черный гроб.

Целует нежно и уныло

Луна высокий строгий лоб.

В груди – я вижу ясно-ясно! —

Мерцает сталью рукоять.

И он, мертвец, одетый в красном,

Он дышит, медленно… опять!

«О, нет! его не бойся, милый!

Он будет мертвым до утра».

Влечет. Нейти за ней – нет силы!

А в белом мраморе игра.

И холодней, чем мрамор белый,

Ее влекущая рука.

Пылай, мой сон оледенелый!

Сжигай, ты, смертная тоска!

—

За дверью – спальня, в черном крепе.

В окне – луна и тишина.

И тишина душна, как в склепе.

И смерть со страстью сплетена.

Ах, знаю: вновь не снимут маски

Любовь и тайна до утра!

И вновь в холодном теле ласки

Как пламя ярое костра.

Ах, знаю! знаю! длится то же,

И сердце слышит – смерть и кровь.

На пышном красном лунном ложе

Пылает черная любовь.

А рядом, в зале, за стеною,

В гробу, и в красном – он, мертвец.

«Нет! нет! Не встанет под луною!»

И смутно брезжит наконец!

Но лишь последнему объятью

Я отдаю последний стон —

В дверях, с погрудной рукоятью,

Стоит – из гроба красный сон!

О, кто-то слышит, верно, где-то

Тогда двойной мгновенный крик!

-– —

Лежу. На piazza. Муть рассвета.

День подымает синий лик.

2–28 декабря 1910 г.

Василий Сумбатов

Венецийский вечер

Золотой Буцентавр зари

Затонул среди синей лагуны.

В древний колокол бьют звонари.

Волны шепчут старинные руны.

Много дожеских перстней на дно

Встарь упало в лагунном просторе,

Но теперь овдовело давно

Венецийское яркое море.

А на набережной толпа

Наслаждается вечером ясным,

Для былого глуха и слепа,

К сказу волн, как всегда, безучастна.

Все пропитано солнцем кругом, —

От прогретого мрамора жарко.

Голубиная стая ковром

Застелила всю площадь Сан-Марко, —

Подвижной сине-сизый узор

С серебристо-зеленым налетом,

Резкий звук – и взметнулся ковер

Настоящим ковром-самолетом.

Снова бронзовые звонари

В старый колокол бьют молотками.

Засветились вокруг фонари,

Поползли по воде светляками.

Под колоннами – музыки гул,

Там все гуще толпа засновала.

Яркий месяц на площадь взглянул,

Будто выплыл с Большого канала,

Ярче, выше, – и, вот, по углам,

Посинев, разбегаются тени,

Луч скользит по крутым куполам

И считает у лестниц ступени.

Все зажег его пристальный взгляд —

Колокольню, узоры порталов,

Черных гондол у пристани ряд

И столбы разноцветных причалов.

Раззолочен и рассеребрен

Весь дворец ослепительных дожей…

Этот вечер запомню, как сон —

На волшебную сказку похожий!

Голуби Св. Марка

Голуби, голуби, голуби —

На золоченых конях,

В нишах, на мраморном желобе,

На капительных цветах,

И на задумчивом ангеле,

И у святых на главах

И на раскрытом Евангелии

У нимбоносного льва.

К щедрому корму приучены,

Тысячи птиц на заре

Носятся сизыми тучами,

Будто в воздушной игре.

Днем они ждут подаяния

От венецийских гостей,

Вьются вкруг них с воркованием,

Зерна клюют из горстей.

К ночи на крыши соборные,

В ниши и на фонари,

На балюстрады узорные

Сядут до новой зари.

Сизые, тихие, чинные,

Спят среди мраморных снов,

Как изваянья старинные

На архитравах дворцов.

Мост вздохов

Как мрачен в кровавом закате

Тяжелый тюремный карниз!

Мост вздохов, молитв и проклятий

Над черным каналом повис.

Налево – дворец лучезарный,

Ряды раззолоченных зал, —

В них где-то таился коварный

Всесильный паук –  Трибунал;

Под крышей свинцовой направо —

Ряд каменных узких мешков…

От блеска, почета и славы

До гибели – двадцать шагов.

Алексей Сурков

Венеция

Крылатый лев Сан-Марко с высоты

Кивает нам кудлатой головой.

Здесь Каналетто старые холсты

Бледнеют перед красотой живой.

Венеция все та же до сих пор —

Вместилище находок и чудес.

Палаццо дожей, сказочный собор,

Гондолы, чайки, мачт ажурный лес.

У горизонта силуэты шхун

За маревом осеннего тепла.

И малахитовая гладь лагун

Лучистее муранского стекла.

Где прикрывает старый особняк

Канала своенравный поворот,

Старик Гольдони над толпой гуляк

Кривит улыбкой тонкогубый рот.

Тут в самый раз и размечтаться мне б.

Но возле свай, реальные вполне,

Огрызки яблок и зеленый хлеб

Качаются в лазурной глубине.

Тут унестись бы в высь подзвездных сфер.

Но, распознав мою страну и род,

«Бандьера росса» юный гондольер

Под скрип весла вполголоса поет.

Венеция! Как в пору дожей, ты

Живешь под плеск волны и скрип весла,

Но жизнь уже на старые холсты

Мазки иной эпохи нанесла.

Прошли века. Еще пойдут века.

И нас столкнут в водоворот года.

Но в море у подножья маяка

Для наших внуков будет петь вода.

П. Тайна

Венеция

Ах, не во сне же это было!

Минуя спящие palazzo,

Гондола тихая скользила…

И я глядел – глазам не верил!

………………………………………

На воде огней цветы…

Очарован… в созерцаньи…

Чую тайну красоты,

Тайну чую я в молчаньи!

………………………………………

Тьма голубая над сонной водою…

Мерцание звезд золотистых надо мною…

Тихие воды… Огни по агату змеятся…

Хочется плакать и хочется страстно смеяться!

Михаил Тамаров

«Ты помнишь, как плыли в гондоле с тобою…»

Ты помнишь, как плыли в гондоле с тобою

По сонной лагуне… Как в зеркале вод

Купалися звезды волшебной толпою,

И мнилось, что неба под нами был свод.

Подернуты дымкой тумана эфирной

Виднелись вдали силуэты дворцов

И будто, объятые дремою мирной,

Шептали о жизни минувших веков…

Мы тихо скользили, в немом упоеньи

Любуясь игрой серебристой волны…

И в этом неясном, но чудном волненьи

Мы были блаженства и счастья полны…

Ты помнишь, как вдруг над водами лагуны,

Спокойно блиставшей своей красотой,

Раздалися звуки… Как нежные струны

Сливалися с песней в аккорд неземной…

Ты помнишь ли эти волшебные звуки

И песнь бесконечной, безумной любви?..

В ней слышалось счастье, блаженство и муки,

И трепет страстей, и волненье в крови.

В них слышались светлые, юные грезы,

Надежда и вера в грядущие дни…

И звуки той песни в нас вызвали слезы —

Так были правдивы и страстны они.

С последним аккордом замолкнули струны…

Уж звезды бледнели пред светом зари…

А мы не спешили покинуть лагуны,

Как будто все слушали песню любви.

Владимир Торопыгин

«Вода вдоль колоннады немо…»

Вода вдоль колоннады немо

на площадь хлынула опять…

Венеция – одна, как небо,

другой такой не отыскать

с каналом Гранде в камне сером

дворцов, уснувших вечным сном,

с певучим криком гондольеров

и криком чаек под окном…

Но и в таком необычайном

сосредоточье красоты

я нахожу – как бы случайно —

давно знакомые черты.

Канал, мерцающий и дымный,

мост и вода, как тетива,

мне кажутся канавкой Зимней,

а вся лагуна – как Нева.

Венецианка-длинноножка

над зеленеющей волной

идет в резиновых сапожках,

как ты по лесу

в дождь грибной.

Александра Тулунова

Венеция

В Венеции мы не были с тобой.

Но, может быть, в каком-то сновиденьи

На набережной в час уже ночной

Мы, юные, шептались в упоеньи?

Сверкнув улыбкой, лодочник простой

Нас пригласил уплыть с ним по теченью.

И о любви он пел с такой тоской,

Что душу нам перевернуло пенье.

«Ой! ой!» – на повороте он взывал.

Канал дворцы жилые отражал…

Не помнится, где плыли мы потом?

Причалив там – куда ушли вдвоем?

В Венеции ты был со мной иль не был —

Об этом знают только сны и небо…

Петр Успенский

Венеция (из путевых набросков)

Быстро несутся гондолы,

Мягко скользя по волне.

Чудный напев баркаролы

Издали слышится мне.

Там, где уснувший Риальто

Мрачно навис над водой,

Чей-то прелестный контральто

Мягкою льется волной.

Вот под мостом показалась

Барка с оркестром певцов;

Чудное пенье раздалось…

Все это мне рисовалось

Грезой чарующих снов.

Рядом огней разноцветных

Барка кругом убрана;

Массою блесток несметных

В море дробится луна.

Бледным мерцаньем одета,

Площадь Соборная спит;

Дремлет во мраке Piazetta;

Полночь на башне звучит.

Замер Palazzo Ducale —

Памятник злой старины;

Вот, отражаясь в канале,

Окна темницы видны;

Мрачные, темные своды,

Страшно тяжелая дверь…

Это – могила свободы…

Лучше ль, однако, теперь?!..

Спят боковые каналы,

Мрачно чернея меж стен;

Тайной полны их анналы[575],

Пытками, рядом измен…

Кровью полны их страницы!..

Дальше! Теперь нас зовут

Чудные трели певицы —

Там, где гондол вереницы

К барке с оркестром плывут.

Здесь по волнам озаренным

Весело радостно плыть;

Хочется быть здесь влюбленным, —

Да и нельзя им не быть:

Негой любви и отрады

Южная ночь так полна;

Страстно звучат серенады;

В море дробится луна…

Венеция, 1899 г.

Александр Федоров

Венеция

Как черный призрак, медленно, беззвучно

Скользит гондола. Тонкое весло

Вздымается, как легкое крыло,

И движется, с водою неразлучно.

Блестит волны бездушное стекло

И отражает замкнуто и скучно

Небесный свод, сияющий докучно,

Безжизненный, как мертвое чело,

И ряд дворцов, где вечный мрамор жарко

Дыханьем бурь и солнца опален.

Венеция! Где блеск былых времен?

Твой лев заснул на площади Сан-Марко.

Сквозят мосты. Висит над аркой – арка.

Скользит гондола, черная, как сон.

Татьяна Филановская

Осенняя Венеция

Я иду вдоль Канала

По Венеции Дожей,

На Васильевский остров

Щемяще похожей.

Словно тронуты струны

Чьей-то легкой рукой,

Влажный ветер с лагуны

И туман над рекой,

И гранит этот мокрый,

Те же мостики, львы —

У Фонтанки, у Мойки

И в разливе Невы.

Но нельзя обернуться

И потрогать нельзя,

На речном пароходе,

По Каналу скользя.

Я на площадь Сан-Марко

Выхожу не спеша.

По-сентябрьски не жарко,

И томится душа.

И в тоске этой острой

Слиты радость и грусть, —

На Васильевский остров

Больше я не вернусь.

Борис Филиппов

«Тиной и рыбой несет от каналов…»

Тиной и рыбой несет от каналов,

и коты здесь не дикие, как в Риме,

а сытые, очевидно, одним запахом

густой и едкой ухи Венеции.

Полосатые тельняшки гондольеров

облегают торсы обрюзгших атлетов,

и вода полощется повсюду, —

зеленый навар злато-бурой отставной царицы,

нежащейся на изумрудном ковре Адриатики.

На площади Святого Марка оркестрики ресторанов

играют вальсы Штрауса и Грека Зорбу,

и скрипач вдвое складывается в поклоне

публике, лакающей пиво и кока-колу.

А официанты с лицами Сенек и Платонов

на лету подхватывают грошовые чаевые,

и даровые слушатели-венецианцы

толпятся поодаль,

хлопая музыкантам оглушительно-дружно.

За день набегаешься по хоромам и храмам

до мозолей кровавых и кровавого пота,

а вечером слушаешь на каналах гармошку

и хрипотцу певца, уставшего за день.

«Глоток вина, горбушка хлеба, винограда кисть…»

Глоток вина, горбушка хлеба, винограда кисть —

и облака над дремлющим Торчелло…

Все зелено. И старый гондольер,

зевая, крестит рот над тинистым каналом.

А ящериц! – не счесть их средь камней

и даже в придорожной траттории.

А в храме солнечном на небе золотом

синеют Богоматери одежды.

И черти синие беззлобно и слегка

терзают грешников —

по долгу службы только:

ведь грех на Адриатике необорим,

а жизнь так сладостна под твердью изумрудной…

И снова небо, Адриатика, земля

обильная, любимая…

Нина Харкевич

«Венеция, видавшая все виды…»

Венеция, видавшая все виды

И Дожей, и Австрийцев, и Склавон,

Из-за приезда Fräulein Doctor Лиды

Вдруг поняла, что все летит вверх дном.

Сыскать в Музеях невозможно гидов,

Хранилища искусства опустели,

На пароходике удрали все на Лидо

(Уж очень все купаться захотели!).

И по ночам напрасно хочет немчура,

Чтоб при луне их в гондолах возили.

Исчезли гондольеры… но куда?

Увы! И те на Лидо все уплыли.

И кто в медовую луну

Сюда приехал, без оглядки

Жену бросает на плацу,

На Лидо мчит во все лопатки —

-–

Среди пустующих домов

Одна лишь тень безмолвно ходит…

Она без шляпы, без очков —

Покоя ищет – не находит! —

Шлет нижайший всем поклон

Ядовитый ваш Скорпион.

Владислав Ходасевич

«„Вот в этом палаццо жила Дездемона…‟»

«Вот в этом палаццо жила Дездемона…»

Все это неправда, но стыдно смеяться.

Смотри, как стоят за колонной колонна

Вот в этом палаццо.

Вдали затихает вечерняя Пьяцца,

Беззвучно вращается свод небосклона,

Расшитый звездами, как шапка паяца.

Минувшее – мальчик, упавший с балкона…

Того, что настанет, не нужно касаться…

Быть может, и правда – жила Дездемона

Вот в этом палаццо?..

Полдень

Как на бульваре тихо, ясно, сонно!

Подхвачен ветром, побежал песок

И на траву плеснул сыпучим гребнем…

Теперь мне любо приходить сюда

И долго так сидеть, полузабывшись.

Мне нравится, почти не глядя, слушать

То смех, то плач детей, то по дорожке

За обручем их бег отчетливый. Прекрасно!

Вот шум, такой же вечный и правдивый.

Как шум дождя, прибоя или ветра.

Никто меня не знает. Здесь я просто

Прохожий, обыватель, «господин»

В коричневом пальто и круглой шляпе,

Ничем не замечательный. Вот рядом

Присела барышня с раскрытой книгой. Мальчик

С ведерком и совочком примостился

У самых ног моих. Насупив брови,

Он возится в песке, и я таким огромным

Себе кажусь от этого соседства,

Что вспоминаю,

Как сам я сиживал у львиного столпа

В Венеции. Над этой жизнью малой,

Над головой в картузике зеленом,

Я возвышаюсь, как тяжелый камень,

Многовековый, переживший много

Людей и царств, предательств и геройств.

А мальчик деловито наполняет

Ведерышко песком и, опрокинув, сыплет

Мне на ноги, на башмаки… Прекрасно!

И с легким сердцем я припоминаю,

Как жарок был венецианский полдень,

Как надо мною реял недвижимо

Крылатый лев с раскрытой книгой в лапах,

А надо львом, круглясь и розовея,

Бежало облачко. А выше, выше —

Темно-густая синь, и в ней катились

Незримые, но пламенные звезды,

Сейчас они пылают над бульваром,

Над мальчиком и надо мной. Безумно

Лучи их борются с лучами солнца…

Ветер

Всё шелестит песчаными волнами,

Листает книгу барышни. И всё, что слышу,

Преображенное каким-то мудрым чудом,

Так полновесно западает в сердце,

Что уж ни слов, ни мыслей мне не надо,

И я смотрю как бы обратным взором

В себя.

И так пленительна души живая влага,

Что, как Нарцисс, я с берега земного

Срываюсь и лечу туда, где я один,

В моем родном, первоначальном мире,

Лицом к лицу с собой, потерянным когда-то —

И обретенным вновь… И еле внятно

Мне слышен голос барышни: «Простите,

Который час?»

Встреча

В час утренний у Santa Margherita

Я повстречал ее. Она стояла

На мостике, спиной к перилам. Пальцы

На сером камне, точно лепестки,

Легко лежали. Сжатые колени

Под белым платьем проступали слабо.

Она ждала. Кого? В шестнадцать лет

Кто грезится прекрасной англичанке

В Венеции? Не знаю – и не должно

Мне знать того. Не для пустых догадок

Ту девушку припомнил я сегодня.

Она стояла, залитая солнцем,

Но мягкие поля панамской шляпы

Касались плеч приподнятых – и тенью

Прохладною лицо покрыли. Синий

И чистый взор лился оттуда, словно

Те воды свежие, что пробегают

По каменному ложу горной речки,

Певучие и быстрые… Тогда-то

Увидел я тот взор невыразимый,

Который нам, поэтам, суждено

Увидеть раз и после помнить вечно.

Всего на миг является пред нами

Он на земле, божественно вселяясь

В случайные лазурные глаза.

Но плещут в нем те пламенные бури,

Но вьются в нем те голубые вихри,

Которые потом звучали мне

В сияньи солнца, в плеске черных гондол,

В летучей тени голубя и в красной

Струе вина.

И поздним вечером, когда я шел

К себе домой, о том же мне шептали

Певучие шаги венецианок,

И собственный мой шаг казался звонче,

Стремительней и легче. Ах, куда,

Куда в тот миг мое вспорхнуло сердце,

Когда тяжелый ключ с пружинным звоном

Я повернул в замке? И отчего,

Переступив порог сеней холодных,

Я в темноте у каменной цистерны

Стоял так долго? Ощупью взбираясь

По лестнице, влюбленностью назвал я

Свое волненье. Но теперь я знаю,

Что крепкого вина в тот день вкусил я —

И чувствовал еще в устах моих

Его минутный вкус. А вечный хмель

Пришел потом.

«Брента, рыжая речонка…»

Адриатические волны!

О, Брента!..

Евгений Онегин

Брента, рыжая речонка!

Сколько раз тебя воспели,

Сколько раз к тебе летели

Вдохновенные мечты —

Лишь за то, что имя звонко,

Брента, рыжая речонка,

Лживый образ красоты!

Я и сам спешил когда-то

Заглянуть в твои отливы,

Окрыленный и счастливый

Вдохновением любви.

Но горька была расплата.

Брента, я взглянул когда-то

В струи мутные твои.

С той поры люблю я, Брента,

Одинокие скитанья,

Частого дождя кропанье

Да на согнутых плечах

Плащ из мокрого брезента.

С той поры люблю я, Брента,

Прозу в жизни и в стихах.

1920 г.

«Интриги бирж, потуги наций…»

Интриги бирж, потуги наций.

Лавина движется вперед.

А всё под сводом Прокураций

Дух беззаботности живет.

И беззаботно так уснула,

Поставив туфельки рядком,

Неомрачимая Урсула

У Алинари за стеклом.

И не без горечи сокрытой

Хожу и мыслю иногда,

Что Некто, мудрый и сердитый,

Однажды поглядит сюда,

Нечаянно развеселится,

Весь мир улыбкой озаря,

На шаль красотки заглядится,

Забудется, как нынче я, —

И всё исчезнет невозвратно

Не в очистительном огне,

А просто – в легкой и приятной

Венецианской болтовне.

Романс [576]

«В голубом Эфира поле

Ходит Веспер золотой.

Старый Дож плывет в гондоле

С Догарессой молодой.

Догаресса молодая»

На супруга не глядит,

Белой грудью не вздыхая,

Ничего не говорит.

Тяжко долгое молчанье,

Но, осмелясь наконец,

Про высокое преданье

Запевает им гребец.

И под Тассову октаву

Старец сызнова живет,

И супругу он по праву

Томно за руку берет.

Но супруга молодая

В море дальнее глядит.

Не ропща и не вздыхая,

Ничего не говорит.

Охлаждаясь поневоле,

Дож поникнул головой.

Ночь тиха. В небесном поле

Ходит Веспер золотой.

С Лидо теплый ветер дует,

И замолкшему певцу

Повелитель указует

Возвращаться ко дворцу.

20 марта 1924 г., Венеция

«Нет ничего прекрасней и привольней…»

Нет ничего прекрасней и привольней,

Чем навсегда с возлюбленной расстаться

И выйти из вокзала одному.

По-новому тогда перед тобою

Дворцы венецианские предстанут.

Помедли на ступенях, а потом

Сядь в гондолу. К Риальто подплывая,

Вдохни свободно запах рыбы, масла

Прогорклого и овощей лежалых

И вспомни без раскаянья, что поезд

Уж Мэстре, вероятно, миновал.

Потом зайди в лавчонку banco lotto,

Поставь на семь, четырнадцать и сорок,

Пройдись по Мерчерии, пообедай

С бутылкою Вальполичелла. В девять

Переоденься, и явись на Пьяцце,

И под финал волшебной увертюры

Тангейзера – подумай: «Уж теперь

Она проехала Понтеббу». Как привольно!

На сердце и свежо и горьковато.

Варвара Холодковская

Ночь в Венеции

Тихо спускается ночь ароматная

С горних далеких высот,

Синих небес глубина необъятная

Блещет милльонами звезд.

Диском серебряным в бледном сиянии

Тихо всплывает луна,

Плещется робко в приветном журчании

В берег канала волна.

В сумраке ночи белеют колонны

Герцога мрачных дворцов,

Блещет холодный мрамор балконов

В благоуханьи цветов.

Звук мандолины и нежный и сладостный

Слышен в ночной тишине.

С легкой улыбкой привета и радости

Тень промелькнула в окне.

Ближе доносится звук мандолины,

Точно кого-то зовет…

И под окно молодой синьорины

Тихо гондола встает.

И баркаролою страстной и знойной

Даль оглашается вод…

Юный красавец, высокий и стройный,

Ту баркаролу поет.

«Выйди, желанная, выйди, прекрасная,

Дай мне взглянуть на тебя.

Свет моей жизни, солнышко ясное,

Я умираю, любя.

Выйди скорей, дорогая Инеса <sic>,

Жду я с гондолой моей,

Скроет от мира нас ночи завеса

Легкою тенью своей».

Тихо открылась окна половина,

И средь ночной тишины

В ней показалася вдруг синьорина,

Облита светом луны.

«Рыцарь прекрасный мой, любим мы оба:

Бдительна стража отца,

Верной тебе я останусь до гроба,

Но не покину дворца.

Зоркие очи сердитой дуэньи

Бодрствуют даже во сне.

Так призови же, мой рыцарь, терпенье,

Или забудь обо мне».

– «Так посмотри же, как я умираю», —

Рыцарь печально сказал.

Острый клинок дорогого кинжала

В твердой руке не дрожал.

И, засверкавши, глубоко вонзилась

В сердце холодная сталь…

Выплыв из облак, луна озарила

Светом зеркальную даль.

С криком отчаянья вдруг распахнулась

Рама широких окон,

Тень синьорины безумно метнулась

Через высокий балкон.

Волны канала бесшумно раскрыли

Черные бездны свои,

Тело красавицы в них погрузилось

С криком последним: «прости!»

Волны канала безгласное тело

Прочь унесли от дворца,

Быстро за ними гондола летела

С трупом красавца-певца.

1913 г.

Гурий Хронусов

Венецианская мелодия

Над сонною владычицей морей

Спустилась ночь!

Но загорелся блеск твоих очей —

– И тени прочь!

Как светлое виденье на балкон

Явилась ты!

Волшебных грез повеял сладкий сон!

Летят мечты!

И пышная колышет грудь волну

Любовных мук!

Твоя перчатка скрыла белизну

Лилейных рук!

В спираль крутясь, к щекам твоих кудрей

Припал фонтан!

И кудри шелку мягкого нежней!

Их цвет – каштан!

Не долго тонкий шарф красу твоей

Груди таил —

– И легкий ветер мрамора белей

Плечо открыл!

И шлет луна, играя и блестя,

Лучей обман!

И платье, страстно шелком шелестя,

Схватило стан!

Спустись скорей ко мне! Давно уж нас

Гондола ждет!

Давно и лунной ночи тихий час

К любви зовет!

Вон там вдали сверкает и блестит

Волна морей!

И нежно так, лаская, говорит:

«Ко мне скорей!»

Умчимся мы, и заиграет кровь —

– Я песнь спою!

И в песне той открою всю любовь

Тебе мою!

К гранатам влажных губ прильну, горя,

Я много раз!

И в розы утренних небес заря

Оденет нас!

Георгий Цагарели

Венеция

Вечерний ярко-алый шелк

Украсил свод небес просторный.

Ты проплыла в гондоле черной,

И золотой канал умолк…

А я слежу огней игру,

Моя любовь неутолима.

Прощай!.. у стен Иерусалима

Твоим я рыцарем умру!

На закате

Венеция горит, изящные палаты

В каналах отразив, как в глубине зеркал.

Вечерний небосклон в рубинах засверкал,

Осыпав золотом старинных стен заплаты.

Спокойно шли века… И Марка лев крылатый,

На книгу наступив, к мечтам надменно звал…

Корабль морских бродяг в лагуну приплывал,

И грабили дворцы веселые пираты.

По зыби алых вод тяжелые гондолы

Скользили, торопясь. Смолкал напев веселый

Влюбленных рыцарей и уличных певцов.

Вставало зарево в густеющем тумане,

И доносился стон из дымных окон зданий,

И принимал канал остывших мертвецов.

Николай Цветков

Ночью в Венеции

Сергею Николаевичу Цветкову

Тихая песнь несется с гондолы,

светлая в небе сияет луна,

тихо – кругом… лишь волна плещет робко,

нежно гондолу качает она…

Думы несутся одна за другою,

но на душе нет печали, тревог:

чудная ночь успокоила сердце, —

нежный ласкает лицо ветерок.

Звезды на небе блистают, играют —

вдруг оборвется одна, упадет,

с неба высокого, темного неба

в море глубокое быстро уйдет.

Вот проплывает другая гондола.

Слышатся тихие звуки на ней:

чудную кто-то поет серенаду,

– звуки все льются нежней…

Ночь безмятежная! ночь восхищенья!

сколько в тебе красоты,

сколько покоя в тебе, упоенья!

Ты – создана для мечты!

Венеция, 30 июля 1906 г.

Лидия Чарская

Дож и Адриатика

Синь небес… Лучи восхода,

Клики праздного народа…

И цветы… цветы!

Сколько красок, жизни, света,

Сколько радости, привета,

Блеска красоты!

Слышны сладостные звуки —

Чьи-то трепетные руки

Струны шевелят.

Всюду говор, оживленье…

Лодки в праздничном смятенье

По морю скользят.

Под жемчужною фатою,

Вся покорная прибою

Голубых валов,

Ждет невеста, замирая,

Южным солнцем залитая,

Ждет у берегов.

Папа дожа Себастьяна

С дщерью мощной океана

Обручить решил.

Чтоб над бездною морскою

Как над верною женою

Человек царил…

Вот зачем венециане,

Горожанки, горожане

К морю собрались.

Разукрашены гондолы,

Сладкозвучные виолы

Нежно раздались.

В лодке, розами увитой,

Дож Циани именитый

С музыкой плывет.

Отпрыск царственного рода,

На глазах всего народа

Себастьян встает.

Перстень с папскою буллою

Высоко над головою

Поднимает он.

Кротко море голубое,

Притаилось не живое…

Стих виолы звон.

В знак покорности стихии

Дож алмазы дорогие

Морю отдает.

И бросает перстень в волны,

Что порою злобы полны,

Так страшат народ.

И опять виолы сладкой

Звуки слышатся украдкой

В славу красоты.

И горят лучи восхода…

Громче возгласы народа…

И цветы… цветы…

Степан Чахотин

«Мне снится вновь и призрачность каналов…»

Мне снится вновь и призрачность каналов,

И тихая печаль гондол,

И дружный звон изысканных бокалов,

И убранный цветами стол.

Я помню: в спальне – старая икона,

В гостиной – бабушкин портрет.

А у раскрытого, в цветах, балкона

Знакомый стройный силуэт.

Я легкий жест руки надменной знаю,

Печаль в улыбке узнаю.

Вновь сладкие часы переживаю,

Вновь яд воспоминаний пью.

Усталым золотом лучи заката

Венчают купол и портал.

Под поцелуем алого граната

Амур влюбленный задремал.

Но в небесах, лагуной отраженных,

Являет лик мне свой любовь.

Как эхо дней забытых, отдаленных, —

Венеция мне снится вновь.

«Позднею ночью, при белой луне…»

Позднею ночью, при белой луне,

Лик твой, Венеция, нравится мне.

Мрачный и ветхий каналов убор

Тайной столетий чарует мой взор.

В окна покинутых, гордых дворцов

Призраки смотрят, и слышен их зов.

И по балконам, крестам, куполам,

Звонким ступеням и сонным мостам

Тени и вздохи чуть внятно скользят,

Шепотом мне о любви говорят.

Музыка грустных и пламенных слов

С масок снимает оковы веков.

Музыке смерти мне сладко внимать.

Мертвых любовь я желаю узнать.

Много ночей напролет я не сплю.

Призраки! призраки! вас лишь люблю.

«Кружится сладко голова…»

Кружится сладко голова.

Ясней пылает ум.

Идут беспечные слова

Навстречу вместо дум.

Играет искрами вино.

Звеня, пьянит бокал.

«Откроем, Арлекин, окно

На темный наш канал.

Смотрите, тишина кругом…

Как сонный страж, – луна.

Лагуна томным, лунным сном

И негою полна.

Умолкло эхо серенад,

Толпы нарядной гул.

Осенней влагой дышет сад,

В саду Амур уснул».

«– О, маска! я не Арлекин.

Я – тень забытых снов.

Из снежных голубых равнин

На твой пришел я зов».

«От вас исходит свет луча» —

В ответ раздался смех.

Коснулись две руки плеча.

И бог любви утех

В саду проснулся и стрелой

Два сердца вмиг пронзил.

Дыханьем, пламенной игрой

Он двух соединил.

Идут бессвязные слова.

В тумане алом ум.

Кружится сладко голова,

А в сердце странный шум.

«Тобою я не встречен…»

Тобою я не встречен.

Сжимает сердце жуть.

Я весел был, беспечен…

Теперь пустынен путь.

Плывут ночные тени.

Летают злые сны.

Ночь, полная сомнений,

Без звезд и без луны!

Над водами лагуны

Туман повис седой.

Натянутые струны

Нарушат ли покой?

Встают и где-то тают

Старинные мосты,

И страхи замирают

Во мраке пустоты.

Гондола к дальней цели

Ни медлит, ни спешит.

О сердце, не во сне ли

Тоска меня томит?

Ответ я слышу ясный:

– Ты к пристани причаль,

Твой путь, как ночь, опасный

Сулит одну печаль.

Венеция, лето 1911 г.

«Miracoli! с высокого дворца…»

Miracoli! с высокого дворца,

Из окон я библиотеки

Твой вижу силуэт, как тень лица,

Уснувшего, любя, навеки.

И мост, и призрачный канал,

Молитвы старых колоколен,

И ряд пустынных, сонных зал,

Где я брожу, любовью болен.

Колонны, мраморный балкон,

Молчат аккорды клавесина.

Вот маска, веер и роброн,

Часы – у черного камина.

Портреты предков и дожей,

Парчи великолепной складки,

Старинных кружев, фонарей

И люстры бронзовой остатки…

Всё это жило для любви,

Дыша канцонами и страстью.

Miracoli! в моей крови

Почти уж нет ее, к несчастью…

«Последний день приходит карнавала…»

Последний день приходит карнавала,

Я с каждым часом становлюсь грустней,

Любовь меня к балкону приковала,

Любовь меня пытает много дней.

В вечернем небе зарево пожара.

Последний луч на мраморе дворцов.

Я сердцем жду безропотно удара

И слышу тихий и упорный зов.

Гондолы след – серебряная лента,

С лиловой шляпы улетает <sic!> вуаль.

Как вор, урочного я жду момента,

Как страж, свой взор я устремляю вдаль.

Но нет и нет! тревожней миг за мигом!

Пишу письмо, безумное, как бред,

Начало лжи, таинственным интригам,

Предчувствие возможных близких бед.

Последняя, в объятьях карнавала,

Нисходит ночь, на ухо шепчет мне:

«Вынь роковой любви из сердца жало,

Чтоб не гореть на медленном огне».

Но я отверг совет. Смеясь и плача,

Я принял вызов смелый и слепой.

Победа ли, позор ли, неудача? —

Мне все равно: молясь, вступлю я в бой.

Венеция

«Опять в palazzo Morosini…»

Опять в palazzo Morosini,

По темной лестнице, за мной,

В плаще и в маске, бледно-синий

Восходит тихо призрак твой!

Тяжелый ключ имеет каждый.

В замкe старинном ржавый звук

В глухую полночь слышен дважды,

Как эхо в сердце, полном мук.

Твой звонкий шаг в просторных залах

Почти сливается с моим.

Свинец в плечах, в ногах усталых,

И жест руки неуловим.

Идем туда: к последней двери.

Я приглашаю. Я зову.

В любовь, как в грех прекрасный, верю,

Любя во сне, как наяву…

Вот кресло и камин. Я сяду

На мраморном полу у ног

Того, кто дал мне выпить яду,

Кто был со мной суров и строг.

Мне слов не надо. Не забуду

Святых и пламенных речей,

Звучавших раз в угоду чуду,

Исторгших слезы из очей.

Позволь обнять твои колени.

Склонись, о предок мой, ко мне…

Соединятся наши тени

В последней, вечной Тишине.

Венеция, осень 1912 г.

Венеция

Лагуна спит. В лучах заката

Висят недвижно паруса

И цепью золотых дукатов

Дворцов сверкает полоса.

Скользит бесшумная гондола,

Качаясь мерно в такт весла,

Бренчит, поет вдали мандола.

Без меры город, без числа…

Люблю, Венеция, твой облик,

Твоих каналов аромат,

Гортанный гондольера окрик,

Забытый у палаццо сад.

Твоих старинных закоулков

Замысловатый лабиринт,

Мостов, каналов, переулков,

Зеленных лавок, бочек вин…

Оторван здесь от жизни были,

Умчавшись сотни лет назад,

Я розово-душистой пыли

Веков вдыхаю аромат.

1925

Федор Червинский

В Венеции

Будут мне грезиться многие годы

Узких каналов зеленые воды,

Мрамор твоих почерневших дворцов,

Тихого Лидо пески золотые,

Теплого моря валы голубые,

Белые крылья его парусов…

Будут мне грезиться многие годы

В серых туманах отчизны моей

Старой темницы подземные своды

Рядом с волшебным дворцом палачей,

Песни вечерние в гондолах сонных

Под светозарным покровом небес,

Куполы храмов, в водах отраженных,

Мачт отдаленных желтеющий лес…

Многие годы, о, многие годы,

В серых туманах отчизны скорбя,

Буду я жаждать, как узник – свободы,

Снова увидеть тебя…

Колау Чернявский

Удине

Со старой гравюры

И Удине, и Пьяцца Контарена.

Шатры купцов цыганские на ней.

На площади – латинская арена,

– Смиряют резвых, бьющихся коней.

Здесь лавочник, на нищего похожий.

Как римлянка, просящий величав.

Ему подать склоняется прохожий,

А он сидит, надменно замолчав.

Над чашею фонтана, сенью лоджий

Крылатый лев на острие меча

Напоминает нам столицу дожей,

Как отблеском далекого луча.

И в плесени, как в черни горностая,

Тая убранство белое свое,

Венеция румяно золотая,

Жеманная, желанная встает.

Игорь Чиннов

«Задуматься, забыться, замечтаться…»

Задуматься, забыться, замечтаться,

Заслушаться ночной тоски.

Венеция, весна, и ночь, и пьяцца.

Вот – хризантемы, видишь – орхидеи

(Обрывки дыма и туман).

Что ж, посидим, друг другу руки грея.

Нет, волшебство едва ли возвратится.

От лунных чар болят виски

(Платить по счету: кьянти, асти, пицца).

И мы идем, и в луже грязной роза,

А музыка один обман,

Как постаревшая Принцесса Греза.

«И по Дворцу венецианских дожей…»

И по Дворцу венецианских дожей,

Среди парчи и бархатов кровавых,

Мечей, кинжалов, воинов суровых,

Я шел, не воин – беженец, прохожий,

И щерился Отелло темнокожий,

Испытанный в воинственных забавах.

В тяжелой мрачности Эскориала,

Где ожидалась дивная победа,

Плыла Непобедимая Армада

(Она непоправимо затонула) —

И здание суровое дрожало

От грозных кликов смертного парада.

И тот миланский грузный замок Сфорца.

Как много битв, и стонов, и проклятий!

(Там со Христом, убитым, Богоматерь —

Работа Микеланджело – и Смерти.)

…Я слушал кровь слабеющего сердца,

Беглец, усталый от кровопролитий.

Георгий Чулков

Сон в Венеции

Per occulta virtù che da lei mosse,

D’antico amor senti la gran potenza.

Dante

Венеция прекрасная!

Святого Марка возлюбленная дочь!

Я ночью дивною тебя увидел —

Каналы томные, волшебные дворцы…

И траур гондолы,

И сон твоих лагун,

И звон твоих часов на башне —

Весь мир твой стал понятен мне.

И сказка древняя казалась мне вчерашней былью:

И вновь с зеленым морем дож венчался твой;

В палаццо Тинторетто вновь писал

Плафоны пышные;

Фасады прокураций венчались розами;

А там, на пьяцце белой,

Восточную колонну, с львом крылатым Марка,

Надменно ставила, как дар богатый,

Толпа венецианцев…

Яркий сон веков!

Великолепная Венеция!

Твоей одежды коснуться жаркими устами, —

Тайной страстью питая сердце,

Тайную надежду лелея,

Что будет миг —

И нагота священной плоти откроется,

И ты на ложе золотом томиться будешь

В знойной новой неге.

Так верить… Боже!

И ночью, в час свиданья,

К палаццо дожей

Робко, тихо прийти и ждать.

И там, внутри, по темным коридорам, искать тебя,

И шорохам внимать пугливо;

Стыдливую любовь сменить безумствами;

И влагу страсти пить…

Так снилось мне.

Но сны пришли иные.

Морей зеленых диво! Венеция! Прости!

Родных полей я чую тишину…

И вновь я ваш, желтеющие нивы!

И вы, леса…

Кровь ранней осени на бледных листьях ваших

Милее мне, чем царственный и пышный багрянец

Красавицы заморской.

Странная Россия!

Твою я песню слышу.

Сердце верит песне…

Чудесней мир вокруг:

Ты улыбнулась мне таинственной улыбкой;

Стан твой нежно-гибкий склонился над криницей;

Вон дикой вереницей проплыли журавли;

Вон в небе облак сизый…

Как зыбок путь мой!

Пусть… Люблю…

Венеция

Как близко та, чье имя тайна!

Как близок мой последний день…

Но вот, я знаю, неслучайно

Венеции мне снится тень.

То тихий плеск ее лагуны,

То пьяццы блеск и белый свет,

Лепечут, шепчут нежно струны,

И лепет их – любовный бред.

Она, закутанная в шали,

А он? Не я ли этот он?

И в сердце страсти и печали

Смешал венецианский сон.

Так этот мир – как берег Леты —

Очарования и сны:

Любви таинственной обеты,

Дыханье неземной весны.

И тишина – как укоризна

Хмельной душе – во мне поет:

Узнай, поэт, твоя отчизна

У берегов Летейских вод.

8 февраля 1920 г.

Воспоминание

Венеция почила в тихом сне,

И тихий лепет струн – как шепот сонный, —

И лунный свет подобен пелене,

Раскинутой над ночью благовонной…

Таинственная! Ты – со мной вдвоем —

Нам суждено изведать страх забвенья.

И кажется, что вот сейчас умрем

От нежного, как сон, прикосновенья…

Ада Чумаченко

Венеция

Какой Венецией, – смотри!

Москва прикинулась сегодня.

На поле розовой зари

Мосток, как брошенная сходня,

И зыбко пляшут фонари

В разливах темных луж сегодня.

И вечер в зеркале канав,

Совсем как в зеркале лагуны,

Считает, крылья разметав,

Огней натянутые струны

И смотрит в зыбкий блеск канав,

Совсем как в зеркало лагуны.

А здесь, под аркой, у ворот,

В платке, накинутом на плечи,

Весна, как девушка, поет,

Поет и ждет желанной встречи,

А ветер ей целует рот,

И шаль с волос ползет на плечи…

1925 г.

Николай Шатров

«Я положил себе за правило…»

Я положил себе за правило:

Не вмешиваться ни во что!

Хотя б всю землю окровавило,

Лишь полы подколю пальто.

Земля… Приветствую конец ее,

Чуть шляпу приподняв на миг.

Моя любовница –  Венеция!

Бог к Адриатике приник.

Любыми прохожу каналами,

Дробящими кристалл звезды.

За всеми флагами линялыми

Цветут подводные сады.

Где музыка (не ваша грузная)

Хрустальной люстрою звенит.

А люстры светятся медузами,

Всплывая во дворцах в зенит.

Я встречусь, наконец, не с жалкими

Рабынями ночных минут,

Холоднокровными русалками,

Что так позорно к людям льнут.

Но, переполненный терпением,

Не зная в вечности преград,

Усну, завороженный пением

Душ, ввергнутых страстями в Ад.

Дмитрий Шаховской

Венеция

Страна, где голуби некрылы,

А сторожит их пленный лев,

С брегов младенческого Нила

На крыльях тяжких прилетев, —

Я мерно плыл в твоем канале,

Когда у узкого крыльца

Mеня, в гондолах двух, нагнали

Четыpе маски… Их лица

Лицом нагим не привлекая,

Следить я начал скорый ход

Гондол упругих. Так за Каем,

Вдруг, Кая легкая идет.

Гондолы шли… У поворота

(Опять у узкого крыльца)

Мелькнуло в черных лицах что-то —

Без глаз, без света, без лица.

Приостановлен в созерцаньи,

Поэму новую творя, —

Я бросил взор на тихий, ранний

Лимонный отсвет фонаря.

И там увидел, что пустое

Вокруг и – мертвое лицо;

Нет ни поэтов, ни героев, —

Ни бесноватых, ни слепцов, —

Одни лишь хладные провалы,

Провалы вниз, провалы вдоль,

На гондольерах, на каналах,

На буквах огненных: «Бристоль».

Георгий Шенгели

«В голубом эфира поле…»

В голубом эфира поле

Ходит Веспер золотой.

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Догаресса молодая [577],

Призадумавшись, глядит,

Как звезда любви, играя,

Мутны волны золотит.

Глянул дож и поникает,

Думой сумрачной томим:

Ах, опять красой сверкает

Тот патриций перед ним,

Тот прелестник и повеса…

Вдруг донесся дальний крик,

И пугливо догаресса

Обратила бледный лик.

Молвил дож, помедлив мало,

Указуя на волну:

– «То спустили в глубь канала

Долг забывшую жену».

Догаресса поневоле

Прикрывает взор живой.

В голубом эфира поле

Никнет Веспер золотой.

1925 г.

Вячеслав Шене

«Прядут безжалостные Парки…»

Прядут безжалостные Парки

……………………………….

Созвездий многоокий хор

Над площадью Святого Марка

Согласный выводил узор.

Был день веселый карнавала.

Среди задумчивых лагун

Весну Венеция встречала

И пеньем, и бренчаньем струн.

Поблекли радужные краски

Дворцами огражденных вод.

Со смехом в пестрый хоровод

Стекались отовсюду маски.

Дурманил праздничный угар,

Влекли нарядные уборы,

И сердца возбуждали жар

Красавиц пламенные взоры.

Очарования полна,

Ночной владычица природы,

Смотрелась южная луна

В Адриатические воды;

Под звуки нежных баркарол

И грохот шумной сарабанды

Ряды таинственных гондол

Скользили по Canale Grande;

И над зеркальной гладью струй

Ладьям вдогонку посылали

Венецианки поцелуй

С мостов Риальто и Кавалли.

Аккорды сладких серенад

Мешались с музыкой бравурной;

Певцы Италии лазурной

Уже сошлись на маскарад.

И каждый раз, как песня спета,

Они при звоне мандолин

Сбирали picсola moneta

У разодетых синьорин.

Вокруг полуденное море

Свои раскинуло красы,

И били медленно на Torre

Del Orologio часы.

В ту ночь, залив пересекая,

Под равномерный шум весла,

От Лидо, золотом сверкая,

Гондола тихая плыла.

В ней путник ехал одинокий,

Глаза в пространство устремив,

И элегантный, и высокий,

Лицом задумчив и красив.

Среди подушек он парчовых

Сидел, исполнен тайных грез.

Его поспешно в город вез

Каналов житель бирюзовых.

Сирены выли тут и там;

Искрясь цветными фонарями.

От берегов и к берегам

Ладьи тянулись за ладьями;

Мигали тысячами глаз

Небес полночные светила,

Но ничего не веселило,

Казалось, путника сейчас.

Печальным созерцая взглядом

Лагуны царственный простор,

Веселый смех он слышал рядом.

Но ни девиц наивный взор,

Ни серпантина дождь без меры,

Ни вапоретто ход вдали,

Ни песни жгучие гетеры

Его от дум не отвлекли.

Сергей Шервинский

Венеция

(секстина)

«Поедемте, друзья, на гладь лагун!

Лазурь веслом сверкающим встревожим!

Ведь не любить, пока наш голос юн,

Венеции и песен мы не можем.

Настройте строи виолинных струн.

Без струн я не хочу быть даже дожем!

Без струн я не хочу быть даже дожем!

Подальше от Сан Марко! До лагун

Недалеко! – не то бряцаньем струн

Мы строгие мозаики встревожим…

Я взял цветов. Кидать их в волны можем.

Фиалки тем, кто белокур и юн!

Фиалки тем, кто белокур и юн!

Пусть Тициан сидит со старым дожем. —

Но с нами Виоланта; песней можем

Прославить нежный взор, – сапфир лагун! —

Клянусь, сердца сегодня мы встревожим:

Ее слова как серенады струн.

Ее слова как серенады струн,

Парча и смех. О, кто из нас не юн?

Мы будущим веселья не встревожим!..

Мой будет бучентавр! Я буду дожем!

Под гром литавр помчусь я вдоль лагун!

Мы о судьбе загадывать не можем!

Мы о судьбе загадывать не можем!

Мы любим мессы, как и пенье струн.

Наш круг благочестив, о, пусть он юн.

Мы честь твоя, владычица лагун!

И, правые пред папой и пред дожем,

Сомненьями мы гладь небес встревожим!

Сомненьями мы гладь небес встревожим!

Не всё ль равно? Мы „завтра“ знать не можем,

Кем будем мы, кто крючником, кто дожем!

Но нам –  Венеция и звоны струн!

Люби любовь и музыку, кто юн!

Поедемте, друзья, на гладь лагун!»

«Старки». 18 августа 1913 г.

В Венеции

[Взошел посев, – пришлось нам жать…

От этой глупости житейской

Порой так хочется бежать,

Бежать к лагуне венецейской.

То было счастье, что ее

Успел увидеть я, хоть кратко,

Когда казалось грустным всё,

А сердце так сжималось сладко…

Той невеселою весной,

Российские покинув долы,

Зеленоватою волной

Баюкал я корму гондолы.

Какое наслажденье мне

Мое безлюдье доставляло.

Ничто, как в мимолетном сне,

Печаль души не отравляло…

Закончив вечером обед

В гостинице американской,

Менял я ресторанный свет

На полумрак венецианский,]

О, теплый полумрак ночной…

На Riva dei Schiavoni

Стоял я и дышал волной

Морских соленых благовоний,

И ветер прикасаньем крыл

Ласкал мне волосы и шляпу…

А лев безмолвный возносил

Над морем бронзовую лапу.

И было хорошо молчать…

Лишь я, Венеция да море…

Иль черную ладью качать

Туда, к San Giorgio Maggiore,

Где песни давних серенад

Поют измученные девы,

А путешествующий рад

Внимать их скорбные напевы…

Ему ль, пришельцу, не прощу?

Он пьян от воздуха лагуны…

Я сам так сладостно грущу,

Заслышав голоса и струны!

[В них что-то пламенное есть,

И песня кажется веселой,

И пестрых фонарей не счесть

Над слишком громоздкой гондолой…

Одни и те же лодки тут

Звучат от музыки продажной,

А утром мертвецов везут

На остров под псалом протяжный…]

Лежи, облокотясь на край

Не накренив его налево,

Безмолвствуй, слушай и вздыхай

От венецейского напева…

Вдали в огнях piazzetta… Там

Звучит – вздымаясь – гул оркестра.

Взнесен там Верди к небесам

Бесалиеровским маэстро…

Сливаются в единый гул

Оркестр вдали и серенада…

И я в них канул, утонул,

И лучшего душе не надо…

Я не один в ладье ночной…

Я чувствую над сердцем узы

И, одинокие, с тоской

Уста целую призрак Музы.

21 мая 1917 г.

Четыре города

Сергею Соловьеву

Нет места на земле, к которому любовней

Я был бы, чем к тебе, родимая Москва,

Твоя мне дорога седая голова,

Всегда к тебе иду с любовию сыновней…

Подругой детства мне Флоренция была,

Больная, чуткая и строже, чем другие.

Она, как лилия, в моей душе цвела,

Ей покровительствовала с небес Мария…

Когда же юношеский пыл зажег мне кровь

Мятежным праздников любви, страстей, мученья,

К тебе, Венеция, о, первая любовь,

Я уносил души безумные влеченья…

Теперь, переходя срединный свой порог,

Когда столь многое избыто и знакомо,

С благоговением тебя я жду, о, Рома,

О, Рим… Надежная ты пристань всех дорог,

К вину минувшего привычному устами.

На землю скорбную, не чуждый пилигрим,

Но словно в дом родной, вступлю в твой мир, о, Рим,

Шумящий водами, глаголящий крестами,

Проливший мирру роз на мрамор алтарей,

И вам я поклонюсь, проникнув в вечный улей,

О, Юлий[578] древности, и ты, о новый Юлий[579], —

В печальном золоте кампанских ноябрей…

1917 г.

Гондола

Когда по Сухоне я плыл и по Двине,

Где лиственниц леса и рек разливных дюны,

Пузатые баржи там понравились мне, —

Но более люблю я гондолу лагуны…

Моей Венеции бесшумная ладья!

О тихая стрела! Словно скорбью, одета

Черной ты бахромой. Люблю твой траур я.

Нарочно создана, чтоб баюкать поэта,

Немая гондола, под арками мостов

Скользящая своим серебрящимся носом.

С нее внимать легко звукам многоголосым,

Житейской музыке каналов и домов,

Где сопрани звучат под певучую скрипку.

Как мило с гондолы в вечерний миг улыбку

Красавице дарить!.. В поворотах, где сор

И мшист нагих дворцов угол заплесневелый,

Мой гондольер, слегка склонясь в рубахе белой,

Гулкий крик подает, и встречный гондольер

Ему ответствует, и, рядом проплывая,

Проходят гондолы, не задевая края…

…………………………………………………………….

Май благодатный был, когда я одиноко

Томился от лучей венецианских звезд.

В воду текли цветы из‐за стены высокой,

И тени с говором скользили через мост,

Одеты в белое… Сомненьями не мучим,

В накрененной ладье, южной ночью дыша,

Я мира пил красу, и в городе певучем

Цвела так сладостно влюбленная душа!

Язык Венеции

Нет музыки нежней, чем говор человечий,

Но в повседневности шумливых наших дней

Мы в четырех стенах людские слышим речи,

То крик оратора, то диалог друзей…

Но в странном городе на берегу лагуны,

Где с морем венчаны, медлительные луны

Баюкают в ладьях благоуханный май, —

Там говору людей на воле ты внимай.

Где тихие мосты, где до морских окраин

Доносится удар гигантовых часов,

Где каждый стройный миг из тишины изваян,

Услышишь пенье, крик, брань, ропот голосов, —

Их гулко отдают зеленые глубины…

Язык Венеции, как рокот голубиный,

Тех смирных голубей, чей легкий трепет мил

Плечу туриста… Я и каждый их кормил

На знойной площади у Марковых подножий,

Где, виден издали, исконный Вены враг,

На мачте треплется красно-зеленый флаг

Турина юного над ветхим градом дожей…

К сторожу церкви Сан-Джорджо Дэи Скьявони

Еще ты жив ли, мой единственный приятель

В Венеции? Ужель роковая война

Тебя оторвала от твоего окна,

Не для того, чтобы пополнить, – мой создатель! —

Смелых колонн ряды, что альпийскую грудь

Дробят, предведены седовласым Кадорной, —

Ты был уж слишком стар, – но смерть могла спугнуть

Тебя, и, может быть, уже на лодке черной

По лагуне твой прах увезли в тишину

Морского кладбища твои внучата, дети

И семейные все… Я помню: в ту весну

Я любил посмотреть, как ты рыбачьи сети

Сшиваешь сморщенной и узлистой рукой,

По подоконнику протягивая ногу,

Которую томят ревматизмы в пустой,

Но славной церкви. Здесь уже не служат богу

Давно… Алый шарф повязав, одиноко

Небритый здесь сидишь… Ты рассказывал мне,

Как жил художник тут из России далекой,

Что чай обильно пил, что только по весне

Уехал, что с тобой распростился как с другом…

Я в болтовне твоей всего не понимал,

Но полнилась душа блаженнейшим недугом…

Сан-Джорджо! Милый храм, и уютен, и мал,

Полутемный, блестит вековой позолотой…

Карпаччо на стенах прилежною работою

По фризу нам явил простодушный рассказ:

Там братья прах несут почившего в восторге,

А там, копьем разя, проносится Георгий

На фоне города в передвечерний час.

Венецианская дева

С. С. Заяицкому

Я знаю: позы ты не принял иезуитской,

С негодованьем ты не станешь отвергать

Нестрогие стихи, мой милый Заяицкий,

Где только памяти хочу я помогать…

Ты помнишь милых дев Венеции любезной?

Ах, лунным вечером иль лучше ночью звездной,

Невольно юношу таинственно влечет

Под арку темную гигантовых ворот,

Где извивается шумливо Мерчериа.

В ней движется толпа, а в окнах кисти бус,

Мозаик пестрота пленяют чуждый вкус,

Со львом апостольским тисненья дорогие

И слава поздняя муранского стекла…

А там стоит она, таясь из‐за угла,

Мещанка по лицу, по стану королева,

Венецианская пленительная дева,

Которая меж нас своей добычи ждет…

Иль страстью на тебя уста их не дышали?

Ты помнишь беглый взгляд и траур длинной шали,

И в переулок вдруг нежданный поворот,

И смех заманчивый, и низкий тэмбр альта, —

И здесь у Сан-Дзулиан иль около Риальто

Идет к ней юноша и предлагает сесть

В немую гондолу, чтоб вместе ночь провесть.

Вот отданы пути случайной Ариадне…

Нет города нежней, но нет и беспощадней

Венеции! Ее причудливая сеть,

Где триста мостиков не устают висеть

Над бездной роковой канальца иль канала,

Таит до наших дней и Шейлоков немало,

И всяких нор, куда полночная краса.

Увозит юношей, – храни их небеса!..

Ладья, накренена, скользит стрелою; скоро

Уж пройден Вендрамин и золотой Ка д’Оро,

Но вот красавицы корыстный произвол

В ущелье мшистое любовный пыл увел,

Уж гондола скользит по темным переулкам.

Вот церковь проплыла, мелькнув во мраке гулком

Сырой стеной. Кругом безлюдно и темно,

Лишь ругань сыплется в открытое окно,

Крик женский иногда пронзает воздух влажный,

Да изредка удар иль поцелуй продажный…

Ах, страшно!.. Что ему прелестный шепчет рот

На языке чужом? Вот новый поворот,

И приоткрыла дверь им грязная трущоба…

Здесь вместо ложа ты найдешь… не крышку гроба, —

А смерть безвестную, бескровной раны боль

И для нетления лагунной влаги соль…

А этот кто такой, стоит, в кармане роясь?

Наверно, у него кинжал заткнут за пояс?!

Решетка для чего у черного окна?

И в доме почему такая тишина?

О, бедный юноша! Промолвив «buona sera»,

Уже красавице он кинул кошелек,

Из лодки не встает и молит гондольера,

Чтоб поскорей его отсюда он извлек…

Отелло, Джессика, ридотто, Казанова!..

Проклятый романтизм! Нет, на пьяцетту снова,

Где плавная толпа, где шумные кафэ,

Где речь звучна, как стих в Торкватовой строфе,

Где гондолы толпой бескрылой присмирели,

Где чопорно царит роскошный Даниэли

И, с лошади следя беспечные часы,

Взмывают короля крученые усы…

Так, Заяицкий мой, ты жив, и я доволен,

И даже ни душой, ни телом ты не болен,

И ныне легкий нрав исправить собрался…

Увы, проглочен крюк, натянута леса.

Пропитан Фолькельтом, сигарой и рейнвейном,

Предвижу, будешь ты почтенным и семейным,

И скоро, скоро уж на свадебных пирах,

Наверно, у тебя я буду в шаферах…

Но, верю я, тебя семейные обузы

Не вовсе отвлекут от дружественных уз,

И поэтический наш сохранят союз

Навек любимые и праведные музы!..

У моста вздохов

Однажды, обратясь к Понтэ дэи Соспири,

Я склонился на мост, чей влажный парапет

Стал блестящим от рук за четыреста лет,

И за спиной моей волна лагунной шири

Плескалась тихо… Миг тот черный помню я,

В Венеции, где мы так редко брови хмурим!..

Исполняя закон, зеленая ладья

В этот миг подплыла ко входу древних тюрем,

И на лодке сидел меж сабель наголо

Преступник в кандалах, большой, красноволосый,

В разорванном холсте. Страдание свело

Ему конвульсией скулу и нос курносый…

Им убит человек? Чужой расхищен скарб?

Обесчещена ль им на Мурано невеста?

Иль с моря негодяй босой агенобарб,

Завернувший сюда из гавани Триеста,

Чтоб по Венеции звон разнести оков?..

Был прочитан приказ. Слова звучали четко.

И гулко звякнула тюремная решетка,

И промозглую пасть на миг открыл засов, —

И зверь вдруг заревел, и мускулы надули

Белесые бугры… Кусал он цепь свою,

Завопил, зарыдал и грохнулся в ладью, —

Но тут три пары рук солдатских протолкнули

Его в колодезь тьмы… И томительный вздох

Меж нами пролетел, стоявшими на сгибе

Изящного моста… Гранит, одетый в мох,

Вдруг призраком возник из молчаливой зыби

Веков и вод. Тюрьмой неизбывной стоит

Любимица любви и томных дилеттантов!

Явью чудится нам согревший мрамор плит,

Труп обезглавленный на Лестнице Гигантов…

Дитя Венеции

На плитах каменных, соседствующих с влагой,

Где днем и ночью спит слепой старик с багром,

Где часто ветреник проходит с тонкой шпагой,

Сопровождаемый всегда ростовщиком, —

Ты свет увидела, и знала ты измала

Прикосновенье лишь к ногам горящих плит,

И жалась, смуглая, к подножью пьедестала,

Где мнится путнику звон вычурный копыт

Коня роскошного, на коем рыцарь бритый

С лицом Нечистого и панцырем покрытый

Жезл в бронзовой руке налево повернул.

Здесь у кирпичных стен ты вслушивалась в гул

Томивших радостью тебя богослужений,

Месс с причтом золотым у дожеских гробниц,

Здесь лет в четырнадцать ты припадала ниц,

Молясь: боялась ты соседских осуждений

За мимолетный грех, приплывший на корме

С веслом плескающим, свершенный в сладкой тьме

Апрельской полночи у храмовой абсиды…

Ты из объятий тех гроша не унесла, —

Лишь сладострастный плеск влюбленного весла

Да сердце полное младенческой обидой.

А после в кружевном большом воротнике

Сияла во дворцах, окружена рабами,

Виолам праздничным внимала вдалеке,

Томилась и цвела беспутными ночами,

И золото волос твоих пленяло кисть,

И славили твою беспечную корысть…

Когда же ты была застигнута нежданно

Болезнью, старостью, забвеньем, нищетой,

Перевезли тебя на лодке безуханной

Под алым рубищем лагуной голубой,

И дочь твоя, дитя, которой ты не знала,

На плитах каменных под ливнями дрожала,

Похожа на тебя, курчава, как и ты,

Дитя лагунное красы и нищеты…

Дитя Венеции! Тебя я знаю ныне.

Когда с Бедекером исписанным к картине

Прославленной я путь причудливый ищу,

Среди убожества о прошлом не грущу,

Хотя и не забыв совсем о Чайльд Гарольде,

Склоняюсь, проходя, под влажное белье,

Из переулка вдруг мне личико твое

Мелькнет, и слышу я привычный возглас «Soldi!»,

Как легкий ветерок по струнам тростника…

Но, помня издавна все наставленья гидов,

Пристрастья к нищенке улыбкою не выдав,

Вхожу в прохладный храм, – взволнованный слегка, —

И прямо к алтарю иду без колебанья,

Где фра-Антонио уж обещает стать

Мне на день идолом научного мечтанья, —

Так изумительно умел он птиц писать…

Байрон в Венеции

Любимый из певцов, и ты пронесся здесь!

В сих переулках ты бродил, как демон, – весь

Истерзан грозами весенними… Приметил

Лишь чистый глаз детей, как взор поэта светел…

Через Италию должны вести певцов

Камены. Ты прошел среди ее сынов,

Как луч из мрака туч, с улыбкой сладострастья,

Любовник пламени и дольнего несчастья! —

Меж тем как там вдали тебя уже звала

Эллада, милая для гениев… Свобода

Сама у плеч твоих взрастила два крыла

И сына лучшего как жертву отдала

Воспоминанию мятежному народа!..

И здесь, в Венеции, меж гондол и гитар

Ты юность жег. Богов завистливая кара

Ждала тебя, – а ты лелеял путь Икара,

Когда мелькал в плаще во мраке звездных чар

И призраком смутил безумие Эдгара…

Анатолий Штейгер

«Здесь мы могли бродить с тобою вместе…»

Здесь мы могли бродить с тобою вместе,

Но я – один и, как слепой во тьме,

Закрыв глаза и вдруг застыв на месте,

Стою часы, – и лишь одно в уме…

Пока плечом толкнет в сердцах прохожий,

И я проснусь и, содрогаясь весь,

Увижу пред собой Палаццо Дожей,

И Марк мне скажет: – Почему ты здесь?..

Абрам Штейнберг

Венецианский дож

Сонет

Он на гуманных предков не похож,

И гнев его зрачков пылает ало…

Глядит в окно венецианский дож,

Из ниши гобеленового зала.

Стоит закат, и огневая дрожь

Каменья шпаги блеском пронизала.

Он думает с улыбкой: «Отчего ж

На мой любезный зов ты „нет“ сказала».

И вспоминает склеп сырых темниц,

В ее надменности – извив боязни,

У эшафота судорожность лиц,

Толпы рокочущей из неприязни

И мертвой головы жгуты ресниц,

В зловещий миг ее кровавой казни.

Александр Штих

Венеция

В чутких водах – переливы

Мраком кованых огней…

Волн приливы и отливы,

Бьющих в мрамор ступеней.

Грустно-нежные мечтанья

В тихом пенье пленных волн, —

Словно скрытые гаданья:

Чем заснувший город полн?

1910 г.

Вокзал

В звенящей пустоте асфальта,

Облившего немой перрон,

Поднялся утренний Риальто

Разлуки, сдерживая сон.

Две светлых нити уводили

За потрясенный небосклон,

Где дымы черные кадили

Благовещаньем похорон.

И было небо – просто далью,

Такой же синей, как глаза

Под опечаленной вуалью,

Укрывшей ночи чудеса.

И в пеньи меди трепетала

Такая узкая рука,

Что вся душа изнемогала

В угрозе третьего звонка.

1915 г.

Михаил Штих

Венеция

В закатном море желтый парус

И призраки рыбачьих шхун…

И словно душный женский гарус

Закутал зеркала лагун.

Там, за дворцами, медлит лето,

Но мне дано лишь знать одно —

Что каждый переулок –  Лета,

Что все печали и заветы

С гондолы канули на дно.

И небо – только даль простая

Любимой сказки голубей…

В вечернем воздухе растаял

Гортанный говор голубей.

1911–1919 гг.

Николай Шульговский

Баркаролла

К темнице моей подплывает гондола,

Доносится ропот волны,

По черным квадратам холодного пола

Проходит мечтанье луны.

Один я, один! Но за твердой стеною

Я знаю, томится она,

Чье сердце слилось воедино со мною,

Чья обща с моею вина.

Нас выдала тень на гардине прозрачной,

Горела за нами свеча,

Предатель коварный, и злобный и мрачный

На нас указал, хохоча.

Сломали засовы, и таинство страсти

Нарушил обманутый дож.

Сверкнул разъяренною жаждою власти

В руке его гибельный нож.

Но мигом предатель лукавым движеньем

Размах удержал рукава,

И в зале, к сопернику полные мщеньем,

Его зазвучали слова.

Оскаливши зубы, согнувшись змеею,

Он дьявольский подал совет:

Ее и меня разлучить за стеною

На сорок томительных лет.

Чтоб вечно мы стон одинокий слыхали

В молчаньи темничных глубин.

А в старости милых очей не узнали

Под сетью печальных морщин.

И дож согласился. Нам руки и ноги

Обвили сплетеньями пут,

И корчился, вился по нашей дороге,

Звеня погремушками, шут…

Один я, но рядом за твердой стеною,

Я знаю, томится она,

И нет забытья мне, и нет мне покою

В минуты тревожного сна.

Как только засветится небо луною,

И дож, и предатель, и шут

На черной гондоле, полночной порою,

К темнице моей пристают.

И громко несется под тесные своды

Их дружный, ликующий зов,

На берег желанный, на берег свободы,

Где нет ни тоски, ни оков.

И сердце терзает, терзает до боли

Разлучницы каменной гнет,

И песнью глумленья мне шут на гондоле

Всю ночь до рассвета поет!

Константин Шумлевич

Воспоминанье

Что за чувства волнуют меня?

Что творится с душою моею?

Я о будущем думать не смею,

Жизнь свою беспощадно кляня.

В прошлом только страданья и муки,

А теперь лишь тоска о былом

И бессильные падают руки,

И спасенья ищу я кругом…

Вспомни тихую ночь и гондолу

И былое в уме оживи:

Опустив очи черные долу,

Ты внимала признанью любви…

Серебристой волны переливы

Отражали сиянье луны,

И склонялись густые оливы

Над сердитым прибоем волны.

Лучезарная звездная арка

В темном небе сверкала так ярко,

И туда, в эту ясную высь,

Мелодичные песни неслись…

Упиваясь блаженным обманом,

Грусть души отгоняли мы прочь…

Столько жгучего счастья дала нам

Эта тихая звездная ночь!..

Николай Шутлеворт

За родными душами. Теософский роман (отрывок)

Но вот Венеция нежданно;

Так тихо поезд подошел.

Немножко было даже странно,

Что ни шумел никто, ни вел

К карете присланной за вами.

Все шли спокойно, зная сами,

Что нужно выйти на канал,

Где гондольер уж не дремал

И предлагал свои услуги:

В Hôtel любимый d’Italie,

Куда их скоро привезли;

Вбежали весело подруги,

За ними все взошли толпой

На мрамор лестницы крутой.

Какому сродно впечатленье

Вступленья в городской предел,

Вам описать в себе уменья

Я б, надо думать, не имел.

Поражены Вы тишиною,

Нет мостовых, езда водою,

Возницы тут ни одного,

Ведь нет дороги для него.

Не слышно шума, разговора,

И нет обычной суеты…

Венеция! Да где же ты?

Не остановишь даже взора,

Чтоб мысли прожитая даль

В ней не селила бы печаль.

Ганзейский город был когда-то

Построен тысяч на пятьсот,

Значенья прежнего утрата

Свела его уж до двухсот.

И вот стоят дома пустые,

В богатом мраморе резные

Балконы, лестницы у них;

Но жизни пульс и слаб и тих.

Где прежде с солнцем наставало

Величье жизни в день людской,

Теперь, в Венеции пустой,

Все постепенно замирало;

И нарушает ее сон

Лишь гондольера тяжкий стон.

Для жизни может быть привычной,

Больным, пожалуй, старикам

Город Венеция отличный —

И тихо и спокойно там;

Но, помоложе если б тело

Пожить подольше захотело, —

Наверно, в доле тяжкой сплин

Здесь дни промучил не один.

Тут наши спутники хотели

С неделю, может быть, пробыть;

Стараясь время тем убить,

Что все возможное смотрели,

На чем лежала старина,

Ведь в изобилии она.

Сначала все они прошлися

По Пьяцца Марка, по рядам,

Где вещи нужные нашлися

Для милых нам знакомых дам.

Когда мальчишки их встречали,

Им «Русс» вдогонку посылали;

Должно быть, их наружный вид

Об этом громко говорит.

На той же площади, конечно,

И Марка посетили храм;

Старин, диковин много там,

Но сберегают их беспечно.

Из храма Соломона он

Имеет несколько колонн.

Завод стеклянный осмотрели,

Охотно показали там

Им всевозможные модели

Работ по лучшим образцам;

Но всех к себе тогда манило

То, что пространно говорило

О жизни Дожей во дворце

(Постыдных тайн былом Ларце).

Внизу, – темницы, подземелья,

Вверху, под крышей, пыток вид

Про кровь, жестокость говорит

Среди безумного веселья,

Какое в пору ту велось…

А каждый жить хотел небось!

Видали вздохов мост, откуда

Никто на свет не выходил;

В миг человеческого блуда

Брат брата кровь живую пил.

Так тяжки были все рассказы,

Что только слышалися фразы

Проклятий этой старине;

Судить ее, конечно, мне

Не дело, позднему потомку,

Только живущему в свой час,

Когда все скрылось уж от нас.

За ним не гнаться ведь вдогонку,

Но как бы ни было, а нам

Так жалок жизни этой срам.

В портретном зале бывших дожей

Собралась прежней жизни знать.

Из двери вправо от прихожей

Никак нельзя не увидать

Пустую раму без портрета:

К чему ж потомству рама эта?

Марино, здесь, Фальери был;

Но властолюбья миг сгубил

Честолюбивую натуру —

Его замазали портрет;

Ему уж в дожах места нет.

Чего не сделает тот сдуру,

Кого тщеславья червь грызет!

Не каждый от него уйдет.

Владислав Эллис

Гондольер

Те же самые приметы,

Не встречали, но узнали.

Он герой из оперетты,

Гондольер на Гранд Канале.

Видит, прыть скрывает дева;

Пригласил: «Поедем, что ли?»

Жестом страстного Ромэо.

А в игрушечной гондоле,

Лакированно и чисто,

Яркий коврик для приманки.

Жестом первого артиста

Сесть помог американке.

Под мостом ушедших вздохов

Слово дадено гитарам,

Млеет томная дуреха,

Гондольер поет не даром.

В тайну промысла проникши.

Потому, что верил вздоху,

Пережил эпоху рикши

И извозчичью эпоху.

Он как дож при лунном свете,

В рамках признанных приличий.

У него жена и дети

Ждут удачливой добычи.

Анна Элькан

Венеция

Медлит ночь, и звезд еще не видно,

По каналам, горбясь, мчится тень.

В этот час тревожно и обидно;

Влажный вечер провожает день,

Запевают голоса ночные,

Плеск воды на сонный вздох похож,

И хранят в веках дворцы слепые

Волшебством овеянную ложь.

Владимир Эльснер

Венеция

Весь город – как музей, доныне полный

Старинных статуй, редкостей, картин.

И, ластясь, льнут к замшелым стенам волны,

Скользя беззвучно из морских глубин.

Прозрачной влагой море полнит вены

Каналов, искрясь в пестрых изразцах,

Качая двойники дворцов надменных

В зеленоватых зыбких зеркалах.

И облик дней счастливых, беззаботных

Искусной кистью для потомства дан

На фресках Веронеза и в полотнах,

Которые оставил Тициан.

На Пьяцце у кофеен толпы люда.

Здесь равноправны знатный и плебей,

И как нахлебники толкутся всюду,

Перелетая, стаи голубей.

Я видел много за свои скитанья

Прекрасных статуй, но для всех пример

Сурового Вероккио созданье —

В броне и шлеме конный кондотьер.

И мнится, он командует отрядом,

Сжимая жезл могучею рукой,

Следит за битвой властным, острым взглядом

И видит – выигран жестокий бой.

В стене дворца – отверстье львиной пасти,

Откуда судьям в ларь скользил донос,

Чтоб, отвращая козни и напасти,

Вел трибунал мучительный допрос.

Венеция. Ты стольких искусила…

Здесь Казанова изнывал в тюрьме.

К тебе влекла неведомая сила

Шекспира, Байрона и Мериме.

Стремились к ней купцы и пилигримы,

Ее покинув, кто не тосковал?

И длился продолжительней, чем в Риме,

Венецианский шумный карнавал.

А если в переулок заглянуть,

Быть может, встретится и тень Шейлока —

Упрямого скупца с душой жестокой,

Избравшей к Мосту вздохов скорбный путь.

Как черный лебедь, движется гондола,

Послушная неслышному веслу,

И лодочник беспечный с грудью голой

Свой город славит, розы и весну.

Вдали маячат у прибрежья горы,

Чуть зыблет влажный ветер гладь лагун.

И голубем воркуют переборы

Гитарных где-то зазвучавших струн.

Скользят под парусом рыбачьи лодки

С добычею, что выловила сеть.

Босые, голорукие красотки

Везут на рынок и цветы, и снедь.

А с верфей облачных плывут в просторе

Златые корабли… Вот этот схож

С галерой праздничной, с которой дож

Бросал свой перстень, обручаясь с морем.

Венеция для мореходов – школа.

На пристань веет дальних странствий хмель.

И путь отсюда начал Марко Поло,

Что побывал за тридевять земель.

О, если б время обернулось вспять,

Минувшее зажглось зарницей яркой

И мне в Венецию попасть опять,

Хотя б на крыльях льва святого Марка!

Тициан

О Тициане мы поведать можем,

Что выше живописца в мире нет.

На родине делил он славу с дожем

И прожил триумфатором сто лет.

Сокровища великого столетья

Он в творческом горниле претворил,

Затмив своих соперников наследье, —

Ведь солнце ярче остальных светил.

Его не слишком изощренный ум

Не поднимался вовсе на высоты,

Не ведал тягостных и скорбных дум,

Но мудро вел житейские расчеты.

И, может быть, придумал мастер сам,

А не какой-нибудь болтун соврал нам

Про кисть, упавшую к его ногам

И поднятую вставшим с кресла Карлом.

Его Христос задумчив, но не строг.

Он молвит: «Сердцем возревнуй о боге,

А власти на земле плати налоги».

Ответить так и фарисей бы мог.

Завзятым знатокам не отличить

Земной любви от спутницы небесной…

Решить, какая из богинь прелестней

И пальму первенства кому вручить.

А саркофаг в бассейн им превращен,

В источник жизни, и в гробу цветущей.

И венчик розы, по воде плывущей,

Колышет, наклонившись, Купидон.

Будь в силах Ватикан, его Венер

Наверно бы подвергнул казни лютой,

Соблазнов меньше сеял изувер,

Какой-то там строптивый немец Лютер.

И Гейне утверждал, что больший страх

Внушала церкви нагота такая,

Чем спор о вере, что смутьян-монах

Затеял, вольнодумству потакая.

Весь мир для Тициана лишь цветник

Непревзойденного великолепья,

Не затемняемый страданьем лик,

А эхо жизни слышно даже в склепе.

И он шутил в час роковой развязки,

Что рая не купить в монастыре,

И слезы близких высохнут быстрей,

Чем на неконченной картине краски.

Веронез

Из мастеров Венеции нарядной,

Еще не пережившей злых тревог,

Ты самый яркий, пышный и парадный,

Кого и Тициан затмить не мог.

В твоих твореньях слиты всем на диво

Лазурь, сквозные тени и лучи,

Сверканье шелка, перьев переливы,

Блеск самоцветов, перлов и парчи.

Как будто Крез тягаться стал с Мидасом —

Чей ослепительней бесценный клад.

И веришь – в этих залах час за часом

Скользила жизнь без горя и утрат.

Ковры пестреют у перил террасы,

На светлый мрамор розы льют багрец.

Сверкают алебарды и кирасы,

Гнет шею мощный рыжий жеребец.

Ты выбирал из мифов и преданий

То, что забвенья жребий не унес:

Вот пир евангельский на свадьбе в Кане,

Где Вакха вздумал заменить Христос.

Европа в роли ветреной пастушки

Прельщается Юпитером быком,

Которому украсили подружки

Широкий лоб, как жениху, венком.

Над струями хрустального фонтана

Сквозит смарагдом лиственный покров,

И луч, прильнув к нагой груди Сусанны,

Воспламеняет пылких стариков.

Ты ладил с церковью, ценя покой

И угождая пастырям, в картину

«Христос у Симона» ввел Магдалину

Взамен рычавшей на Христа борзой.

Художник был далек от откровений,

Лишь в зеркале палитры видел мир

И, опуская кисть в поток мгновений,

Живописал земной, живой кумир.

Венецианские дворцы

Глядят и хмурятся с портретов дожи,

Соседят флотоводцы и купцы.

На потемневших фонах лица строже.

В столетней дреме древние дворцы.

Таится днем под маской запустенье.

А вечером густеет в залах мрак.

Кого утешит здесь благоговенье

Педантов и восторженных зевак?

Тускнеет нелюдимый Тинторетто.

Чернеют тени, как рубцы от ран.

И не хватает музыки и света,

Чтоб спорил с Веронезе Тициан.

Кому развеять эти силы злые?

А времени нещаден произвол…

И, чтоб вернуть хозяев в дни былые,

Плывут к порогу призраки гондол.

Энбе

Праздник цветов в Венеции

Спишь – и видишь во сне голубые здесь сны

И проснешься – под звук серенады…

Тихий шопот гондол, плеск лазурной волны,

Песни, смех и цветы и бравады!

И из комнаты душной скорей гонит прочь

Тишина этих улиц-каналов;

Эта страстная лень, юга знойного дочь

В кружевах и парче карнавалов.

Площадь Марка полна разноцветной толпой;

Хохот, шутки, веселье, свобода;

В расцвеченных гондолах оркестр духовой,

Музыкальные песни народа…

И на Лидо веселых цветов карнавал,

Там – где плещет лазурное море,

Где за валом вздымается ласковый вал

И, сверкая, поет на просторе.

На столах за обедом и всюду – цветы,

У мужчин и у женщин букеты;

В разноцветных гирляндах балконы, мосты,

Точно в сказке волшебной одеты.

Это царство цветов здесь как в явь чудеса;

Не лагуны же розы взрастили?

Но, увы: отнимите у нас небеса —

Небеса бы мы больше любили!

У синьор городских нынче праздник цветов —

Через дамбы, долины, тунели <sic>

Привезли поезда из окрестных садов

Море роз, гиацинтов, камелий…

Гондольер! подавай – и к Риальто скорей!

У Риальто сцепились гондолы:

Сколько ярких огней! Сколько черных очей!

Как волнует их говор веселый!

У синьор городских нынче праздник цветов!

И под аркой воздушной их залы

Блещет целое море изящных голов:

Жемчуга, бирюза и кораллы…

Тсс… Signori! Silenza! В гондоле певец

Встал с улыбкой, гитару взял в руки.

Арфа вторит ему… вот аккорд… наконец

Полились вдохновенные звуки.

И качает гондолу волной золотой,

Огоньки в ней резвятся и скачут…

Как поет он, артист! Эти звуки мольбой,

Торжеством и отчаяньем плачут.

И внимает певцу итальянская ночь,

Эта знойная ночь голубая!

И не может блаженства душа превозмочь,

Беспредметным желаньем сгорая…

И при кликах толпы песню кончил Орфей

И цветами его забросали.

Песнь опять полилась… горячей и сильней

Эти звуки опять задрожали.

О, не пой эту песнь! О, певец, замолчи —

Сердцу больно так сладостно биться!

И без песни твоей в этой пьяной ночи

Голова, как хмельная, кружится…

Георгий Эристов

Венеция

Так много сказано цветистых слов

О городе и льве Святого Марка…

И вот – я здесь… торжественно и ярко

Сверкает бронза тяжких куполов.

Венеция, ты – солнечный улов!

Скользишь в веках, таинственная барка…

И вот Риальто вздыбленная арка,

В канале отблеск ломанных <sic> углов.

Нетленные румяна Тициана

Хранят, красавица, твое лицо,

И тянется из звездного тумана

Рука, несущая тебе кольцо.

Усталая, ты дремлешь безмятежно

В объятьях вод, баюкающих нежно.

Церковь Dei Frari (Венеция)

Когда я в храм вошел, уже темнело…

Но образ пламенный в глуби возник,

И на меня взглянул Пречистой лик,

Летело ввысь божественное тело.

И синева, и пурпур – все горело…

И раскрывался вечности родник…

Душа таила предрассветный крик,

Склонившись на колени, сердце пело.

И музыка неведомых миров

Симфонией сладчайшей прозвучала,

И нет конца, и не было начала…

Но даже тот, кто в мастерстве суров,

Не может не прославить Тициана.

Его творенье – вечная осанна!

Зинаида Яцута-Цыбульская

«Был вечер. Шла я наудачу…»

Был вечер. Шла я наудачу

Средь темных улиц и церквей.

Как вдруг, синьор, я вижу, Баччи,

Выходит слева из дверей.

Воспряла я от сей удачи,

Зову гондолу поскорей.

И вот в волнах гондола скачет,

Забрать счастливых двух людей.

Гондольщик с ловкостью кошачьей

Стремит гондолы быстрый ход;

Скрипит весло в момент отдачи,

И волны шлет нам пароход.

Плывем мы. Холод был собачий!

Конца нет баркам и мостам…

И не поймет синьор мой Баччи,

Что я тянусь к его устам.

Во власти я своей задачи,

Не поняла еще тогда,

Что та холодность только значит, —

Оставь надежду навсегда.

И кончен день был неудачей:

Остался Баччи сух и сер!

И поцелуй любви горячей,

Увы, мне дал лишь гондольер!!

Венеция

(вместе с Б. Н. Ширяевым)

Ш. Среди вони затхлого канала

Ц. Плывет старинная гондола.

Ш. В гондоле тщетно я искала

Ц. Любви ответного укола.

Ш. Напрасно пела мне виола

О Казанове и о дожах,

О тайнах папского престола,

О венецейцах и о ложах.

Ш. И вместо острого укола,

Объятий жарких и слияний

Я слушала рассказ про поло

И результатах <sic> состязаний.

Увы, мой спутник был без пола!

К чему Италии красоты?!

Воняла рыбою гондола

И я страдала от зевоты!

Комментарии

Настоящая антология составлена из четырехсот стихотворений, значительно различающихся по онтологическому статусу: среди них несколько едва законченных черновых набросков, два текста песен, отъединенных от соприродных им нот (оба некогда – каждый в свое время – были шлягерами), эпиграмма, миниатюра из гимназического рукописного журнала, монолог героини неизданного водевиля etc. Эта пестрота материала понуждает к некоторой, хотя бы и ретроспективной, формализации критериев отбора и текстологических принципов издания.

В первоначальный замысел входило ограничить время действия книги XX веком (не заимствуя из рекламных проспектов его хронометаллический эквивалент), но ригористическое следование календарю было бы очевидной оплошностью: даже в библиографическом указателе Л. М. Турчинского, служившем для нас одновременно образцом жанра и повседневным рабочим инструментом, несмотря на строгие рамки (1900–1960), для иных авторов сделаны исключения, благодаря чему, например, реестры книг Бальмонта и Брюсова представлены там с должной полнотой, открываясь изданиями 1890 и 1895 годов соответственно. Логично было начать отсчет венецианских впечатлений русских модернистов со стихотворения Мережковского, напечатанного в 1892 году: это изящным образом синхронизировало бы поэтическое освоение Серениссимы в ХХ веке со становлением символизма. Но спустя некоторое время, когда работа над составлением сборника была уже в самом разгаре, нашлось стихотворение сызранского поэта В. Я. Дряхлова, напечатанное четырьмя годами раньше. Отчетливо осознавая, что для него, ни разу за последние десятилетия не упомянутого даже в перечислении имен, наша антология – последний шанс преодолеть забвение, мы отодвинули нижнюю границу до 1888 года. Верхняя же выбрана была вполне осознанно и соблюдалась по возможности строго: это год накануне публикации первых венецианских стихотворений Бродского, полностью переменивших рельеф русской стиховой veneziana.

Попутно кристаллизовались критерии отбора текстов. Помимо включаемых по умолчанию стихотворений, где титульный город назван прямо (хотя бы апофатически: «Не Венеция, я знаю…» Веры Аренс или сопоставительно: «Мы как в Венеции в своей Москве живем…» Льва Горнунга[580]), в антологию принимались сочинения, где видны были неповторимые приметы венецианского локуса: гондолы, пьяцца, Св. Марк, лагуна etc. При этом изначально маркирующая венецианский текст «баркарола» (даже в качестве жанровой дефиниции или заглавия) не давала основания для включения стихотворения в антологию, если оставалась единственной специфической деталью: как показали выявленные несколько десятков русских баркарол[581], к началу века генеалогия жанра была забыта почти полностью. Отдельную группу венецианских текстов составили попытки продолжения знаменитого пушкинского наброска – и именно к этому подвиду стиховой венецианы принадлежит единственный образец, не взятый в книгу по причинам художественного характера[582]; в иных случаях критерий качества текстов (как бы ни толковать это понятие) в расчет не принимался.

Для произведений, напечатанных при жизни сочинителя, за основу взят вариант, фиксирующий последнюю авторскую волю (за единственным исключением: стихотворение Пастернака печатается и в ранней, и в поздней редакции); разночтения оговариваются в комментариях. Стихотворения, разысканные лишь в рукописях, публикуются по последнему слою правки; восстановленные фрагменты, зачеркнутые автором, помещены в квадратных скобках. Правописание в основном приведено к современной норме, за исключением случаев, когда отступления от действовавших правил обусловлены сознательной авторской манерой или фиксируют устойчивую, хоть и отстоящую от общепринятой, языковую традицию.

В комментариях указывается источник текста и место первой публикации (если она существовала); при необходимости приводится краткая текстологическая справка. Не поясняются общеизвестные имена и понятия (не исключая и главных венецианских терминов и топонимов). Не регистрируются (кроме редких случаев) и интертекстуальные переклички.

Отдельного извинительного предуведомления требует некоторая хаотичность примечаний – как предписано духом венецианской топографии, комментаторы порой сворачивают в проулки, соттопортего и другие манящие проходы, которые упираются в тупики, и приходится возвращаться к тексту обогащенными только своей семантической прогулкой.

Специфика справок, составивших раздел «Dramatis personae», зависит от степени известности лиц, которым они посвящены. Так, для поэтов, бывавших объектами тщательных биографических штудий, описывается лишь история заграничных, особенно итальянских, путешествий (если они предпринимались), причем с возможно подробным хроникальным описанием вещественной стороны поездки (вплоть до ревизии гостиничных и ресторанных счетов). Напротив, для лиц, ни разу не становившихся героями словарной статьи, а порой и не упоминавшихся в истории литературы вовсе, приводится максимально возможный набор биографических сведений, способный впредь служить исходным пунктом для составления полноценного жизнеописания. Несмотря на значительные усилия, несколько псевдонимов остались нераскрытыми, а один сочинитель не опознан вовсе.

* * *

Российская традиция антологий, представляющих конгломерат стихотворных взглядов разных авторов на единый предмет, восходит к началу XIX века: вероятно, первый опыт такого рода – «Собрание стихотворений, относящихся к незабвенному 1812 году» (М., 1814). За два прошедших века объектом подобного рода коллективного поэтического описания оказывались разнообразные явления[583], темы[584], лица[585], города[586] и страны[587]. Желательность подобного свода, посвященного Венеции, обсуждалась не раз: из запомнившихся напутствий приведем образец более чем четвертьвековой давности: «Видимо, это должно стать делом русских журналистов или литературоведов – вкатить в гору камень, пусть и на виду лежащий, но еще не тронутый: собрать хотя бы „избранное“ из отображений Венеции в отечественной литературе; подтвердить, что нам внятен не только острый смысл и сумрачный гений, но и дух, который живет под сводами Прокураций»[588].

Исходный корпус русской стихотворной венецианы был выявлен объединенными стараниями исследователей и библиографов к концу прошлого – началу нынешнего века[589]. Дополнительные разыскания, результат которых ныне предъявляется на суд читателя, велись одновременно в нескольких направлениях: был предпринят обширный просмотр периодики ХХ века (в значительной степени – по богатейшему собранию Славянской библиотеки Хельсинки), были прочитаны несколько тысяч стихотворных сборников, выпущенных между 1890 и 1970 годами (по преимуществу – в РГБ и РНБ); одновременно велись значительные разыскания по фондам московских и петербургских архивов. Необозримость упомянутых областей гарантирует, что составленный нами свод будет впредь дополнен новыми находками.

Главным же источником к пополнению корпуса служила, по обыкновению, деятельная отзывчивость друзей и коллег. Пользуемся случаем принести благодарность Григорию Григорьевичу Амелину, Алексею Борисовичу Арсеньеву, Александру Юрьевичу Бобосову, Николаю Алексеевичу Богомолову, Дарье Игоревне Болдыревой, Сергею Васильевичу Василенко, Алексею Викторовичу Вострикову, Степану Умбертовичу Гардзонио, Сергею Иосифовичу Гиндину, Николаю Ивановичу Године, Зинаиде Георгиевне Годович, Льву Кивовичу Готгельфу, С. Грейс, Нелли Гусейновой (Аташкях), Сергею Владимировичу Дедюлину, Галине Сергеевне Дозмаровой-Харкевич, Владимиру Александровичу Дроздкову, Петру Александровичу Дружинину, Елене Эдуардовне Ильиной, Галине Леонидовне Кондратенко, Зое Леонтьевне Копельман, Олегу Анатольевичу Коростелеву, Николаю Всеволодовичу Котрелеву, Виктору Васильевичу Кудрявцеву, Александру Эдуардовичу Кулику, Ксении Андреевне Кумпан, Александру Семеновичу Кушнеру, Александру Васильевичу Лаврову, Леониду Иосифовичу Ливаку, Игорю Евгеньевичу Лощилову, Ирине Лукка, Марии Эммануиловне Маликовой, Кире Иосифовне Минковой, Елене Юрьевне Михайлик, Василию Элинарховичу Молодякову, Валентине Яковлевне Мордерер, Евгению Юрьевичу Натарову, Павлу Марковичу Нерлеру (Поляну), Владимиру Владимировичу Нехотину, Татьяне Феликсовне Нешумовой, Вячеславу Петровичу Нечаеву, Татьяне Львовне Никольской, Елене Рудольфовне Обатниной, Геннадию Владимировичу Обатнину, Маргарите Михайловне Павловой, Игорю Романовичу Петрову, Полине Ефимовне Поберезкиной, Борису Анатольевичу Равдину, Владиславу Александровичу Резвому, Даниеле Рицци, Наталье Наумовне Рубинштейн, Юлии Абдуллаевне Рыкуниной, Михаилу Анатольевичу Сазонову, Анне Александровне Соболевой, Надежде Васильевне Соболевой, Наталье Николаевне Соболевой, Льву Иосифовичу Соболеву, Монике Львовне Спивак, Габриэлю Гавриловичу Суперфину, Ксении Михайловне Тименчик, Льву Михайловичу Турчинскому, Андрею Борисовичу Устинову, Татьяне Павловне Филановской, Борису Яковлевичу Фрезинскому, Валентину Федоровичу Цветкову, Юрию Гавриловичу Цивьяну, Петру Сергеевичу Чахотину, Дмитрию Николаевичу Чекмасову, Андрею Борисовичу Шишкину, Маргарите Мироновне Шкловской, Станиславу Владимировичу Эллису.

И, наконец, выражаем глубочайшую благодарность Fondazione Giorgio Cini за неоценимую библиографическую и консультационную поддержку.

Глава «Уворованная связь и заумный сон» написана Р. Д. Тименчиком, «Венеция: исторический путеводитель» и «Dramatis personae» – А. Л. Соболевым. Остальные работы выполнены авторами совместно.

Список условных сокращений

Архивохранилища

АГИ – Hoover Institution Archives (Stanford).

Архив МХТ – Архив Московского художественного театра.

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации (М.).

ГАЯО – Государственный архив Ярославской области.

ГЛМ – Отдел рукописных фондов Государственного литературного музея (М.).

ГРМ – Сектор рукописей Государственного Русского музея (СПб.).

ГТГ – Отдел рукописей Государственной Третьяковской галереи (М.).

ИМЛИ – Отдел рукописей Института мировой литературы (М.).

ИРЛИ – Отдел рукописей Института русской литературы (СПб.).

РАИ – Римский архив Вячеслава Иванова.

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (М.).

РГБ – Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки (М.).

РГИА – Российский государственный исторический архив (СПб.).

РНБ – Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (СПб.).

ТГУ – Käsikirjade ja haruldaste raamatute osakond Tartu Ülikooli Raamatukogu (Тарту).

ЦГА СПб. – Центральный государственный архив Санкт-Петербурга.

ЦГАЛИ СПб. – Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга.

ЦГИА СПб. – Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга.

ЦДАМЛИМУ – Центральний державний архів-музей літератури і мистецтва України (Киев).

Периодические и сериальные издания

БВ – «Биржевые ведомости» (СПб.; Пг.).

ВЕ – «Вестник Европы» (СПб.; Пг.).

ВЛ – «Вопросы литературы» (М.).

ЕРОПД – Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома (Л.; СПб.).

ЛГ – «Литературная газета» (М.).

ЛН – «Литературное наследство» (М. – Л.; М.).

ЛО – «Литературное обозрение» (М.).

НВ – «Новое время» (СПб.; Пг.).

НЖ – «Новый журнал» (Н.-Й.).

НЛО – «Новое литературное обозрение» (М.).

НМ – «Новый мир» (М.).

НРС – «Новое русское слово» (Н.-Й.).

ПКНО – «Памятники культуры. Новые открытия» (М.).

РБ – «Русское богатство» (СПб.; Пг.).

РВ – «Русский вестник» (М.).

РЛ – «Русская литература» (Л.; СПб.).

РМ-1 – «Русская мысль» (журнал; М.; М. – СПб.; М. – Пг.; София; Прага; Берлин; Париж).

РМ-2 – «Русская мысль» (газета; Париж).

СВ – «Северный вестник» (СПб.).

СМ – «Современный мир» (СПб.; Пг.).

TSQ – Toronto Slavic Quarterly (Toronto).

Книги

Ахматова. Записные книжки – Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). Сост., подгот. текста К. Н. Суворовой; вступ. статья Э. Г. Герштейн, вводные заметки к записным книжкам, указатели В. А. Черных. М.: Torino, 1996.

Блок – Блок А. Собрание сочинений в восьми томах. М.; Л., 1960–1963.

Брюсов В. Среди стихов – Брюсов В. Среди стихов. 1894–1924. Манифесты. Статьи. Рецензии. Сост. Н. А. Богомолов и Н. В. Котрелев. М., 1990.

Гильдебрандт-Арбенина – Гильдебрандт-Арбенина О. Девочка, катящая серсо… Мемуарные записи. Дневники. Сост. А. Дмитренко. М., 2007.

Если чудо – «Если чудо вообще возможно за границей…». Эпоха 1950‐х гг. в переписке русских литераторов-эмигрантов. Сост., предисл. и примеч. О. А. Коростелева. М., 2008.

Крусанов – Крусанов А. В. Русский авангард. 1907–1932. Исторический обзор. В трех томах. М., 2010–2003 (фактически на настоящий момент издано два тома в четырех частях).

Кузмин. Дневник 1905–1907 – Кузмин М. Дневник 1905–1907. Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб., 2000.

Кузмин. Дневник 1908–1915 – Кузмин М. Дневник 1908–1915. Предисл., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб., <2005>.

Купченко. 1877–1916 – Купченко В. П. Труды и дни Максимилиана Волошина: Летопись жизни и творчества 1877–1916. СПб., 2002.

Купченко. 1917–1932 – Купченко В. П. Труды и дни Максимилиана Волошина: Летопись жизни и творчества. 1917–1932. СПб.; Симферополь, 2007.

ЛБ – Соболев А. Л. Летейская библиотека. Т. 1–2. М., 2013.

Литературная жизнь России 1920‐х годов – Литературная жизнь России 1920‐х годов. События. Отзывы современников. Библиография. Ответственный редактор – А. Ю. Галушкин. Т. 1. Ч. 1. Москва и Петроград. 1917–1920 гг. Т. 1. Ч. 2. Москва и Петроград. 1921–1922. М., 2006 (часть экземпляров помечена 2005 годом).

Минувшее – Минувшее. Исторический альманах. Главный редактор В. Аллой. Т. 1–25.

Незабытые могилы – Незабытые могилы. Сост. В. Н. Чуваков. Т. 1–6. М., 1999–2007.

Первые литературные шаги – Первые литературные шаги. Автобиографии современных русских писателей. Собрал Ф. Ф. Фидлер. <М., 1911>.

Перцов – Перцов П. П. Литературные воспоминания. 1890–1902. Сост., подгот. текста и коммент. А. В. Лаврова. М., 2002.

Писатели современной эпохи – Писатели современной эпохи. Биобиблиографический словарь. Т. 1. Редакция Б. П. Козьмина. М., 1992. Т. 2. Подгот. Н. Богомолов. М., 1995.

Письма запрещенных людей – Письма запрещенных людей. Литература и жизнь эмиграции. 1950–1980‐е годы. По материалам архива И. В. Чиннова. Сост. О. Ф. Кузнецова. М., 2003.

Пяст – Пяст В. Встречи. Сост., вступ. ст., науч. подгот. текста, коммент. Р. Д. Тименчика. М., 1997.

Российское зарубежье во Франции – Российское зарубежье во Франции. 1919–2000. Биографический словарь. Под общей редакцией Л. Мнухина, М. Авриль, В. Лосской. Т. 1–3. М., 2008–2010.

РП – Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. Т. 1–5. М., 1989–2007 (издание продолжается).

Содружество – Содружество. Из современной поэзии Русского зарубежья. Вашингтон, 1966.

Сто одна поэтесса – Сто одна поэтесса Серебряного века. Антология. Сост. и биогр. статьи М. Л. Гаспаров, О. Б. Кушлина, Т. Л. Никольская. СПб., 2000.

Тройственный союз – Георгий Иванов, Ирина Одоевцева, Роман Гуль. Тройственный союз (Переписка 1953–1958 годов). Публ., сост., коммент. А. Ю. Арьева и С. Гуаньелли. СПб., 2010.

Фидлер – Фидлер Ф. Из мира литераторов: характеры и суждения. Издание подготовил К. Азадовский. М., 2008.

ЧВ – Тименчик Р. Что вдруг. Статьи о русской литературе прошлого века. Иерусалим; Москва, <2008>.

Чулков – Чулков Г. И. Годы странствий. Вступ. ст., сост., коммент. М. В. Михайловой. М., 1999.

Николай Агнивцев

Венецианские кружева («В самой подлинной Венеции…»). – Печ. по: Солнце России. 1913. № 2. С. 16. Подпись: Agni.

Всеволод Азаров

Венеция («Над черным, как деготь, каналом…»). – Печ. по: Нева. 1972. № 6. С. 87. Гондолы прижали к причалам / Поникшие крылья коней – ср. в венецианских стихах Иосифа Бродского: «Мокрая коновязь пристани. Понурая ездовая / машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну».

Пока не утро («Нам помахал рукою гондольер…»). – Печ. по: День поэзии на 1972 год. Л., 1972. С. 59. Лестница Гигантов ведет к Дворцу дожей с внутреннего двора. «Сама по себе не гигантская, она получила имя от двух колоссальных статуй Нептуна и Марса, в двенадцать футов высотой, стоящих на пьедесталах в верху лестницы. <…> Это уже не архитектура, а ювелирная вещь, какую может произвести только Бенвенуто Челлини и Вечте» (Théophile Gautier. Italia. Paris, 1852. P. 131–132).

«Поло, Марко, итальянск. путешественник, первый европеец, исследов. внутренней и восточной Азии, род. 1254 в Венеции; принял участие в войне Венеции против Генуи. Ум. 1323» (Словарь исторический и социально-политический / Под ред. В. В. Битнера. СПб., 1906. Стб. 980). «Его похоронили в церкви Св. Лаврентия. В 1592 году церковь подверглась капитальной перестройке, причем была уничтожена могила великого путешественника. И от этой жизни, столь богатой и разнообразной, осталась только книга. Эту книгу много читали когда-то. О том свидетельствует большое число старых изданий на различных языках. Но с течением времени рассказ Марко Поло о его путешествии постигла та же судьба, которая постигает старые картины, писанные маслом: краски почернели и пожухли, все контуры слились, и вековая копоть легла поверх полотна. На первый взгляд кажется, что перед нами простая темная, ровная плоскость, кое-где покрытая слабо выступающими цветными пятнами. Однако если провести влажной губкой по такой безнадежно почерневшей картине, то с нею происходит интересная метаморфоза: краски вдруг опять становятся яркими, открываются перспективные дали, и на темной поверхности возникают очертания домов и деревьев, и фигуры людей, облеченных в причудливые одежды. Картина опять живет, пока не просохнет вода, которой мы смочили полотно или доску» (Губер П. К. Хождение на Восток веницейского гостя Марко Поло, прозванного миллионщиком. С предисловием проф. Д. Н. Егорова. Л., 1929. С. 27, 30).

В романе Итало Кальвино (1923–1985) «Незримые города» (Le città invisibili) венецианец Марко Поло рассказывает Кубла-хану о небывалых городах, в которых ему довелось побывать.

«– Приходилось ли тебе когда-либо видеть город, похожий на этот? – спросил Кубла-хан у Марко Поло.

Его рука в перстнях протянулась из-под шелкового балдахина и принялась обрисовывать в воздухе изогнутые дугой мосты над каналами, мраморные дворцы принцев, у порогов которых плещется вода, суету легких суденышек, передвигающихся зигзагами от гребков длинных весел, шаланды, с которых на базарную площадь выгружают корзины с овощами, балконы, террасы, купола, колоколенки, сады на островках, голубые лагуны. <…>

– Венеция, – сказал хан.

Марко улыбнулся.

– Каждый раз, описывая тот или иной город, я что-то беру от Венеции.

– Когда я расспрашиваю тебя о других городах, ты должен говорить о них. А когда о Венеции – ты должен говорить именно о Венеции.

– Для того чтобы оценить достоинства других городов, я вынужден их сравнивать с городом, который знаю лучше всего. Для меня это Венеция.

– В таком случае все рассказы о путешествиях тебе следовало бы начинать с отправной точки своего пути, описывая Венецию такой, какая она есть, и ничего не упуская из того, что ты можешь о ней вспомнить. <…>

– Образы памяти, однажды высказанные словами, стираются, – сказал Поло. – И, может быть, я опасаюсь утратить всю Венецию сразу, если заговорю о ней. А может быть, говоря о других городах, я ее уже постепенно утратил».

(Кальвино И. Незримые города. М., 1997. С. 109, 110, 111).

Ср. стихотворение Алексея Цветкова «марко поло долго жил в поднебесной…»:

недурна и венеция но на свете

нет столицы блистательней ханбалыка

огромный зал без потолка – очередная вариация на тему бонмо о площади Сан-Марко, приписываемого в путеводителях Наполеону: «Прекраснейшая гостиная в Европе»; на него оглянулся и Генри Джеймс в «Письмах Асперна» (1888): «Летним вечером площадь, сияющая огнями, опоясанная бесконечной аркадой, полной отзвуков многоголосого гомона и шагов по мраморным плитам, вся точно огромный зал со звездным небом вместо крыши, где так хорошо не спеша попивать прохладительные напитки и столь же не спеша разбираться в богатых впечатлениях, накопленных за день». Ср.: «Если Наполеону и в самом деле пришло в голову первому сказать, что пьяца Сан-Марко – зала, то надо удивляться не тому, что он это сказал, а тому, что никто не сказал этого прежде. Сходство само собою кидается в глаза. Обведенная с трех сторон симметрическою линией зданий с аркадами, она замыкается с четвертой церковью св. Марка. Под стать мраморным стенам мраморный паркет огромными шахматами дополняет подобие; четыре люстры посередине, на скраденных мраком тонких чугунных подставках, кажутся привешенными к темному потолку неба. (Люстры ставятся в торжественные дни.) При двойном ряде газовых огней (в аркадах и снаружи), яркие магазины и кофейни, полные народа, окружают залу, как нарядные ложи» (Ковалевский П. Этюды путешественника. Италия. Швейцария. Путешественники и путешествие. СПб., 1864. С. 32–33).

Лидия Алексеева

На Адриатике («На молу и ветрено и ярко…»). – Печ. по: Алексеева Л. Прозрачный след. Третья книга стихов. Нью-Йорк, 1964. С. 50. Существует (вероятно, значительно более ранняя) рукопись этого стихотворения под заглавием «Дубровник», значительно отличающаяся от печатного варианта: «Здесь, на молу, и ветрено и ярко, / Здесь пеной стынет моря влажный пыл. / В далекий день здесь лев святого Марка / Омыл концы своих державных крыл. / И с той поры плывут волнами годы, / Трепет волн всё так же чист и синь, / Всё так же о дарах святой свободы / Вещает с камня стройная латынь. / И этот звон, и этот камень серый… / И – чуть глаза на Локрум подниму, – / Узнаю в дымке царственной галеры / Крутую уходящую корму. / И вновь почувствую, – но ближе и чудесней, / Ввергаясь в рыночный, фруктовый, сочный гам, / Неотвратимую, как звук любимой песни, / Приморскую тоску по дальним берегам» (ГАРФ. Ф. 6781. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 17 об. Помета: Л. Девель (Алексеева), «Скит»). Локрум – остров в Адриатическом море, недалеко от Дубровника.

Маргарита Алигер

Гондольеры («Ах, гондольеры на Пьяцетте!..»). – Печ. по: Алигер М. Синий час. Новые стихи. М., 1970. С. 114–115.

Тинторетто («Одиноко выйти в час рассвета…»). – Печ. по: Алигер М. Синий час. Новые стихи. М., 1970. С. 116–117. Для скуолы Сан-Рокко Тинторетто написал в числе других картин евангельского цикла «Тайную вечерю», «Восхождение на Голгофу», «Распятие».

Вадим Андреев

«Венеция! Наемный браво!..» – Печ. по: Андреев В. Недуг бытия. Вторая книга стихотворений. Париж, 1928. С. 46.

Посвящение («Пред Вами полтораста лет…»). – Печ. по: Андреев В. Недуг бытия. Вторая книга стихотворений. Париж, 1928. С. 46–48. Обращено к Марине Цветаевой, автору двух пьес о Джакомо Казанове, основанных на его мемуарах, откуда заимствован и цветаевский эпиграф «Vous oublierez aussi Henriette» («Ты забудешь и Генриетту» – надпись алмазом по стеклу на окне комнаты, где прошло последнее свидание героев).

Мемуары венецианца Джакомо Джироламо Казановы (1725–1798) живописали «век безумный Казановы, / Дни дуэлей и страстей» (Чулков Г. Тайная свобода. М., 2003. С. 19). По словам современного литературоведа, «у Лондона есть Диккенс, у Парижа – Бальзак, у Петербурга – Достоевский, у Вены – Музиль, у Дублина – Джойс, у Берлина – Дёблин, – и так можно долго продолжать. Но просто нет сопоставимого писателя для – из самой – Венеции (Гольдони был венецианцем, но его пьесы мало говорят о городе как городе).

Единственный великий писатель, порожденный Венецией в период ее окончательного разложения и упадка, был – и это удивительное соответствие – Казанова, который не столько „писал“ Венецию, сколько воплощал ее» (Tony Tanner. Venice Desired. Cambridge: Harvard University Press, 1992. P. 4). Ср., однако: «Слава этой книги, быть может, несколько преувеличена. Непостижимо, как ее могли приписывать Стендалю?» (Х. Казанова. Записки // Дни. 1923. № 278. 30 сентября. С. 15). Ср. стихи Веры Инбер:

Весна в снегу. Леса суровы,

Но лишь они одни:

Я мемуары Казановы

Читаю в эти дни.

Слежу с улыбкою неясной,

Не в силах рук сплести,

Души цинической и страстной

Лукавые пути.

(Вечера. Париж, 1914. № 2. С. 20).

См. о нем: Строев А. Записки великого соблазнителя: литература и жизнь // Казанова Дж. История моей грешной жизни / Пер. с фр. И. Стаф, А. Строева. Харьков, 2011.

В 1976 году Казанова в исполнении Дональда Сазерленда стал героем фильма Федерико Феллини («Il Casanova di Federico Fellini») и в этом качестве тоже отразился в русской поэзии, например в стихотворении Александра Левина «Инкарнация Казановы (Феллини)» («Толстым шпинделем мотая…»): Левин А. Биомеханика. Стихотворения 1983–1995 годов. М., 1995. С. 148.

Мария Анисимова

Венеция («Не знаю – во сне ли то было…»). – Печ. по: Анисимова М. Стихи. Рим, 1920. С. 27.

«Венеция вдали, как странный сон…» – Печ. по: Анисимова М. Стихи. Рим, 1920. С. 28. Ангел золотой на колокольне – флюгер на кампаниле Св. Марка в виде архангела Гавриила.

Вера Аренс

Фонтанка («Вечереет… И в Фонтанке…»). – Печ. по: В год войны. Сборник. Артист солдату / Под редакцией Л. Ю. Рахмановой и А. В. Руманова. <Пг.,> 1915. С. 23. Не Венеция, я знаю… – масштабные петербургско-венецианские сопоставления (в качестве примера которых ограничимся взятым наугад источником: «Многочисленные каналы бороздят город, выстроенный, словно северная Венеция, на многих островах. <…> Если венецианки ездят в гондолах, то женщины в Санкт-Петербурге – в каретах <…> Голубей в Санкт-Петербурге так же много, как в Константинополе и в Венеции <…> Сани <…> затерялись <…> на темной, отделяющей Зимний дворец от Эрмитажа улице, которой ее воздушный переход придает некоторое сходство с Соломенным мостом в Венеции» и т. д. (Готье Т. Путешествие в Россию / Пер. и коммент. Н. В. Шапошниковой. М., 1988. С. 41, 45, 92)) сделались особенно актуальны в 1910‐х годах, после появления среди новостроек российской столицы серии архитектурных реплик и заимствований. Об одном из них, доходном доме банкира М. И. Вавельберга на Невском, также попавшем в стихи («Где воскрешает Венецею / банкир на Невском напоказ». – Вечорка Т. «Опять в отравленных усладах…» // Фантастический кабачок (Тифлис). 1918. № 1. С. 2), см. подробное интервью архитектора М. М. Перетятковича: Spectator. Венецианские дома в Петербурге // Петербургская газета. 1912. № 245. 6 сентября. С. 3.

Анна Ахматова

Венеция («Золотая голубятня у воды…»). – Печ. по: Ахматова А. Четки. Пг., 1914. С. 77. Голубятня – см.: Francesco Basaldella. I colombi di San Marco. Venezia, 2003. К голубям Сан-Марко обращено стихотворение Фридриха Ницше «Mein Glück!» («Die Tauben von San Marco seh ich wieder…») (1884). Лингвист А. А. Реформатский писал Ахматовой 26 июня 1955 года: «А по переулку гуляют голуби. Я их, как Вы знаете, люблю. Жирные, паршивые кошки их караулят, затаясь в пыли между тротуарами. А я вспоминаю Венецию, где на площади св. Марка мне довелось кормить голубей раньше Вас» (РНБ. Ф. 1073. № 973. Л. 1; А. А. Реформатский имеет в виду свое старое стихотворение «Голуби», посвященное им в 1955 году Ахматовой: «Я люблю следить холодным утром, / Когда дали неба голубей, / За полетом правильным и мудрым / Острокрылых белых голубей» и т. д.). С книгой лев – ср.: «Вся Венеция усеяна изображениями льва, это одно из апокалипсических животных (их четыре: орел, телец, человек, лев), которое помещается в церковных изображениях за спиною этого евангелиста. Лев венецианский, поставленный на мачтах, на столбах, колоннах, на каждой безделушке вплоть до спичечной коробки, имеет два полуприподнятые крыла и чуть-чуть опустился на передних лапах, как готовый сейчас прыгнуть. Это лев в оживлении, а не сидящий, не лежащий. Венеция трудится, а не только царствует. Может быть, не все венецианцы, даже в старину, читали Евангелие от Марка и знали его различия от других евангелистов. Марк стало имя, синоним, звук, знамя, медаль. Венеция и „Марк“ – неотделимы» (Розанов В. Итальянские впечатления. СПб., 1909. С. 225). Но не тесно в этой тесноте – ср.: «Венеция в самом деле оригинальный город: в ней так много воды, что негде проложить улицы, а пить нечего; в ней бездна народу, а нет людского шума» (Веселовский А. Один день в Венеции (1861) // Веселовский А. Н. Собрание сочинений. Т. 4. Вып. 2. СПб., 1911. С. 14).

«Первая строфа посвящена каналу с „ласковой и млеюще-зеленой“ водой и обязательными „черными лодками“, вторая изображает уличную толпу и соединяет мотив „с книгой льва“ на (сувенирных) „вышитых подушках“ с тем же иконическим мотивом „на мраморном столбе“. Такое сопоставление вызывает, разумеется, ощущение пошлости (Kitsch), но оно снимается третьей строфой – обращением к итальянской живописи и сугубо лирическим парадоксом… К этой лирической концовке ведет семантический ряд, к которому принадлежат „золотая голубятня“ и „ласковая“ вода, „нежные“ лица в толпе и „яркие игрушки“ в лавках, и именно этот ряд резко отличает венецианскую ведуту от петербургских штрихов поэтессы. „Яркие игрушки“, занимающие в ведуте центральное место, и сопрягаемые с львами на подушках и на „столбе“, придают всей ведуте игрушечный вид, и выделяют ахматовский текст из ряда других венецианских ведут, уже не символистских» (Flaker A. Венецианские литературные ведуты // Russian Literature. 1998. Vol. XLIII, № 2. P. 154–155; Флакер А. Живописная литература и литературная живопись. М., 2008. С. 205–206). «Если, по собственному признанию Ахматовой, ее итальянские впечатления были подобны сновидению, какое помнишь всю жизнь, то не Петербург ли был той действительностью, в сравнении с которой Венеция казалась обворожительным видением? Надо мерить Венецию петербургским масштабом и отталкиваться от традиций одического воспевания российской столицы, чтобы оценить человечность архитектуры собора святого Марка и выразить свое впечатление о нем с такой трогательной иронией: „золотая голубятня у воды“. Надо помнить Неву и невский ветер, чтобы назвать венецианскую воду ласковой, млеющей, а ветер Адриатики – соленым ветерком. Надо знать публику петербургских набережных и площадей, чтобы восхититься легкостью, ощущаемой в тесной и многоликой венецианской толпе…» (Степанов А. Петербург Ахматовой // Нева. 1991. № 2. С. 182). Ср. однако: «В ахматовской „Венеции“ есть как будто все для создания культурологической иллюзии. Она написана наблюдательным поэтом, который заметил не одну типичную для этого города подробность: тут и узкие следы гондол, и млеюще-зеленая вода каналов, и соленый ветерок, и странные лица в толпе, и игрушки в каждой лавке, и всюду изображенный герб Венеции, и сырой воздух, но Венеция тем не менее не возникает» (Полякова С. В. Олейников и об Олейникове и другие работы по русской литературе. СПб., 1997. С. 73).

Читатели XX века обнаруживали предчувствие этого стихотворения у поэтов пушкинской плеяды (П. А. Вяземского): «Ассоциации с другими явлениями поэзии XX века, с поэзией ранней Ахматовой, вызывают строфы стихотворения „Венеция“ (1863 или 1864):

Дни и ночи беззаботны,

И прозрачны ночь и день.

Всё – как призрак мимолетный,

Молча все скользит, как тень.

Но в роскошной неге юга

Всюду чуешь скрытый гнев;

И сердито друг на друга

Дуются орел и лев…

(Семенко И. Поэты пушкинской поры. М., 1970. С. 151)

По впечатлениям современной читательницы, здесь Венеция «лишена традиционных черт города-карнавала, она средневеково тиха и старомодно-провинциальна» (Овсянникова С. В. Ранняя поэзия Ахматовой. Образы. Мотивы. Архитектоника. М., 2011. С. 123); ср. наконец: «То есть ахматовская „Венеция“ – совершенно замечательное стихотворение, „золотая голубятня у воды“ – это очень точно в некотором роде. „Венеция“ Пастернака – хуже. Ахматова поэт очень емкий, иероглифический, если угодно. Она все в одну строчку запихивает» (Волков С. Венеция: глазами стихотворца. Диалог с Иосифом Бродским // Альманах „Часть речи“. Нью-Йорк. № 2/3. 1981/2. С. 179–180); см. к этому: Полухина В. Ахматова и Бродский (к проблеме притяжений и отталкиваний) // Ахматовский сборник. Вып. I / Сост. С. Дедюлин и Г. Суперфин. Париж, 1989. C. 143–145. См. специальную работу: Цивьян Т. В. «Золотая голубятня у воды…»: Венеция Ахматовой на фоне других русских Венеций // Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. СПб., 2001. С. 40–50. Ср. также: Saidat F. Danilova. Параллель «Петербург – Венеция» в «Четках» Анны Ахматовой // Filološke studije. Vol. 13. № 1. Lipanj, 2015. P. 63–69.

Из цикла «В пути» («Совсем вдали висел какой-то мост…»). – Печ. по: Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966). Сост., подгот. текста К. Н. Суворовой; вступ. статья Э. Г. Герштейн, вводные заметки к записным книжкам, указатели В. А. Черных. М.: Torino, 1996. С. 506. Там же приводятся первоначальные варианты с. 3 («Предстал мне город тот»), с. 5 («Я ту увидела, что завтра расцветет»), с. 7 («И я ей крикнула: «Бери, лови…. твой черед»).

Николай Ашукин

Смутное воспоминанье («Чем в сердце горечь неизбывней…»). – Печ. по: Сполохи. Двенадцатая книга. М., 1918. С. 10–11.

Вадим Баян

Венеция («Истерично забилось паровозово сердце…»). – Печ. по: Пьяные вишни. <Севастополь, 1920.> С. 5–6. С Лоренцами – возможно, с Лоренцо Венециано и Лоренцо Лотто. Денцами – возможно, речь идет о композиторе Луиджи Денце (Luigi Denza), написавшем к открытию подъемника на Везувий песню «Фуникули, Фуникула» (1880), «сделавшуюся национальной мелодией Венеции „fin de siècle“» (Мисс Брэддон. Венецианки: Роман // Наблюдатель. 1895. № 1. С. 166).

Нонна Белавина

Венеции («Я не хочу тебя, сверкающую ярко…»). – Печ. по: Белавина Н. Земное счастье. Нью-Йорк, 1966. С. 36–37. В канал, налитый мутным хризолитом… – Ср. цветовые впечатления художницы М. В. Якунчиковой: «Погода стоит очень холодная; дождь не перестает, и вода в каналах совсем голубовато-мыльная, чудного тона. Вообще улицы и каналы тут такой красоты неописанной, что просто горячо в горле делается. Краски совсем особенные, именно такого цвета, как слово „Венеция“. Преобладающие – тон зеленый голубоватый, зеленый желтоватый, рыжий и розовый peche <персиковый>; главное, совсем особенные плоские дома и готические окна, мосты, лестницы, такие, что с трудом помещается открытый зонтик» (дневниковая запись М. Якунчиковой 26 октября 1888 г. – Борок Н. М. В. Якунчикова // Мир искусства. 1904. № 3. С. 109)

Яков Бергер

Венеция, 1966 («создали когда-то город…»). – Впервые: НЖ. 1967. К. 87. С. 129. Печ. по: Бергер Я. Ксантиппа вечности. Тель-Авив, 1968. С. 83.

«Св. Марк – гондольеры тут грезили…» – Печ. по: Бергер Я. Выход. Стихи. Лондон. 1975. С. 15. …хоть с Томасом Манном рыдать. – «Смерть в Венеции» Томаса Манна пришла к русскому читателю в переводе в 1915 году, и Анастасия Чеботаревская, цитируя фразу из предисловия об Ашенбахе как одном из «героев века», которые «напряжением воли и умелым управлением своего „я“ хотя бы на время снискивают себе отблеск величия», обнаруживала в этой характеристике «черты истинно-русского характера и творчества, выраженные с таким художественным напряжением во всей новой поэзии и новой литературе» (Чеботаревская А. Т. Манн. Смерть в Венеции. С критическим очерком Эрн. Бертрама // Утро России. 1916. № 16. 16 января. С. 5).

Николай Бернер

«Затихающий голос кварталов…» – Печ. по: Жатва. [В надзаг.:] Литературные альманахи. Книга V. М., 1914. С. 17.

Сонет («Я нежности не ведал без шипов…»). – Печ. по: Бернер Н. Осень мира. Киев, 1922. С. 20–21.

Венеция («Закат веницейской судьбы вспоминать не забуду…»). – Печ. по: Гермес. <Машинописный журнал.> 1924. № 4.

Колдунья в Венеции («Я запомнил тонкий рот колдуньи…»). – Печ. по: Божидар и Дир. След на камне. <Зальцбург, 1955.> С. 30.

Александр Блок

«Сплетались времена, сплетались страны…» – Впервые: Блок А. Неизданные стихотворения. 1897–1919. Редакция и примечания П. Медведева. Л., 1926. С. 97–98. Печ. по: Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 4. М.; СПб., 1999. С. 154–155.

«Мы шли на Лидо в час рассвета…» – Впервые: Вопросы жизни. 1905. № 6. С. 158 («Мы шли над морем в час рассвета…»). В рукописи помечено «Венеция» (хотя написано за шесть лет до итальянского путешествия). Печ. по: Блок А. Собрание сочинений. Т. 1. Стихотворения. Кн. 1. 1898–1904. Пб., 1922. С. 209.

Венеция. 1. «С ней уходил я в море…» – Впервые: РМ-1. 1914. № 5. С. 1 (первое в цикле «Итальянские стихи»; под заголовком «Венеция»). 2. «Холодный ветер от лагуны…» – Впервые: Аполлон. 1910. № 4. С. 43 (в цикле «Итальянские стихи»; первое в подцикле «Венеция»). Без посвящения. Иванов Евгений Павлович (1879–1942), писатель, ближайший друг Блока. 3. «Слабеет жизни гул упорный…» – Впервые: Аполлон. 1910. № 4. С. 44 (в цикле «Итальянские стихи»; второе в подцикле «Венеция»). Печ. по: Блок А. Стихотворения. Книга третья. (1907–1916). Издание третье, дополненное. Пб., 1921. С. 123–125. О текстологии цикла см.: Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. М., 1997. С. 732–738 (коммент. В. Н. Быстрова).

Не совсем обычная полиметрическая и полистрофическая композиция первого стихотворения (Robin Kemball. Alexander Blok: A Study in Rhythm and Metre. The Hague, 1965. P. 58) долго еще ощущалась как раздражительный фактор русским читателем. В. Н. Орлов писал об издании, подготовленном В. Гольцевым: «Тайну отбора блоковских стихотворений в рецензируемом издании Гольцев решил оставить при себе и не поделился ею с читателем. Но тайна эта случайно раскрывается благодаря следующему заявлению редактора на с. 306: „Венеции Блок посвятил три стихотворения. Первое из них („С ней уходил я в море“. – В. О.), наименее удачное“ (Sic!?). Это стихотворение представляет значительный интерес, в силу хотя бы своей метрической выразительности. – В. О.), мы не включили в настоящее издание» (Орлов В. Новое издание Блока // На литературном посту. 1929. № 21–22. С. 53–54). Она же наводила иных стихолюбов на мысль о влиянии конкретного венецианского впечатления: «Блок где-то услышал песню итальянских гондольеров, перевел ее звучание в русскую напевность, отступив от закованной академической строфики» (Коваленков А. Практика современного стихосложения. Изд. 2-е, испр. и доп. М., 1962. С. 79–80).

«Для развития центральных символов блоковской поэзии, позднее воплощенных в „Двенадцати“, существенным представляется образ идущего Христа:

Идет… Христос…

Италия для Блока – страна давней веры, частично перекликающейся с теми его озарениями, которые обычно уводят вдаль, прочь от дома:

С ней уходил я в море,

С ней забывал я близких.

Страстная мука католического культа в восприятии Блока переплетена с любовным страданием» (Иванов Вяч. Вс. Стихи Блока об Италии // Италия и славянский мир: Советско-итальянский симпозиум in honorem Professore Ettore Lo Gatto: Сборник тезисов. М., 1990. С. 63–84). Заметим, что в одном из «Видений Христа» Р. М. Рильке поместил Назареянина под аркады Венеции (1897), и это один из примеров распространившегося на рубеже веков мотива Jesus redivivus (см.: Theodore Ziolkowski. Fictional Transfigurations of Jesus. Princeton University Press, 1972. P. 17–22).

Блоковский триптих установил ракурсы и рамки взгляда для многих его современников, начиная с Андрея Белого: «Ту Венецию мы наблюдали; мир отблесков в ней, красный парус; и – дали:

О, красный парус

В зеленых далях!

Черный стеклярус

На темных шалях! <…>

Вся Венеция – лепеты адриатических струй, красный парус в зеленой дали; кружевами, узористых зданий сквозная исшедшая ткань, зачерневшая в беге столетий своими палаццо; мы, сидя в гондоле, о ней говорили:

– Земля в ней отсутствует; мысль о земле моряков, породившая сон о земле моряков, есть Венеция.

– Сон воплотился: зеленоватыми далями, красными парусами сперва; паруса же, слагаясь, сплотились; построили контуры светлоцветных палаццо.

– Смотри – косяки заревые на стенах: совсем паруса.

– Контур зданий с веками темнел.

Так, мне помнится, говорили мы:

– Да, из лунного блеска лагун расставлялись фантазии цареградской мозаики.

– Черный же этот палаццо блистает, как черная россыпь стекляруса на разлетевшейся шали.

Так мы говорили не раз, созерцая видение пенного кружева – из лагуны, с балкона отеля, над выгнутым мостиком» (Белый А. Путевые заметки. Офейра. 1. М., 1922. С. 22–23).

«Красный парус», впрочем, может быть, должен был отсылать к сонету Вяч. Иванова «Адриатика» из «Кормчих звезд»:

Свой щит оранжевый над влагой воздымая,

Длил парус искру дня…

…на темной шали… – историк Венеции зафиксировал облик своих землячек к 20‐м годам XX века: «Проходят группы девушек, задрапированные с несравненным изяществом в черные шали, окаймленные длинной бахромой. Когда они хороши, они прекрасны как гранд-дамы; на челе их печать благородства, которую удивительно видеть на лицах дочерей народа. По большей части больше не встретишь белокожий, дородный, традиционно венецианский тип; девушки смуглы и стройны, с яркими карими глазами, с безукоризненной линией профиля. С другой стороны, среди мужчин, тот венецианский тип, которым восхищаешься у старых мастеров, сохранился лучше – отчетливый латинский тип с рельефно вырезанными чертами, с сильными ртами, квадратными лбами, крепкими шеями и миролюбивыми глазами, которые, однако, могут бросить и резкий взгляд» (Pompeo Molmenti. Venice. Boston; London, 1926. P. 139–140).

О первом стихотворении европейский читатель заметил: «Вся пьеса покрыта меланхолией прощания» (Pierre Pascal. Trois poètes russes à Venise au début du XXe siècle // Venezia nelle letterature moderne. Venezia; Roma, 1966. P. 225).

«Содружество вод и тверди, неконфликтность природы и культуры, верхних и нижних миров достигает кульминационной точки в строках:

Марк утопил в лагуне лунной

Узорный свой иконостас.

Мифопоэтика образа луны, связанного с водными стихиями и традиционно посредничающего между мирами неба и земли, поддерживается удачно найденной метафорой „лагуны лунной“» (Силард Л. Герметизм и герменевтика. СПб., 2002. С. 91).

По мнению блоковеда, стихотворца и посетителя Венеции Владимира Орлова, «Саломея сошла в стихи русского поэта с мозаики XIV века в Сан-Марко. Там она – тонкая, светловолосая, необыкновенно обольстительная, с причудливым поворотом стройного тела, в нарядном красном одеянии, небрежно несет на маленькой голове блюдо с большой головой Крестителя» (Орлов В. Гамаюн. Жизнь Александра Блока. Л., 1978. С. 399).

О соотнесении Венеции и Петербурга и вытекающих из этого перекличках в «Венеции» и «Плясках смерти» см.: David A. Sloane. Aleksandr Blok and the Dynamics of the Lyric Cycle. Bloomington, 1988. P. 302. О возможном отражении во втором стихотворении обычая публичного обезглавливания между колоннами Св. Марка и Св. Теодора см.: Gerald Pirog. Aleksandr Blok’s Ital’ianskie Stikhi: Confrontation and Disillusionment. Columbus, Ohio: 1983. P. 23–24; см. ряд наблюдений над циклом: Lucy Vogel. Aleksandr Blok: The Journey to Italy. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 1973. P. 38–80. См. также: Mária Gyöngyösi. Венеция глазами Рильке и Блока // Szlávok és magyarok. Köszöntő könyv Zoltán András 65. születésnapjára. Budapest, 2015. O. 91–99.

Заметим, что в окружении Блока знали, что черная шаль в Венеции может быть приглашением к платной любви – на этом построен сюжет рассказа Сергея Городецкого (Городецкий С. Черная шаль. М., 1929), и об этом, вероятно, говорится в письме Г. И. Чулкова к П. С. Когану 1925 года: «Какие у Вас парижские впечатления? Когда Вы в первый раз уезжали в Венецию, я Вас предостерег от черных шалей, и все было хорошо. А на этот раз я по непростительной оплошности забыл дать Вам надлежащий совет и очень беспокоюсь» (РГАЛИ. Ф. 237. Оп. 1. Ед. хр. 140. Л. 1). Вероятно, чтобы отмести эти ассоциации, Блок в книжном издании сделал примечание: «Черные шали с бахромой – до сих пор неизменная принадлежность костюма венецианок; их накидывают и носят особенно» (Блок А. Собрание стихотворений. Кн. 3. Снежная ночь (1907–1910). М., 1912. С. 193).

Об отголосках блоковского венецианского цикла в «Заблудившемся трамвае» Гумилева см.: Georges Nivat. L’Italie de Blok et celle de Gumilev // Revue des Études Slaves. 1982. T. 54, f. 4. P. 702.

Цецилия Кин вспоминала о своем первом пребывании в Венеции в 1932 году: «У Блока Венеции посвящено три стихотворения, написанных в 1909 году, чудесные стихи, самая высокая поэзия. Эту высокую поэзию чувствовала я в этом необычайном городе, неповторимом городе, но было что-то диссонирующее; не знаю, как выразить мои ощущения. Наверное, ничего удивительного не было в том, что кое-где тихие воды каналов были загрязнены отбросами – в конце концов, это же городские артерии…» (Кин Ц. Страницы прошлого // Новый мир. 1969. № 6. С. 190). Читательница здесь оказалась ближе к Есенину, который говорит в «Романе без вранья» Анатолия Мариенгофа: «– В Венеции архитектура ничего себе… только во-ня-е-т! – И сморщил нос пресмешным образом» (Мой век, мои друзья и подруги. Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. М., 1990. С. 405).

Петр Бобринский

«Латинским парусом погас…» – Печ. по: Бобринской П. Стихи. Предисловие Г. В. Адамовича. Париж, 1969. С. 36–37. «Латинский парус» – популярный в Средние века парус в форме прямоугольного треугольника.

Torcello («Тут мастера из дальней Византии…»). – Печ. по: Бобринской П. Стихи / Предисловие Г. В. Адамовича. Париж, 1969. С. 38.

По городской легенде, остров Торчелло обжит в 452 году беглецами от нашествия гуннов.

Собор Санта-Мария-Ассунта (IX–XI вв.) украшен византийскими мозаиками XII века. Михаил Врубель писал А. В. Прахову 31 декабря 1884 года: «В Торчелло радостно шевельнулось на сердце – родная как есть Византия. Посмейтесь над человеком, находящимся в стране Тициана. Что же делать: я и чай здесь пью больше для сердца, чем для желудка» (Врубель. Переписка, воспоминания о художнике. М., 1963. С. 96). Ср.: «И если какой-нибудь чужестранец захочет постичь, как и при каком духовном настрое зародилось владычество Венеции, какая сила вела ее, завоевательницу, на завоевания, да не станет он оценивать мощь ее арсеналов и численность ее армий, да не станет он вглядываться в пышность ее дворцов и разгадывать тайны ее Советов; пусть поднимется на верхний ряд каменных ступеней, окаймляющих алтарь собора Торчелло, и оттуда, подобно древнему кормчему, обозрит мраморные ребра доброго храма-корабля, и вновь населит его пустынные палубы тенями давно усопших моряков, и попытается ощутить ту же отвагу, которая наполняла их сердца, когда, вогнав в зыбкий песок сваи и отгородившись кровлей от гневного неба, все еще озаренного пламенем пожара, уничтожавшего их жилища, и, оказавшись наконец под защитой крепких стен, за которыми шумели волны и морские птицы хлопали крыльями среди чужих, враждебных скал, они объединяли силу своих голосов, дабы вознести древний гимн: В Его руке глубины земли, и вершины гор – Его же; Его – море, и Он создал его» (Рёскин Д. Камни Венеции / Пер. с англ. А. В. Глебовской, Л. Н. Житковой. СПб., 2009. С. 66–67; цитируется 95‐й псалом). На Торчелло побывал и Морис Баррес: «Мне хотелось остаться здесь подольше, но как провести несколько дней на этой больной почве? Ее заражают лихорадка, принесенная воздухом и водой, и сама она отравлена своими испарениями. Из этой гнилой земли внезапно выросли передо мной дети, и число их стало увеличиваться с каждым мигом. Нельзя себе представить нищих, более симпатичных и более заброшенных. Правдивые историки гг. Молменти и Мантовани видели, как женщина ела кусок поленты с комком земли вместо хлеба. Молодое стадо этих обреченных на голод и на лихорадку преследовало меня, предлагая мне четырехлистники. Приведенные в восторг моим легковерием, они опустошили развалины, и когда моя гондола была уже далеко, эти несчастные продавцы счастья все еще протягивали мне полные пригоршни талисманов» (Баррес М. Смерть Венеции / Перевод с французского кн. В. Палей // ГАРФ. Ф. 614. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 20; Maurice Barrès. Amori et dolori sacrum: la mort de Venise. Paris, 1906. P. 48–49).

Венеция («Морей жемчужина, давно ли…»). – Печ. по: Бобринской П. Стихи. Предисловие Г. В. Адамовича. Париж, 1969. С. 39.

Остров Джудекка (на венецианском диалекте Зуэкка) вместе с соседним островком Сан-Бьаджо (для французов Сен-Блез) вошел в европейскую поэзию памятной французскому читателю и обращенной к Жорж Санд «Песней» Альфреда де Мюссе (ее вспоминает венециеман Марсель Пруст в книге «Под сенью девушек в цвету»): «На Сен-Блезе, на Зуэкке вам было хорошо…» Шестнадцать лет спустя навязчивый рефрен «На Сен-Блезе, на Зуэкке» заставил Теофиля Готье переправиться через канал в поисках того места, где в «Песне» Мюссе и Жорж Санд собирали вервену, но никаких садов в тех краях уже не осталось (Théophile Gautier. Italia. Paris, 1852. P. 282–284).

Ольга Бодневская

Из Венеции («И спит Венеция, и будто бы не спит…»). – Печ. по: Бодневская Ольга. Стихотворения. Харьков, 1897. С. 47–48.

Николай Брандт

Венецианская ночь («Как нимф играющих любви настигнул сны…»). – Печ. по: Брандт Н. Г. Ни там, ни тут: Третья книга стихов. 1910–1912. Киев, 1912. С. 55.

Александр Брумберг

«По водам Риальто гондола скользила…» – Печ. по: РГАЛИ. Ф. 2493. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 2–2 об.

Валерий Брюсов

Анатолий. В Венеции XVIII века («Я видела в окно: на маленькой гондоле…»). – Впервые: Брюсов В. Я. Chefs d’œuvre. Сборник стихотворений. М., 1895. С. 36 (без подзаголовка). Печ. по: Брюсов В. Полное собрание сочинений и переводов. Т. 1. СПб., 1913. С. 91. «Ехресtans expectavi» – начало 40‐го (39-го) псалма – «Терпя, потерпех Господа, и внят ми, и услыша молитву мою». Во втором издании «Chefs d’œuvre» Брюсов сделал к этим словам примечание: «Начало католической молитвы». Сюжет стихотворения убедительному комментированию не поддается.

Данте в Венеции («По улицам Венеции, в вечерний…»). – Впервые: Полное собрание сочинений и переводов. Т. II. Tertia Vigilia. (Стихи 1897–1901 гг.). СПб., 1914. С. 33–34. Печатается по этому изданию.

Лев Святого Марка («Кем открыт в куске металла…»). – Впервые: Ежемесячные сочинения. 1902, № 9. С. 1–2. Печ. по: Брюсов В. Я. Полное собрание сочинений и переводов. Т. 3. Urbi et Orbi. (Стихи 1901–1904 гг.). СПб., 1914. С. 183–184.

В венецианском романе Мориса Декобра американский спортсмен, «слыхавший в Америке разговоры про льва святого Марка, искренне думал, что дело шло о новом хищнике, вывезенном из Абиссинии на пароходе Триестского Ллойда. Спортсмены из Соединенных Штатов уже не принимают больше Пирей за человека, но им еще случается принимать святого Марка за укротителя зверей» (Декобра М. Гондола химер. Роман. Рига, 1928. С. 12). Как характерное свидетельство о советской эпохе времени первых пятилеток см. примечание: «Лев святого Марка, – св. Марк – патрон Венеции, некогда (XV–XVII вв.) мощной республики. Беллини – известный художник (умер в 1519 г.). Торквато Тассо (1544–1595) – итальянский поэт, автор „Освобожденного Иерусалима“. Сопоставьте с этой вещью написанные после Октябрьской революции упадочные стихи О. Мандельштама о Венеции („Веницейской жизни мрачной и бесплодной для меня значение светло“) и, во французской поэзии, замечательный венецианский цикл в „Emaux et camées“ Теофиля Готье (1811–1872); полный перевод „Эмалей и камей“ на русский язык принадлежит Н. Гумилеву (изд. Ясного, СПб., 1914)» (Брюсов В. Избранные стихи / Ред., вступ. ст., коммент. И. Поступальского. М.; Л.: Academia, 1933. С. 671).

Венеция («Почему под солнцем юга в ярких красках и цветах…»). – Впервые: Брюсов В. Я. Urbi et orbi. Стихи 1900–1901 гг. М., 1903. С. 159. Печ. по: Брюсов В. Я. Полное собрание сочинений и переводов. Т. 3. Urbi et Orbi. (Стихи 1901–1904 гг.). СПб., 1914. С. 185.

Опять в Венеции («Опять встречаю с дрожью прежней…»). – Впервые: Весы. 1909. № 1. С. 14. Печ. по: Брюсов В. Я. Кругозор. Избранные стихи. М., 1922. С. 199.

Вдохновленный двумя последними стихотворениями Брюсову прислал свое посвящение поэт Айзик Меерович Кудиш (1874–1916), автор единственного стихотворного сборника 1911 года:

Я вижу храмы и дворцы,

И город Льва и замок дожей;

Они певцы, они творцы

Земной любви и правды Божьей.

Они зовут, и я иду,

Иду в невиданные страны…

(РГБ. Ф. 386. Карт. 91. Ед. хр. 9)

К символам и индексам венецианской истории Брюсов обращался в ряде своих стихотворений, например в позднем «На рынке белых бредов»: «„Трость вертя, похож на дожа ты…“ Этот образ мы затрудняемся объяснить. Видимо, трость уподобляется и противопоставляется жезлу, знаку (не обязательно республиканской!) власти. „На торном Bucentoro… дрожишь, чтоб опухоль щек, надувавших трубы, вдруг не превратилась в выхухоль большой банкирской шубы“. Картина символической власти дожа над морем противопоставляется материальной власти банкира над миром. (Заметим: символ символом, но могущество Венеции держалось на торговле и деньгах, и читатель, предположительно, об этом помнит)» (Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. 2. О стихах. М., 1997. С. 303). По этой теме см. специальную статью: Milan Markovitch. Venise dans l’œuvre poétique d’un symboliste russe // Venezia nelle letterature moderne. Venezia; Roma, 1966. P. 215–218.

Екатерина Бунге

«Качались гондолы, как черные звери…» – Печ. по: Киевская мысль. 1911. № 26. 24 июня. С. 1.

Иван Бунин

Венеция («Восемь лет в Венеции я не был…»). – Впервые: Современный мир. 1913. № 12. С. 94–98 (загл.: «В Венеции»; посв. А. А. Корзинкину). Печ. по: Бунин И. Собрание сочинений. Т. 4. Последнее свидание. <Брюссель.> 1935. С. 194–198. Стихотворение подверглось значительной правке: так, после первой строки в журнальной редакции следовало: «Мука Бреннер! Вымотало душу / По мостам, ущельям и туннелям, / Но зато какой глубокий отдых»; гондольер Энрико, в окончательной версии оставшийся эпизодическим персонажем, был обстоятельно введен в повествование: «Плыли мы с Энрико, – он женился, / Стал серьезней, – у дверей отеля / Я сказал: „Энрико, если помнишь, / Я люблю осенние сырые / Месячные ночи, надо завтра / Побродить по городу, на взморье, / На лагуны выплыть: завтра в полночь / Выйду я, как прежде, на пьяцетту, / Паперть нашей церкви, – дожидайся / Вон под тем палаццо, что напротив, / С выбитыми стеклами, с железной / Ржавою решеткой в дырах окон“»; за последней укороченной строкой следовало еще четыре с половиной: «Нет, не сердцем / Были мы моложе: сердце стало / Драгоценной сказочною скрипкой, / Зазвучавшей золотом певучим / Только после многих скорбных песен!»

«Грациелла» – роман Альфонса де Ламартина о любви французского поэта и крестьянской девушки на острове Прочида: роман этот переводила В. Н. Муромцева-Бунина.

Федор Степун, говоря о близости Бунину «далей чужих стран», «перевоплощений в даль как образов памяти», находит в них «при всей их изумительной пластичности и, на поверхностный взгляд, почти внешней описательности, совсем не простые описания, а из глубины внутренней жизни извлеченные переживания. В этом смысле весьма показательна разница между патетически-историософской „Италией“ Брюсова и интимно-личной „Венецией“ Бунина.

Страна, измученная страстностью судьбы,

Любовница всех роковых столетий —

так форто-фортиссимо начинается „Дума“ Брюсова. И совсем иначе у Бунина. Он просто приехал в Венецию как к себе в усадьбу.

Восемь лет в Венеции я не был…

Всякий раз, как <так!> вокзал минуешь

И на пристань выйдешь, удивляет

Тишина Венеции, пьянеешь

От морского воздуха каналов.

И это не случайность. Все „исторические“ стихи начинаются у Бунина с такой же маленькой, почти случайной, глазом подобранной мелочи…» (Степун Ф. Рец. на кн.: Бунин И. Избранные стихи. Париж, 1929 // Современные записки. 1929. Кн. 39. С. 531).

Венеция («Колоколов средневековый…»). – Впервые: Окно. Альманах. Книга III. Париж, 1924. С. 20 (без заглавия и даты). Печ. по: Бунин И. Собрание сочинений. Т. 8. Несрочная весна. <Брюссель.> 1935. С. 211.

О Бунине-стихотворце см.: Двинятина Т. М. Иван Бунин: жизнь и поэзия // Бунин Ив. Стихотворения. Т. 1 / Вступ. статья, составление, подготовка текста и примеч. Т. М. Двинятиной. СПб., 2014. С. 5–91 («Новая Библиотека поэта»).

Виктор Буренин

Венеция («Венеция! Когда среди твоей волны…»). – Печ. по черновому автографу: РГАЛИ. Ф. 1024. Оп. 2. Ед. хр. 7. Л. 1.

Из поэмы «Бианка Капелло» («Затихли похоронные гимны…»). – Печ. по: Жасминов А., граф. Голубые звуки и белые поэмы. Изд. 2-е. СПб., 1896. С. 225–226. В основу сюжета поэмы положена история Бьянки Капелло (1548–1587) по прозвищу Колдунья, великой герцогини Тосканской, второй жены Франческо I. Ср.: «Бьянка Капелло, дочь благородного семейства, которая в 1564 году сбежала с флорентийским писарем. Она была приговорена к смерти in absentia [заочно] за бесчестие, но позже явилась миру под именем великой герцогини Тосканской и <…> была возведена в ранг дочери Республики. В 1587 году она умерла от яда, но Республика не слишком горевала, тем более что отравил ее великий герцог» (Моррис Д. Венеция: Город в море. М.; СПб., 2011. С. 73). Историю Бьянки Капелло рассказал подробно в своей «Истории живописи в Италии» Стендаль, подводя к заключению: «В этот-то век страстей, когда души могли открыто отдаваться величайшему неистовству, появилось такое множество великих художников; замечательно, что один человек мог бы знать их всех <…> Почему же природа, столь плодовитая в этот небольшой промежуток времени, в сорок два года, от 1452 до 1494 года, когда родились эти великие люди, стала потом так ужасающе бесплодна? Этого, вероятно, ни вы, ни я никогда не узнаем» (Стендаль. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 6. М., 1959. С. 23, 25).

Иван Быковский

Из воспоминаний о Венеции («Так на закате дней суровых…»). – Печ. по: Волгин Б. Жизнь Ж. Альфреда (И. К. Быковского) и его некоторые стихотворения. Очерк. 2-й выпуск, исправленный и дополненный. М., 1903. С. 40–41.

«Я в Риальто спешу на гондоле…» – Печ. по: Путешествие по юго-западной Европе Ж. Альфреда. Путевые заметки. М., 1901. С. 81–82. О героине стихотворения сказано на соседних страницах:

«Пишу эти строки под живым впечатлением, произведенным на меня очаровательной дамой, прозванной за свой гибкий ум и дипломатические приемы „Меттерних“. Nomina odiosa sunt, но все же назову ее имя: Ануся!

Это одна из типичных русских женщин, так воспетых Некрасовым, вызывающая удивление далеко за пределами русской границы. Это одна из тех женщин, которые любят истину, не кладут на вес свои чувства, не дистиллируют их сквозь тонкое, как путина, решето омерзительного расчета, никогда не эксплуатируют страсти мужчин, словом, это русская женщина, не только прислушивающаяся к скорби человечества, но и носящая все скорби в себе самой» (Там же. С. 77–78).

Зачин «Я в Риальто спешу» подхватывает популярный перевод Федора Кони стихотворения Казимира Делавиня «Гондольер молодой!.. Я к Риальто спешу до заката…» («Conduis moi, beau gondolier, jusqu’à Rialto»). «Маргарита» и «Альфред» – проекция на героев «Дамы с камелиями» А. Дюма и «Травиаты» Верди.

В. В – С

В Венеции («И я там был над тем холмом…»). – Печ. по: Стихотворения В. В – С. Собственность Народного детского сада, учрежденного Е. П. Калачевой. СПб., 1903. С. 103–104.

Сергей Вавилов

Венеция в полдень («Беспощадно солнце светит…»). – Печ. по: Сергей Иванович Вавилов. Дневники. 1909–1951. Кн. 1. 1909–1916 / Составитель и хранитель личного архива академика С. И. Вавилова В. В. Вавилова. М., 2016. С. 147–148 (дневниковая запись от 4 января 1913 г.). Стихотворение предваряется записью: «Сейчас морозит, градусов 15, а потому невольно мысли улетают в чужедальние края. В Венецию и Неаполь, и, конечно, Венецию летнюю, Неаполь июльский. Этот жар и пекло кажется тогда наказанием Божиим, а теперь он смотрит так поэтически. Обычная история. Впрочем, все это только предлог для переписания виршей, написанных еще в августе прошл<ого> года». После текста записано: «Для этого недоконченного полдня венецианского нужен бы в pendant и вечер, подождем вдохновения, Италия такая штука, что и я иногд<а> вдохновляюсь». Эй вы бронзовые кони!.. – О квадриге, венчающей центральный портал Сан-Марко, см. с. 500. Кондотьеру Коллеони… – О знаменитой статуе см. с. 501. У San Rocco, Тицианом / Замалеван где Джорджоне… – Вероятно, подразумеваются атрибуционные споры вокруг картины «Христос, несущий свой крест» («Portacroce»). Дж. Вазари в перечислении картин Джорджоне упоминает: «Он исполнил картину с изображением Христа, несущего крест, и иудея, который веревкой тащит его за шею. Картина эта впоследствии была помещена в церкви Сан Рокко, ныне же благодаря поклонению многих она, как мы видим, творит чудеса» (Вазари Дж. Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих / Пер. А. И. Венедиктова и А. Г. Габричевского под редакцией А. Г. Габричевского. Т. 3. М., 1970. С. 42). Тот же Вазари в жизнеописании Тициана говорит: «<…> он написал для церкви Сан Рокко картину, изображающую Христа с крестом на плече и веревкой на шее, за которую его тащит иудей; образ этот, который многие считали произведением Джорджоне, является ныне величайшей святыней Венеции и получил в подношение больше золотых, чем Тициан и Джорджоне заработали за всю свою жизнь» (Там же. Т. 5. М., 1971. С. 371). Споры по этому поводу продолжаются и по сей день. San Pantaleone – вероятно, имеется в виду San Pantalon, церковь Св. Пантелеймона.

Константин Вагинов

Венеция («Влажная луна появилась над Венецией…»). – Печ. по: Вагинов К. К. Стихотворения из альбома, подаренного К. М. Маньковскому / Публикация С. А. Кибальника // ЕРОПД на 1992 г. СПб., 1996. С. 195.

Сергей Васильев

Гондольер поет страданье («Голубой Канале-Гранде…»). – Печ. по: Октябрь. 1964. № 5. С. 91–92.

Владимир Вейдле

Баллада о Венеции («Болтовня, беготня; беготня, болтовня…»). – Впервые: Воздушные пути. Альманах. IV. Н.-Й., 1965. С. 195–197. Печ. по: Вейдле В. На память о себе. Стихотворения 1918–1925 и 1965–1979. Париж, 1979. С. 13–16. …день всех мертвых, ноябрьский день – 2 ноября, Commemorazione dei Defunti (поминовения усопших), в повседневном обиходе – i morti (мертвых). Santa Maria Mater Domini – церковь в сестиере Санта-Кроче, в которой находится картина Тинторетто «Нахождение подлинного Креста». В этой же церкви и картина Винченцо Ди Бьяджо Катены – «пожалуй, джорджонеска, на которой мы видим в ярком пейзаже св. Кристину, которую должны утопить, на шее у нее жернова, ангелы поддерживают ее, и сам Христос появился, чтобы ободрить ее» (Edward Hutton. Venice and Venetia. London, 1911. P. 128). В путеводителях говорилось, что церковь стоит «на маленьком campo, столь же живописном и в старинном стиле, как все в Венеции» (Hugh A. Douglas. Venice and her treasures. New York, 1909. P. 125). Ср.: «Уютно-благостны готические церкви S. Giovanni in Bragora, S. Stefano, Madonna del Orto, но не меньше их Златоуст, S. Maria Formosa, S. Maria Mater Domini и еще величественный S. Salvatore…» (Вейдле В. Похвала Венеции // Мосты. 1966. № 12. С. 149). Маргера и Местре – индустриальные районы напротив Венеции на материке, в 1960‐х годах обсуждалось загрязнение воздуха тамошними фабриками, протравившее некогда отличительный для Венеции белоснежный истрийский мрамор и приведшее к тому, что «многие здания сравнялись чернотой с даунтаунами Милана и Турина» (Robert C. Davis, Garry R. Marvin. Venice, the Tourist Maze: A Cultural Critique of the World’s Most Touristed City. Berkeley: University of California Press, 2004. P. 211).

Riva degli Schiavoni («Золотисто здесь стало и розово…»). – Впервые: Новый журнал. 1967. № 86. С. 30–31. Печ. по: Вейдле В. На память о себе. Стихотворения 1918–1925 и 1965–1979. Париж, 1979. С. 2.

Рецензент, отзываясь на первую публикацию, отметил «прелестные строчки, например:

…Ветерок. Он под осень бывает.

Ветерок, ветерок, от которого

Сердце ослабевает…»

(Терапиано Ю. Новый журнал. Кн. 86 // РМ-2. 1967. № 2626. 27 мая. С. 3).

С этой набережной связана история знаменитого американского романа: «“Женский портрет“ – длинный роман, и писал я его долго; помню, я все еще работал над ним и год спустя, когда на несколько недель приехал в Венецию. Я поселился в верхнем этаже дома на Рива Скьявони неподалеку от церкви Сан Дзаккария; оттуда передо мной открывался вид на оживленную набережную, на несравненную лагуну, и неумолкающий гул венецианской болтовни поднимался к моим окнам, к которым меня ежеминутно, как мне сейчас кажется, влекло в моих бесплодных сочинительских потугах, словно я ожидал увидеть, как на голубой глади канала, словно гондола, скользнет верная мысль, или отточенная фраза, или новый поворот сюжета, новый верный мазок для моего полотна. <…> Перечитывая иные страницы этой книги, я словно вновь вижу зыбящуюся дугу широкой Ривы, яркие цветные пятна домов с балконами, ритмичные изгибы горбатых мостиков, подчеркнутые уходящими вдаль волнами звонко шагающей по этим мостикам безостановочной толпы. Поступь венецианцев, их говор – где бы ни раздавался, он всегда гулок, точно крик на водной глади, – снова звучат под моим окном, возрождая те давние ощущения: восторженность чувств и бьющийся в тщетных усилиях ум. Возможно ли, чтобы места, обычно так много говорящие воображению в самом главном, отказали ему сейчас в такой малости? Помню, я не раз задавал себе этот вопрос и в других исполненных красотой и величием местах» (Джеймс Г. Женский портрет / Изд. подготовили Л. Е. Полякова, М. А. Шерешевская. М., 1981. С. 481–482).

Нет («Четыреста мостиков и мостов…»). – Впервые: Новый журнал. № 86. 1967. С. 30–31. Печ. по: Вейдле В. На память о себе. Стихотворения 1918–1925 и 1965–1979. Париж, 1979. С. 17.

Там же еще раз («Темнеет жизнь. Но тут…»). – Печ. по: Вейдле В. На память о себе. Стихотворения 1918–1925 и 1965–1979. Париж, 1979. С. 18.

Говорит Венеция: («Забудь свой век, свою заботу…»). – Печ. по: Вейдле В. На память о себе. Стихотворения 1918–1925 и 1965–1979. Париж, 1979. С. 19.

См.: Фоминых Т. Н. Венеция в стихах В. В. Вейдле // Вестник Пермского университета. 2013. Вып. 2 (22). С. 126–131.

Мансур Векилов

Дождь в Венеции («Моросит зауряднейший серый дождик…»). – Печ. по: Векилов Мансур. Стихи. Баку, 1965. С. 68–69.

Дмитрий Вергун

В Венеции («Венеция! О, диво сочетанья…»). – Вергун Д. Стихотворения. [На обл.:] Червонорусские отзвуки. 2-е, просмотренное и значительно дополненное издание. Львов, 1907. С. 79–81.

И дом, где выливал Петрарка – на Рива дельи Скьявони (на «бреге славян») рядом с мостом Сеполкро между домами 4144 и 4143 табличка указывает место, где находилось Паллацо дель Дуо Торре (чьи башни-близнецы можно видеть на знаменитой гравюре отплытия Марко Поло), в котором в 1362 году поселился Франческо Петрарка и где он летом следующего года принимал у себя Боккаччо и откуда он писал Франческо Бруни: «Пока я писал тебе всё это, тяжелый ото сна, за окном стояла грозовая ночь, по небу неслись тучи; когда усталое перо подобралось к этому месту, вдруг (cunque ad hunc locum fessus calamus pervenisset, tantus subito…) до ушей донесся громкий крик моряков. Встаю, узнав привычный сигнал, спешу в верхнюю часть дома, выходящую к порту, смотрю – Боже благий, что за зрелище! Какой ужас, божественный, потрясающий, завораживающий! Здесь перед устьем, удерживаемые канатами у мраморной стенки, зимовали несколько кораблей, равные своей громадой высокому дому, который отвело для моих нужд здешнее свободное и щедрое государство, и заметно возвышающиеся вершинами парусных мачт над обеими башнями по его углам. Больший из них в этот самый час, когда тучами застит звезды, порывы ветра сотрясают стены и крышу, а море адски гудит о чем-то своем, ринулся в путь – дай Бог, чтобы счастливый! …Признаться, я пожалел их и подумал, что не зря поэты зовут моряков несчастными. Когда во мраке уже нельзя было следить за ними глазами, я вернулся к перу с потрясенной душой, одно только перебирая про себя в уме: увы, как драгоценна и вместе как дешева для людей жизнь. Вот, друг, я сплел рассказ (fabulamperegi), для письма не необходимый, но мне приятный; обстоятельства и минута послали мне его без малейшего усилия с моей стороны» (Баткин Л. М. Петрарка на острие собственного пера: Авторское самосознание в письмах поэта. М., 1995. С. 104).

Александр Вержбицкий

Фальеро – дож Венеции («Томится в своем заключеньи…»). – Печ. по: Вержбицкий А. И. Мои песни. Книжка 2-я. Рига, 1916. С. 19–22.

Марино Фальеро (1274–1355), 55‐й венецианский дож, обезглавленный за попытку переворота, – герой стихотворных драм Байрона («Марино Фальеро, дож венецианский») и А. Суинберна, оперы Гаэтано Доницетти, картин Эжена Делакруа и Франческо Айецы.

В предисловии к своей исторической трагедии Байрон писал: «Заговор дожа Марино Фальеро представляет один из замечательнейших эпизодов в летописи самого необыкновенного государства, города и народа новейшей истории. Он был совершен в 1355 году. В Венеции одинаково удивительно все, что существовало когда-либо и существует до сих пор, начиная с ее наружного вида, похожего на сон, и кончая ее историей, похожей на сказку» (Сочинения лорда Байрона в переводах русских поэтов / Изд. под ред. Н. В. Гербеля. Пер. А. Соколовского. Т. 3. СПб., 1875. С. 103).

Татьяна Вечорка

Талисман («Венецианская работа…»). – Печ. по: Новь. Сборник 1. Пг., <1915>. С. 18 (подп.: Т. Ефимова).

Карло Гоцци («Ты помнишь низкую ступень…»). – Печ. по: Парус. Баку, 1919. № 2. С. 12.

Откликаясь на культ в околомейерхольдовских театральных кругах доживавшего свою жизнь в семейном палаццо на Калле делла Регина, 2269, и пережившего свою славу графа Карло Гоцци (1720–1806), специалист в области романской филологии Григорий Лозинский писал в рецензии на издание «Сказок для театра» Гоцци, предпринятое Яковом Блохом: «В Карло Гоцци видели и видят драматурга, обладающего в высшей мере даром театральности. Изучение его сценических приемов должно было привести к обновлению русского театра. На эту сторону вопроса и обращают преимущественное внимание русские гоццианцы. Я. Н. Блох тоже увлекся сложной историко-литературной проблемой и пренебрег вопросом о чисто художественном значении фиаб, быть может желая воздержаться от субъективных и спорных оценок. Но едва ли самые восторженные поклонники театрального искусства Гоцци станут оспаривать тот факт, что ни одна из тех фей, которых он так любит выводить в своих „фиабах“, не наделила его самого даром поэзии. Нет ни воздушности, ни грации в созданиях его фантазии, в большинстве случаев таких же тяжеловесных, как тяжеловесен его стих, лишенный столь характерных для итальянских драматургов блеска и звучности. Даже мрачный Альфиери – современник Гоцци – стоит неизмеримо выше его по стихотворному мастерству. Как художник слова, Карло Гоцци занимает – увы! – весьма скромное место в ряду итальянских писателей» (Звено. 1924. 14 января). Итальянскому драматургу, прародителю Э. Т. Гофмана, Л. Тика и Мейерхольда, гротескмейстера 1910‐х годов, посвятил Кузмин стихотворение «Зеленая птичка» (1921):

В ком жив полет влюбленный,

Крылато сердце бьется,

Тех птичкою зеленой

Колдует Карло Гоцци.

В поверхности зеркальной

Пропал луны топаз,

И веется рассказ

Завесой театральной.

<…>

И сказки сладко снятся

Эрнеста Амедея…

Родятся и роятся

Затея из затеи…

Фантазия обута:

Сапог ей кот принес…

И вдруг мелькнет твой нос,

О, Доктор Дапертутто!

Николай Вильде

Венеция. Сонет («О, как мне памятен из Местре краткий путь…»). – Печ. по: Вильде Н. Стихи. Тифлис, 1903. С. 119. От Местре до Венеции около 9 километров.

Ирина Волобуева

«В воде каналов тени от приколов…» – Печ. по: Волобуева Ирина. Часы идут. М., 1971. С. 135.

Максимилиан Волошин

Венеция (« Резные фасады, узорные зданья…»). – Впервые: Новый путь. 1903. № 8. С. 51 (здесь напечатан последний катрен, бывший тогда самостоятельным стихотворением: «Венеция – сказка. Старинные зданья / Горят перламутром в отливах тумана. / На всем бесконечная грусть увяданья / Осенних тонов Тициана»; помета: «Венеция, 1899»). Вариант, приближенный к окончательному, напечатан: Антология <книгоиздательства «Мусагет»>. М., 1911. С. 50 (здесь стихотворение посвящено А. Я. Головину). Печ. по: Волошин М. Иверни. Избранные стихотворения. М., 1918. С. 11.

См. отклик на публикацию в «Антологии»: «…стихи г. Волошина почти всегда являются „отражением“ чего-нибудь прочитанного <…> его литературные отражения вполне приличны и местами даже красивы. Вот как описывает он, например, Венецию.

О пышность паденья, о грусть увяданья!

Шелков Веронеза закатная Кана,

Парчи Тинторетта… <sic!> и в тучах мерцанья

Осенних и медных тонов Тициана

(Ю-н <Вентцель Н. Н.> Поэзия «молодых» // Илл. прил. к «Новому времени». 1911. № 12715. 6 августа. С. 11).

Ср.: «Для поэта и художника Максимилиана Волошина Венеция скорее музей, картинная галерея, чем живой город, чем хотя бы и спящая, но все же живая красавица. Нет, уж предпочтительнее раннеахматовская „золотая голубятня у воды“, чем слишком искусствоведчески каталогизированная Венеция Волошина» (Филиппов Б. Гордой памяти неусыпимый сон… // НРС. 1984. № 26412. 3 марта. С. 4).

Художник Александр Головин писал: «О Венеции можно рассказать очень много и все-таки ничего не сказать, потому что самое главное в ней трудно выразимо словами. Верные и тонкие намеки дали в своих стихах о Венеции Блок и Волошин; их стихотворения о Венеции совсем коротки, и, я думаю, это именно вследствие „невыразимости“ Венеции» (см. с. 598).

Андреа Орканья (1308 – до 1368) – флорентийский художник; …закатная Кана – картина Паоло Веронезе «Брак в Кане Галилейской», ныне находящаяся в Лувре, была вывезена Наполеоном из трапезной аббатства бенедиктинцев Сан-Джорджо Маджоре в 1798 году.

На рубеже веков имя Тициана Вечеллио было дополнительно овеяно ассоциациями с драматическим фрагментом Гуго фон Гофмансталя «Смерть Тициана». Ср.: «Его привлекает загадочный ночной лик города-сказки; полумрак заброшенных palazzi, хранящих тайну бившей в них жизни, черные воды каналов и лебединая плавность безмолвно скользящих гондол – вся эта сумеречная атмосфера, насыщенная живым трепетом неувядаемых воспоминаний. И кажется порой, что его звенящий стих светится и фосфоресцирует, как темная гладь Адриатики.

…У мест, где царствует Венеция златая, в заповедной тиши уединенного дворца, заботливо окруженный немногими близкими, быстро угасает „бессмертный“ Тициан. На мраморных ступенях террасы, мягко нисходящих к морю, в мучительно напряженном ожидании неминуемой угрожающей развязки, собрались его ученики. Тихим, заглушенным голосом говорят они об учителе, прерывая и подхватывая друг друга, о нетленной сияющей красоте, вызванной к жизни светлой силой его гения, о том глубоком примиряющем смысле, который он вдохнул в мертвую безгласность природы, о том, что он один создал из них художников. Тут же, прижавшись к холодному мрамору ступеней, тревожно дремлет юноша, утомленный видениями своей первой бессонной ночи. Эта черная, жгучая ночь впервые зажгла в его крови лихорадочную дрожь пробудившихся инстинктов; под ее мглистым покровом очертания знакомых предметов странно оживились. Там, в городе, в волнующей, манящей дали, мелькают и гаснут огни, рождаются и умирают смуглые шумы ночи. Тяжелая завеса двери раздвигается, и на пороге является, сопровождаемая двумя девушками, прекрасная дочь Тициана – Лавиния. Он отослал от себя всех и поспешно взялся за кисть: все созданное им до сих пор – бесцветный хлам; озаренный светом нового откровения, он, умирая, творит новую, небывалую красоту. И из уст Лавинии широким потоком звонких восторженных слов несется к ночному небу страстная хвала вечной, незакатной красоте и священной радости жизни» (Левинсон А. Цветы лжи. О творчестве Гуго фон Гофмансталя // СМ. 1908. № 11. С. 144–145).

Близкий Волошину художник Константин Богаевский писал к К. В. Кандаурову в 1909 году: «Наконец, я увидел здесь настоящих венецианцев, так полно и прекрасно представленных и в Палаццо дожей, и в Академии, и в церквах. Особенно меня очаровали Карпаччо и Тинторетто, прямо хоть бросай кисти, до того паскудной кажется после них собственная мазня, да и вся современная живопись кажется даже в лучших своих представителях какой-то жижицей. Грустно, дорогой, Вы не знаете, как грустно делается на душе от всего этого» (Панорама искусств. 4. М., 1981. С. 150).

Вольтерьянец

Воспоминание о Венеции («Я был в Венеции недавно…»). – Печ. по: Осколки. 1912. № 42. С. 3. Стихотворение было кратко упомянуто в рубрике «Перья из хвоста» конкурирующего журнала: «Журнал „Осколки“ щеголяет изящными стихами: „Я был в Венеции недавно. / Дворцов немало обошел; / И, как туристу достославно, / И на Мост Вздохов я взошел“. Такой поэт – лучшее украшение Моста Вздохов» (Сатирикон. 1912. № 47. С. 3).

Варвара Вольтман

Муссолини и шут («На площади святого Марка…»). – Печ. по: Вольтман Варвара. Первая книга стихов. М., 1929. С. 105–106.

В 1922 году Бенито Муссолини стал премьер-министром Италии при одобрении поддавшегося нажиму либерального парламента, в апреле 1923 года при встрече с кардиналом Пьетро Гаспарри он обещает очистить Италию от коммунистов и масонов, усилить санкции против оскорбителей религии. Ср. описание Феста дель Реденторе:

«Между кормчими происходит риторически-эффектное объяснение в стиле Гольдони. Несмотря на то что на всех углах Венеции развешаны фашистские плакаты „Богохульство и сквернословие строго воспрещаются“, противники не останавливаются ни перед какими перифразами» (Мочульский К. Праздник в Венеции // Звено. 1927. № 6. С. 363). В июне 1923 года Муссолини приехал в Венецию и был церемониально провезен по Большому каналу. О взаимоотношении культуры, идеологии и политики в Венеции при фашистах см. диссертацию Стефании Лонго «Culture, tourism and Fascism in Venice 1919–1945» (London: University College, 2004).

Анна Волынцева

Vorrei baciar’ («Венеция!.. Луна… бесшумная гондола…»). – Печ. по: Столица и усадьба. 1915. № 36/37. С. 30.

Цитируется песня «Запретная музыка» Станислао Гастальдона (1881): «Vorrei baciare i tuoi capelli neri, / Le labbra tue e gli occhi tuoi severi, / Vorrei morir con te, angel di Dio» («Хочу целовать твои черные волосы, твои губы и строгие твои глаза, хочу умереть с тобой, ангел небесный…»).

Анатолий Гейнцельман

Сумерки на лагуне («Небо все – расплавленный жемчуг…»). – Печ. по: Гейнцельман А. Стихотворения (1916–1929; 1941–1953). Рим, 1959. С. 229.

Венецейские цехины («Слава венецейскому цехину…»). – Печ. по: Гейнцельман А. Стихотворения (1916–1929; 1941–1953). Рим, 1959. С. 229–230.

Школа Сан Рокко («Тяжелый с позолотой потолок…»). – Печ. по: Гейнцельман А. Стихотворения (1916–1929; 1941–1953). Рим, 1959. С. 230.

Torcello («Средь шпажных трав и низкорослых ив…»). – Печ. по: Гейнцельман А. Священные огни. Неаполь, <1955>. С. 299.

Голуби Св. Марка («Лес колонн. Изящные аркады…»). – Печ. по: Гейнцельман А. Моя книга. Избранные стихи. Рим, 1961. С. 136.

Евгений Геркен

В Венеции («Луна Венеции ничуть не лучше…»). – Печ. по: Красная панорама. 1925. № 29 (123). С. 13.

Эммануил Герман

Северная Венеция («У входа на мост – грек из бронзы, голый…»). – Печ. по: Герман Э. Растопленный полюс. Пг., 1918. С. 60–61.

Казанова («В заложенном шестеркою возке…»). – Печ. по: Герман Э. Скифский берег. Харьков, 1920. С. 14–15 (с исправлением опечатки по авторской рукописи (ИРЛИ)).

Голливуд в Венеции («Именовать венецианским…»). – Печ. по: Советское искусство. 1950. 23 сентября. № 64. С. 4. К стихотворению сделано редакционное предуведомление: «На состоявшемся недавно в Венеции так называемом „международном“ кинофестивале демонстрировались главным образом американские фильмы с их традиционными героями – бандитами, гангстерами и т. д.»; рядом помещена карикатура Э. Зимина, изображающая гигантского паука, атакующего Венецию. 11‐й венецианский кинофестиваль проходил с 20 августа по 10 сентября 1950 года.

Заказывая рифмованную отповедь, газета следовала директивным указаниям: «Одним из важных средств идеологической обработки „американизируемых“ стран является наводнение их американскими литературными детективами и голливудскими кинофильмами, в которых гангстеры и убийцы, садисты и растлители, ханжи и лицемеры неизменно изображаются в качестве главных героев. Подобного рода „искусство“ и „литература“ отравляют и отупляют читателя и зрителя» (Из доклада М. А. Суслова «Защита мира и борьба с поджигателями войны» на третьем совещании Коминформа. 16 ноября 1949 г.).

Фестиваль основан в 1932 году по инициативе Муссолини, он ежегодно проводится на острове Лидо с 1934 года, тогда в нем впервые участвовал СССР, и «„Веселые ребята“ имели буквально сенсационный успех» (Петров Вл., кинорежиссер. Венецианская киновыставка // Ленинградская правда. 1934. № 197. 9 сентября. С. 3). В 1950 году одним из событий фестиваля был американский фильм-нуар Джона Хьюстона «Асфальтовые джунгли».

Татьяна Глаголева

В Венеции («Льются звуки баркаролы…»). – Печ. по: ИРЛИ. Ф. 723. Новое поступление.

Анна Глебова-Михайловская

«Венеции благословенной дожи…» – Печ. по: Проблемы истории русского зарубежья. Материалы и исследования. Вып. 1. М., 2005. С. 386 (публ. М. Г. Талалая).

Василиск Гнедов

«Перед моим окном Венеция…» – Печ. по: Василиск Гнедов. Собрание стихотворений / Под ред. Н. Харджиева и М. Марцадури. Вступ. ст., подгот. текста и коммент. С. Сигея. Trento, 1992. С. 74.

Григорий Гнесин

Баркарола («Плещет о берег гранитный волна…»). – Впервые: Талалай М. Г. «Дядя Гриша рассказывает»: трагическая судьба петербургского Гнесина // Невский архив. Историко-краеведческий сборник. Т. IX. СПб., 2010. С. 260 (с усекновением посвящения). Печ. по: РНБ. Ф. 198. Ед. хр. 13. Л. 1 об.

Венеция («Крылатый лев святого Марка…»). – Печ. по: Сборник Стожары. Пб., 1924. С. 3 (первое стихотворение из цикла «Отзвуки Италии»). Адресат посвящения – Мария Владимировна Гнесина (урожд. Руднева; 1887 или 1888–1942) – жена поэта; выпускница Высших женских (Бестужевских) курсов; репрессированная и сосланная в Башкирию после гибели мужа; в 1940 году, благодаря заступничеству Е. Ф. Гнесиной, была возвращена в Ленинград (см.: Талалай М. Г. «Дядя Гриша рассказывает»: трагическая судьба петербургского Гнесина. С. 259); поступила на работу в Институт этнографии, откуда была уволена в августе 1941 года (Решетов А. М. Отдание долга // Этнографическое обозрение. 1995. № 2. С. 58); погибла в первую блокадную весну (http://visz.nlr.ru/blockade/book/0/162620).

Запах влажный в мой мозг впивается – составление каталога венецианской одористики еще впереди. К примеру, известная исполнительница романсов Мария Пуаре за три года до Ахматовой предвосхитила в перевернутом виде ее знаменитое сравнение: «…теплый мягкий воздух, запах лагуны, отдающий устрицами и морскими травами» (Пуаре М. Сицилия. М., 1910. С. 11).

Николай Година

Венецианский ноктюрн («Реклама – как электросварка…»). – Печ. по: Година Николай. Белое, синее. Стихи. <Челябинск:> Южно-Уральское книжное издательство, 1967. С. 30.

Мурано («Вопя надсаженным сопрано…»). – Печ. по: Година Николай. Белое, синее. Стихи. <Челябинск:> Южно-Уральское книжное издательство, 1967. С. 31–33.

Мурано, остров, на котором расположены стеклодувные мастерские, вид с которого на Венецию для европейского читателя был открыт Фридрихом Шиллером, позаимствовавшим его из книг: «Окна мои выходили в сад, который с западной стороны граничил с монастырской оградой, а с востока, словно полуостровок, вдавался в лагуну. Сад был чудесный, но посещали его редко. На рассвете, когда друзья меня покидали, я обыкновенно ненадолго задерживался у окна, чтобы посмотреть, как над заливом восходит солнце, пожелать ему доброй ночи, а затем уж отправлялся спать. Если вам еще не довелось испытать такое наслаждение, дорогой принц, я советую вам полюбоваться этим великолепным зрелищем, и именно там: лучшего места, пожалуй, не сыскать во всей Венеции. Багрянец ночи простирается над водами, и золотая дымка, предвестница восхода, окаймляет дальний край лагуны. Небо и море замирают в ожидании, миг – и солнце появляется во всем своем блеске, волны пламенеют – что за дивное зрелище!» (Шиллер Ф. Духовидец. Карл Гроссе. Гений. Генрих Цшокке. Абеллино, великий разбойник / Изд. подгот. Р. Ю. Данилевский, С. С. Шик. Пер. Р. Я. Райт-Ковалевой. М., 2009. С. 71).

Мост вздохов («Мост вздохов…»). – Печ. по: Година Николай. Белое, синее. Стихи. <Челябинск:> Южно-Уральское книжное издательство, 1967. С. 34–35. Стихотворению было предпослано авторское уведомление: «Дворец дожей и тюрьму разделяет узкий канал, а соединяет крытый мостик. Проходя по мосту, сквозь каменные решетки окон узник мог в последний раз увидеть небо; поэтому-то мост назвали „Мостом вздохов“».

Джордано – Джордано Бруно был сожжен на Кампо де Фиори в Риме в 1600 году, но в руки инквизиции он был передан в 1592 году графом Джованни Мочениго, в одном из четырех дворцов которого на Калле Мочениго он по приглашению хозяина жил.

Арсений Голенищев-Кутузов

На лагунах Венеции («Нас волшебница даль в свой чертог позвала…»). – Печ. по: Голенищев-Кутузов А. На закате. СПб., 1912. С. 17.

Илья Голенищев-Кутузов

«Голубая дымка окарино…». – Впервые: Содружество (Выборг). 1935. № 8. С. 28 (с опечаткой в первой строке и пометой «Белград»). Печ. по: Голенищев-Кутузов И. Благодарю, за все благодарю. Собрание стихотворений / Составление, подготовка текста, примечания И. Голенищевой-Кутузовой. Pisa; Томск; Москва: Водолей, 2004. С. 78. О музыкальном инструменте («дудочке из глины») в зачине стихотворения см.: Цивьян Т. В. Об одной ахматовской глоссе: окарина // Текст и комментарий: Круглый стол к 75-летию Вяч. Вс. Иванова. М., 2006. С. 391–402.

Сергей Головачевский

Догаресса («В голубом эфира поле…»). – Печ. по: Головачевский С. Мене Текел Парес. Стихотворения. М.; СПб., 1906. С. 31–34.

О связи пушкинского наброска «[В голубом] небесном поле» (о текстологической проблематике его см.: Сидяков Л. С. О тексте стихотворения Пушкина о доже и догарессе // Незавершенные произведения А. С. Пушкина. М., 1993. С. 32–40) с новеллой Э. Т. А. Гофмана «Дож и догаресса» писали Н. О. Лернер (Стихи Пушкина о Марино Фальери // Русский библиофил. 1913. № 2. С. 25–31) и Ю. Г. Оксман (К вопросу о дате стихов Пушкина о старом доже и догарессе молодой) // Русский библиофил. 1915. № 3. С. 90–94). Из литературы по этому вопросу порекомендуем работу: Шейман Л. А. Строфы Пушкина о доже и догарессе в «малых» и «больших» контекстах // Русский язык и литература в школах Кыргызстана. 1998. № 3 (233). С. 94–111.

И Феодор с крокодилом – мраморная статуя на одной из колонн на Пьяцетте: «Тодаро (Феодор) греческий святой, первый покровитель Венеции. Голова статуи, вероятно, прекрасно передает черты царя Митридата Понтийского и, следовательно, является греческой; торс – образчик римского искусства; а все остальное, включая дракона с необычной собачьей головой у ног святого, – ломбардской работы начала XV века. Тодаро держит щит правой рукой, намекая, что венецианцам надлежит думать прежде всего об обороне, а потом уже, если придется, – о нападении»; «Вообще-то колонн на пьяцетте должно быть три. Как рассказывают хроники, во время разгрузки судов разыгралась буря, и третий тяжеленный монолит, с фигурой крокодила, упал в воду. Эту колонну так и не нашли, но кое-кто уверяет, что и в наши дни, во время особенно сильного волнения, изредка удается разглядеть очертания каменной зверюги, которая с ревом показывается на мгновение из бушующих волн в Бачино. Когда это происходит, добавляет легенда, в городе исчезает невинная девушка» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 258, 262).

На разрушение колокольни Св. Марка в Венеции («Адриатика плачет… Из дальней страны…»). – Печ. по: Головачевский С. Мене Текел Парес. Стихотворения. М.; СПб., 1906. С. 83–85.

Ср. в рассказе Анри де Ренье «В кафе Квадри» (1903) разговор за столиком: «Я взглянул на дощатый забор, огораживавший то место, где прежде возвышалась благородная башня.

Он продолжал:

– И подумать только, что есть люди, которые находят, что так стало лучше» (Ренье А. Собрание сочинений: В 19 т. Т. 10. Оттенки времени / Пер. О. Брошниовской. Пг., 1923. С. 261).

Разговор де Ренье с Жаном-Луи Водуайе вспоминал Поль Моран: «Венецию они знали как свои пять пальцев:

„А я еще помню площадь Святого Марка с колокольней, – объяснял Ренье. – Да будет вам известно, что, когда этот монумент упал, ровно в девять пятьдесят пять, мой гондольер произнес замечательную фразу: ‘Эта колокольня обрушилась, никого при этом не убив, она упала, как порядочный человек, se stato galantuomo’“.

– А что самое порядочное с ее стороны, – добавлял Водуайе, – так это то, что она упала как раз четырнадцатого июля, в честь взятия Бастилии» (Моран П. Венеции: Роман / Пер. А. Смирновой. СПб., 2002. С. 66).

Ср. также: «Пока смотришь на их вычурные, точно точеные здания, картины, их скульптуру, такую яркую, полную жизни, движения, – любишь этот народ, проникаешься к нему уважением. Любишь его за его прошлое. Но только сталкиваешься с настоящим, там, где нужно или можно платить или получать деньги, – все меняется, сердишься, возмущаешься. Еще бы. <…> Какой-то субъект у собора S. Marco пристал, что за вход в собор не во время службы нужно уплатить ему лиру. – „С тех пор, как обвалилась campanillа, на постройку“!» (Крымов В. О рулетке Монте-Карло, Южной Америке, гастрономии, модах и о прочем. СПб., 1912. С. 235–236).

Лев Горнунг

Наводнение («Мы как в Венеции в своей Москве живем…»). – Печ. по: Горнунг Лев. Упавшие зерна. Горнунг Анастасия. Бегущие ландыши. Избранные стихотворения / Составитель М. З. Воробьева. М., 2004. С. 29.

Сергей Городецкий

Венеция ночью («Как напуганная птица…»). – Печ. по: Новый сатирикон. 1913. № 7. С. 5.

Венеция («Мощны твердыни упорной Специи…»). – Печ. по: Лукоморье. 1915. № 28. С. 1. …твердыни упорной Специи – крепость Леричи и замок Сан-Джорджо в Специи на берегу Лигурийского моря.

Лев Венеции («Над зеленою лагуной…»). – Печ. по: Нива. 1915. № 24. С. 480.

Ирина Грицкат

Марко Поло («В каналах дома, дрожа, отражаются…»). – Печ. по авторской машинописи (собрание А. Арсеньева).

О лиризме и пафосе уключины (Forcola) см.: Скарпа Т. Венеция – это рыба / Пер. Г. Киселева. М., 2011. C. 83–85.

Леонид Гуляев

Венеция («Лунный луч волшебно…»). – Печ. по: Московский листок. Приложение. 1899. № 13. 28 марта. С. 5 (второе стихотворение в цикле «Из путевых впечатлений»).

Николай Гумилев

«Этот город воды, колоннад и мостов…» – Впервые: Гумилев Н. Стихи. Поэмы. Тбилиси, 1988. С. 453. Скопировано П. Н. Лукницким с автографа, хранившегося у Ахматовой; судя по его записи, на обороте был набросок неоконченного стихотворения об авиаторе Г. Латаме (не чужом русской поэзии), убитом буйволом в Конго летом 1912 года. Печ. по: Гумилев Н. Стихотворения и поэмы / Сост. М. Д. Эльзона. СПб., 2000. С. 407.

Венеция («Поздно. Гиганты на башне…»). – Впервые: Гиперборей. 1913. № 6. С. 9–10. Печ. по: Гумилев Н. Колчан. Пг., 1916. С. 11–12. В автографе (архив Лозинского) между третьей и четвертой строфами было: «Шпагу наемный убийца, / Злобно косясь на луну, / Моет; а труп византийца, / Страшный, уходит ко дну» (Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений. Т. 2. М., 1998. С. 292).

Положено на музыку композитором И. М. Суховым. В одной из рецензий на «Колчан» говорилось: «Он несомненно видел и любит Италию, грезит „розами Леванта“ и часто вспоминает небо южного полушария. Но как незначительны, как тусклы и сухи эти воспоминания! Какая бледность разбавленных красок!

Город, как голос наяды,

В призрачно-светлом былом,

Кружев узорней аркады,

Воды застыли стеклом.

Это Венеция».

(Ритор. Эскизная поэзия // Новое время. 1916. № 14 434. 14 мая. С. 10).

Юрий Верховский отметил «проникновение в душевное человеческое и в самую душу вещей <…> За каменным маревом Венеции —

Город, как голос наяды —

и путника охватывает жуть, словно от колдовства скал и воды:

Вдруг… никого, ничего?»

(Верховский Ю. Путь поэта. О поэзии Н. С. Гумилева // Современная литература: Сб. статей. Л., 1925. С. 121).

«Гумилевская „Венеция“ будто бы повторяет элементы блоковской ведуты, хотя не отличается сгущенностью его символики. Венеция вновь видится „путнику“ ночью с пьяццетты. Иконичность привычная: „гиганты на башне“, „узорная аркада“, „черные гондолы“, „львы на колонне“, собор с „мозаики блеском“, есть даже голуби. Однако концовка отступает от декоративности ведуты. Появляются привычные эпитеты – колдовства, призрачности, нереальности города, но все кончается возгласом жути и уединения» (Flaker A. Венецианские литературные ведуты // Russian Literature. 1998. Vol. XLIII. № 2. P. 154; Флакер А. Живописная литература и литературная живопись. М., 2008. С. 205).

Ср. замечание о стихах акмеистов: «Ахматова ограничилась одной – на славу ей удавшейся – Венецией. Не знаю, в полной ли мере замечено было тогда же, до чего все эти, в том числе и ахматовские, стихи не похожи на итальянские стихи Блока, где „изображение“, как бы свободно его ни понимать, играет несравненно меньшую роль, где лирическое „я“ все созерцаемое им не только в себя вбирает, но и собою заслоняет» (Вейдле В. Петербургская поэтика // Гумилев Н. С. Собрание сочинений / Под ред. проф. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. В 4 т. Т. 4. Вашингтон, 1968. С. 11–12).

У позднейшего читателя «Венеция» Гумилева «странным образом вызывала в памяти знаменитое полотно Джеймса Уистлера „Лагуна, Венеция: Ноктюрн в голубом и серебряном“» (Ryszard Przybylski. An essay on the poetry of Osip Mandelstam: God’s grateful guest. Translated by Madeline G. Levine. Ardis: Ann Arbor, 1987. P. 128). Ср. также: «Идеальный город акмеистов помимо Петербурга – это Венеция. Там все типичные для акмеизма мотивы повторяются в узорах и кружеве фасадов, в мозаиках и тканях города. Здесь культурная „готика“ достигла предела, все стало памятью, все реалии превратились в знамения нездешнего в повседневном, все окаменело и тем самым осталось в живых – перед лицом постоянно присутствующей смерти. Как у Мандельштама, так и у Гумилева и Ахматовой Венеция ассоциируется с мотивами текстуры и камней, с одной стороны, и мотивами голубятни и воды – с другой» (Ханзен-Лёве Оге А. Интермедиальность в русской культуре. От символизма к авангарду. М., 2016. С. 172).

Гиганты на башне – Часовая башня (Torre dell’orologio) в северной части площади Св. Марка, «хотя она больше известна как „Башня мавров“ (Torre dei Mori), благодаря двум внушительным мужским фигурам (отлитым в 1497 году Амброджо да ле Анкоре), которые, стоя на приступочке под циферблатом, отбивают часы на большом колоколе» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках. Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 239).

См. подробный анализ: Алонцева И. «Венеция» Н. С. Гумилева // Художественный текст и текст в массовых коммуникациях. Материалы международной научной конференции. Вып. 4. Смоленск, 2008. Ч. 2. С. 29–35; Куликова Е. Ю. Дальние небеса» Николая Гумилева: Поэзия. Проза. Переводы. Новосибирск, 2015. С. 101–112.

Юрий Данцигер

Джакомо Казанова («В сухом гербарии морали, словно розу…»). – Печ. по: ARS (Тифлис). 1919. № 1. С. 43.

Orlando Furioso – в воспоминаниях Казановы (именовавшего себя кавалером де Сейнгальтом) рассказывается, что в тюрьме Пьомби («свинец» – тюрьма находилась под свинцовой крышей) он гадал по поэме Ариосто «Неистовый Роланд», когда ему лучше совершить побег, и ему выпал стих «Tra il fin е Ottobre, e il capo di Novembre» – между концом октября и началом ноября.

Александр Дехтерев

Венеция («Канал меж высоких домов…»). – Печ. по: Дехтерев А. П. Неокрепшие крылья. 1905–1906 гг. Стихотворения. Первая часть. Вильна, 1906. С. 22.

Анатолий Доброхотов

Венеция («Венецию я не забуду…»). – Печ. по: Доброхотов Анатолий. Песни воли и тоски. 1900–1912 гг. (за 12 лет). М., 1913. С. 273–274.

Евгений Долматовский

Венеция («И вот Венеция. Скажу вам прямо…»). – Впервые: Октябрь. 1963. № 11. С. 12–13. Печ. по: Долматовский Е. Стихи о нас. М., 1964. С. 125–126. И современный лирик Н. с женой. – Возможно, Николай Константинович Доризо (1923–2011), чей итальянский маршрут описан в отрывке из поэмы «Смотровое стекло» («Сюжет поэмы этой, / Внезапной, как приезд, / Пролег шоссейной лентой: / Неаполь – Рим – Триест. / Где небо южно синее / Бьет волнами в песок, / Где, как из алюминия, / Оливы у дорог. / Где в переулках Сьены / Зеленые плющи / Наброшены на стены, / Как легкие плащи. / Холмов античных виды / Показывались нам. / Суфлировали гиды / Спектаклям-городам. / И даже дождь под вечер, / Венецианский дождь, / Был ради нашей встречи / Весь в пурпуре, как дож» и т. д. (Доризо Н. Седьмое чувство. М., 1966. С. 24–25).

Легкий крейсер «Джузеппе Гарибальди», спущенный на воду в 1933 году, переоборудован в крейсер-ракетоносец в 1957–1961 годах, порт приписки – Таранто, девиз – Obbedisco («Слушаюсь!»).

И. Донской

Слова к вальсу «Венеция» («Тихая звездная ночь опустилась…»). – Печ. по: Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 20.

Василий Дряхлов

Грезы об Италии («Чудная ночь!.. темно-синее небо…»). – Печ. по: Дряхлов В. Я. Стихотворения. Самара, 1888. С. 105–106.

Михаил Дудин

Прощаясь с Венецией («Венеция уходит. Не тревожь…»). – Впервые: Известия. 1971. № 233. 1 октября. С. 5. Печ. по: Дудин М. Татарник. Книга новых стихотворений. М., 1973. С. 56–57. Об адресате посвящения см. с. 832–836. Венеция уходит… – Переживания по поводу погружения Венеции в морскую пучину – непременный компонент советских репортажей, ср., напр.: «Удивительный это город! Но его будущее под угрозой, как считают специалисты. Город медленно – всего лишь на сантиметр в год, – но неумолимо погружается в воды лагуны. Что такое сантиметр? Кажется, пустяк. Но, умноженные на годы, эти сантиметры коробят пол базилики на площади Сан-Марко, угрожают словно сотканному из мраморных кружев палаццо Дукале, образуют зловещие трещины на стенах венецианских дворцов» (Колосов Л. Целлулоидные миражи // Известия. 1971. № 209. 3 сентября. С. 4).

Бенедикт Дукельский

Bleue-Marine («Сверкает мрамором даль тихого канала…»). – Печ. по: Дукельский Б. Appassionata. Стихи. Пг., 1922. С. 111–113.

Bleue-Marine – ультрамарин; Венето – одна из 20 областей Италии, административным центром которой является Венеция.

Венецианский герб («Морям у берегов мечем грозящий лев…»). – Печ. по: Дукельский Б. Appassionata. Стихи. Пг., 1922. С. 153.

Венеция («В каналы падают зеркальные дворцы…»). – Печ. по: Дукельский Б. Сонеты. Париж, 1926. С. 62. «Et Venise élevée à l’hymen de Neptune» (у Дукельского ошибочно напечатано вместо «l’hymen» – «l’humeur» – строка из стихотворения А. Шенье «Aux deux freres de Pange» («Vous restez, mes amis, dans ces murs ou la Seine…»); оно же – «Элегия VI»; в приблизительном русском переводе: «Венеция, что власть над морем простирает» (см.: Шенье А. Сочинения. 1819. М., 1995. С. 71 / Пер. Е. Гречаной).

По-видимому, речь идет не о Джорджо Скьявоне (Юрай Чулинович; 1433?–1504) венецианском художнике хорватского происхождения (Schiavone – «славянин»), чья «Мадонна с младенцем» выставлена в венецианском Музее Коррер, а скорее о Андреа Мельдолла (1510?–1563), тоже носившем прозвище Скьявоне и тоже хорвате (Андрия Медулич), о котором Александр Бенуа писал: «…сила краски у Скиавоне изумительная. Это самый горячий колорист среди венецианцев. <…> К сожалению, Скиавоне не повезло в жизни; не повезло ему и в истории. <…> Слава Скиавоне несколько выросла лишь после его смерти, когда коллекционеры стали вынимать картины мастера с ларей, которые были ими украшены, и вставлять их в рамы – для стен своих кунсткамер. После всего сказанного вполне понятно, что и до нас от Скиавоне дошло очень мало достоверных произведений».

Тьеполо – имя двух венецианских художников: Джованни Баттисты Тьеполо (1696–1770) и его старшего сына Джованни Доменико Тьеполо (1727–1804). Ср.: «В чем Венеция безусловно не знает себе равных – это в живописи. Венеция была родиной, матерью нескольких первоклассных мастеров, с которыми можно ознакомиться как следует только в ее музеях, церквах и дворцах. Тициан, Паоло Веронезе раскрываются в подлинном блеске своего гения лишь в Венеции. Эти художники осенены славой во всем ее могуществе и размахе. Но есть другие, незаслуженно малоизвестные во Франции, хотя они почти не уступают упомянутым мастерам: таковы Карпаччо и особенно Тьеполо, величайший из мастеров стенной росписи – прежних, современных и будущих. Никто не умел, как он, раскинуть по стене тонкие линии человеческого тела, чувственно обольстительные оттенки красок, всё то очарование, каким облекает природу своеобразное волшебство искусства. Элегантный и кокетливый, как Ватто и Буше, Тьеполо особенно отличается изумительной и неотразимой силой воздействия. Вы можете восхищаться другими больше, чем им, но то будет восхищение рассудочное, – никто не может вас захватить так, как Тьеполо. Изобретательность его композиций, неожиданность рисунка, разнообразие орнамента, нетускнеющая, неповторимая свежесть его колорита невольно рождают в нас желание вечно жить под одним из этих бесподобных сводов, украшенных его рукой» (Мопассан Г. Собрание сочинений В 12 т. Т. 11. М., 1958. С. 288–289).

Владимир Дукельский

Venice, calif («Жил здесь богатый чудак, что в Венецию крепко влюбился…»). – Печ. по: Дукельский В. Страдания немолодого Вертера. Мюнхен, 1962. С. 25. Сюжет стихотворения – история Эбботта Кинни (1850–1920) – калифорнийского девелопера и табачного фабриканта, создателя масштабной имитации Венеции к югу от Санта-Моники.

Любимому городу («Здесь все поют. По-своему – певец и я…»). – Печ. по: Дукельский В. Послания. Мюнхен, 1962. С. 52–53.

Церковь Сан-Грегорио – давно не действующая церковь в Дорсодуро, недалеко от Санта Мариа делла Салюте. Связанные с ней легенды см.: Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках. Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 353–355.

Маргарита Дьяконова

Венеция («Не слушайте разноязычный крик…»). – Печ. по: Дьяконова М. Как это перенесть. Стихи. Австралия, 1965. С. 22.

Commedia dell’arte – ср.: «Давно уже театр наш не был зачарован и потрясен наваждением столь магическим и подвижным, как восстание из мертвых итальянской импровизированной комедии. Внезапно хлынувший сонм оживших масок захлестнул наших режиссеров и теоретиков и так бойко завертел их в бесшабашном хороводе, что еще не видно, где они упадут и на что сядут. Самый термин commedia dell’arte обрел значение столь сенсационное, неясное и емкое, что стал применяться по самым нечаянным поводам. Это заповедное слово – желанный ключ ко всем театральным сезамам; им тщатся взломать замки утраченного творчества. То – панацея от сценического паралича, философский камень, годный для претворения в золото всяческой мишуры. Волшебством этим думали возродить на подмостках умершее движение, наладить в косном актере дар свободно творимой сценической речи. Мечта о театре масок все эти годы питала поиски подлинных искателей, восторженную экспансивность актеров, притязания дилетантов и предприимчивость театральных шарлатанов, ныряющих за добычей в этот ворох разноречивых суждений. Слово „commedia dell’arte“ было захвачено раньше, чем раскрылся его смысл» (Левинсон А. Комедиант о комедиантах // Вечерний звон. 1917. № 2. 7 декабря. С. 3). Персонажей комедии масок перечисляет Теофиль Готье в переведенных Гумилевым стихах о венецианском карнавале (где переводчик спутал одного из мужских персонажей из группы «стариков», вроде Панталоне, с троянской пророчицей – Rosse d’une note fantasque Cassandre son souffre-douleurs):

Столица дожей одевает

Все блестки звездные на бал,

Кипит, смеется и болтает,

Сверкает пестрый карнавал.

Вот Арлекин под маской черной,

Как жар горит его тряпье,

Кассандру нотою задорной

Он бьет, посмешище свое.

Весь белый, словно большеротый

Пингвин над северной скалой,

Пьеро в просвете круглой ноты

Покачивает головой.

Болонский доктор обсуждает

В басах понятный всем вопрос,

Полишинель, сердясь, сгибает

Осмушкой нотной длинный нос…

Лев Жданов

«За аркой арка на пьяцетте…». – Печ. по: Жданов Л. Л. Звуки прошедшего. Одесса, 1914. С. 27–28.

Карнавал («На пьяццо С. Марко дрожит карнавал…»). – Печ. по: Жданов Л. Л. Звуки прошедшего. Одесса, 1914. С. 59–60.

Барнаба, Джоконда – персонажи оперы «Джоконда» (La Gioconda) Амилькаре Понкьелли на сюжет драмы «Анджело, тиран Падуанский» (1835) Виктора Гюго, но с перенесением действия в Венецию. Считалось, что заглавная героиня жила в палаццо да Мосто на Джудекке, где и ныне показывают «балкон Джоконды» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 342). Шпион инквизиции Барнаба пел арию «O monumento», прославлявшую Дворец дожей как врата ада, как чудо зла. Эта ария в исполнении Тита Руффо входила в граммофонный репертуар начала XX века в России.

«Сильфиды сказка днем…» – Печ. по: Жданов Л. Л. Звуки прошедшего. Одесса, 1914. С. 86.

Николай Заболоцкий

Венеция («Покуда на солнце не жарко…»). – Печ. по: Литературная газета. 1958. № 8. 18 января. С. 2. Здесь напечатано по два итальянских стихотворения Заболоцкого и А. Прокофьева со следующим предуведомлением: «В конце прошлого года произошло событие большого культурного значения – по приглашению итальянских писателей большая группа советских поэтов посетила Италию.

Они ездили по стране, знакомились с жизнью народа, ходили по земле, где все дышит историей.

Гости и хозяева читали друг другу свои стихи, разговаривали, а порой и спорили о литературе, обменивались книгами и автографами.

Завязавшаяся дружба уже приносит плоды: многие из поэтов, гостивших в Италии, пишут о ней, переводят итальянских друзей». См. воспоминания переводчицы Ирины Доллар: «Осенью 1957 года в Венецию прибыла делегация советских поэтов, возвращавшихся с поэтической конференции в Риме. Среди них были Исаковский, Вера Инбер, Заболоцкий, Слуцкий и, кажется, еще Мартынов и Прокофьев. Они бродили по Венеции всей толпой; единственный, кто иногда отбивался от коллектива, и то ненадолго, был Слуцкий, который боялся, оставаясь с группой, не успеть увидеть всё, что ему хотелось. Заболоцкий был утомлен путешествием через всю Италию („Этот сапожок, – намекал он на Италию – мне тесноват“) и постоянно цеплялся за Исаковского под предлогом того, что ему нужна помощь – у того была сильная близорукость, он носил очки с толстыми линзами, почти как в бинокле – и делился с ним, благодушно глядя по сторонам, своими впечатлениями: „Сколько поводов для размышлений на каждом шагу; сколько блестящих вдохновляющих идей для поэта. Но быть может, мы все не достаточно искусны – сюда бы Пушкина“. Вечером, перед ужином, устраивавшимся в честь гостей, я оказалась рядом с Заболоцким, и он поинтересовался, как это я обхожусь без записей, когда перевожу их речи на дискуссиях и конференциях. Я ответила, что у меня достаточно хорошая память и, кроме всего прочего, я ненавижу писать. Он на это улыбнулся: „Я бы хотел подарить вам сувенир, от которого рука сама потянется писать, например, чтобы рассказать о нашей встрече в Венеции…“ – и протянул мне, смущаясь, перьевую ручку, белую, толстую, под старину. Я ни разу ей не пользовалась, но храню до сих пор.

После ужина поэтам предложили почитать свои стихи. Помню, что из присутствовавших там итальянцев был Диего Валери и пара венецианских актеров, муж и жена. Заболоцкий прочел „Некрасивую девочку“, и перед тем, как начать читать, заметил, что это своего рода дань уважения Венеции, построенная на контрасте, ведь прекрасной Венеции нету равных в красоте, и он хотел бы напомнить, что даже в безобразном может скрываться искра красоты. А мне пришла в голову красивая белая ручка, спрятанная в футляр» (Dollar I. Testimonianze sulla presenza recente dei Russi a Venezia // Viaggiatori stranieri a / Vojageurs étrangers à / Foreign Travellers in Venezia, a cura di Emanuele Kanceff e Gaudenzio Boccazzi. Studi critici, Itinerari tematici. Biblioteca del Viaggio in Italia «Studi». 1981. Vol. I. P. 170; пер. К. М. Тименчик).

Случай на Большом Канале («На этот раз не для миллионеров…»). – Печ. по: Литературная газета. 1958. 18 января. № 8. С. 2. В последующих изданиях печаталось с другой строфикой и конъектурой в стр. 21: «Здесь плыл вопрос о скудости зарплаты» вместо «всплыл».

Сергей Заяицкий

Легенда о венецианском дворце («Эй, синьор, плывите с нами…»). – Печ. по: <Заяицкий С. С.> Стихотворения. 1. Песни о поэзии. 2. Московские песни. 3. Стихотворения. 4. Легенда о венецианском дворце. М., 1914. С. 35–57. Шейлок – еврей-ростовщик в драме Шекспира «Венецианский купец»; «венецианский дож евреев» (Айхенвальд Ю. Венецианский купец // Новый путь. 1916. № 13/14. С. 54). См. в одной из самых авторитетных трактовок в России начала XX века:

«Я еще и еще раз прошу припомнить весь смысл шекспировской Венеции – или, что одно и то же, Венеции Тициана, Паоло, Пальмы, Тинторетто, Бонифацио, этой симфонии цветов, этого моря блеска и радости. Здесь раньше, чем где-либо, теплая сень законности приютила измученное человечество; здесь, под этой теплой сенью, роскошнее, чем где-либо, расцвела радость жизни. Гости со сказочного Востока – они не только доставляли богатую прибыль «царственным купцам»; они в такой же мере тешили взор и окрыляли фантазию, заставляя ее в окружающей среде осуществлять чаянную сказку заморских стран. Где карнавал был веселее, роскошнее, безумнее, чем в Венеции шестнадцатого века? Этот Canal Grande, широкой тесьмой извивающийся между обоими половинами чудесного города, – чем был он, как не священной дорогой радости? Эти нарядные дворцы, всем своим фасадом выходящие на эту влажную дорогу, – для чего они выстроились, как не для того, чтобы принять и возвратить привет радости? У их дверей разноцветные столбы – сюда к вечеру будут привязаны гондолы, привезшие своих господ на один из шумных праздников царицы морей. Тогда канал озарится огнями, тогда ликующей музыке в золоченых залах ответят песни – песни радостной, ликующей любви. А там умолкнут звуки праздника, луна взойдет над сонной лагуной, и опустеет серебряная тесьма; лишь изредка в извилинах канальчика замечтавшийся гондольер затянет свою песенку:

O Venezia benedetta!

И так до утра, пока не раздастся задумчиво-радостный благовест св. Марка, не начнется новая работа в предвкушении новых праздников, новой радости и любви.

И в этой Венеции вдруг – Шейлок. Что ему Венеция, и что он ей? Не он в узорчатой лоджии будет приветствовать подъезжающие гондолы и благодарить за звонкую дань радости из уст наряженных певцов; не его обласкает своим взором в церкви S. Maria Formosa, св. Варвара, венчанная красавица рая; не для него гудят в поднебесной высоте колокола св. Марка. Что ему Венеция, и что он ей? Он чувствует себя отверженным этой радостью, которой пропитана вся атмосфера Венеции, и притом отверженным навсегда. „Я готов продавать с вами, покупать с вами, разговаривать с вами, прогуливаться с вами и так далее; но я не стану ни есть с вами, ни пить с вами, ни молиться с вами“; так отвечает он, когда его приглашают на один из венецианских праздников. Но если так, то к чему жить? К чему покупать и торговать, когда все равно не купишь радости, не купишь праздника? К чему Шейлоку торговать в Венеции? – К тому, чтобы ее купить – и, купив, разрушить» (Зелинский Ф. Возрожденцы. Вып. II. Пг., 1922. С. 66).

«Спасибо за письмо. Я очень был доволен…». – Печ. по: РГАЛИ. Ф. 1947. Оп. 1. Ед. хр. 177. Л. 11–12. Текст представляет собой послание к композитору Леониду Алексеевичу Половинкину (1894–1949), написанное 24 мая 1915 года. Элефант – неустановленное лицо. Стрелков – Александр Семенович (1896–1937); востоковед. О нем см.: Войтов В. Е., Тихменева-Позднеева Н. А. Александр Матвеевич Позднеев и его восточная коллекция. Самара, 2001. С. 103–104; Ставиский Б. Я. Об Александре Семеновиче Стрелкове // Памятники и люди. М., 2003. С. 198–215; Люди и судьбы. Биобиблиографический словарь востоковедов – жертв политического террора в советский период (1917–1991). Издание подготовили Я. В. Васильков и М. Ю. Сорокина. СПб., 2003. С. 361–362.

Владимир Злобин

«По вечерам гостей толпа…» – Печ. по: РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 1765. Л. 9. Из героев стихотворения опознаваемы: Илья Ефимович Репин (о пребывании которого в Венеции см.: Новое о Репине. М., 1969. С. 48); Эрнест Петрович – Юргенсон (1891–1932) – коллекционер, музыкальный критик; Вещилов Константин Александрович (1878–1945) – художник; ср. в его письме 31 июля 1914 года П. Л. Вакселю: «Не могу без восхищения и благодарности вспомнить наши прогулки по священным уголкам благословенной Венеции!» (РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 161. Л. 1); Щекин Михаил Сергеевич (1871–1920) – дипломат; крупный собиратель европейской (преимущественно итальянской) живописи; после тщательных консультаций впервые побывав в Венеции в 1906 году («К каналам я никогда не испытывал большой симпатии и теперь стараюсь путешествовать по плану, который я достал, избегая гондол и пароходиков». – Письмо к П. Л. Вакселю 14 июня 1906 года // РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 474. Л. 72 об.), с тех пор регулярно возвращался в Италию ради пополнения коллекций; Безродный Петр Васильевич (1857–1929) – художник, постоянно живущий в Венеции в 1911–1914 годах (см. в его письмах к П. Л. Вакселю: РГБ. Ф. 123. Ед. хр. 96), адресат эпиграммы Злобина «Читаешь по утрам усердно „Фигаро“ / По вечерам сидишь у Флориана / Известно всем – талантом ты „зеро“, / А мордой – обезьяна» (РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 1765. Л. 14); Персианин – Персиани Иван Александрович (1872–1930) – дипломат и музыкант, также служивший объектом сатиры Злобина: «Когда, встревоженный стрелой амура, / Ты выразить желаешь свою боль / То ты с талантом „педикура“ / Выводишь на рояле „щи-мазоль“» (Там же. Л. 14); остальные герои стихотворения опознанию не поддаются.

Воспоминание о Венеции («Колонны мраморные и кружевные…»). – Печ. по: РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 1765. Л. 10 (в рукописи пометка неизвестным почерком: «написано 16 декабря 1914»).

Баллада («Не дослушав плачущей виолы…»). – Печ. по: РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 1765. Л. 11 (помета неизвестным почерком: «Написано у нас 20-1-1915»). Более ранний вариант под названием «Венецианский узор» с немногочисленными разночтениями отложился в архиве А. К. Лозина-Лозинского (РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 5).

Из венецианского альбома («Однажды вечером, в кафе у Флориана…»). – Печ. по: Богема. 1915. № 2. С. 6.

Кафе «Флориан» (Caffè Florian) на площади Сан Марко открылось в 1720 году, и за три века пропустило через себя немало российских фланеров. См., например, письмо 1845 года А. М. Каратыгиной, жены знаменитого трагика: «Если бы не краткость мужнина отпуска, вместо 3-х дней я бы прожила не менее 3-х месяцев, переваливаясь с боку на бок в гондоле, любуясь лагунами и морем; а вечером, на площади св. Марка, сидя пред кофейней Флориана за мороженым, слушая пение, музыку и глядя на волны народа веселого и красивого <…> По ночам же катались, и наш гондольер пел нам стансы Тасса, а другие гондольеры приставали к нему» (Русский вестник. 1881. Т. 153. № 5. С. 103). См. о «Квадри» и «Флориане», «которые по отношению к другим кафе Венеции то же, что Сан Марко – к другим церквям» (Elizabeth Robins Pennell. Nights: Rome & Venice in the Aesthetic Eighties, London & Paris in the Fighting Nineties. Philadelphia and London, 1916. P. 82). Ср. в рассказе Анри де Ренье «Встреча»: «Как известно, кафе Флориан состоит из нескольких смежных маленьких комнат, по-разному обставленных и похожих на гостиные. К одной из них я чувствую особенное пристрастие. Стены ее украшены зеркалами и фресковой живописью, защищенной стеклом от табачного дыма и порчи. На фресках изображены представители разных народов в их костюмах. В особенности казались мне забавными две фигуры: турок в тюрбане и китаец с косой. Под этим китайцем, на красном бархатном диване, перед круглым мраморным столиком, доска которого вращается на одной ножке, было мое излюбленное место. Оно оказалось свободным, когда я вошел в почти пустую залу. В другом конце зала два венецианца вели беседу за стаканом воды, а в углу старик с красным носом смаковал последние капли рюмки strega. Я заказал пунш – алькермес» (Ренье А. де. Собрание сочинений: В 17 т. Т. 16 / Пер. А. Смирнова и В. Рождественского. Л., 1924. С. 29; strega – ликер местного изготовления). Впоследствии оно несколько раз попадало в русские стихи – см.: Кунусова А. Н. Образ кафе «Флориан» в контексте русской поэтической венецианы XX века // Lingua mobilis. Челябинск, 2011. № 6. С. 36–34. «Вакх и Ариадна» – картина Тинторетто во Дворце дожей, по словам английского поэта Джона Аддингтона Симондса, «это самая всесовершеннейшая лирика плотского воображения, в котором отсутствует сладострастие».

Венеция («Уже длинней и легче стали тени…»). – Печ. по: Рудин. 1915. № 2. Декабрь. С. 11.

Венеция. Сонет. («Любовница случайных королей…»). – Печ. по: Рудин. 1916. № 5. Февраль. С. 13. Адресат посвящения – Лариса Михайловна Рейснер (1895–1926). Препровождая один из первых материалов в возглавляемый ею журнал, Злобин писал: «Мне кажется, что то чувство, которое я испытываю к Вам теперь, – не может назваться любовью и потому мне пока тяжелы личные отношения» (недатированное письмо // РГБ. Ф. 245. Карт. 6. Ед. хр. 43. Л. 10).

Борис Зубакин

Венецианские ночи. Ночь первая. («Вновь запах моря веет от алькова…»). – Печ. по: Немировский А. И., Уколова В. И. Свет звезд или последний русский розенкрейцер. М., <1994>. C. 366.

Венеция («Морская пленная царица…»). – Печ. по: Немировский А. И., Уколова В. И. Свет звезд или последний русский розенкрейцер. М., <1994>. C. 367.

Сергей Зубов

1. «Скукой нежною скучаю…»; 2. «На гондоле уплывали…» – Печ. по: Зубов С. П. Стихотворения. СПб., 1911. С. 48–49.

San Giorgio Maggiore – см. рассказ Генри Джеймса: «Сколько удовольствия доставляло уже одно рассматривание ближайшего соседства и ознакомление с своеобразными сторонами венецианского внутреннего обихода. Затем, вдали, прямо перед моими окнами, вырастала из воды розовая масса церкви San Giorgio Maggiore, неказистой дворцовой церкви, производящей однако удивительно благоприятное впечатление.

Впечатлением этим Сан-Джиоржио Маджиоре обязано своему месторасположению, своему колориту и громадной одиноко стоящей „компанилле“, увенчанной высоким золотым ангелом. Не знаю почему, потому ли что Сан-Джорджо так выделяется своей громадностью или потому, что в его стенах столько мест, в которых кирпичная кладка сильно поблекла и повыветрилась, только очень многим зрителям все здание кажется залитыми каким-то розовым светом и цветом. Если бы у меня спросили, какая краска преобладает в венецианских впечатлениях, я, конечно, ответил бы: розовая, хотя на самом деле я не помню, чтобы часто наталкивался на эту нужную краску. Этот розовый колорит, о котором идет речь, – какой-то томный, воздушный, водянистый, расплывающийся; этой краской воспламеняются блестящая поверхность моря, ею, как кажется, упиваются и бледно-зеленые воды каналов и лагун. Может быть, это происходит оттого, что в Венеции очень много новых кирпичных зданий, но цвет кирпичей никогда не режет глаз своей свежестью и резкостью: они как будто вечно пережженные и необыкновенно мягкого тона» (Джэмс Г. Венеция // Исторический вестник. 1883. Т. 14. C. 586). Ср.: «Не помню, кто первый сравнил С. Джиорджио Маджиоре, покоящийся против Пьяцетты, среди спокойных лагун, с кораблем, бросившим якорь в штиль, – сравнение, во всяком случае, верное и поэтическое. Громадная, как мачта, мраморная колокольня собора, действительно, делает этот некогда „остров кипарисов“ похожим на большой корабль» (Немирович-Данченко В. И. Волны. <М.? 1907>. С. 271).

Вячеслав Иванов

Баркарола («Над лунной негой волн, в ладье, под тайной маски…»). – Печ. по: Иванов Вяч. Кормчие звезды. Книга лирики. СПб., 1903. С. 192.

Лагуна («Над бледным саваном недвижимой лагуны…»). – Печ. по: Иванов Вяч. Кормчие звезды. Книга лирики. СПб., 1903. С. 193. Пьер Паскаль писал о «темнотах» этого стихотворения: «Не буду пытаться дать его интерпретацию, но общее впечатление вызывает в памяти атмосферу и виды лагуны и островов на ней: недвижность, угроза, смерть, тайна, а затем фантастическое видение далекой Венеции» (Pierre Pascal. Trois poètes russes à Venise au début du XXe siècle // Venezia nelle letterature moderne. Venezia; Roma, 1966. P. 220).

Собор Св. Марка («Царьградских солнц замкнув в себе лучи…»). – Печ. по: Иванов Вяч. Cor ardens. Часть вторая. М., 1911. С. 161.

Ср. разнообразие мнений русских путешествующих:

«Куча разнокалиберного мрамора, награбленного в языческих и христианских храмах и дворцах, свезена сюда и нагромождена без вкуса! Что это! Сущий сундук помещицы Коробочки, куда в несколько поколений навалено и натащено всякого добра и хлама. Ничего нет тут изящного! Дорого, это правда, и было красиво, может быть, тогда – за двести или триста лет назад… Эка штука! наломать мраморных колонн, карнизов и капителей в греческих капищах и навезти их сюда с египетскими порфирами и гранитами вместе! Этим могли хвастать дожи, а не мы…» (Данилевский Г. П. Сочинения. Т. 23. СПб., 1903. С. 119).

См. подробный разбор стихотворения: John E. Malmstad «Rose of Byzantium», Emblem of Faith: «Собор Св. Марка» // Europa orientalis XXI (2002). P. 279–288. Отталкиваясь от этого стихотворения, Ходасевич писал о сборнике «Cor ardens»:

«Богатство эрудиции позволило ему сделать свою книгу собранием поэтических ценностей, как денежное богатство венецианцев дало им возможность превратить свой собор в сокровищницу, накоплявшуюся столетиями. Готические и арабские колонны, мозаики X и последующих веков, обломки античных рельефов, бронзовые кони императорского Рима и создания Сансовино – вся эта гора золота, бронзы и мрамора составляет то, что зовется собором св. Марка. <…> В San Marco заключена художественная история веков, которые были старше его. Но историю веков последующих он не изменил ни на йоту. Стиля, который мог бы назваться его именем, не существует и не могло существовать. Продолжателей у него не было.

Точно так же как и San Marco, творчество Вячеслава Иванова неизбежно войдет в историю, но если и вызовет наивные подражания, то не будет иметь продолжателей» (Ходасевич В. Собрание сочинений. Т. 1. М., 1996. С. 408–409).

Колыбельная баркарола («В ладье крутолукой луна…»). – Печ. по: Иванов Вяч. Cor ardens. Часть вторая. М., 1911. С. 171–172.

И Та, что в тебе и во мне… – речь идет о поездке с Верой Константиновной Шварсалон в Венецию в августе 1910 года и незримом присутствии духа ее покойной матери Л. Д. Зиновьевой-Аннибал.

Димитрий Иванов

«В голубом эфира поле…» – Печ. по: Литературные игры. Сборник. Пособие для руководителей литературных кружков и библиотекарей / Составил В. А. Мануйлов. Л.; М., 1938. С. 183.

Юрий Иваск

Святой Марк («Змеино-зелено и львино-золотисто…»). – Печ. по: Иваск Ю. Хвала. Вашингтон, 1967. С. 18. Ср.: «В стихах этих лишь слово „ребро“ неуместно: к округлости столбов оно и вовсе не подходит, а квадратные в плане, прорезанные аркадами пилястры угловатость свою скрадывают темно-мраморной, с разводами, цвета старинной кожи облицовкой» (Вейдле В. Похвала Венеции // Мосты. 1966. № 12. С. 135).

Венеция («Выдумываю, например, убийство…»). – Печ. по: Иваск Ю. Хвала. Вашингтон, 1967. С. 19.

Ср.: «Они направились в маленькую темную уличку, название которой Джимми прочел вслух:

– Calle degli Assassini!.. Отлично!.. Название многообещающее!

Сэр Реджинальд остановился, живо заинтересованный:

– Ах, вот, наконец, эта улица убийц, о которой пишут в старых венецианских хрониках. В этом квартале совершались бесчисленные преступления. Кажется, из‐за этого власти запретили ношение остроконечных греческих бород в 1128 году. Эта мода помогала преступникам скрываться и работать кинжалом без малейшего риска» (Декобра М. Гондола химер. Роман. Рига, 1928. С. 72).

Венеция («Пестрая, но неяркая…»). – Печ. по: Иваск Ю. Хвала. Вашингтон, 1967. С. 20.

Зеленая живопись Венеции («Зеленый змий из зеленá вина…»). – Печ. по: НЖ. 1973. № 113. С. 64.

Карло Кривелли (oк. 1430 – ок. 1495) введен в списки больших художников в начале XX века, «в целом поразительно гениальная личность; раздражающий и время от времени гротескный, но никогда не бессильный и всегда серьезный» (J. A. Crowe & G. B. Cavalcaselle. A history of painting in North Italy. London, 1912. Vol. I. P. 84). Тинторетто с птицами-кликушами – «Сотворение животных» в Галерее Академии.

Живопись Франческо Гварди («Не разглядите ни одной фигуры…»). – Печ. по: НЖ. 1977. № 128. С. 75.

См. у Александра Бенуа: «Гварди в нескольких своих картинах <…> проник внутрь Казановских монастырей и ридотто, побывал на балу и на концерте, данных в честь „графов Северных“ – Павла Петровича и Марии Феодоровны, принял, в составе многолюдной толпы, благословение папы, данное с балкона Scuola di San Marco, и все это изобразил с тем же искрящимся остроумием, с тем же „чувством среды“, ее своеобразной поэзии, ее прелести, которые проявляются в его ведутах. В чисто живописном отношении это все перлы чистейшей воды, не имеющие себе подобных в несколько прозаичном, „приземистом“ творении Лонги. Но Гварди именно и в своих жанрах остался пейзажистом, более интересующимся общей атмосферой, а не отдельными характеристиками. Лонги же, напротив, по праву достоин носить звание „венецианского Хогарта“ и „Гольдони живописи“. Для него „декорация“, „среда“, „сцена“ почти не существуют, зато он весь заинтересован действующими лицами – во-первых, их костюмами, а затем их минами, их жестами, отчасти ближайшей к ним обстановкой».

О полотне «Праздник для графов Северных» (1781) см.: Cornelia Friedrichs. Francesco Guardi – Venezianische Feste und Zeremonien Die Inszenierung der Republik in Festen und Bildern. Berlin, 2006. S. 127–183. В галерее Кверини-Стампали выставлена работа Габриела Белла, посвященная тому же визиту: Павлу I показывают представление commedia dell’ arte.

Гварди же изображал не только парадные мероприятия. Ср.: «Франческо Гварди выбирал самые захолустные углы своего города. Грязные берега канала, облупившиеся стены привлекали его внимание, и он их изображал не только для предлога передать солнце, но и для того, чтобы передать живописную прелесть этой неприглядной действительности» (Курбатов В. Об искусстве и о красоте. Изображение неприкрашенной природы // Ежемесячный журнал. 1914. № 3. С. 69).

Венеция. «Любовь к трем апельсинам» Карло Гоцци («Мантии меловые…»). – Печ. по: НЖ. 1987. № 168–169. С. 212–213 (извлечено из: Иваск Ю. Из писем к Игорю Чиннову (ко второй годовщине смерти) (Публикация И. В. Чиннова)).

Олег Ильинский

Музеи («И кошельки играющих гуляк…»). – Печ. по: Ильинский О. Стихи. Книга третья. Мюнхен, 1966. С. 59–60.

Венецианские полотна («Здесь плеск весла, как стук кареты…»). – Печ. по: Ильинский О. Стихи. Книга третья. Мюнхен, 1966. С. 63. Известен отзыв другого знатока Венеции: «Могут сказать, что „клубится складками одежд“ скорее барокко, чем Возрожденье. Но бесспорно, перед нами встает Венеция – и с ней целый ряд известных – и что говорить, прелестных – полотен» (Чиннов И. Об Олеге Ильинском // НРС. 1968. № 20 103. 24 марта. С. 8).

Венецианская тема («Латерна Магика – о золотистый свет…»). – Печ. по: Ильинский О. Стихи. Книга четвертая. Мадрид, 1976. С. 10.

Вера Инбер

Венеция («Упоены волшебным Чимарозой…»). – Печ. по: Инбер В. Горькая услада. Вторая книга стихов. Пг.; М., 1917. С. 33).

Л. И. И-ст-м

Венеция («Слышишь?! – В канале уже раздается…»). – Печ. по: И-ст-м Л. И. Весенний шум. Стихотворения. Ярославль, 1897. С. 17–18.

Опять Венеция («Тихо качаются группы гондол…»). – Печ. по: И-ст-м Л. И. Весенний шум. Стихотворения. Ярославль, 1897. С. 19–20.

Еще Венеция («Плывут задумчиво гондолы…»). – Печ. по: И-ст-м Л. И. Весенний шум. Стихотворения. Ярославль, 1897. С. 31–32.

Вивиан Итин

Догаресса (подражание Пушкину) («В голубом эфира поле…»). – Печ. по: Сибирские огни. 1937. № 2. С. 72.

Михаил Казмичев

Гоцци («В темном халате, с зарею на бледных щеках…»). – Печ. по: ЕРОПД на 2003–2004 гг. СПб., 2007. С. 595 (публ. Т. М. Двинятиной).

Василий Каменский

Венеция (глава из поэмы «Иван Болотников») («В зеркальных мастерских…»). – Впервые: Октябрь. 1934. № 4. С. 36–42. Печ. по: Каменский В. Иван Болотников. Поэма. М., 1934. С. 45–60.

Федор Касаткин-Ростовский

Звезда Лагун (Сцена-монолог в I действии в стихах (по сюжету Ю. Д. Беляева)). («Из толпы, что безумна в часы карнавала…»). – Печ. по: Косаткин-Ростовский Ф. Песни разлуки. Стихотворения. 1906–1909. <СПб., 1909>. С. 85–91. Беляев Юрий Дмитриевич (1876–1917) – драматург и театральный критик. Адресат посвящения – Далматов (наст. фам.: Лучич) Василий Пантелеймонович (1852–1912) – актер и писатель.

Борис Каховский

Венеция («Молчит Венеция сурово…») – Печ. по: Дневник писателя. 1909. № 4. С. 17.

Софья Киндякова

«Черны, как ночь, на землю пали тени…». – Печ. по: Киндякова С. Меандр. Варшава, 1932. С. 18. Колоколов лепантских – морское сражение при Лепанто (1571), в котором объединенный флот Священной лиги, в которую входили Венеция, Испания, Папское государство, победил флот Османской империи.

В гондоле («Тебе, Венеция, жемчужина морей…»). – Печ. по: Киндякова С. Меандр. Варшава, 1932. С. 20–21. «Vorrei morire!» («Хочу умереть») – песня композитора Франческо Паоло Тости (1878).

Семен Кирсанов

Дорога в Венецию («Мы пять часов спускались с Альп…»). – Впервые: Октябрь. 1956. № 5. С. 14–15. Печ. по: Кирсанов С. Избранные произведения. Т. 2. М., 1961. С. 118–120.

Большой Канал («И вот к гондолам нас ведут…»). – Впервые: Октябрь. 1956. № 5. С. 16. Печ. по: Кирсанов С. Избранные произведения. Т. 2. М., 1961. С. 121–123.

«Флориан» («Мир голубей покрыл квадрат…»). – Впервые: Октябрь. 1956. № 5. С. 17. Печ. по: Кирсанов С. Избранные произведения. Т. 2. М., 1961. С. 124–125 (с поправкой по предшествующим изданиям: «на темно-красный бархат» вместо «на земно-красный бархат»).

Рассвет в Венеции («Я в шесть часов утра…»). – Впервые: Октябрь. 1956. № 5. С. 18–19. Печ. по: Кирсанов С. Избранные произведения. Т. 2. М., 1961. С. 126–127. Представляющаяся опечаткой строка «шел с брюками опухшими» последовательно повторяется во всех прижизненных изданиях, что вызвало отдельную реплику критика: «Далее поэт пишет, что народ „шел с брюками опухшими“, и это тоже не признаешь особо ловко сказанным» (Назаренко В. Язык искусства. Л., 1961. С. 132). …кулечки кукурузные… – в первой публикации к этим словам было сделано авторское примечание: «На площади св. Марии <так! надо: Марка> продают кулечки с кукурузой для голубей».

Флаги («Венеция, красив твой флаг…»). – Впервые: Октябрь. 1956. № 5. С. 19–20. Печ. по: Кирсанов С. Избранные произведения. Т. 2. М., 1961. С. 128–130.

Палаццо Дожей («В Палаццо дожей входим мы…»). – Впервые: Октябрь. 1956. № 5. С. 20–21. Печ. по: Кирсанов С. Избранные произведения. Т. 2. М., 1961. С. 131–132.

Садко – в опере «Садко» Н. А. Римского-Корсакова венецианский купец поет:

Город прекрасный, город счастливый,

Моря царица, Веденец славный!

Тихо порхает ветер прохладный,

Синее море, синее небо.

Над морем синим царствуешь кротко,

Город прекрасный, Веденец славный!

Месяц сияет с неба ночного,

Синее море плещется тихо.

Фильм «Садко» режиссера А. Птушко по мотивам былин и оперы получил «Серебряного льва» на кинофестивале в Венеции в 1953 году.

Гофмановы сказки – в третьем акте «Сказок Гофмана» Ж. Оффенбаха (1880) действие происходит в Венеции: Гофман проводит время в обществе куртизанки Джульетты. Шлемиль, ее любовник, ревнует к Гофману. Поэт же равнодушен к ее чарам: «Разве можно любить куртизанок?» Демонический доктор Дапертутто приказывает Джульетте соблазнить Гофмана и похитить его отражение, чтобы Гофман оказался во власти Дапертутто. Джульетта покоряет Гофмана и получает отражение. Чтобы завладеть ключом от ее спальни, Гофман дерется на дуэли со Шлемилем, убивает его, затем бросается к куртизанке, но видит удаляющуюся гондолу с Джульеттой и ее новым любовником.

«В акте о Джюльетте, с помощью „Баркаролы“, которую он взял из своей оперы „Рейнская ундина“, он нарисовал картину беспутной Венеции, еще раз, но более глубоко и искусно, чем всегда, вызвав дух радости от скоротечного мгновения и от красоты уходящего дня. Но он вывел эту Венецию только затем, чтобы показать то зло, которое таилось за ее серыми фасадами. В „Сказках Гофмана“ Венеция стала прах и пепел…» (Siegfried Kracauer. Orpheus in Paris. Offenbach and the Paris of His Time / Translated from the German by Gwenda David & Eric Mosbacher. New York, 1938. P. 347). О венецианском эпизоде как постромантическом и преддекадентском пересказе истории Фауста под влиянием «Влюбленного дьявола» Казота и «Духовидца» Шиллера см.: James H. Johnson. The Myth of Venice in Nineteenth-Century Opera // Journal of Interdisciplinary History. Vol. 36. Issue 3. Winter 2006. P. 549.

Долгий дождь («Дождь идет, дождь идет…»). – Впервые: Огонек. 1972. № 24. С. 21. Печ. по: Литературный «Огонек». М., 1973. С. 625–626.

Александр Китаев

Отъезд в Венецию («Александр Китаев! Вы…»). – Печ. по: Китаев А. Золотое коромысло: Неизданные стихотворения из собрания Василия Молодякова. Рудня; Смоленск, 2015. С. 70.

Дмитрий Кобяков

«Фонарных решеток узоры на стенах…» – Печ. по: Кобяков Д. Чаша. Париж, 1936. С. 42.

Борис Ковынев

Песня гондольера («Синьорита подзывает гондольера…»). – Печ. по: Ковынев Б. Искусство полета. М., 1965. С. 48–50.

Сергей Козеко

Венеция («Все спит в лазури голубой…»). – Печ. по: Козеко Сергей. Песни души. СПб., 1914. С. 132.

Венеция («Над Венецией тихо всплывает луна…»). – Печ. по: Козеко Сергей. Песни души. СПб., 1914. С. 133.

Лидия Кологривова

«Под тихий плеск каналов…» – Впервые: Стихотворения и переводы А. Милорадович, Л. Кологривовой, В. Гордеевой. М., 1902. С. 23–25. Печ. по: Кологривова Лидия. Стихотворения. М., 1903. С. 52–53.

Венеция («Город чудный, город странный…»). – Печ. по: Московские ведомости. 1910. № 105. 9 мая. С. 2.

Василий Комаровский

«Пылают лестницы и мраморы нагреты…» – Печ. по: Комаровский В., гр. Первая пристань. Стихи. СПб., 1913. С. 61. Эпиграф из поэмы Теофиля Готье «Триумф Петрарки» (1836): «Я поднялся по лестнице тяжелым грузным шагом».

Ср.: «Его „Итальянские стихи“ нисколько не похожи на четкие зарисовки Гумилева» (Перелешин В. Петербургская поэзия // НРС. 1974. № 23275. 10 февраля. С. 7). См. основополагающую статью: Цивьян Т. В. «Умопостигаемая Италия» Комаровского // Комаровский В. А. Стихотворения. Проза. Письма. Материалы к биографии. СПб., 2000. С. 443–453.

Мария Комиссарова

«Чем меня Венеция встречала?..» – Впервые: Звезда. 1963. № 6. С. 3–4. Печ. по: Комиссарова М. Избранное. Л., 1984. С. 298.

Александр Кондратьев

Венеция (Из путевого альбома) («Воды канала светлозеленые…»). – Впервые: Э<пигений> С<амосский>. Прогулка по Европе в жаркое лето. III. Венеция // Шут. 1904. 21 августа / 3 сентября. № 34. С. 3. Печ. по: А. К. Стихотворения. СПб., 1905. С. 57.

Наталья Кончаловская

Стеклодувы в Мурано («Он резал стекло, этот мастер…»). – Впервые: Москва, 1960. С. 172–173. Печ. по: Кончаловская Н. Избранное в 2 т. Т. 1. М., 1987. С. 79–80.

Пьяцетта («На площади Сан Марко белый лев…»). – Впервые: Кончаловская Н. Стихотворения. М., 1985. С. 101. Печ. по: Кончаловская Н. Избранное: В 2 т. Т. 1. М., 1987. С. 89–90.

Лестница гигантов («Вошли во двор Палаццо Дожей…»). – Впервые: Кончаловская Н. Стихотворения. М., 1985. С. 103–105. Печ. по: Кончаловская Н. Избранное: В 2 т. Т. 1. М., 1987. С. 90–92.

Юрий Кос

Венеция («Как сладко вспоминать в безжизненных стенах…»). – Печ. по: Весна. 1914. № 3. Стб. 76. Адресат посвящения – Травчетов Михаил Иванович (1889–1941) – поэт, переводчик, педагог. Сын сослуживца Анненского (см.: Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905. СПб., 2007. С. 370–373 (коммент. А. И. Червякова)); одноклассник Коса по царскосельской гимназии; участник журнала «Весна» (см.: Соболев А. Л. Весна. Орган независимых писателей и художников. Аннотированный указатель содержания. М., 2012 (ук.)); выпускник Санкт-Петербургского университета; преподаватель петроградских и ленинградских гимназий и школ, переводчик Эредиа и Камоэнса. О нем см. воспоминания его сестры: Дубровская С. И. Поэт, ученик Анненского / Публ. подгот. З. Афанасьевой // Вперед (Пушкин). 1977. № 33. 17 марта. С. 3; Финкельштейн К. Императорская Николаевская Царскосельская гимназия. Ученики. СПб., 2009. С. 182–184.

Александра Костомарова

Путешествие в Венецию в 1895 г. («Стихает вечер ясный…»). – Осенние цветы, покрытые снегом. Стихотворения Александры Костомаровой. 1896. СПб., 1902. С. 6.

Догаресса («И красива, и слышна…»). – Осенние цветы, покрытые снегом. Стихотворения Александры Костомаровой. 1896. СПб., 1902. С. 11.

Константин Краевский

В Венеции («Гаснут в море последние отблески дня…»). – Краевский К. Стихи. М., 1912. С. 54–55.

Александр Красносельский

Сан-Марко («Луна на небе бледно-лиловатом…»). – Печ. по: Красносельский Ал. Семирифменный спектр. Сонеты. Екатеринослав, 1922. С. 15.

Дмитрий Крачковский

Венеция («Простора шумного сверкающей пьяцетты…»). – Печ. по: Крачковский Д. Палитра: Стихи. Пг., 1917. С. 31.

«Для ваз, тончайших ваз чудесного Челлини…» – Печ. по: Крачковский Д. Палитра: Стихи. Пг., 1917. С. 37. О Бенвенуто Челлини см. стихотворение Ивана Грузинова (Грузинов И. Бубны боли: Стихи. М., 1915. С. 24). Ср. в «Ангеле благовествующем» Михаила Кузмина (1919) об «Итальянском рукодельном солнце, / Разделяющем, как Челлини, / Ветку от ветки, / Жилку от жилки».

«Асимметрия окон во дворце…» – Печ. по: Кленовский Д. Певучая ноша. Мюнхен, 1969. С. 34.

«Те очень нежные слова…» – Печ. по: НЖ. 1975. № 121. С. 92.

Кристина Кроткова

В Венеции («Мечтам не отогнать видений хор…»). – Впервые: Ирманцева К. Итальянские сонеты // Воля России. 1929. № 2. С. 21. Печ. по: Кроткова Х. Белым по черному. Н.-Й.; Париж. С. 197. См. отзыв Глеба Струве о всем венке итальянских сонетов: «Конечно, молодой поэтессе эта трудная задача оказалась не по плечу, но воздержимся поэтому от суждения о ее поэзии по этому опыту; какие-то возможности он все же обнаруживает» (Струве Г. Заметки о стихах. Парижские и пражские молодые // Россия и Славянство. 1929. № 30. 22 июня. С. 4).

Ночь в Венеции («Тревожат волны лунные лагуны…»). – Печ. по: Кроткова Х. Белым по черному. Н.-Й.; Париж, С. 186–187.

Михаил Кузмин

Новый Ролла (Неоконченный роман в отрывках) (фрагмент) («Ты помнишь комнату и свечи…»). – Впервые составившие первую главу тексты печатались как отдельные стихотворения: «Ты помнишь комнату и свечи…» (Весна. 1908. № 4. С. 4; загл. «Из „Нового Ролла“»); «О поцелуй, божественный подарок…» (Весна. 1908. № 5. С. 8; загл. «Поцелуй»); «Собор был темен и печален…» (Аполлон. 1909. № 3. С. 19; Весна. 1909. № 16. С. 2 (загл. «Собор»)); «Лишь прощаясь, ты меня поцеловала…» (Аполлон. 1909. № 3. С. 19–20; Весна. 1909. № 17. С. 4 (загл. «Из „Нового Ролла“»); остальные четыре фрагмента впервые напечатаны в полном издании: Кузмин М. Глиняные голубки. Третья книга стихов. СПб., 1914. С. 135–145. Печ. по: Кузмин М. Глиняные голубки. Третья книга стихов. Издание второе. Берлин, 1923. С. 117–126. «Лишь здесь душой могу согреться я…» – Первое стихотворение третьей главы («Опять Венеция»). Впервые: Кузмин М. Глиняные голубки. Третья книга стихов. СПб., 1914. С. 161–162. Печ. по: Кузмин М. Глиняные голубки. Третья книга стихов. Издание второе. Берлин, 1923. С. 136–137.

В неоконченной кузминской поэме ассоциации с поэмой Мюссе «Ролла» накладываются на ситуации из автобиографического романа Мюссе «Исповедь сына века» и на эпизод из его биографии: любовный треугольник Мюссе – Жорж Санд – Пьетро Паджелло в Венеции в 1834 году, возможно, не без влияния посвященной этому эпизоду книги Шарля Морраса «Венецианские любовники» (1902): Erik McDonald. The Lovers of Venice: Musset’s Works and Life in Kuzmin’s «A new Rolla» // Canadian Slavonic Papers. 2012. Vol. 54. № 1–2. P. 133–149.

См.:

Венецию я знал от Кузмина

(Бред ревности), от Бунина и Блока:

Туман лагун – зеркальная морока,

Но чуждою осталась мне она.

(Перелешин В. Вдогонку. 13‐й сборник стихотворений. Холиок, 1988. С. 18).

Ср. обо всех итальянских стихах Кузмина: «Стихи Кузмина переливаются Италией, ароматом милых прогулок по Лидо, эстетическим космополитизмом Флоренции, и все это как раз такое, как в тридцатые годы, до-рескиновское и беззаботное, когда не эрудиты, а влюбленные наезжали в Италию и непринужденно болтали между собой по-французски, далекие от всякой углубленности и вдобавок еще и не думавшие порывать с XVIII веком» (Аничков Е. Новая русская поэзия. Берлин, 1923. С. 61).

Св<ятой> Марко («Морское марево…»). – Печ. по: Кузмин М. Нездешние вечера. Пб., 1921. С. 99.

Ср. у Марка Твена в «Простаках за границей»: «В течение четырнадцати столетий святой Марк был ее патроном. В городе, по-видимому, все названо либо в его честь, либо так, чтобы как-то напомнить о нем, завязать с ним хотя бы шапочное знакомство. В этом, кажется, вся суть. Быть в хороших отношениях со святым Марком – предел венецианского честолюбия. Говорят, у святого Марка был ручной лев, которого он обыкновенно брал с собой в путешествия; и куда бы ни шел святой Марк, лев следовал за ним по пятам. Лев был его защитником, его другом, его библиотекарем. И вот крылатый лев святого Марка, придерживающий лапой открытую Библию, стал излюбленной эмблемой великого древнего города. На площади святого Марка его тень падает с самой древней колонны Венеции на толпы свободных граждан внизу, как падала уже много веков. Крылатые львы торчат повсюду, – и нет сомнения, что там, где находится крылатый лев, не может случиться никакой беды» (Твен М. Собрание сочинений: В 12 т. Т. 1. М., 1959. С. 235).

Венеция («Обезьяна распростерла…»). – Печ. по: Кузмин М. Нездешние вечера. Пб., 1921. С. 102–103.

Об этом стихотворении как (невольном?) описании картины Франческо Гварди «Фойе Ридотто» см.: Ипполитов А. Только Венеция: Образы Италии XXI. М., 2014. С. 267–268.

Картина, выставленная в Ка-Реццонико, изображает фойе (Ridotto) в палаццо Дандоло, служившем публичным игорным домом (ранее она считалась полотном Пьетро Лонги, потом иногда – Джанантонио Гуарди, брата Франческо).

Обезьяна распростерла – об обезьянках у Веронезе и Карпаччо см: Ptolemy Tompkins. The Monkey in Art. New York, 1994. P. 6; теплым облаком – о манере Тьеполо высвечивать и формовать небосвод кучевыми и слоистыми облаками веронезовского типа см.: Svetlana Alpers, Michael Baxandall. Tiepolo and the Pictorial Intelligence. Yale University Press, 1994. P. 31–32; см. также: Бавильский Д. Запретный город. Из «Венецианского дневника»: Тьеполо. Сублимация неба // Зеркало. Тель-Авив, 2015. № 45; о цветах Тьеполо см. в письме Л. Бакста к А. Бенуа 1909 года: «Как пикантно воняет где-нибудь в узенькой уличке прелыми фруктами, оливою, просто хорошо засохшим говном, поднимаешь голову – восхитительный почерневший барельеф у ворот – quelque idolatrie maniérée et en même temps du plus grand style почерневшая и нежная в одно время: висят цветные юбки, косынки, желто-лимонного и оранжевого цвета – совсем Тьеполо – и щелкает звонко где-тo каблук вспотевшей bellezza» (Русско-итальянский архив VII. Салерно, 2011. С. 105); …на террасе Клеопатры – висевшее в Эрмитаже полотно Джованни Баттиста Тьеполо (1743–1744), проданное за границу в 1932 году и ныне украшающее австралийский Музей Виктории, где стало предметом двух стихотворных экфрасисов: «Cleopatra’s Feast with attendant lord», в коем рассказчиком выступает спутник Антония – Луций Мунаций Планк (Peter Steele: Plenty: Art into Poetry. Melbourne: Macmillan Art Publishing, 2003. P. 46), и «On Tiepolo’s Banquet of Cleopatra» Джона Форбса (John Forbes. Collected poems 1970–1998. Rose Bay, N. S. W., [2001]. P. 189). «Была у нас среди итальянских и еще одна исключительного волшебства картина – „Пир Клеопатры“ Тьеполо. За нее боялись. Живопись ее казалась хрупкой. В конце первой войны, при отправке картин в Москву, большое полотно это свернули. Когда разворачивали после возвращения, Александр Николаевич Бенуа заплакал от радости: „Пир Клеопатры“ был невредим. Но в Кремле не дремали: нынче он составляет главное украшение Мельбурнской картинной галереи. <…> „Обойдемся и без нее. Обойдемся и вообще без всего этого барахла, тем более раз ослы-буржуи готовы платить за него фунты и доллары“. Нечто подобное, нужно думать, попыхивая трубкой, бормотал себе под нос ломовой извозчик, в те годы правивший Россией и стегавший ее, свою негодную клячу, по глазам. Мог ли он мыслить иначе? Денежки заграничные всегда могли ему пригодиться для его заграничных темных дел. Ну, а там „Тьеполо“, „Ватто“ – забавных этаких слов ему и выговаривать никогда не приходилось. Да и не такие числятся за ним дела: в крови он по горло – не за холст, не за олифу счет ему предъявлять. С него и взятки гладки» (Вейдле В. Безымянная страна. Paris, 1968. С. 96–97). См. предположение о том, что введенные в экфрастический микроэтюд отсутствующие среди фруктов в чаше на столе ананасы подсказаны чешуйчатой охристой текстурой одеяния спутника Антония: Тименчик Р. Ангелы. Люди. Вещи: в ореоле стихов и друзей. М., 2016. С. 655. Ср.: «Тьеполо и его последователи часто изображали Пир Клеопатры, прославлявший восточную царицу, которая с успехом мерилась с римлянином своей проницательностью и могуществом; это была безусловная аллюзия на политику Венеции в те годы, но также это символизировало последний всплеск увлечения аристократической экстравагантностью перед лицом новых политэкономических теорий, которые получали все большее распространение, „реакционерский“ манифест, который нашел свой эквивалент в сочинениях Карло Гоцци» (Francis Haskell. Patrons and Painters: A Study in the Relations Between Italian Art and Society in the Age of the Baroque. London, 1963. P. 256). См. также: Гик А. В. Итальянская мифология М. Кузмина // Диалог культур: «Итальянский текст» в русской литературе и «русский текст» в итальянской литературе: Материалы международной научной конференции (Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН, 9–11 июня 2011). М., 2013. С. 121.

Дьявол из Казотта – в повести французского писателя Жака Казота (Cazzotte; 1719–1792) «Влюбленный дьявол» («Il diablo Enamorado»; 1772) есть эпизод в Ридотто, который Кузмин развернул в своем либретто «пантомимы» по повести (1916):

«За сценой рожки и мандолины труфальдинов, как на вербах.

Входит Альвар, за ним Биондетта.

Здоровается. Играет.

Биондетта сидит у его ног и передает время от времени кошельки с золотом. Звук золота сливается с мандолинами за сценой и треском свечей.

Проходят маски.

Альвар все проиграл. В отчаяньи упал на стол. Проходят маски.

Биондетта осторожно подает еще кошелек.

– Чей? откуда?

– Бери, не спрашивай. Мой.

Альвар в ужасе берет кошелек, не спуская глаз с Биондетты; как лунатик, оборачивается к столу, бросает деньги. Маски тихо кружатся. Альвар все выиграл. В восторге Биондетта вскакивает. Смотрят на золото. Все незаметно расходятся. Альвар и Биондетта одни. Все наше!

Детски восторженная игра с золотом: пересыпают, перебрасываются, почти танцуют. Вдруг Альвар вспоминает, кто его паж.

– Откуда деньги?

– Успокойся. Не спрашивай.

– Прочь, демон!

Отталкивает Биондетту.

Та падает. Волосы рассыпаются до пят. Альв<ар> (отступая). Кто ты?

– Та, которая любит тебя. Я покинула эфир для тебя, мой милый. Я – твоя раба, но позволь мне любить тебя.

– Хорошо. Молчи, молчи.

Покрывает Биондетту своим плащом, рассеянно забирает деньги и идет.

Биондетта издали за ним следует, как виноватая» (Кузмин М. Влюбленный дьявол: Пантомима / Публ. А. Г. Тимофеева // ЕРОПД на 1991 г. СПб., 1994. С. 205–206).

Постановка (предположительно в кабаре «Привал комедиантов», где имелся «венецианский зал») не состоялась; возможно, роль Биондетты, в которую воплотился дьявол, предполагалась для О. А. Глебовой-Судейкиной. 8 июля 1916 года В. А. Судейкина приписала к письму С. Судейкина О. А. Глебовой-Судейкиной из Петрограда в Кострому: «Прислать Вам либретто к „Влюбленному Дьяволу“ или уже не стоит?» (ИРЛИ. Коллекция П. Н. Лукницкого. Альбом XI. № 9а; 17 июля либретто было послано – имея в виду и намеченного в качестве композитора Артура Лурье, который тогда был вместе с О. А. Глебовой-Судейкиной). Ранее Кузмин переводил стиховые вставки в казотовской повести (Казотт Ж. Влюбленный дьявол / Пер. Н. Вальман // Северные записки. 1915. Октябрь. С. 71–72. Ноябрь – декабрь. С. 85–87). О французском писателе Кузмин замечал: «Сказки Казотта растянуты, но новы для XVIII века и очаровательно романтичны. Снобы его замалчивают – недостаточно галантен, но в нем есть Гофман и порою Франс» (Кузмин М. Проза и эссеистика: В 3 т. / Сост. Е. Домогацкая, Е. Певак. Т. 3. М., 2000. С. 369).

Две бауты – толчком, возможно, послужила картина Витторио Брессанина «Le due bautti» (1894). Тараторит Чимароза – о постановке комической оперы итальянского композитора Доменико Чимарозы (1749–1801) «Тайный брак», «родственной комическим операм Моцарта и бабушки „Севильского цирюльника“ с ее „веселостью и итальянской забавностью“», Кузмину пришлось писать в рецензии «Бесшумное чудо» (Жизнь искусства. 1920. № 496. 6 июля. С. 1; Кузмин М. Проза и эссеистика: В 3 т. / Сост. Е. Домогацкая, Е. Певак. Т. 3. М., 2000. С. 188). Ср.: «…tour de force, где слово „тарантелла“ звучит, не появляясь, в ритме всего стихотворения (на секунду, впрочем, вынырнув в слове „тараторит“)» (Марков В. О свободе в поэзии. СПб., 1994. С. 113–114).

Сны («– Спишь ли? – Сплю; а ты? – Молчи!..»). – Печ. по: Кузмин М. Нездешние вечера. Пб., 1921. С. 98.

Венецианская луна («Вожделенья полнолуний…»). – Печ. по: Кузмин М. Параболы. Стихотворения 1921–1922. Берлин, 1923. С. 59.

О пятикратном обращении к образу «луны» в речах Отелло, венчающемся обобщением в последнем акте —

It is the very error of the moon;

She comes more nearer earth than she was wont,

And makes men mad

В переводе Анны Радловой:

Луна с пути, должно быть, уклонилась:

земле спустилась больше, чем обычно,

И сводит всех с ума

см.: Морозов М. Метафоры Шекспира как выражение характеров действующих лиц // Шекспировский сборник. М., 1947. С. 214. В русской читательской традиции отождествление Дездемоны с луной предуказано Пушкиным:

Зачем арапа своего

Младая любит Дездемона,

Как месяц любит ночи мглу…

«Дандоло (Dandolo) – одна из 12 древних патрицианских фамилий в Венеции, избравших в 967 г. первого дожа» (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона). Андреа Дандоло, дож Венеции с 1342 по 1354 год, был погребен в соборе Св. Марка последним из дожей. Его могилу описывал Дж. Рескин: «Правда, мы не сразу понимаем, что это гробница, ибо она больше похожа на узенькую кушетку, установленную на выложенном мозаикой полу сбоку от окна, так чтобы можно было придвинуть ее к нему, дабы спящий мог проснуться с рассветом, – только там еще есть два ангела, которые смотрят на него, отдернув полог. Давайте и мы посмотрим, возблагодарив тот робкий луч света, что вечно покоится на его челе и затухает на груди. Перед нами лицо мужчины в расцвете лет, но на лбу его пролегают две глубокие морщины, разделяя его, как основание башни; высоту лба скрадывает ободок герцогской шапочки. Остальные черты лица необычайно мелки и тонки, губы сурово сжаты, – возможно, суровость смерти усугубила суровость их естественной линии; однако на них играет приятная улыбка, а лицо хранит выражение покоя и безмятежности. Верх балдахина голубой в звездах; под ним, в центре надгробия, на котором лежит изваяние усопшего, расположена сидящая фигура Девы Марии, а по краю его украшают цветы с мягкими листьями, растущие буйно и пышно, как летом в поле. Это дож Андреа Дандоло, человек, рано ставший славнейшим из славнейших людей Венеции и рано ушедший. Венеция избрала его на царство, когда ему шел тридцать шестой год, а умер он десять лет спустя, оставив после себя исторические хроники, которым мы обязаны половиной всего того, что нам известно о ее былых успехах» (Рёскин Д. Камни Венеции. Пер. А. В. Глебовской, Л. Н. Житковой. СПб., 2009. С. 88–89).

Иван Кукарников

Серенада (из старых венецианских песен) («Догоресса молодая…»). – Печ. по: Кукарников И. А. Стихотворения. 1900–1907. Казань, 1907. С. 80.

Александр Кушнер

Венеция («Венеция, когда ты так блестишь…»). – Печ. по: Кушнер А. С. Приметы. Третья книга стихов. Л., 1969. С. 48. Нет, это сам я фильм такой смотрел – в ответ на просьбу о комментарии к этой строке автор отвечал в частном письме: «Всматриваясь в эти стихи, думаю, что все-таки был, уж очень какие-то киношные подробности: коврик, свисающий с галереи, Каналетто, кружение на каблучке, и все залито солнцем. А может быть, все-таки выдумал и постарался, чтобы это было похоже на кино. А с другой стороны, „дохлая в твоем канале мышь“ – явно взята из какой-то прозы». См. по теме: L’ Immagine e il mito di Venezia nel cinema. 1983; Set in Venice: il cinema a Venezia: scatti, protagonisti, racconti. Milano, 2009; Venezia e il cinema. Venezia, 2010; Алова Л. Увидеть Венецию и умереть // Города в кино. М., 2013. С. 39–57. Ср. также эссе «Дохлая мышь» (Померанцев И. По шкале Бофорта. СПб., 1997. С. 69–70).

Федор Тютчев – автор стихотворения «Венеция» (1850):

Дож Венеции свободной

Средь лазоревых зыбей,

Как жених порфирородный,

Достославно, всенародно

Обручался ежегодно

С Адриатикой своей.

И недаром в эти воды

Он кольцо свое бросал:

Веки целые, не годы

(Дивовалися народы)

Чудный перстень воеводы

Их вязал и чаровал…

И чета в любви и мире

Много славы нажила —

Века три или четыре,

Всё могучее и шире,

Разрасталась в целом мире

Тень от львиного крыла.

А теперь?

В волнах забвенья

Сколько брошенных колец!..

Миновались поколенья, —

Эти кольца обрученья,

Эти кольца стали звенья

Тяжкой цепи наконец!..

См.: Кунусова А. Н. Пространственно-временные образы и архитектурные мотивы в «венецианских» стихотворениях А. Кушнера // Гуманитарные исследования. Журнал фундаментальных и прикладных исследований. Астрахань, 2011. № 2 (38). С. 145–150. Ср. также позднее стихотворение А. Кушнера (2004), после того как он побывал в Венеции реальной:

Я дырочку прожег на брюках над коленом

И думал, что носить не стану этих брюк,

Потом махнул рукой и начал постепенно

Опять их надевать, и вряд ли кто вокруг

Заметил что-нибудь: кому какое дело?

Зачем другим на нас внимательно смотреть?

А дело было так: Венеция блестела,

Как влажная, на жизнь наброшенная сеть,

Мы сели у моста Риальто, выбрав столик

Под тентом, на виду, и выпили вина;

Казалось, это нам прокручивают ролик

Из старого кино, из призрачного сна,

Как тут не закурить? Но веющий с Канала,

Нарочно, может быть, поднялся ветерок —

И крошка табака горящего упала

На брюки мне, чтоб я тот миг забыть не мог.

Лидия Лебедева

Венеция («Мне снился чудный сон… Над гладью вод царила…»). – Печ. по: Нива. Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения. 1906. № 7. Стб. 385–386.

Гробница скульптора Антонио Канова (1757–1822) находится в соборе Санта-Мария Глориоза деи Фрари (Святой Марии Словущей или Успения Девы Марии). Ср. в «Венеции» А. Апухтина (1874): «…в церкви Фрари, там, / Где памятник великого Кановы…»

Борис Лейтин

Весна («Весна. И голуби воркуют жарко…»). Печ. по: Соловецкие острова. 1930. № 4/5. С. 2.

Владимир Лехно

Венеция («Кто ж не писал о Марке дивном…»). – Печ. по: Одинокий Василий. Двадцатый век. Стихотворения. М., 1911. С. 79–81.

Оскар Лещинский

Венеция («По каналам…»). – Печ. по: Лещинский О. Серебряный пепел. Париж, 1914. С. 58.

Магда Ливен

Баркаролла («Не мешай, не буди, я так сладко спала…»). – Печ. по: Ливен М., бар. Стихи. 1900–1910. <СПб., 1911.> С. 67.

Константин Липскеров

Воришка («Под мостом прощальных вздохов…»). – Печ. по: РГАЛИ. Ф. 1737. Оп. 1. Ед. хр. 100. Л. 27. Это и последующие стихотворения написаны для спектакля II МХАТа («Бабы»), составленного из двух пьес Гольдони: «Любопытные» и «Сплетницы» (1929), режиссеры – С. Г. Бирман, С. В. Гиацинтова, Л. И. Дейкун. Поэт написал не только слова песен, но и стиховые интермедии. Не все из его предложений вошли в постановку.

См. справку С. Васильевой и И. Соловьевой: «Режиссеры „Баб“ могли затрудниться выбором стиля. <…> Могло сбивать сотрудничество с Липскеровым. Поэт описывал и хотел видеть луну похожей на золотую гондолу в „бездорожье сапфирной волны“. Он придумывал стихотворную перекличку „Трех Пьеро“ на фоне горящих фонарей и полуоткрытого занавеса, в прорези которого светит месяц („В свете месяца дремлет улица…“). Он настаивал на мотивах быстрой жизни-сна – „снится аромат другой эпохи“. Он вводил интермедию – соперники Гольдони и Гоцци должны были „встречаться друзьями“, „в мире радостных эмоций“. Тексты сочиненных песен Липскеров намеревался затем включить в поэтический цикл „Напрасные розы“. „Бездорожья сапфировой волны“ и интермедии Гоцци – Гольдони в спектакле не было. Стиль формировался отбрасыванием „напрасных роз“, как и соблазнов масок. Держались занятности характеров и неожиданностей смешного быта. От липскеровских проб „поэтического театра“ оставались шаткие песенные мостки да финальные куплеты» (МХАТ Второй. Опыт восстановления биографии. М., 2010. С. 101). См. запись в дневнике одного из руководителей театра: «20 февраля 1929. Премьера „Баб“ Гольдони прошла с большим успехом. На премьере встретил Судакова, он сказал:

– Какой приятный спектакль: никакой идеологии!

– Ты поосторожнее! – сказал я ему и погрозил пальцем».

(Смышляев В. Из дневника / Публ. и предисловие А. Никитина // Лепта. 1991. № 4. С. 114).

Венеция («Ты Венеция прекрасная…»). – Печ. по: РГАЛИ. Ф. 1737. Оп. 1. Ед. хр. 100. Л. 28.

Венеция («Венеция, Венеция…»). – Печ. по: РГАЛИ. Ф. 1737. Оп. 1. Ед. хр. 100. Л. 29.

Серенада о Луне («Золотая гондола всплывает…»). – Печ. по: РГАЛИ. Ф. 1737. Оп. 1. Ед. хр. 100. Л. 30.

Марк Лисянский

Венеция («Рим – вечный город, – говорим…»). – Печ. по: Лисянский М. За горами, за лесами. Новая книга стихотворений. М., 1976. С. 87–88. В последующих изданиях это и следующее стихотворение датированы 1969 годом.

На площади святого Марка («В лучах готическая арка…»). – Печ. по: Лисянский М. За горами, за лесами. Новая книга стихотворений. М., 1976. С. 89–90.

Николай Лихтерман

Венеция (фантазия) («Сказка-греза: мы в гондоле…»). – Печ. по: ИРЛИ. Ф. 266. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 4.

Павел Ловинский

Баркаролла («Льются привольные, льются широкие…»). – Печ. по: Мелодекламация. Баркаролла. (Gondelliet). Слова к музыке Мендельсона Павла Ловинского. <СПб., 1900.> Разбивка на строки наша; в оригинале текст напечатан в одну строку под нотной записью.

«Баркаролы» («Песни без слов») Мендельсона-Бартольди (ор. 30. № 6). – Немецкий композитор Феликс Мендельсон Бартольди (1809–1847) писал в 1830 году из Венеции своему учителю: «В настоящий момент здесь нет регулярных оперных представлений, и гондольеры больше не поют из Тассо; и вообще то, что я видел из современного венецианского искусства, как-то: стихотворения под стеклом и в рамке о картинах Тициана, или Ринальдо и Армида одного новейшего венецианского живописца, или святая Цецилия его же, далее архитектура без всякого стиля, и все это особенного значения не имеет, и я держусь поближе к старым мастерам и смотрю, как это они делали. После этого я часто вдохновляюсь к музыке, и с тех пор, как я здесь, я немало и прилежно занимался композицией» (Reisebriefe von Felix Mendelssohn Bartholdy aus den Jahren 1830 bis 1832, hrsg. von Paul Mendelssohn Bartholdy. Dritte, unveränderte Auflage. Leipzig, 1862. S. 37).

В повести Семена Юшкевича героиня играет эту баркаролу: «Закрыв глаза, перебирая пальцами клавиши то быстро, то медленно, она, как всегда, замечталась, и ей пригрезилось, что она плывет в гондоле и красивый гондольер поет эту баркаролу. На посеревшие камни старинных дворцов, мимо которых плыла гондола, будто спустились синие тени, тихо вздыхала зеленая вода под черным веслом, а песнь гондольера звучала просто и нежно, и искренни были его слова. „Приди, и я успокою тебя“, – так, казалось, пел гондольер» (Юшкевич С. Вышла из круга. Повесть. Париж, 1921. С. 25–26).

Алексей Лозина-Лозинский

В Венеции. 1. «Кто молчаливей и скромней…»; 2. «Несчастна, но горда жена…». – Печ. по: Любяр Я. Противоречия. Книга первая. Эпикуру. СПб., <1912>. С. 14–15.

Имя Франциска Ассизского связано с Венецией в городской легенде, которую излагал Петр Потемкин: «Здесь появился он в конце тринадцатого века, после странствования своего по Египту, и здесь, около Бурано – тогдашней цитадели венецианцев – искал места окончить дни свои в славословиях и молитвах Богу. С двумя спутникамн, говорит легенда, выехал он на лодке в лагуну и увидел маленький необитаемый островок, куда и пристал, найдя его подходящим для уединения своего. И когда вышел он на берега, птицы окружили его и садились безбоязненно на голову и плечи его, и пели чудесные песни, приветствуя Святого. Но пришел час молитвы, и Франциск Асизский приказал замолчать птицам, дабы не мешали они ему славить имя Создателя, и они замолчали, и Святой молился, никем не тревожимый, и спутники его поняли, что он Святой.

И Франциск Ассизский испросил разрешения у правителей венецианских, поселился на этом островке, и спутники его с ним и они построили монастырь…» (Потемкин П. Янки в городе дожей // Последние новости. 1926. № 292. 7 сентября. С. 3).

Михаил Лопатто

«Две тени мы души одной…». – Печ. по: Лопатто Михаил. Стихи. Paris, 1959. С. 41.

Лидо 1920‐х годов описано в романе Д. Г. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей» (1928): «Венеция была курортом курортов. Пляжи Лидо с тысячами тел, голых, ошпаренных солнцем или прикрытых пижамами, вызывали в воображении берег с тюленями, выползающими из воды для спаривания. Слишком много людей на площади, конечностей и торсов на пляжах Лидо, слишком много гондол, моторных лодок, пароходов; слишком много голубей, мороженого, коктейлей, лакеев, ожидающих чаевые, слишком разноязычная толпа; обилие солнца, особых венецианских запахов, корзин клубники, шелковых шалей, огромных ломтей арбузов цвета сырой говядины на лотках; слишком много развлечений – слишком, невпроворот много!»

Венеция («О незнакомые салоны…»). – Печ. по: Лопатто Михаил. Стихи. Paris, 1959. С. 59–60.

«Голубки Марка, вечер осиян…». – Печ. по: Лопатто Михаил. Стихи. Paris, 1959. С. 59–61.

Кампана (итал.) – колокол. Аббат-атей – по мнению Стефано Гардзонио, в названии вина abate ateo содержится намек на Казанову: abbé athée, аббат-атеист.

Байрон в Венеции («Кто так надменно, так покорно…»). – Печ. по: Лопатто Михаил. Стихи. Paris, 1959. С. 62.

Тереза – графиня Тереза Гвиччиоли (1800–1873), возлюбленная Байрона, которая написала книжку о его жизни в Италии. Автор массивной монографии, посвященной их роману, признавал: «Слишком много было сказано в других местах о его венецианском периоде, чтобы снова повторять это. Его собственные письма и рассказы его друзей описывают состояние горького отчаяния, в котором он прибыл туда, и моментальную очарованность городом – „самым зеленым островом моего воображения“. В них описаны огромные пустые помещения палаццо Мочениго и длинные процессии прекрасных дам, странных животных и любопытствующих британских визитеров, прошедших через них. <…> О каждом эпизоде также было сказано-пересказано: полуночные заплывы в Большом канале, конные выезды на Лидо, часы занятий в библиотеке армянского монастыря» (Iris Origo. The Last Attachment: The Story of Byron and Teresa Guiccioli as Told in Their Unpublished Letters and Other Family Papers. London, 1949. P. 30).

Мушку – «Еще одной женской микромаской была искусственная родинка. Ее называли мушкой, москетой [moscheta]. Она не то чтобы не скрывала, а, наоборот, выделяла точку на лице или декольте, как будто кожа обуглилась под пристальными взглядами, обращенными на женщину сквозь увеличительное стекло желания» (Скарпа Т. Венеция – это рыба / Пер. Г. Киселева. М., 2011. C. 83–85).

«Густое черное вино…» – Печ. по: Лопатто Михаил. Стихи. Paris, 1959. С. 63.

Яков Лурье

<Пародия> на Гумилева («Меж двух каналов венецианских…»). – Печ. по: Аполлон Гугня. 1913–1920. Творения / Редакция, комментарии и вступ. статьи д-ра Б. О. Изверга <Н. М. Конге>, проф. Вик. Ослова <Я. С. Лурье> и акад. Чичера <Гальковский>. 2029. Бухтырки-на-Амазонке // Новое литературное обозрение. 1995. № 11. С. 12–13 (публикация и послесловие М. Кралина). Воспользовавшись случаем, отметим, что третий, оставшийся неопознанным в публикации 1995 года, соавтор коллективного «Аполлона Гугни» (перу которого принадлежит, в частности, напечатанная там же пародия на Мандельштама) – Василий Михайлович Гальковский (1907–1975), однокурсник Лурье по Институту истории искусств, впоследствии – драматург, работавший для эстрады. Предварительный очерк его биографии: Писатели Ленинграда. Биобиблиографический справочник. 1934–1981. Л., 1982. С. 77.

Павел Лыжин

Закат Казановы. Октавы («Претит мне этот край и целый свет не мил!…»). – Печ. по: Нечаев В. П. В поисках минувшего. Из жизни Русского зарубежья. Очерки. Беседы. Документы. М., 2011. С. 206–209. Ср.: Лыжин П. Последнее приключение кавалера де-Сенгальта. Из альбома «Пражские тени». 1919 // Россия и Славянство. 1929. № 30. 22 июня. С. 7.

Константин Льдов

«И мне сверкали вы бывало…» – Печ. по: Огонек. 1912. № 18. С. [9].

Сергей Маковский

Венецианские ночи (сонеты). 1. «Всю ночь – о, бред! – в серебролунных залах…»; 2. «Ленивый плеск, серебряная тишь…»; 3. «Ленивый плеск, серебряная гладь…». – Печ. по: Ковчег. Сборник союза русских писателей в Чехословакии. Под редакцией Вал. Булгакова, С. В. Завадского, Марины Цветаевой. Вып. 1. Прага, 1926. С. 1–2.

«Неверия и веры слепота…» – Печ. по: Маковский С. Год в усадьбе. Стихи. Париж, 1949. С. 79 (входит в венок сонетов «Костел»).

«На веницейском кладбище когда-то…» – Печ. по: Маковский С. Год в усадьбе. Париж, 1949. С. 91 (первый сонет из цикла «Amor omnia»).

Варвара Малахиева-Мирович

«На мраморную балюстраду…» – Печ. по: Малахиева-Мирович В. Хризалида. М., 2013. С. 124–125 (публ. Т. Нешумовой). В примечаниях приводится помета автора: «О Ростове» (Там же. С. 524).

«Цикламена бабочки застыли на столе…» – Печ. по: Малахиева-Мирович В. Хризалида. М., 2013. С. 140–141 (публ. Т. Нешумовой). Адресат посвящения – Тарасова Алла Константиновна (1898–1973) – актриса, близкая подруга Малахиевой-Мирович. Сюжет стихотворения связан с ее возвращением в Советскую Россию в 1924 году. Кузьмина – ее фамилия по первому мужу, морскому офицеру Александру Петровичу Кузьмину (1891–1974).

Сергей Мамонтов

Жемчужина морей («Солнце льет потоком пламень…»). – Впервые: Мамонтов С. Стихотворения. М., 1896. С. 20–22. Печ. по: Женское дело. 1912. № 17. С. 13.

Осип Мандельштам

«Веницейской жизни мрачной и бесплодной…» – Впервые: Альманах Цеха поэтов. Книга вторая. Пг., 1921. С. 27. Печ. по: Мандельштам О. Стихотворения. М.; Л., 1928. С. 129–130.

Ср.: «И о каком другом городе возможно было бы написать:

Тяжелы твои, Венеция, уборы,

В кипарисных рамах зеркала.

Воздух твой граненый. В спальне тают горы

Голубого дряхлого стекла.

При всех различиях не только эти четыре стиха, но и все стихотворения 1920 года, откуда они взяты, все-таки ближе к венецианским стихотворениям Гумилева и Ахматовой, чем Блока, который даже и в первом из трех, самом „венецианском“, не столько Венецию, пусть и свою, почувствовать нам дает, сколько себя в Венеции» (Вейдле В. Петербургская поэтика // Гумилев Н. С. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4 / Под ред. проф. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. Вашингтон, 1968. С. XII). Разборы стихотворения: Сегал Д. М. Литература как охранная грамота. М., 2006. С. 355–376; Иваск Ю. «Венеция» Блока и Мандельштама // НЖ. 1976. № 122. С. 113–126; Anna Lisa Crone. Blok’s «Venecija» and Molnii iskusstva as Inspiration to Mandel’shtam: Parallels in the Italian Materials // Aleksandr Blok Centennial Conference / Editors Walter N. Vickery, Bogdan B. Sagatov. Columbus, Ohio, 1984. P. 73–88; Сегал Д. Осип Мандельштам: история и поэтика. Jerusalem; Berkeley, 1998. Ч. 1. Кн. 2. С. 607–610; Гаспаров М. Л., Ронен О. О «Веницейской жизни…» О. Мандельштама: Опыт комментария // Звезда. 2002. № 2. С. 193–202; Кузьмина С. Ф. «Tristia» О. Мандельштама: традиция – текст – поэтика // Научные труды кафедры русской литературы БГУ. Вып. 1. Минск, 2002. С. 96–97; Кулик А. «Значение светло»: ключ к «Веницейской жизни» Осипа Мандельштама // Wiener Slavistisches Jahrbuch (Neue Folge). Vol. 3. 2015. P. 103–134; перечень других немалочисленных опытов анализа: Мандельштам О. Собрание стихотворений / Cост. О. А. Лекманова, М. А. Амелина, предисл. О. А. Лекманова, коммент. и библиогр. О. А. Лекманова, Е. А. Глуховской, А. А. Чабан. М., 2017. С. 384.

Белый снег – один из мотивов венецианской городской мифологии, от пьесы Гольдони «Перекресток» (Il Campiello) до короткометражного документального фильма 1932 года «Венеция под снегом» (Venezia sotto la neve). В 1864 году его наблюдал П. А. Вяземский и писал в стихах Ф. И. Тютчеву: «Метет метелица на Пьяце, / Как на Царицыном лугу». Заснеженные каналы изображены на ведутах Гварди и Каналетто. Этому явлению посвящено стихотворение Петра Вегина «Снег над Венецией» (НМ. 1976. № 7. С. 3) – разбор этого стихотворения см.: Franz, Norbert. Zur zeitgenössischen russisch-sowjetischen Italiendichtung // Russische Lyrik heute. Interpretationen – Übersetzungen – Bibliographien Herausgegeben von Eberhard Reißner. Mainz, 1983. S. 45–48.

Сусанна и старцы – сюжет полотен нескольких венецианских живописцев XVI века: Якопо Бассано (дважды), Пальмы Младшего (его работа – в галерее Академии в Венеции), Паоло Веронезе (дважды), Якопо Тинторетто (четырежды). К последней из Сусанн (к той, что в Лувре, с ее алебастровым телом) свои претензии («слоеный жир на пышном животе, а сквозь бедро просвечивает сало», «весь этот зельц перетопить на свечи») изложил Илья Сельвинский в стихотворении «Тинторетто. Сюзанна в бане» (Сельвинский И. Избранные произведения. Л., 1972. С. 173). Генрих Тоде, на курс которого по венецианской живописи в Гейдельбергском университете Мандельштам записывался, писал о луврской Сусанне: «…с потрясающей наивностью и естественностью он представляет нам красавицу, сидящую на фоне кустов на берегу полного живности водоема и взирающую на нас тициановским взглядом. Одна из служанок расчесывает ее волосы, другая обстригает ногти на ногах. Насыщенной красочности этой картины художник создает гениальное противопоставление в виде находящейся ныне в Вене версии того же сюжета. На венской картине светлое мерцание почти белого дневного света придает пышной фигуре Сусанны, вытирающейся после купания и рассматривающей себя в зеркало, неземную прозрачность белого облака, одновременно пробуждая трепещущую жизнь в кустах, деревьях и цветах задумчивого сада. При таком свете даже образы обоих старцев, с лукавством и изобретательностью спрятанные художником за поросшей розами изгородью, кажутся естественной деталью пейзажа» (Henry Thode. Tintoretto. Leipzig, 1901. S. 88).

История Сусанны изображена на мозаике в Сан-Марко: «Как и везде в Италии, я увидел и здесь богатство библейских сюжетов, любящую разработку идиллического быта почти еще пастушеского народа. Вот, напр., история Сусанны, переданная в четырех рядом стоящих картинах: тут и муж ее Хелкия, и ее опечаленные родители, и отрок Даниил, и обвиняющие чистую жену старцы. Главу Даниила читаем в картинах. Судьи израилевы, первосвященники, герои, цари – все в живом изображении, все взято в быте, а не портретно и мертво; все это не торчит перед вами немым идолом, которому поклонился, ничего не почувствовал и отошел» (Розанов В. Итальянские впечатления. СПб., 1909. С. 229).

Нина Манухина

L’heure mauve à Venise («Мы встретились с тобой в лиловый час…»). – Печ. по: Манухина Нина. Не то… Лирика. <Кашин,> 1920. С. 54. Название («Лиловый час в Венеции»; фр.) восходит, вероятно, к одноименной картине художника Л. де Жонсьера (Leonce De Joncières; 1871–1947), выставлявшейся на Парижском салоне и воспроизводившейся на открытках.

Мария Мара

Баркаролла («Спой мне песню, певец молодой…»). – Печ. по: Мара Мария. Миражи. Варшава, 1902. С. 202–203.

Владимир Марков

Мост Вздохов («По мрачному Палаццо Дожей…»). – Печ. по: Эхо (Регенсбург). 1946. 1 июня. С. 8. Подписано: В. М.

«Трудно пробыть полчаса в церкви Scalza на Grande Canale…» – Печ. по: Марков В. Стихи. <Франкфурт-на-Майне,> 1947. С. 17.

Scalza – расположенная рядом с вокзалом барочная церковь Святой Марии из Назарета, именуемая также Chiesa degli Scalzi («босоногих»), – аскетичных кармелитов, последователей католического святого – Иоанна Креста, украшена живописью Джамбатисты Тьеполо и Никколо Бамбини – сценами из жития св. Терезы. Ср. слова Теофиля Готье, считавшего эту церковь образчиком дурного вкуса, но оговаривавшего: «Ее широкая лестница из веронского брокателло, ее прекрасные витые колонны из красного французского мрамора, ее десять гигантских пророков, ее баллюстрады из лидита, ее мозаичные ворота обладают определенным стилем и не лишены величия» (Théophile Gautier. Italia. Paris, 1852. P. 295).

«Рада гондола, покинув каналов сырых паутину…» – Печ. по: Марков В. Стихи. <Франкфурт-на-Майне,> 1947. С. 41–42. Санта Микеле – ср. в книге Мориса Барреса: «…Сан-Микеле, остров Смерти. Это кладбище Венеции обнесено высокой красной стеной и представляет нам собор белого мрамора, с низким, также красным, домом, окна которого открываются над зелеными и бесконечно плоскими водами пленного моря. Шатобриан заметил эти окна в 1831 году, когда он ехал из Венеции в Горицу, к Карлу X. <…> Море, разбиваясь о каменную ограду кладбища, могло дать писателю широкий ритм для однообразного псалма отвращения.

Беклин написал „Остров Смерти“, знаменитый в Германии. Исходную точку он мог взять в Сан-Микеле. Его полотно ищет трагичности в длинных ломбардийских тополях, в кипарисах, тяжелых плитах, в тишине и черных водах; но в нем недостает радости привозящих сюда трупы гондольеров, которые, лежа в своей движущейся лодке, шутят, лаская длинногорлую, обложенную соломой бутыль, называемую фиаско. Чтобы привести нас в отчаяние насчет нашего последнего жилища, не нужно окружать его общим ужасом; это значит льстить нам, это ложь. Покажите мне скорее равнодушие: плачут только два или три бессильных человека, и скоро сами они будут сметены, как-будто мы и наше маленькое племя не существовали никогда» (Баррес М. Смерть Венеции / Пер. с французского кн. В. Палей // ГАРФ. Ф. 614. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 16; Maurice Barrès. Amori et dolori sacrum: la mort de Venise. Paris, <1903>. P. 38–39). …недалеко от паперти Фрари… там, где лежит Тициан – ср. в беглом эскизе искусствоведа Георгия Лукомского: «В старое время Гварди и Каналетто – Венеция – густой тон, золотистая и бирюзово-зеленая, оранжево-коричневый парус на перламутровом небе, стройная белая Кампанила на розовом облаке и плеск мелких волн, и маски и плащи Пьетро Лонги; модная теперь Венеция Лидо, голубей, Hôtel Danieli, кафе; все скуднее серенады на Canale Grande, бесцветнее фонарики иллюминаций – весной, летом центр жизни за 10–20 лет переместился на Лидо.

Да, утром San Marco, Academia – это необходимо; прогулка на гондоле по 4–5 каналам, ну еще у кого есть совесть – Фрари и Сан-Джованни и Паоло – но больше – нет. Тем более и Академия закрыта. Но туристов много. Слышится всюду голос гида. „Гондола, гондола“, – зазывает итальянец. Подплывают эти черные, стройные лодки к бело-черной набережной из мрамора, едут к Фрари памятник Тициана смотреть. Да стоит ли? К Канове монументы. Да стоит ли? Ведь Тициану надгробье 1850–60 годов очень плохо. Кановы памятник – сух, академичен в плохом смысле слова; есть же лучшие надгробья Дожей. Нет! Популярен тициановский. А он просто смешон, как трагикомичны и львы на Канове. И в то же время как прост и благороден бюст Веронеза в Сан-Себастиано! Как хороши там же росписи, но многие ли поедут туда?!» (Лукомский Г. Путевые впечатления // Накануне. 1922. № 100. 6 августа. С. 4; памятник Тициану создан учениками Кановы в 1838–1852 гг.).

Мальвина Марьянова

«Венеция влечет твои взоры…» – Печ. по: Марьянова М. Голубоснежник. М., 1925. С. 30. Адресат посвящения – почти наверняка – Петр Семенович Коган (1872–1932) – критик и литературный функционер, президент ГАХН; «добрый человек, незамысловатый литературовед и критик без больших амбиций» (см.: Поливанов М. К. Очерк биографии Г. Г. Шпета // Лица. Биографический альманах. Кн. 1. М.; СПб., 1992. С. 28). В середине 1920‐х годов неоднократно бывал в Италии, входя в советскую делегацию на международных выставках (в частности, был комиссаром Русского павильона на Венецианской биеннале 1924 года); ср. в письме Гершензона к нему 1924 года: «У нас здесь, кроме нестерпимого зноя и городской пыльной духоты, – событие: приезд Вяч. Иванова. И вообразите: почти на днях Вы обнимете его в Венеции» (наст. изд.; с. 681). Ср., кстати, открытку, отправленную им Вяч. Иванову из Милана 27 мая 1927 года: «Дорогой Вячеслав Иванович. Не писал Вам – все рассчитывал приехать. Но, по видимому, не выйдет – вернисаж в понедельник и работы перед ним масса. Очень жаль, что не удается еще раз побывать у Вас – чудный уголок и какой контраст с московским кипением. Этот приют для размышлений» (РАИ. Оп. 5. Карт. 5. Ед. хр. 19).

Алексей Масаинов

Венеция («Привет твоей священной седине…»). – Печ. по: Мимозы льна. Поэзоальманах 2-х. Пг., 1916. С. 47–48.

Блестя над Марком, также дремлют кони – над аркой центрального портала «четверка коней позолоченной меди – это единственная дошедшая до наших дней квадрига античной эпохи. В Венецию они попали прямиком с высоких башен ипподрома Константинополя после <…> IV крестового похода в 1204 году. Наполеон был ими очарован и увез с собой в 1807 году в Париж. Но, по счастью, в 1815 году кони вернулись обратно и с того времени остаются на своем месте (за исключением кратких периодов двух мировых войн, когда их прятали из соображений безопасности). Народная легенда гласит, что в глазницы коней испокон веков были вставлены крупные рубины – бесследно пропавшие при путешествии через Альпы. И с того времени, в период самых темных ночей, можно было услышать, как древние кони ржут и скачут по площади вдоль и поперек, ища свои прекрасные глаза» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 244).

Каллеоне (Коллеоне) – конная статуя наемного полевого командира Коллеони на кампо Санти Джованни э Паоло работы Андреа Верроккьо (бронзовая копия в натуральную величину – в Музее изобразительных искусств им. Пушкина). В «Письмах Асперна» Генри Джеймса рассказчик вспоминает: «…подняв голову, всматривался в квадратный подбородок Бартоломео Коллеони, грозного кондотьера, что так твердо сжимает бока своего бронзового жеребца на высоком пьедестале, куда вознесло его признание благодарных венецианцев. Это несравненный шедевр, лучшая из конных статуй мира, которая уступает в совершенстве разве что изваянию Марка Аврелия, царственно восседающего на коне перед Римским Капитолием». У этой статуи Казанова назначил свидание влюбленной в него монахине из монастыря на острове Мурано. «Она сказала, что придет только в два, но я хотел вкусить тонкого удовольствия ожидания. Ночь была холодна, но превосходна, без малейшего ветра. Точно в два часа я увидел подплывающую гондолу с двумя гребцами и сходящую из нее маску, которая, поговорив с передним гребцом, направилась к статуе. Увидев, что маска мужчина, я встревожился, отошел назад и пожалел, что не взял пистолеты. Маска сделала круг, подошла, протянула мне мирную руку, что не оставило мне сомнений. Я узнал моего ангела, одетого мужчиной». См. также полотно немецкого романтика Бернхарда Штанге «Конная статуя Коллеоне в лунном свете» (1849) в Новой Пинакотеке в Мюнхене. В 1915 году в стихотворении «Италия» («Ты наша мать и наша дочь сестра родная…») Гийом Аполлинер в первый год мировой войны восклицал: «Приветствую фигуру конную венецианца Коллеони». Ср. запись в дневнике Евгения Лансере 1934 года, несомненно проецирующая мысли того года о взаимоотношениях художника и сильной власти: «Думаю о Вероккио – Коллеони, любил он его?» (Лансере Е. Дневники. Т. 3. М., 2009. С. 36). Вскормленникам этой сильной власти статуя, естественно, импонировала: «Ночь старается скрыть разительные социальные контрасты жизни. И ничто не мешает нам молчаливо стоять на тихой площади Санти Джованни э’Паоло у знаменитой конной статуи властного венецианского кондотьера Бартоломео Коллеони, вознесенной на высокий постамент. На это великое творение флорентийского скульптора Андреа Верроккьо, живущее уже пятое столетие, невозможно наглядеться. Этот памятник у тяжелой могучей громады древней доминиканской церкви прекрасен всегда, во всякий час дня и ночи. Откуда бы ни посмотреть на него, находишь все новые и новые грани красоты. Удивительный этот монумент кажется неисчерпаемым по содержанию, его можно „читать“ словно книгу, перелистывая страницу за страницей» (Абалкин Н. На добрую память. Книга памятных встреч, литературных и житейских воспоминаний, «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». М., 1971. С. 296).

Франческа («Покинутая смуглянка…»). – Печ. по: Винтик. Альманах новых поэтов. Пг., 1915. С. 37. Ср. отклик: «Алексей Масаинов завинчивает тоже „поэзы“. Иначе он не может.

Помню, как гордо-покорно

С розой в смуглой руке,

Приезжала в гОндоле черной,

Франческа в Чорном платке.

Гондола куда шикарнее, чем гондОла» (Венский Е. Реклама в литературе. Новый альманах «Винтик» // Журнал журналов. 1915. № 7. С. 11).

Дмитрий Мережковский

Венеция («Прощай, Венеция! Твой Ангел блещет ярко…»). – Печ. по: Сборник «Нивы». 1892. № 2. С. 277.

Николай Митрофанов

Венеция («Венеция, Пьяцца Сан Марко…»). – Печ. по: Митрофанов Н. Каравеллы. Стихотворения. Cleveland Ohio. 1980. С. 10.

Ольга Можайская

Венеция. 1. «По Пьяцетте бродят эфиопы…»; 2. «Когда в голубое лоно…». – Печ. по: Возрождение. 1971. № 233. Июнь. С. 38–39. О любимица богов! Недаром / Именем Венеры названа… – основанное на некотором созвучии имен регулярное сопоставление; ср., напр., у А. А. Арапова в мадригале «Художник Феофилактов»: «Имея пламенную веру, / Держа Вакхический венец, / В искусстве дал нам образец, / Портрет пленительной Венеры. // И пилигримом, наконец, / В самой Венеции узрел Венеру» (Киселев М. Символизм в творчестве Н. П. Феофилактова // Дух символизма. Русское и западноевропейское искусство в контексте эпохи конца XIX – начала ХХ века. М., <2012>. С. 686). Сам адресат величания суммировал свои впечатления в прозаическом эссе 1926 года:

VENEZIA

Впервые я был в Венеции во цвете своей юности. Прибыл я рано утром вместе с лучами солнца переплывая волны Адриатики. Я был один в этом странном городе, ни с кем не виделся, ни с кем не говорил. Моя жизнь состояла только из тех впечатлений, которые впитывала душа изо дня в день.

Бродя в часы полудня по узким улицам внутренней Венеции, на одной маленькой пустынной площади я чувствовал иногда самое большое веселье и отсутствие всяких желаний, мечты пропадали, а душа была полна каким-то одним и тем же звуком, который издает постоянно вся Венеция. Венеция город, где всякое прошлое кажется стоящим рядом, кажется событием вчерашнего дня и никакое будущее далеким, а время остановившимся. Свое личное прошлое ощущаешь не бывшим, а будущее тонет в настоящем. Когда над Венецией опускается ночь, море сливается с небом, все исчезает и кажется, что плывешь на каком-то корабле к звездам и неизвестности.

Я очень сильно чувствую, что в недрах Венеции скрылась античная греческая Душа, давшая ей и восточные прелести. Плещущие волны Адриатики беспрерывно говорят о Богах и Героях, а сама Венеция кажется одною из песен Сирен, слышанных с корабля Одиссея, конец которой говорит о том, что придет время, когда Амфитрита приплывет в город за той греческой Душою, за Психеей, без которой Венеции уже не будет.

В Архитектуре Венеции видна настойчивая работа моря над формами. Волны Адриатики своенравно и причудливо расплескали то, что было сделано на твердой земле, и украсили созданное морскими образами в виде парусоподобных куполов Марка, темно-синих окопных ставен, Нимф и Дельфинов, служащих у дверей скобками и молотками. В мозаике и окраске домов струится перламутровое сияние раковин и пестрота чешуй рыб, а взлеты мостов над каналами оживляют ровное течение Венеции как пенистые гребни морских волн. В моей душе нет созвучия с большой венецианской живописью Тициана, Веронезе и Тинторетто, я не чувствую в них ту звенящую Венецию, сотканную из солнечных лучей, звона колоколов, плеска моря и голубиных крыльев – иногда скрытую, как жемчужина в морской глубине. Но Она появляется. Промелькнула она в короткой жизни Джорджоне, после которого почти ничего не осталось. Появлялась у Каналетто и у Гварди, чувствуется и теперь в простонародных бусах, продающихся на Риальто и в изделиях из стекла, где лунный свет, игры морских коньков и медуз сплетены в радужную паутину.

Феб-Дальновержец тучами мечет свои золотые стрелы, и прекрасна под ними в изумрудно-пенистых водах Морская Богиня, вечная Царица морей Венеция.

(РГАЛИ. Ф. 2419. Оп. 1. Ед. хр. 14. Л. 1–3).

Вероятно, приведенный текст задумывался (или воспринимался) как стихотворение в прозе – ср. его строфическое оформление в копии вдовы художника (Киселев М. Символизм в творчестве Н. П. Феофилактова. С. 684–685).

Александр Моргулис

«А если ты жгла меня…» – Печ. по: Енишерлов В. «Старик Моргулис…» и его стихи // Наше наследие. 2013. № 105. С. 110.

Андрей Муравьев

Муравиада (Отрывок из моей биографии) (фрагмент) («Италия – мой первый выезд с братом…»). – Печ. по: Муравьев Андрей В. На чужбине. Брюссель., 1950. С. 5–6.

Людмила Мухина

Венеция («Всплески…»). – Печ. по: Мухина Людмила. Проникновенье. М., 1971. С. 60–62.

Владимир Мятлев

Гондолонера («Моя Маделена, с тобой обвенчаться…»). – Печ. по: Мятлев В. П. Молодость. Собрание стихотворений. СПб., 1895. С. 263–264.

Баркаролла (Слова на собств. мелодию) («Ты плыви моя гондола…»). – Печ. по: Мятлев В. П. Стихотворения. Т. 6. Кошмары. Орел, 1910. С. 43–44.

Владимир Набоков

Итальянке («К тебе, в минувшее, к иной, чудесной доле…»). – Печ. по: Сирин В. Горний путь. Берлин, 1923. С. 148.

Евдокия Нагродская

«Лагуна спит, ночь дышит томной лаской…» – Печ. по: Прозоровский, Борис Алексеевич. Лагуна спит. Для голоса с фортепьяно. Слова Е. А. Нагродской. Пг., <Между 1914 и 1918>.

Неизвестный

«Плывя по каналам молчащих Венеций…» – Печ. по автографу: ИМЛИ. Ф. 2. Оп. 1. Ед. хр. 196.

Максим Нетропов

Венецианская ночь («Над мягкими водами плеск раздается…»). – Печ. по: Нетропов Максим. Снопы лучей. М., 1922. С. 19–20. Описанная здесь «Венецианская ночь» – комплексное развлечение, сделавшееся в Европе и России популярным к рубежу веков; ср.: «Третьего дня была устроена „венецианская ночь“. Представьте себе: очень красиво. Небо было ясное, немного звезд, полная луна. Ракеты взлетали такие стремительные и темпераментные; прямо вверх» (письмо А. В. Корсаковой к Н. Н. Пунину от 23 августа 1910 года из Нейшлота. – Пунин Н. Мир светел любовью. Дневники. Письма. М., 2000. С. 27); «Коробка спичек заключает в себе Венецианский фейерверк… Разноцветные бабочки больших римских свечей, каскады золотых и серебряных фонтанов. Внезапные эффекты бенгальского огня! Вся Венеция заливается ярко-красным, пурпуровым светом, весла и фигуры гондольеров кажутся зловещими, мавританская архитектура сводов обагряется кровью, под нависающими фронтонами чудятся протянутые длинные кинжалы и красные плащи… Вспыхивает мягкий красочный зеленый огонь. Светлые призраки спускаются в прохладные каналы и, минуя высокие башни, восходят к небу. Растут травы, цветут изумрудные водоросли, ползут влажные светляки… Синим пламенем обдается вся Венеция, и все погружается в волшебную ночь. Белые стены кажутся еще белее, темные каналы покрываются бархатистой чернью. Страстные тени мускулистых лиц делаются более заметными, разукрашенные гондолы приобретают причудливые очертания, венецианские доньи в полосатых корсажах, подобных упругому крупу тигриных лошадок, становятся юными зебрами… Закружилось белое огненное колесо… Брызги лучей повисли на капителях и балюстрадах, осияли фронтиспис собора св. Марка – пожелтевшие фрески великих маэстро и погрузились в темноту… Сноп огненных змей с шипеньем разбежался по всему небу и погас с оглушительным треском… Цветной бурак <так> глухо поднялся к зениту и брызнул расплавленным бриллиантовым аграфом» (Животов Н. Книга иллюзий // Южное слово (Ананьев). 1913. № 1. 21 апреля. С. 10–11); «В субботу, 23 июня, в Аркадии состоится первое в этом сезоне фантастическое интересное гулянье, которое превзойдет все бывшие до сих пор гулянья. Сбор поступит в пользу одесских и московских детских приютов ведомства учреждений императрицы Марии. С наступлением сумерек – Волшебная Венецианская Ночь!!! На суше и на море. На фантастически убранных и разукрашенных гондолах оркестром и певцами исполнены будут серенады. Феерическая обстановка, огненные фонтаны и световые эффекты. В парке три оркестра музыки. Концерт Одесского городского оперного оркестра. Оркестр мандолинистов и гитаристов под управлением г. Ходумоглу. Конкурс красавиц. На эстраде грандиозный концерт варьете. Плеяда красавиц, свыше 20 парижских звезд. В 12 часов ночи – блестящий фейерверк будет сожжен пиротехником „Фортуна“ на суше и на море в 100.000 огней. Входные билеты по 55 копеек. Билеты продаются в канцелярии градоначальника. Столики на 4 персоны – 15 рублей, 12 рублей, 8 рублей, 6 рублей и 4 рубля» (Одесский листок. 1907. № 219. 21 июня. С. 3).

Александр Никитин

Под звуки баркароллы («Играйте, милый друг! Пусть звуки баркароллы…»). – Печ. по: Никитин А. «Прощенный Демон» (поэма) и другие стихотворения. М., 1903. С. 56–57. Адресат посвящения – возможно – Надежда Васильевна Касьянова – знакомая М. В. Балакирева (см. указание на ее воспоминания о нем: Аннотированный указатель рукописных фондов ГПБ. Выпуск 1. Л., 1981. С. 60); тетя композитора С. М. Ляпунова и мать композитора А. А. Касьянова (эту атрибуцию подтверждает обилие музыкальных дедикаций в стихах Никитина).

Лев Никулин

В Венеции. 1. «В стенах прохладной Базилики…»; 2. «Вы, сочетавшие в сердце…» – Печ. по: Современная война в русской поэзии. <Выпуск второй>. Пг., 1915. С. 251–252.

Арсенал – корабельная верфь на острове Кастелло. Ср. у Альфреда Мюссе в «Венеции»:

Над Венецией алой

Нега ночи усталой,

Не видать рыбака, —

Ни огонька.

Лишь один на просторе,

Лев, сидящий у моря,

Бронзу лапы своей

Поднял над ней.

<…>

Все молчит. Лишь охрана

С алебардами рьяно

Арсенал сторожит —

И сна бежит.

(Кунина Е. Ф. Самое дорогое. М., 1994. С. 301–303; перевод 1958 года).

См.: Ralph Lieberman. Real Architecture, Imaginary History: The Arsenale Gate as Venetian Mythology // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. Vol. 54 (1991). Pp. 117–126.

Венеция («Вуаль от бешеных москитов…»). – Печ. по: Никулин Л. История и стихи Анжелики Сафьяновой. С приложением ее родословного древа и стихов, посвященных ей. М., 1918. С. 23.

Иван Новиков

Монастырь в Венеции («О, как тих монастырь…»). – Печ. по: Новиков И. Под родным небом. Стихотворения разных лет. М., 1956. С. 175.

Венецианский бокал («Картины, полки, книги, книги…»). – Печ. по автографу: РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 94. Л. 27–27 об. (беловик неизвестной рукой с правкой автора; там же – на Л. 24–26 авторская черновая рукопись с густой правкой). Еще один автограф хранится во Всероссийском музее Пушкина (КП-23198; А-514); там же, где и сам венецианский бокал, принадлежавший М. А. Цявловскому и переданный Т. Г. Зенгер-Цявловской в дар музею (см.: Пролет Е. В. Портреты и реликвии пушкинистов в собрании ВМП // Страницы истории пушкиноведения. Сборник научных трудов. СПб., 1994. С. 116–117).

Ирина Одоевцева

«Ни дни, ни часы, а столетья…» – Печ. по: Одоевцева И. Контрапункт. Париж, 1951. С. 33.

Владимир Орлов

Венеция. 1. Воспоминание о первом утре («Каких еще мне ждать подарков…»). Двенадцать дряхлых стариков – возможно, (неточное) описание «Тайной вечери» Тинторетто в церкви Сан-Джорджо Маджоре; 2. Прощание («Нет, не восемь, а уже двенадцать!..»). – Печ. по: Орлов В. Н. Дым от костра. Л., 1988. С. 179–180. Вдруг колокол – и все уяснено… – из стихотворения А. А. Фета «Грезы» («Мне снился сон, что сплю я непробудно…»). Восемь лет в Венеции я не был – первая строка стихотворения И. А. Бунина (см. наст. изд., с. 205).

Молча постоять возле тетрархов – на боковом фасаде базилики Св. Марка «фигуры четырех обнявшихся воинов, высеченных в Египте из двух кусков порфирного камня, предназначавшегося в то время исключительно для богов и царей. Они изображают императора Диоклетиана и его соправителей-тетрархов: хорошо заметные отверстия спереди их головных уборов показывают, где крепили знаки их царского достоинства.

Но венецианцам хочется думать, что это не кто иной, как четверо сарацинов – или мавров, – превращенных в камень при попытке ограбить сокровищницу Сан-Марко» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 248).

Под конец у «Гарри» посидеть… – «Бар Гарри» – недешевый ресторан, основанный в 1931 году, числивший среди своих посетителей Эрнеста Хемингуэя, введший в обиход коктейль «Беллини» (просекко с персиковым нектаром) и карпаччо – сырое мясо, нарезанное тонкими ломтиками, подаваемое как стартер. См. главу «Harry’s Bar»: Бильжо А. Моя Венеция: книга с фотографиями и рисунками автора, написанная более чем в тридцати венецианских точках общепита, хорошо ему известных не понаслышке. М., 2013. С. 189–193.

У графа Чини – фонд Чини (Fondazione Giorgio Cini), основанный в 1951 году и создавший Институт по изучению «венецианской цивилизации», расположенный на острове Сан-Джорджо.

См. письмо Н. А. Павлович к З. Г. Минц от 15 ноября 1964 года: «Орлов уезжает в „дальний вояж по блоков<скому> маршруту“, как он написал мне» (ТГУ. Ф. 135. № 1056. Л. 43).

Алексей Охрименко

Отелло («Венецианский мавр Отелло…»). – Печ. по машинописи с авторской правкой: РГАЛИ. Ф. 3138. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 49.

Николай Павлов

«Слышишь, играет виола…» – Печ. по: Павлов Н. Распятые тени. Одесса, 1917. С. 5.

Валентин Парнах

«Иду в улыбки и в толпу беспечных…» – Печ. по: Parnak Valentin. Le Quai. <Paris, 1919>. C. 9. Цепляется за пуговицы встречных – «Выражение tacarboton (attaccare bottone, „зацепиться за пуговицу“), обозначающее начало разговора, который может стать романтическим, появилось благодаря любопытному обычаю. В 1761 году Джованни Зивальо получил заказ на „производство платков, какие носят в Индии, а также женщины Шаха Персидского“. Таким образом обозначались шали (zendali по-венециански) – из шелка или кружевные, пестрые и с длинной бахромой, которую в „народном“ варианте делали из шерсти. Когда девушка встречала парня, который ей нравился, она резким движением запахивала шаль на плечо – но ловко подстраивала так, чтобы длинная бахрома зацепилась за пуговицы на куртке потенциального кавалера… В 1848 году венецианские шали все стали черными – в знак траура по жертвам восстания против австрийцев» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 347).

«Аравитянки иль индуски…» – Печ. по: Парнах В. Самум. Париж, 1919. С. 17.

София Парнок

«Я не люблю церквей, где зодчий…». – Печ. по: Парнок София. Стихотворения. Пг., 1916. С. 11–12.

Пять куполов – пятикупольная система над планом в форме равностороннего «греческого» креста считается заимствованной из храма-мавзолея византийских императоров в Константинополе – церкви Cвятых Апостолов. Ср.: «Поэтесса противопоставляет „колючей готике“ Миланского собора „благостный“ Сан-Марко, увиденный, возможно, сквозь призму известной оценки, принадлежащей перу В. В. Розанова („…так он весь мягок и нежен, что никакое, кажется, другое здание нельзя сравнить с ним <…> св. Марк – точно обливает душу материнским молоком“ (Розанов В. Итальянские впечатления. СПб., 1909. С. 227–238). Для Блока и для А. Белого тот же собор св. Марка не послужил поводом для религиозно-мистических медитаций, подобных тем, которыми завершается стихотворение С. Парнок. А. Белый, сочувственно цитируя Блока („На башне с песнею чугунной, / Гиганты бьют полночный час. / Марк утопил в лагуне лунной / Узорный свой иконостас“), далее пишет: „Великолепие Марка блистательно давит: религиозное чувство молчит: так и кажется: быстро рассыплется Марк в многоцветные горсти холодных стекляшек“ (Белый А. Путевые заметки. 1. М., 1922. С. 24). В споре между византийским типом собора и готическим он явное предпочтение отдает последнему, поскольку купола Византии якобы тяготеют к „окаменелости духа“» (Багно В. Русская поэзия Серебряного века и романский мир. СПб., 2005. С. 18–19).

Борис Пастернак

Piazza S. Marco («Я лежу с моей жизнью неслышною…»). – Печ. по: День поэзии. М., 1981. С. 161–162 (публ. Е. Б. Пастернака; с пояснением: «Три ранних, написанных в 1912 году <стихотворения>, недавно найдены среди бумаг университетского друга Пастернака К. Г. Локса, сохраненных его ученицей С. В. Суховаловой»).

Венеция <редакция 1913 г.> («Я был разбужен спозаранку…»). – Печ. по: Пастернак Б. Близнец в тучах. М., 1914. С. 23–24. Адресат посвящения – А. Л. Штих; о нем см. с. 1034–1035 наст. изд.

Венеция <редакция 1928 г.> («Я был разбужен спозаранку…»). – Печ. по: Пастернак Б. Поверх барьеров. Стихи разных лет. 2-е изд. М.; Л., 1931. С. 15–16.

Ср. впечатление венециефила, отправляющееся от цитаты из автобиографии Пастернака: «„Моя постоянная забота обращена была на содержание, моя постоянная мечта, чтобы само стихотворение нечто содержало, чтобы оно содержало новую мысль или новую картину… Например, я писал стихотворение „Венеция“ или стихотворение „Вокзал“. Город на воде стоял передо мной… Или вдали, в конце путей и перронов, возвышался, весь в облаках и дымах, железнодорожный прощальный горизонт… Мне нужно было, чтобы одно стихотворение содержало город Венецию, а в другом заключался Брестский, ныне Белорусско-Балтийский вокзал“.

Иначе говоря, уже и тогда он добивался того, что можно назвать сходством, уже и тогда, вопреки покаянным словам о себе, искал „сущности“, а не „посторонней остроты“. По внутреннему устремлению своему он и тогда уже не был модернистом, поскольку модернизм состоит в отсутствии всякой заботы о сходстве, т. е. о соответствии слов тому, что не исчерпывается словами и в искании „остроты“ при полном отожествлении ее с сущностью. <…> Сходство, в каком бы то ни было искусстве, никогда не бывает буквальным, относящимся к такому-то материальному предмету; всегда бывает сходством не с вокзалом, а с воспринятым, почувствованным вокзалом, не с Венецией, а с пережитой Венецией, недаром даже и в беглом упоминании, на которое я только что ссылался, Пастернак хоть и в прозе, но словами поэта говорит о Венеции, как и о вокзале, и его работа над этими двумя стихотворениями 1913 и 1914 года, не удовлетворявшими его и переделанными в 1928 году, показывает, что только такое сходство его и привлекало, но было недостижимо без отказа, частью от чрезмерной, частью же, по правде сказать, и от мнимой „остроты“. В новых версиях сходства больше, чем в прежних, внутренний целостный образ отчетливей проступает сквозь их словесную ткань, но не все побрякушки и выкрутасы из нее изъяты и потому сама эта ткань все еще слишком задерживает на себе внимание» (Вейдле В. Пастернак и модернизм // Мосты. 1961. № 6. C. 123–124).

О связи второй «Венеции» со стихотворением Р. М. Рильке «Venezianischer Morgen» см.: Смирнов И. П. Порождение интертекста: элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б. Л. Пастернака. Wien, 1985. С. 35–36. О соотношении первого и второго вариантов «Венеции» см.: Иблер Р. Автоинтертекстуальные соотношения в лирике Бориса. Пастернака // Opera Slavica. Slavistické rozhledy. Brno, 1996. H. 1. S. 18–23; Сергеева-Клятис А. Две «Венеции» Бориса Пастернака // Арион. 2018. № 3. С. 104–113.

Петр Перцов

Венеция («Ты дорог мне, реликвия святая…»). – Печ. по: НВ. 1899. 19 декабря. № 8554. С. 3 (второй в цикле из трех «Путевых сонетов»). В рукописи (РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 52. Л. 26–26 об.) посвящено З. Н. Гиппиус.

Венеция. Дворец дожей ночью («В этой мраморной аллее…»). – Печ. по: Литературное приложение к Торгово-Промышленной газете. 1900. № 2. 9 января. С. 3.

Впечатление от экстерьера и интерьера самого знаменитого венецианского дворца П. Перцов изложил в своей известной книжке: «При первом взгляде на Дворец дожей кажется, что это здание опрокинуто фундаментом вверх и крышею вниз: два этажа колонн внизу и сплошная стена наверху. Это здание тоже unicum, как и собор. Готические стрелы сочетались здесь с романскими кругами, и толстые, низкие, египетские колонны первого этажа не имеют базы, но увенчаны капителями из листьев, животных и человеческих голов. Во всех подробностях здания проявляется то же господство случайности: из шести громадных готических окон фасада, выходящего к морю, два правых пробиты ниже других и в свою очередь не согласованы между собой. Фасад Пьяцетты правильнее, но у него одно окно оказывается ниже остальных. Среди каменной резьбы неожиданно вкраплены аллегорические барельефы. Скульптурные украшения вообще оригинальны, не только по месту нахождения, но и по выполнению. Почти все они – примитивной средневековой работы. <…> Вхожу во дворец. Ряд пустых торжественных покоев. Золотые резные потолки, в которые, как в драгоценные камни, вправлены великолепные плафоны; стены, покрытые картинами; громадные мраморные камины; мраморные ворота вместо дверей, с колоннами, со статуями – целые триумфальные арки. Я читаю на этих дверях: „Сенат“, „Совет Десяти“, „Зал Большого Совета“, – и невольно овладевает робость. Опять думаешь о старой Венеции, о величавых хозяевах этого дворца, о шелесте пурпурных платьев на этом полу. Представляются сцены, которых могли быть свидетелями эти залы, – речи, которые они должны были слышать. Тогда люди жили полнее и ярче, чем теперь. Жизнь вызывала наружу все силы, напрягала все способности человека» (Перцов П. Венеция. М., 2007. С. 41–42, 54–55).

Дмитрий Петровский

Венеция в природе. 1. «Каждый вечер, дышавший прохладой…»; 2 «О земля, каждый шаг тех ристаний…»; 3. «И под каждым кустом и над каждым…». – Печ. по автографу: РГАЛИ. Ф. 1646. Оп. 1. Ед. хр. 30. На рукописи сделана передаточная запись: «Оставляю Музе Николаевне черновик „Венеции“ неоконченный совсем. Дм. Петровский». Адресат ее – Муза Николаевна Кузько (1891–1954; в адресных книгах 1920‐х годов она титулуется «Владимирова-Кузько»), стенографистка, машинистка, сотрудница «Красной звезды»; в 1941–1952 годах – личный секретарь К. М. Симонова; о ней см. предисловие О. К. Переверзева к публикации писем А. А. Барковой к супругам Кузько (De visu. 1994. № 5/6. С. 49); Чуковская Л. Процесс исключения. М., 2007. С. 549, 558–559, 571–574 и др. Ср. инскрипт Петровского на книге «Святослав»: «Дорогой и глубокоуважаемой Музе Николаевне Кузько со старой 27-летней дружбой – певец Русской Античности Дм. Петровский 14/II 1946 г. Москва» (собр. Л. М. Турчинского). Мариечке – адресат посвящения – Марика (Мария Павловна) Гонта (1904? по др. версиям 1900, 1907–1995) – журналистка, сценаристка, актриса; важное действующее лицо в биографии Д. Л. Андреева; автор воспоминаний о Пастернаке (Пастернаковский сборник: статьи и публикации. Вып. 2. М., 2013. С. 223–259); жена Петровского. «То, что вверху, то и внизу» – формула из «Изумрудной скрижали» Гермеса Трисмегиста («То, что находится внизу, соответствует тому, что пребывает вверху; и то, что пребывает вверху, соответствует тому, что находится внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи». – Гермес Трисмегист и герметическая традиция Востока и Запада. М., 2013. С. 319) была соединена с именем Леонардо во второй части трилогии Д. С. Мережковского «Христос и Антихрист», где одна из героинь декламирует его ученику: «Небо – вверху, небо – внизу, / Звезды – вверху, звезды – внизу. / Все, что вверху, все и внизу, – / Если поймешь, благо тебе» (Мережковский Д. С. Христос и Антихрист. Т. 2. Воскресшие боги (Леонардо да-Винчи). СПб., 1908. С. 676). Эта апофегма сделалась исключительно популярной в русском модернизме, став, в частности, заглавием стихотворения Вяч. Иванова.

Нестор Петровский

Pax tibi Marce! («Прощай, Венеция гнилая!..»). – Печ. по: Поэты-воспитанники Казанского ун-та. XIX – начало XX века / Сост. В. И. Шишкин, М. М. Сидорова. Казань, 2010. С. 195–197). По венецианской легенде, когда св. Марк путешествовал по Европе и достиг Венецианской лагуны, явившийся ему ангел изрек: «Pax tibi Marce, evangelista meus. Hic requiescet corpus tuum» («Мир с тобой, Марк, евангелист мой. Здесь тело твое упокоится»).

Сергей Поварнин

Дандоло («С византийцами был у Венеции спор…»). – Впервые: Живописное обозрение. 1894. № 3. С. 54. Печ. по: Преступление и наказание. 1917. № 4. С. 14 (подп.: С. П.).

«Энрико Дандоло – дож Венеции, основатель ее могущества на Средиземном море. Род. около 1108 г.; в 1173 г. был посланником в Константинополе, где император Мануил велел его ослепить; но Д. не совсем потерял зрение и в 1192 г. был выбран дожем» (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона).

Константин Подревский

Чичисбей («Было мне в Венеции жарко и смешно кормить голубей…»). – Печ. по отдельному нотному изданию: Павлиний хвост. Содружество артистов театра Корш. Репертуар. 1. Филибер. 2. Чичисбей. 3. Синкопет. 4. Маркитантка. [В надзаг.:] Громадный успех! 3-е издание. Слова К. Н. Падревского. Музыкальная обработка Б. А. Прозоровского. Ростов-на-Дону, <1924>.

Став частью фольклора, песня и стала жить по законам фольклора, обретая наращения: «А вот что пела маленькому Бобу Акселю сосланная в Мончегорск дочь графа Шувалова:

Да, я скажу вам не робея:

Даме нельзя без чичисбея.

Бродят по улицам фашисты,

К дамам они пристают.

<…> На вопрос об этой песне моя мать засмеялась и вспомнила еще пару строк:

Как мы по улицам гуляли,

Как нас фашисты обокрали…

Дочь Шувалова напевала во время той самой Второй мировой войны. В Мончегорск ее сослали еще в тридцатые годы. А пела она, наверное, слыша по радио слово „фашисты“, которое использовалось в те времена совсем в другом значении. Но вот слово „чичисбей“ тогда уже совершенно вышло из употребления» (Волохонский А. Воспоминания о давно позабытом. М., 2007. С. 22).

Кирилл Померанцев

Опять на дорогах Италии («Опять на дорогах Италии…»). – Печ. по: НЖ. 1962. № 67. С. 75. Цитируется стихотворение Георгия Иванова:

Закат в полнеба занесен,

Уходит в пурпур и виссон

Лазурно-кружевная Ницца…

…Леноре снится страшный сон —

Леноре ничего не снится.

Венеция («Ну вот, я в Венеции снова…»). – Печ. по: НЖ. 1962. № 67. С. 76.

Александр Попов

В Венеции («Нежные, синие воды канала…»). – Печ. по: РГБ. Ф. 645. Карт. 45. Ед. хр. 9. Л. 10 об. (извлечено из рукописи: «Аккорды. Журнал художественный, литературный и критический. 1906. Декабрь. № 1. Ежемесячно»; подп.: А. Ипатов).

Борис Попов

Догаресса («В голубом эфира поле…»). – Печ. по: Попов Б. Н. Стихотворения. Т. 2. Харьков, <1897>. С. 70.

Петр Потемкин

Песнь Казановы («В чужих краях блуждая…»). – Впервые: Сегодня (Рига). 1926. № 105. 13 мая. С. 4. Печ. по: НРС. 1926. № 4904. 13 июня. С. 3.

Николай Поярков

Венеция. 1. «Венеция! Венеция! Нестройный, длинный ряд…»; 2. «Гондолы без шума, как большие птицы…». – Печ. по: Поярков Н. Солнечные песни. 1903–1905. М., 1906. С. 71–72.

Софья Прегель

Венеция («Во дворце, где суровые дожи…»). – Печ. по: Прегель С. Солнечный произвол. Париж, 1937. С. 17–18.

«Смолистый воздух и тяжелый…» – Печ. по: Прегель С. Солнечный произвол. Париж, 1937. С. 31.

Александр Радченко

В Венеции («Привет Венеции, владычице морей…»). – Печ. по: Радченко А. Ф. К свету: Стихи (1908–1913 гг.). Киев, 1914. С. 37. «Vesti la giubba» (дословно «Надеть костюм»; в русском обиходе более известно как «Смейся, паяц») – ария из оперы «Паяцы» Руджеро Леонкавалло (1892), однако теноровая.

На Лидо («Адриатические волны…»). – Печ. по: Радченко А. Ф. К свету: Стихи (1908–1913 г.). Киев, 1914. С. 3. Об образе острова Лидо в русской словесности (в том числе в двух стихотворениях Александра Блока о прогулке там в час заката и об упомянутой у Д. С. Мережковского части Лидо – Маломокко) см. подробно: Алессандро Ниеро. Иосиф Бродский: русский на венецианском Лидо // «Беспокойные Музы»: К истории русско-итальянских отношений XVIII–XX вв. Т. 1 / Сост. А. д’Амелиа. Салерно, 2011. С. 321–341.

Всеволод Рождественский

Венеция («Не счесть в ночи колец ее…»). – Печ. по: Рождественский В. Стихотворения. Л., 1985. С. 97–99. Столетний кардинал – возможно, имеется в виду не столь многолетний гуманист и историограф Венеции Пьетро Бембо (1470–1547).

Лунатик (фрагмент) («Спит столица дожей, и в окно…»). – Печ. по: Рождественский В. Большая Медведица. Л., 1926. С. 75–77.

Роберт Рождественский

Венеция («И когда, казалось бы…»). – Рождественский Роберт. Сын веры. М., 1966. С. 87–88.

Александр Ротштейн

В гондоле («Как дышится легко. Жара дневная спала…»). – Печ. по: Ротштейн А. Сонеты. СПб., 1910. С. 42.

Догаресса («Я разгадал давно: твоя душа когда-то…»). – Печ. по: Ротштейн А. Сонеты. СПб., 1910. С. 43. Адресат неизвестен.

Венецианский хрусталь («Я так люблю тебя, Венеции хрусталь…»). – Печ. по: Ротштейн А. Сонеты. СПб., 1910. С. 44.

Неол Рубин

Преступление («Гра-стройнофиня вы не смели…»). – Печ. по: Рубин Н. Дум-дум. Стихо-монстрэллы. Разрывные слова дум-дум. Романэски. М., 1915. С. 30. С разрывными словами. См. также «Подъезже-» и «Обрученные» – подразумеваются стихотворения из той же книги, в которых опробован аналогичный метод словообразования.

Алина Рубинская

Венеция («Венеция! Все красочно и ярко…»). – Печ. по: Рубинская А. Ф. Стихи. Бейрут, 1963. C. 58–59. Адресат – по всей вероятности, муж поэтессы, Иван Александрович Рубинский (1890–1967) – инженер-авиатехник.

Иван Рукавишников

Ponte dei sospiri («Легкая песня звенит над лагуною…»). – Печ. по: Рукавишников И. Стихотворения. Кн. 2. СПб., <1902>. C. 143–144.

Автобиографический герой, как и его автор, американский консул в Венеции, живописец-любитель, в романе Уильяма Дина Хоуэллса говорит: «Все вы воображаете, что не может быть картины на венецианский сюжет без гондолы или без Моста Вздохов. Читали вы когда-нибудь „Венецианского купца“ или „Отелло“? Ни в той, ни в другой из этих пьес нет упоминания ни о лодке, ни о мосте, ни о канале, а между тем в них так и дышет, так и трепещет самая неподдельная жизнь Венеции» (Гоуэльс В. Недоразумение // РМ-1. 1894. № 5. С. 59).

San Marco (отрывок) («Площадь спит, пустая, темная…»). – Печ. по: Рукавишников Иван. Стихотворения. Кн. 3. СПб., <1904>. С. 137–138.

Владимир Саводник

Гондольер (фантазия) («Далеко во мгле потонули огни…»). – Печ. по: Саводник В. Ф. Новые стихотворения. 1898–1903 гг. М., 1903. С. 51–56.

Глеб Сазонов

Пиранези («От улыбок на Риальто, от лагун святого Марка…»). – Печ. по автографу: ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 1070. Л. 14. В биографии этого венецианского уроженца особо отмечалось: «В характере Пиранези было много черт авантюриста. Жизнь его шла неровным и стремительным темпом. Он был уроженцем Венеции, старого города авантюристов и романтиков. Отец его был там простым каменщиком. С малых лет Пиранези рисовал и готовился быть архитектором и гравером. Его ранние способности и редкая красота скоро заставили говорить о нем не только в своем квартале, но и на Риальто. Он стал мечтать о Риме еще юношей, когда влюбился в одну девушку, незадолго перед тем приехавшую оттуда и рассказывавшую ему про Рим всякие чудеса. Восемнадцати лет он уже был в Риме, не имея ничего, кроме отцовского благословения и шести серебряных монет в месяц» (Муратов П. П. Образы Италии. Кн. 2. М., 2008. С. 123).

Этому же художнику было посвящено и стихотворение Владимира Эльснера:

…Среди камней зияет подземелье, —

То склеп, темница, грот или альков.

Оттуда ход в решетчатые кельи,

Где в стены вдеты кольца для оков.

Из ниш глядят какие-то уроды…

Змеятся узкой лестницы винты,

Ныряющей под сумрачные своды

В колодцы и провалы темноты.

Впились кусты когтистыми корнями

В проломы стен и в щели тяжких плит;

А молот дней дробит в могильной яме

Лучистый мрамор и слепой гранит.

Теснятся вымыслы твоих созданий,

Фантасмагории полночных снов:

Еще никем не виданные зданья

Неведомых народов и веков…

(ИРЛИ. Ф. 809. № 113. Л. 13)

Марк Самаев

«Где-то с детства Венеция есть…» – Печ. по: Самаев М. Стихотворения и поэмы. М., 1994. С. 47.

Сергей Сафонов

«Странно на душе, тоскливо отчего-то…» – Печ. по: Стихотворения Сергея Сафонова (1892, 1893). СПб., 1893. С. 64.

Венецианские грезы («Целый день к земле залив ласкался…»). – Печ. по: Сафонов С. А. Стихотворения. <СПб., 1914.> С. 82–83.

Из «венецианского альбома» («Сегодня тих, но сумрачен залив…»). – Впервые: РВ. 1894. № 2. С. 18. Печ. по: Сафонов С. А. Стихотворения. <СПб., 1914.> С. 83.

«Создана наша ночь не для радостных встреч…» – Впервые: РВ. 1894. № 2. С. 18–19. Печ. по: Сафонов С. А. Стихотворения. <СПб., 1914>. С. 84.

«Вчера я до зари не мог забыться сном…» – Впервые: Север. № 8. 24 февраля 1891. Стб. 487–490 (под загл. «Из дневника»; входит в цикл-мистификацию «Стихи Андреа Россвейна»). Печ. по: Сафонов С. А. Стихотворения. <СПб., 1914.> С. 84–85.

Виссарион Саянов

Венеция («В холодный день светлы твои каналы…»). – Впервые: Огонек. 1957. № 26. С. 8 (загл.: Венецианка»). Печ. по: Саянов В. Сочинения. Т. 2. М.; Л., 1959. С. 20. Антонио Грамши (1891–1937) – итальянский философ, основатель Итальянской компартии (женой которого стала советская коммунистка Юлия Аполлоновна Шухт).

М. Свентицкая

Венеция («Потухли в небесах зари вечерней краски…»). – Печ. по: Иммортели. М., 1913. С. 84 (подп.: М. Свенитцкая – почти наверняка опечатка).

Владимир Святловский

Венеция («Наверно, вы не раз блуждали…»). – Печ. по: Святловский В. Седые города. Стихи. Пг., 1918. С. 25–26.

Вальс «Венеция». (Весенний сон). («За кручами альпийских гор…»). – Печ. по: Святловский В. Седые города. Стихи. Пг., 1918. С. 114–118.

Дмитрий Святополк-Мирский

Венеция («Серебро луны на зеркале лагуны…»). – Печ. по: Звенья. Литературно-художественный сборник. 1906. № 1. С. 13–14 (первый текст в цикле «Отражения»; псевд.: Eleutheròs; общая дата: 15.XII. 1906 г.). «Addio mia bello Napoli» – «Прощай, мой прекрасный Неаполь» – песня «L’Addio a Napoli», начинающаяся с этой фразы, была сочинена итальянским композитором Теодоро Коттро (Teodoro Cottrau; 1827–1879) в 1869 году, так что к новым она могла быть отнесена только по ошибке. Не исключено, впрочем, что имелась в виду другая песня с аналогичным зачином. Union Jack – английский флаг.

Джоржоне <sic!> – звезда венецианской школы живописи Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, известный как Джорджоне (1477/1478–1510), о котором гласило влиятельное сочинение той эпохи – роман Габриеле Д’Аннунцио «Огонь» (Il fuoco, 1900): «И дух Джиорджионе парит над этим праздником, окутанным таинственным облаком пламени. Он кажется мне какой-то мифической личностью. Судьба его не похожа на судьбу ни одного поэта на земле. Вся жизнь его покрыта тайной, некоторые даже отрицают само его существование. Нет ни одного произведения, подписанного его именем, и многие отказываются приписать ему какой бы то ни было шедевр. И однако все венецианское искусство развилось лишь благодаря его гению, у него Тициан заимствовал огонь своего творчества. Поистине, все произведения Джиорджионе представляют из себя апофеоз огня. Он вполне заслуживает прозвище „Носителя огня“, подобно Прометею» (Д’Аннунцио Г. Пламя // Д’Аннунцио Г. Собр. соч. Т. 7. СПб., [1907]. С. 58; Собрание сочинений: В 2 т. М., 1994. Т. 1. С. 244). Ср. запись 1954 года шестидесятишестилетнего Поля Морана: «В пору моего двадцатилетия он был мерой всего; его только что открыли Беренсон и Д’Аннунцио. Неожиданно этому гению, умершему столь рано, стали приписывать буквально все; у Тициана, у Чима да Конельяно, у Себастьяно дель Пьомбо, у Пальма Старшего, у Лотто „отнимали“ произведения, чтобы „отдать“ их великому незнакомцу. Мои первые сэкономленные средства пошли на приобретение книг Бернара Беренсона, где у Джорджоне внезапно обнаружился допуссеновский пейзаж, цветомузыка, романтизм („Гроза“), чувственность светотени, атмосфера Дебюсси, которую так тонко передавали пастухи с теорбами, вуали Айседоры Дункан» (Моран П. Венеции: Роман / Пер. А. Смирновой. СПб., 2002. С. 158). См. также: Мазур Н. «Дикая парабола»: Джорджоне в «Египетской марке» Мандельштама // От слов к телу. Сборник к 60-летию Ю. Г. Цивьяна. М., 2010. С. 181–200.

Игорь Северянин

«Где грацией блещут гондолы…» – Печ. по: РЛ. 1990. № 1. С. 95 (публ. В. А. Кошелева по беловой рукописи из Литературного музея им. Ф. Крейцвальда в Тарту).

Анатолий Секретев

Венеция («Дочь Адриатики златая…»). – Печ. по: Секретев А. Мираж. Вторая книга лирики. Париж, 1972. С. 12.

Н. Селиванов

Венеция («Спит мертвым сном жемчужина морей…»). – Печ. по: Стихотворения Н. Ф. Селиванова. 1884–1894. [На обл.: Не для продажи.] СПб., 1894. С. 13. Эпиграф из стихотворения А. А. Фета «Венеция ночью» («Лунный свет сверкает ярко…»).

Александр Семенов-Тян-Шанский

Венецианские строфы («И вдруг Венеция! Она…»). – Печ. по: Возрождение. 1971. № 234. Июль. C. 19–27 (подп.: А. С.-Т.-Ш.). Санта-Фоска – восьмиугольная романская церковь (XII в.) на Торчелло в честь св. Фоски (Фуски) из Равенны. Марии храм della Salute – собор Санта-Мария делла Салюте (Богоматери-целительницы) построен в честь избавления города от чумы. Наутро после первой страшной ночи в Венеции Теофиль Готье вышел на балкон своей гостиницы на Большом канале и увидел «белый купол Санта-Мария делла Салюте, с ее волютами, пятиугольной лестницей и изобилием статуй. Одна Ева в самой галантной обнаженности улыбалась нам под солнечным лучом с высоты карниза. Я сразу узнал Салюте по прекрасной картине Каналетто, которая есть в Лувре» (Théophile Gautier. Italia. Paris, 1852. P. 79; луврское полотно потом было переатрибутировано Микеле Мариески). См. письмо Л. Бакста к А. Бенуа: «Прямо против меня под драгоценный праздничный пломбир или пирожное – St. Maria della Salute, on la decouperait avec un couteau tranche par tranche, [ее надо отрезать ножичком кусочек за кусочком] – чтобы все это восхитительно растаяло во рту…» (Русско-итальянский архив VII. Салерно, 2011. С. 105).

Нина Серпинская

О чудесном («Сияли закатно знамена Венеции…»). – Печ. по: Серпинская Нина. Вверх и вниз. Сборник стихов. Пг., 1923. С. 7.

Алексей Сидоров

Венецианский сонет («Небесный шелк неумолимо ал…»). – Печ. по: РМ-1. 1911. № 9. С. 174.

«Нет луны на свете яркой…»; «Венеция, звезда морей…» – Впервые: Из архивов Шервинского, Дурылина, Сидорова. Публикация Т. Ф. Нешумовой // http://sites.utoronto.ca/tsq/18/neshumova18.shtml. Печ. по автографу: РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 742. Л. 1–2. Стихотворения извлечены из шуточной пьесы (реплики Казановы и Венеры). Атрибуция предположительна: под рукописным текстом С. Шервинский (в чьем архиве он сохранился) сделал помету шариковой ручкой (т. е. через значительное время после его создания): «А. Сидоров?» Над текстом помета: «Постановка в Коктебеле. Музыка <А. А.> Шеншина. Режиссеры Шервинский и <А. А.> Румнев (?)». В летописи коктебельской жизни этот спектакль не упоминается; более того, насколько можно судить, все перечисленные лица никогда не были там сколько-нибудь синхронно. Единственный минимально приближенный эпизод записан в хронике так: «В музыкальной комнате разыграны (?) живые картины „Сонеты любви и смерти“, в сопровождении стихов А. Сидорова и С. Шервинского (последний был также режиссером). В десяти картинах („Адам и Ева“, „Соломон и Суламифь“, „Франческа и Паоло“ и др.) выступили Б. и С. Альбрехты, А. и Н. Габричевские, М. Дорогова, В. Литвиненко, Н. Манухина, Л. Назаревская, В. Остроумова, К. Поливанов, А. Стрелков, М. Шервинская и др. (В. Остроумова получила с этих пор прозвище „Валькирия“ по исполненой ею роли). Для сцены „Филимон и Бавкида“ были приглашены (сюрпризом) МВ и МС» (27 августа 1925 г. – Купченко. 1917–1932. С. 276); впрочем, у этой версии есть очевидные противоречия: сценка Сидорова не сводится к диалогу героя и героини. Бастонада – побиение палкой.

Моисей Скороходов

Баркарола («Бьются волны в борт гондолы…»). – Печ. по: Скороходов М. Песня первая. Пг., 1916. С. 15.

Максим Славинский

Догаресса («В голубом эфире поле…»). – Печ. по: Север. 1896. № 29. 21 июля. Стб. 997–999.

В. Сладкопевцев

Венецианское предание («По зыбкому лону холодной волны…»). – Печ. по: Сладкопевцев В. Стихотворения. Тамбов, 1896. С. 18–19.

Борис Смиренский

«Свернулись синие волокна…» – Печ. по: Смиренский Борис. В лимонной гавани Иокогама. Третья книга стихов. Пб., 1922. С. 7.

Владимир Смиренский

Казанова («Тысяча любовниц целовала…»). – Печ. по автографу: ИРЛИ. Ф. 355. Ед. хр. 91. Марколина – одна из юных прелестниц в мемуарах Казановы: «В постели Марколина была восхитительна. Уж восемь лет, как я не наслаждался венецианскими любовными сумасбродствами, а девица была само совершенство».

Алексей Смирнов

В альбом Э. Ю<ргенсону> («В лунном сиянии дожей аркады…»). – Печ. по: Смирнов А. Стихотворения. Каир, 1917. С. 24.

«Садик бедной траттории на Джюдекке отдаленной…» – Смирнов А. Стихотворения. Каир, 1917. С. 104. Gallo rosso – рыжий петух.

Ирина Снегова

«Я слыхала, что упорно и давно…» – Печ. по: Снегова И. И все, что ты любишь… Избранные стихотворения. М., 1973. С. 371.

Леонид Собинов

Венеция (в закоулках) («Вечером узкими, темными каналами…»). – Печ. по автографу: РГАЛИ. Ф. 864. Оп. 1. Ед. хр. 207. Л. 39.

Венеция (на площади) («Длинная лысинка на небе обозначилась…»). – Печ. по автографу: РГАЛИ. Ф. 864. Оп. 1. Ед. хр. 207. Л. 40.

Николай Соколов

«В сумрак безмолвной лагуны…» – Печ. по: Соколов Н. М. Стихотворения. СПб., 1899. С. 112.

Сергей Соловьев

Венеция («Лазурь и свет. Зима забыта…»). – Печ. по: Соловьев С. Италия. Поэма. М., 1914. С. 7–9 (текст представляет собой первую главу поэмы). …скалы Базаити – Марко Басаити (Базаити) (ок. 1470–1530) считался соперником Беллини. Одна из самых знаменитых его картин «Призвание сыновей Зеведеевых» в галерее Академии. Теофилю Готье приглянулась безыскусность деталей, серая мягкость тона в пейзаже «одновременно фантастическом и реальном – готические замки с башенками, похожими на перечницы, подъемными мостиками и барбиканами на берегу Тивериадского озера» (Théophile Gautier. Italia. Paris, 1852. P. 231). Современный искусствовед отмечает «великолепный пейзаж, одновременно монументальный и одушевленный <…> Большие скалы с прекрасными отраженными тонами <…> Закатное небо не обладает лучезарностью Беллини и тем оптическим иллюзионизмом, которого он один мог достичь, но оно достаточно красиво, чтобы запомниться надолго» (Sibilla Symeonides. Fourteenth and fifteenth century paintings in the Accademia Gallery, Venice. Florence, 1977. P. 155, 157).

Венеция («Былое, словно сон тяжелый…»). – Впервые: Вишневецкий И. «Живые и „блистательная тень“»: трансформация образа Италии в поздней поэзии Сергея Соловьева // Русско-итальянский архив. Тгеnto, 1997. С. 375–376. Печ. по автографу: РГБ. Ф. 696. Карт. 1. Ед. хр. 7.

Валентин Сонгайлло

Баркаролла (Песнь венецианских лодочников) («Над пучиной морской…»). – Печ. по: Сонгайлло В. Н. Стихотворения. М., 1901. С. 84–86.

А. Степной

На венецианском канале («Воды тихого канала…»). – Печ. по: Живописное обозрение всего мира. 1910. № 9. С. 2. Стихотворение представляет собой развернутую подпись к иллюстрации на с. 5 того же номера журнала.

Виктор Стражев

«Мерной зыбью закачала…» – Печ. по автографу: РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 240. Л., 170–170 об. Стихотворение датировано по новому стилю.

Венецианские ночи («Едва Гигантов звон чугунный…»). – Печ. по автографу: РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 243. Л. 89–92.

Василий Сумбатов

Венецийский вечер («Золотой Буцентавр зари…»). – Печ. по: Сумбатов В. Стихотворения. Милан, 1957. С. 64–65.

Голуби Св. Марка («Голуби, голуби, голуби…»). – Печ. по: Сумбатов В. Стихотворения. Милан, 1957. С. 66.

Мост вздохов («Как мрачен в кровавом закате…»). – Печ. по: Сумбатов В. Стихотворения. Милан, 1957. С. 67.

Алексей Сурков

Венеция («Крылатый лев Сан-Марко с высоты…»). – Впервые: Литературная газета. 1960. № 78. 2 июля. С. 3. Печ. по: Сурков А. А. Песни о человечестве. М., 1961. С. 50–51.

П. Тайна

Венеция («Ах, не во сне же это было!..»). – Печ. по: Тайна П. Э. Души моей невольные признанья. СПб., 1903. С. 124.

Михаил Тамаров

«Ты помнишь, как плыли в гондоле с тобою…» – Печ. по: Пережитое. Стихотворения М. Тамарова (Мих. Турба). Издание 2-е А. М. Станкевича. СПб., 1896. С. 66.

Владимир Торопыгин

«Вода вдоль колоннады немо…» – Печ. по: Торопыгин В. Время наших забот. Л., 1964. С. 61–62.

Александра Тулунова

Венеция («В Венеции мы не были с тобой…»). – Печ. по: Тулунова А. От мира к миру. Сонеты. Лондон, 1989. С. 139.

Петр Успенский

Венеция (из путевых набросков) («Быстро несутся гондолы…»). – Печ. по: Отзвуки. Литературный сборник. Харьков, 1907. С. 88–90 (подп.: Петров-Леонидов). Полночь на башне звучит – «В полночь с кампанилы Сан-Марко гулко звучит отец всех колоколов – марангон [marangona]. Он призывает к тишине» (Скарпа Т. Венеция – это рыба / Пер. Г. Киселева. М., 2011. C. 113).

Александр Федоров

Венеция («Как черный призрак, медленно, беззвучно…»). – Печ. по: Федоров А. М. Сонеты. <СПб.,> 1911. С. 52.

Татьяна Филановская

Осенняя Венеция («Я иду вдоль Канала…»). – Печ. по: НЖ. 1979. № 135. С. 54.

Борис Филиппов

«Тиной и рыбой несет от каналов…» – Печ. по: Филиппов Борис. Ветер свежеет… Стихи и проза. <Франкфурт,> 1969. С. 37; главка 9 цикла «Итальянское лето. Мимолетности». Учтена авторская правка на экземпляре РГБ (шифр Рос 3–2 / 1-332), подаренном Д. И. Степанченко.

«Глоток вина, горбушка хлеба, винограда кисть…» – Филиппов Борис. Ветер свежеет… Стихи и проза. <Франкфурт,> 1969. С. 38; главка 10 цикла «Итальянское лето. Мимолетности».

Нина Харкевич

«Венеция, видавшая все виды…» – Печ. по: Новое о Пастернаках. Материалы Пастернаковской конференции 2015 года в Стэнфорде. Под редакцией Лазаря Флейшмана. М., 2017. С. 428–429 (в приложении к статье С. Гардзонио и Ф. Полякова «Заметки о русских литературных связях Лидии Пастернак в 1920–1930‐е годы»). «Стихотворение на случай» посвящено Лидии Леонидовне Пастернак (в замуж.: Слейтер; 1902–1989) – сестре Б. Л. Пастернака, биохимику и поэтессе. О ней см. прежде всего: Pasternak Slater L. Writings 1918–1989. Collected verse, prose and translations / Ed. by Nicolas Pasternak Slater, Anna Sergeeva-Klyatis, and Fedor Poljakov. Frankfurt am Main, 2015. Склавон – т. е. славян; подразумевается, вероятно, среди прочего, название главной венецианской набережной Riva degli Schiavoni. …Ядовитый ваш Скорпион. – Н. Харкевич родилась 20 ноября – и взяла свой знак зодиака в качестве псевдонима.

Владислав Ходасевич

«Вот в этом палаццо жила Дездемона…». – Печ. по: Арион. Кн. 1. М.; Киев, 1915. С. 29.

В 1891 году Чехов в письме к брату писал: «Вместо улиц и переулков каналы, вместо извозчиков гондолы, архитектура изумительная, и нет того местечка, которое не возбуждало бы исторического или художественного интереса. Плывешь в гондоле и видишь дворцы дожей, дом, где жила Дездемона, дома знаменитых художников, храмы».

Ср. попытку каламбура у современного искусствоведа: «…узенький фасад с балконными решетками в виде колеса. Это палаццо Контарини-Фазан (Palazzo Contarini Fasan) середины XV века, известное как „дом Дездемоны“ – только потому, что оно такое хрупкое, прелестное и полузадушенное соседними зданиями. На самом деле дворец так мал, потому что стоит на месте сторожевой башни, к которой в Средние века была привязана цепь, преграждавшая вход в Большой канал» (Венеция. Путеводитель «Афиши». Тексты: Екатерина Деготь. Изд. 5-е. М., 2011. С. 129).

Полдень («Как на бульваре тихо, ясно, сонно!..»). – Впервые: Родина. 1918. № 22. 4 мая. С. 3. Печ. по: Возрождение (Париж). 1927. № 719. 19 мая. С. 4 (с восстановлением строки 54 – «И обретенным вновь… И еле внятно», присутствовавшей при всех промежуточных публикациях и почти наверняка выпавшей по ошибке).

Встреча («В час утренний у Santa Margherita…»). – Впервые: Понедельник Власти Народа. 1918. № 12. 20 мая. С. 3 (вар. стр. 21: «Который всем поэтам суждено»). Печ. по: Возрождение (Париж). 1927. № 719. 19 мая. С. 4.

«Брента, рыжая речонка!..» – Впервые: Сполохи (Берлин). 1923. № 19/20. С. 1 (без даты); Петроград, 1923. № 9. 15 сентября. С. 14. Печ. по: Ходасевич В. Собрание стихов. Париж, <1927>. С. 13. Первая публикация была отмечена в рецензии: «Превосходны стихи Владислава Ходасевича „Брента“. Поэт решительно пишет все лучше и лучше» (В<олковыс>ский Н. [Рец. на кн.:] Сполохи. № 19/20 // Дни. 1923. № 202. 1 июля. С. 15). Эпиграф из «Евгения Онегина». См. также «Венецианскую ночь» Ивана Козлова (1825):

Ночь весенняя дышала

Светло-южною красой;

Тихо Брента протекала,

Серебримая луной.

Брента (Brenta) – река длиной в 174 км, впадающая в Венецианский залив Адриатического моря. Ср.: «Я не знаю также, почему во всех поэтических описаниях Венеции непременно говорится о Бренте. Конечно, Брента имя благозвучное, но река протекает далеко от города, и по ней очень прозаически сплавляют лес» (Веселовский А. Один день в Венеции (1861) // Веселовский А. Н. Собрание сочинений. Т. 4. Вып. 2. СПб., 1911. С. 27). См. подробнейшее исследование стиховых формул Ходасевича: Отрошенко В. Венецианские расследования // Знамя. 2005. № 6. С. 197–205. О культурной истории берегов Бренты и дачах венецианцев см.: Моран П. Венеции: Роман / Пер. А. Смирновой. СПб., 2002. С. 100–104.

«Интриги бирж, потуги наций…» – Впервые: Дни (Париж). 1924. № 570. 21 сентября. С. 7 (с датой: Венеция, 20 марта 1924 года). Печ. по: Россия. 1925. № 4. С. 203. Автограф был приложен к письму автора к А. И. Ходасевич из Парижа, от 24 апреля 1924 года; предваряла его фраза «Вот тебе еще стихи»; после – «Если надо заглавие – „В Венеции“. Лучше без заглавия» (РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 14 об.). См. примечания Н. А. Богомолова и Д. Б. Волчека: «Черновой автограф (СС. С. 367), где после второй строфы первоначально была еще одна:

Горит парча, сияют бусы,

Дымится вкусный шоколад,

Играет локон светло-русый,

Шаги стихают и шуршат.

Экземпляр Н. Берберовой: „С трудом написал. Начал у Флориана, кончил дома. Плоховато“» (Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989. С. 401).

Под сводом Прокураций – на Пьяцце «Старые и новые Прокурации (справа и слева, если стоять спиной к базилике). Выстроенные в разные эпохи, они носят эти названия потому, что в них действительно располагались прокураторы Святого Марка – высшие, после дожа, должностные лица Республики» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 242–243). Там и расположено кафе «Флориан».

Урсула – картину В. Карпаччо «Сон святой Урсулы» описывал Д. Рёскин: «Ее маленькие голубые тапочки лежат рядом с кроватью, ее белая собачка неподалеку от них, одеяло пурпурное, полуотвернутая белая простыня поверх него; девушка лежит прямо, не сгибая ни талии, ни колен, простыня вздымается и ниспадает на ней узкой неломкой волной, подобно покрывалу последнего сна, когда дерн не вздымается. Ей около семнадцати или восемнадцати, голова ее на подушке повернута к нам, щека покоится на руке, как если б она задумалась, однако она совершенно спокойна во сне и почти без кровинки в лице. Ее волосы повязаны узкой ленточкой и разделены на два венчика, которые охватывают ее головку как двойная корона. Белая ночная рубашка скрывает руку, поднятую на подушку, до запястья. В дверь комнаты входит ангел (собачка, хотя и бодрствует, не обращает внимания). Он ангел очень маленький, его голова только чуть возвышается над полкой, опоясывающей комнату, и в высоту он достал бы только до подбородка принцессы, если б она стояла. У него мягкие серые матовые крылья, и его одеяние притушенного синего цвета снабжено лиловыми рукавами, открытыми над локтями и показывающими белые руки под ними. Он входит неспешно, его тело, как у смертных, отбрасывает тень от света, проникающего в дверь за ним, его лицо совершенно спокойно, в правой руке у него пальмовая ветвь, в левой – свиток. Такой сон видит принцесса благословенными своими глазами, не нуждающимися в земном зрении. Это весьма изящно, что Карпаччо дал ей видеть в сне одежду ангела так подробно и заметить прорезанные рукава, и видеть такого маленького ангела, почти что куколку ангела, принесшего ей пальмовую ветвь. Но прекрасной чертой всего является очевидный восторг перед ее ежеминутной жизнью. Королевская властность в ней самой, счастье в ее цветах, ее книгах, в ее сне и пробуждении, ее молитвах, ее сновидениях, ее земле, ее небесах» (Great Pictures, As Seen and Described by Famous Writers. Edit. and translated by Esther Singleton. New York, 1899. P. 59–60). Позднее Рёскин признался, что, когда он в 1872 году описывал картину, висевшую высоко, он неверно разглядел некоторые детали (John Ruskin. Fors Clavigera: Letters to the Workmen and Labourers of Great Britain. New Edition. Vol. 3. London, 1896. P. 444–445).

Ср.: «…в долюмьеровскую эпоху Карпаччо и был кинематографом. Выстраивая увлекательные сюжеты, в своем внимании к мелочам он словно предвидел, что картины начнут репродуцировать в альбомах подетально – и мир растроганно замрет перед крупным планом маленьких шлепанцев у кровати св. Урсулы. Шлепанцы абсолютно не нужны в пророческом сне святой, зато необходимы для сохранения душевного здоровья – и художник бросает на мистику, как на амбразуру, свой венецианский здравый смысл» (Вайль П. Гений места. М., 2015. С. 93).

Алинари – магазин фотографической фирмы братьев Алинари.

Романс («В голубом Эфира поле…»). – Впервые: Последние новости. 1924. № 1231. 27 апреля. С. 2. Печ. по: Россия. 1924. № 2. С. 147.

«Нет ничего прекрасней и привольней…» – Впервые: Ходасевич В. Собрание стихов (1913–1939). Ред. и прим. Н. Н. Берберовой. <München,> 1961. С. 191–192 (раздел «Незаконченные отрывки и наброски 1925–1927 гг.»). Печ. по: Ходасевич В. Собрание сочинений. Т. 1. Под ред. Дж. Мальмстада и Р. Хьюза. <Ann Arbor, 1983.> С. 244–245.

«Итинерарий автора в этом стихотворении таков: он выходит из здания железнодорожного вокзала, садится в гондолу и едет по Большому каналу до моста Риальто, возле которого находятся рыбный и овощной рынки (Pescheria, Erberia); гуляет по главной улице города (Merceria), ведущей на Пьяццу Сан Марко; вечером сидит в кафе на площади и слушает один из оркестриков, развлекающих туристов; он думает о возлюбленной (Женя Муратова), едущей из Венеции в Вену, через Mestre и Pontebba (первая и последняя остановки в Италии по дороге на север)» (Там же. С. 414).

Основополагающую статью по теме см.: Robert P. Hughes. Khodasevich in Venice // For SK. In Celebration of the Life and Career of Simon Karlinsky. Berkeley Slavic Specialties, 1994. P 145–162. В начале 70‐х годов на Випперовских чтениях ГМИИ им. А. С. Пушкина Н. В. Котрелев сделал доклад о русских поэтах в Венеции, главной темой которого была Венеция Ходасевича; доклад записан не был, получил только устную однократную публикацию.

Варвара Холодковская

Ночь в Венеции («Тихо спускается ночь ароматная…»). – Печ. по: Холодковская В. И. Забытые звуки. Пг., 1917. С. 82–84.

Гурий Хронусов

Венецианская мелодия («Над сонною владычицей морей…»). – Печ. по: Хронусов Гурий. Звуки молодости. Стихотворения. Саратов, 1906. С. 25–26.

И пышная колышет грудь… – ср.: «…женской модой, которая снова вернулась в наши дни, было окрашивать волосы. Все знатные дамы Венеции с гордостью демонстрировали белокурую главу, которой они обзаводились благодаря иноземным рецептам. Они сушили волосы, выставляя их на солнце в крытых деревянных лоджиях, называвшихся altane, воздвигнутых на крышах их домов. Там они сидели в легчайших одеждах, надев на головы вместо шляп широкие соломенные кольца, подымавшие их прическу к солнцу; это называлось solana. Отделка тела была не меньшим предметом озабоченности; хотя нельзя сказать, что они чрезмерно пользовались водой, но духами они себя обдавали щедро. Бледные щеки они покрывали румянами, а также подкрашивали шеи и груди, которые оставляли столь смело непокрытыми, что даже французы говорили о „l’espoitrinement à la façon de Venise“ [„пышногрудости на венецианский манер“]» (Pompeo Molmenti. Venice. Boston; London, 1926. P. 124).

Георгий Цагарели

Венеция («Вечерний ярко-алый шелк…»). – Печ. по: Южная мысль. 1912. 21 июля. Иллюстрированное приложение. № 268. С. 3.

На закате («Венеция горит, изящные палаты…»). – Печ. по: Шелковые фонари. Стихи. <Одесса,> 1914. С. 31.

Николай Цветков

Ночью в Венеции («Тихая песнь несется с гондолы…»). – Печ. по: Воздетые руки. Книга поэзии и философии. <М., 1907?> С. 167. Адресат – сын автора Сергей Николаевич Цветков (1881–1947) – член Историко-родословного общества, чиновник при московском генерал-губернаторе; в 1920‐х годах в эмиграции. О нем см.: Высылка вместо расстрела. Депортация интеллигенции в документах ВЧК – ГПУ. 1921–1923. М., 2005. С. 103; Генеалогическая хроника российской эмиграции (по материалам журнала «Новик»). Справочник. М., 2011. С. 432; Российское зарубежье во Франции. Т. 3. С. 459.

Лидия Чарская

Дож и Адриатика («Синь небес… Лучи восхода…»). – Печ. по: Чарская Л. А. Голубая волна. Стихи и песни для юношества. Пг.; М., 1915. С. 8–10.

Степан Чахотин

«Мне снится вновь, и призрачность каналов…» – Печ. по: Чахотин С. Голубая тетрадь: Стихи. Ярославль, 1914. С. 25–26.

«Позднею ночью, при белой луне…» – Печ. по: Чахотин С. Голубая тетрадь: Стихи. Ярославль, 1914. С. 27.

«Кружится сладко голова…» – Печ. по: Чахотин С. Голубая тетрадь: Стихи. Ярославль, 1914. С. 28–29.

«Тобою я не встречен…» – Печ. по: Чахотин С. Голубая тетрадь: Стихи. Ярославль, 1914. С. 31.

«Miracoli! с высокого дворца…» – Печ. по: Чахотин С. Голубая тетрадь: Стихи. Ярославль, 1914. С. 31.

Санта-Мария деи Мираколи – церковь близ границы Кастелло и Каннареджо. Джон Рескин назвал резные украшения в ней «лучшим из возможных образцов плохого стиля». Американской имажистке Хилде Дулитл в поэме «Подношение ангелам» (1945) почудилось очередное воплощение Вечной Женственности «в милосердной дружественности венецианских мраморных русалок, что взбираются к алтарю в Санта-Мария деи Мираколи». См. об этих русалках: A. Luchs. The Mermaids of Venice. Fantastic Sea Creatures in Venetian Renaissance Art. London, 2010. Александр Бенуа вспоминал о своем свадебном путешествии: «Совершенно же опьянил нас восторг от всей архитектуры и от всего орнаментного убора мраморной церкви Santa Maria dei Miracoli» (Бенуа А. Мои воспоминания. В пяти книгах. Книги четвертая, пятая. М., 1980. С. 43).

«Последний день приходит карнавала…» – Печ. по: Чахотин С. Голубая тетрадь: Стихи. Ярославль, 1914. С. 32–33.

«Опять в palazzo Morosini…» – Печ. по: Чахотин С. Голубая тетрадь: Стихи. Ярославль, 1914. С. 37–38. …palazzo Morosini – в Венеции есть несколько дворцов древнего рода Морозини, среди них Ка’Морозини на площади Св. Стефана, другой – у Сан-Джованни Паоло, затем – палаццо да Мула Морозини, которое писал Клод Моне в 1908 году и куда в ту пору хаживали французские интеллектуалы к графине Морозини, «осмелившейся надеть головной убор дожей» (Моран П. Венеции: Роман / Пер. А. Смирновой. СПб., 2002. С. 38), ср. у того же автора: «Я добрался до дворца Морозини с высокими стрельчатыми сводами, такой строгой готики, что ее можно было принять за английскую» (Там же. С. 32).

Венеция («Лагуна спит. В лучах заката…»). – Печ. по машинописи из собр. П. Чахотина.

Федор Червинский

В Венеции («Будут мне грезиться многие годы…»). – Печ. по: Сборник «Нивы» на 1893 год. Ежемесячное приложение к журналу «Нива». 1893. Июнь. С. 351.

Колау Чернявский

Удине. Со старой гравюры («И Удине, и Пьяцца Контарена…»). – Печ. по: Чернявский Колау. Письма. Стихи. Тифлис. 1927. С. 21. Удине – город на северо-востоке Италии. «Пьяцца Контарена» – центральная площадь города, названная так в 1550 году в честь одного из управлявших городом венецианцев; ныне Piazza Libertà.

Игорь Чиннов

«Задуматься, забыться, замечтаться…» – Печ. по: НЖ. 1967. Кн. 87. С. 55.

«И по Дворцу венецианских дожей…» – Впервые: НЖ. 1975. № 120. С. 109. Печ. по: Чиннов И. Пасторали. Париж, 1976. С. 37.

Георгий Чулков

Сон в Венеции («Венеция прекрасная!..»). – Печ. по: Чулков Г. Стихи и драмы. [На обл.:] Золотая ночь. (Сочинения. Т. 4). СПб., <1911>. С. 94–96. «Per occulta virtù che da lei mosse» – эпиграф из «Божественной комедии» Данте («Чистилище», песнь ХХХ); в пер. Д. Мина: «Лишь тайной силой, что из ней лилась, / Был увлечен былой любви потоком»; М. Лозинского: «Пред тайной силой, шедшей от нее, / Былой любви изведал обаянье».

Восточную колонну, с львом крылатым Марка – «его долгое время считали образчиком персидского искусства эпохи Сасанидов (IV в.), но, согласно последним изысканиям, это китайская „химера“, которой позднее приделали крылья. Лев вперил свой взгляд в море, символизируя владычество Венеции над Адриатикой и далеко за ее пределами» (Тозо Феи А. Венецианские тайны: история, мифы, легенды, призраки, загадки и диковины в семи ночных прогулках / Пер. с итал., подгот. и коммент. М. Визеля. М., 2015. С. 258). Ср. акварель Гюстава Моро «Венеция» (1885) – Венеция, воплощенная в венецианке, облокотившаяся о крылатого льва, с кампанилой и базиликой Св. Марка на горизонте.

Венеция («Как близко та, чье имя тайна!..»). – Печ. по: Чулков Георгий. Стихотворения. М., 1922. С. 10–11. Этот же текст был оформлен автором в рукописную книжку: ИМЛИ. Ф. 36. Оп. 1. Ед. хр. 30. См. отклик: «В феврале 1920 года, когда страна изнемогает в непосильной борьбе, он слышит не стоны раненых, а любовный бред на венецианской пьяцце, и пишет свое стихотворение „Венеция“ – звенящее, призрачное, словно вылитое из голубоватого стекла» (Рэмут А. <Лейтес А.?> Рец. на кн.: Чулков Г. Стихотворения // Художественная мысль (Харьков). 1922. № 10. С. 23).

Воспоминание («Венеция почила в тихом сне…»). – Печ. по: Чулков Георгий. Тайная свобода. Стихотворения из неизданных книг (1920–1938). М., 2003. С. 37.

Ада Чумаченко

Венеция («Какой Венецией, – смотри!..»). – Печ. по: Чумаченко Ада. Итоги. М., 2011. С. 71–72.

Николай Шатров

«Я положил себе за правило…» – Печ. по: НЖ. 1996. № 202. С. 17–18.

Дмитрий Шаховской

Венеция («Страна, где голуби некрылы…»). – Печ. по: Шаховской. Предметы (1924–1926). Брюссель, 1926. С. 22–23.

Георгий Шенгели

«В голубом эфира поле…» – Печ. по: Шенгели Г. Планер. Стихи. М., 1935. С. 130–131.

Вячеслав Шене

«Прядут безжалостные Парки…» – Печ. по: Шене Вячеслав. Княжья месть. Эмигрантская быль. Варшава, 1930. С. 67–69 (отрывок).

Кавалли – мост Кавалло (Лошадиный) через рио деи Медиканти рядом с кампо Санти Джованни э Паоло. Ср. снимки М. Мильчика, изображающие И. А. Бродского на этом мостике в 1993 году (Мильчик М. И. Венеция Иосифа Бродского. СПб., 2010. С. 140, 142).

Сергей Шервинский

Венеция (секстина) («Поедемте, друзья, на гладь лагун!..»). – Печ. по: РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 5. Ед. хр. 5. Л. 34–35. Виоланта (Violante) – по давней легенде, золотоволосая любовница Тициана, дочь художника Пальмы Старшего, изображенная на картине «Violante (La Bella Gatta)» («Красавица-кошка»; венский Музей истории искусств); Старки – усадьба врача В. Д. Шервинского, отца поэта, под Коломной.

В Венеции («Взошел посев, – пришлось нам жать…»). – Печ. по: РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 5. Ед. хр. 9. Л. 4, 5 с восстановлением вычеркнутых строф (отмечены квадратными скобками). Гул оркестра – берсальерский (Bersaglieri) военный оркестр.

Четыре города («Нет места на земле, к которому любовней…»). – Печ. по: РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 5. Ед. хр. 10. Л. 25.

Гондола («Когда по Сухоне я плыл и по Двине…»). – Печ. по: Шервинский С. Лирика. Стихи об Италии. М., 1924. С. 31–32.

Язык Венеции («Нет музыки нежней, чем говор человечий…»). – Печ. по: Шервинский С. Лирика. Стихи об Италии. М., 1924. С. 33.

К сторожу церкви Сан-Джорджо Дэи Скьявони («Еще ты жив ли, мой единственный приятель…»). – Печ. по: Шервинский С. Лирика. Стихи об Италии. М., 1924. С. 34–35. Художник – М. А. Врубель, о котором его первый биограф писал: «Сведения о жизни Врубеля в Венеции крайне скудны. Единственный человек, который встречал его там, – Н. И. Мурашко – умер, к несчастью, не закончив своих воспоминаний, так что почти все житейские подробности, если только какая-нибудь счастливая случайность их не обнаружит, для нас утеряны. Но тот главный факт, что Венеция поглотила всецело и бесповоротно пришельца, остается неопровержимым. Так поглотила она в ином веке другого великого живописца, с которым у нашего художника, несмотря на разность задач, есть какая-то неуловимая родственная близость, – византийца Доменико Теотокопули» (Яремич С. Михаил Александрович Врубель: Жизнь и творчество / С предисл. И. Грабаря. <М., 1911.> С. 68; Доменико Эль Греко, или Доменико Теотокопули, провел в Венеции три года: 1567–1570). Ср. «Бой св. Георгия с драконом (одна из картин очаровательного фриза в венецианской церкви Сан-Джордже деи Скиавоне, относящегося к 1502–1511 гг.)» (Бенуа А. История живописи. Т. 1. СПб., 1912. С. 486).

Венецианская дева («Я знаю: позы ты не принял иезуитской…»). – Печ. по: Шервинский С. Лирика. Стихи об Италии. М., 1924. С. 36–38. Об адресате см. с. 665–668 наст. изд. Ка д’Оро – «золотой дом» на Большом канале построен в XV веке и отреставрирован в 1890‐х годах его владельцем бароном Джорджо Франкетти. См. в имевшей немалый резонанс книге Морриса Барреса: «Я жалею Венецию в том виде, в каком века ее покинули, но не хотел бы возродить ее своей жалостью. Это – странность: если она нуждается в объяснении, то среди тысячи впечатлений, по-моему, оправдывающих ее, я расскажу то, что испытал, когда г. Франкетти реставрировал Ка-д’Оро.

Перед этим шедевром венецианской готики наше наслаждение долго имело болезненный оттенок, вызываемый неосторожной, противоставящей лихорадкам одну свою грацию, красотой. „Как, – думалось, – со своей нежной галереей и двумя ложами внизу и наверху, со своими колоннами и арками, просвечивающими в купающем их солнце, обработанный столь нежно, что сквозняк канала должен был бы разорвать его, как женское кружево, этот дом Ариэля живет с XIV века? Как остаться нетронутым подобной стойкостью! Вот бы иметь счастье вмешаться в судьбу этого маленького дворца! Мне хотелось бы ему помочь“.

Помощь пришла. Гармоничное, воздушное жилище не просит больше нашего сочувствия, оно требует нашего восхищенного преклонения. С радостью понес я ему это преклонение, но как сразу показался мне дворец роскошным и чересчур богатого вкуса! Я почувствовал себя равнодушным к искусству, не овеянному больше никакой тайной» (Баррес М. Смерть Венеции / Пер. с французского кн. В. Палей // ГАРФ. Ф. 614. Оп. 1. Ед. хр. 27. Л. 8; Maurice Barrès. Amori et dolori sacrum: la mort de Venise. Paris, <1903>. P. 23–24).

Торкватовой строфе – см.: Горохова Р. М. «Напев торкватовых октав» (об одной итальянской теме в русской поэзии первой половины XIX века) // Русская литература и зарубежное искусство: Сб. исследований и материалов. Л., 1986. С. 82–123. Ср. в «венецианском» рассказе Михаила Кузмина, написанном в мрачном Петрограде 1920 года: «А гондольер поет строфы Торквато Тассо, будто весть из другого мира. Впрочем, рассказы о том, что гондольеры знают и распевают весь „Освобожденный Иерусалим“, разумеется, преувеличены. Они помнят строфы три-четыре, всегда одни и те же. Мотив, надо признаться, величествен и патетичен, хотя не без монотонности» (Кузмин М. Из записок Тивуртия Пенцля // Дом искусств. 1921. № 1. С. 20).

У моста вздохов («Однажды, обратясь к Понтэ дэи Соспири…»). – Печ. по: Шервинский С. Лирика. Стихи об Италии. М., 1924. С. 39–40.

Дитя Венеции («На плитах каменных, соседствующих с влагой…»). – Печ. по: Шервинский С. Лирика. Стихи об Италии. М., 1924. С. 41–42.

Байрон в Венеции («Любимый из певцов, и ты пронесся здесь!..»). – Печ. по: Шервинский С. Лирика. Стихи об Италии. М., 1924. С. 43.

Анатолий Штейгер

«Здесь мы могли бродить с тобою вместе…» – Печ. по: Русские записки. 1938. № 3. С. 172.

Абрам Штейнберг

Венецианский дож. Сонет («Он на гуманных предков не похож…»). – Печ. по: Штейнберг А. Стихотворения. <Севастополь,> 1921. С. 91. Печатается с учетом авторской правки в экземпляре, подаренном Т. Г. Мачтету (собр. Л. М. Турчинского).

Александр Штих

Венеция («В чутких водах – переливы…»). – Печ. по рукописи из собрания С. В. Смолицкого.

Вокзал («В звенящей пустоте асфальта…»). – Печ. по: Штих А. Стихи. М., 1916. С. 22.

Михаил Штих

Венеция («В закатном море желтый парус…»). – Печ. по: Штих Михаил. Зарытый в глушь немых годин. Стихотворения 1917–1922 гг. / Сост. и подготовка текста А. Ю. Сергеевой-Клятис и С. В. Смолицкого; биографические сведения С. В. Смолицкого; послесловие А. Ю. Сергеевой-Клятис. М., 2009. С. 18–19.

Николай Шульговский

Баркарола («К темнице моей подплывает гондола…»). – Печ. по: Шульговский Н. Н. Лучи и грезы. Стихи, поэмы и миниатюры. СПб., 1912. С. 66–67.

Константин Шумлевич

Воспоминанье («Что за чувства волнуют меня?..»). – Печ. по: Приложение к газете «Жизнь и искусство». 1899. № 16/17. 5 декабря. С. 9 (приложение к № 336). Подп.: К. Северянин. Проиллюстрировано видом Венеции.

Николай Шутлеворт

За родными душами. Теософский роман (отрывок) («Но вот Венеция нежданно…»). – Печ. по: Шутлеворт Н. За родными душами. Теософский роман. <Варшава, 1914.> С. 362–365.

Владислав Эллис

Гондольер («Те же самые приметы…»). – Печ. по: Эллис В. Избранное. Лос-Анджелес, 1968. С. 55.

Анна Элькан

Венеция («Медлит ночь и звезд еще не видно…»). – Печ. по: НРС. 1950. № 13764. 1 января. С. 3.

Владимир Эльснер

Венеция («Весь город – как музей, доныне полный…»). – Печ. по: Эльснер В. Страны и люди. Тбилиси, 1957. С. 98–100.

…львиной пасти – ср. у Пастернака в «Охранной грамоте»: «Эмблема льва многоразлично фигурировала в Венеции. Так, и опускная щель для тайных доносов на лестнице цензоров, в соседстве с росписями Веронеза и Тинторетто, была изваяна в виде львиной пасти. Известно, какой страх внушала эта „bocca di leone“ современникам и как мало-помалу стало признаком невоспитанности упоминание о лицах, загадочно провалившихся в прекрасно изваянную щель, в тех случаях, когда сама власть не выражала по этому поводу огорчения».

Проспер Мериме в свои имитации южнославянской лирики включил песню «Le Morlaque à Venise», которую перевели Пушкин («Влах в Венеции») и Мицкевич («Morlach w Wenecji»). В ней герою говорят: «Ступай, Дмитрий, в морской ты город, / Там цехины, что у нас каменья. / Там солдаты в шелковых кафтанах, / И только что пьют да гуляют», а герой жалуется: «Je montai sur ce vaisseau de pierre qu’onappelle Venise» (в переводе Пушкина – «Вот живу в этой мраморной лодке»).

Тициан («О Тициане мы поведать можем…»). – Печ. по: Эльснер В. Страны и люди. Тбилиси, 1957. С. 101–102. Описываются картины «Динарий кесаря» и «Любовь земная и Любовь небесная». Гейне в «Романтической школе» писал о Тициане, что «чресла его Венеры – это значительно более основательные тезисы, чем те, что немецкий монах пригвоздил к церковным дверям в Виттенберге».

Веронез («Из мастеров Венеции нарядной…»). – Печ. по: Эльснер В. Страны и люди. Тбилиси, 1957. С. 102–104. «Христос у Симона» – «Пир в доме Симона Фарисея» (Турин. Галерея Сабауда).

Венецианские дворцы («Глядят и хмурятся с портретов дожи…»). – Печ. по: Эльснер В. Образы искусства. Тбилиси, 1962. С. 113.

Энбе

Праздник цветов в Венеции («Спишь – и видишь во сне голубые здесь сны…»). – Печ. по: Энбе. Стихотворения. СПб., 1901. С. 106–108.

Георгий Эристов

Венеция («Так много сказано цветистых слов…»). – Печ. по: Эристов Г. Сонеты. Милан, 1955. С. 71.

Церковь Dei Frari (Венеция) («Когда я в храм вошел, уже темнело…»). – Печ. по: Эристов Г. Сонеты. Милан, 1955. С. 72.

Описывается впечатление, произведенное работой Тициана – «огромной картиной (около 7 метров высотой) „Вознесение Марии“ (так наз. „Ассунта“), исполненной для главного алтаря церкви францисканцев (С.-Мария деи Фрари) в 1518 году. Л. Дольче называет „Ассунту“ Тициана первым произведением общественного искусства, искусства для широких масс (prima opera pubblica). И действительно, она рассчитана на восприятие широких народных масс монументальностью своих образов, страстностью своего порыва, могучими контрастами света и тени, красных и синих тонов, как бы воплощая патриотический подъем народа, его жизнеутверждающую силу. Видимая от самой входной двери, великолепно вписанная в архитектурное обрамление, „Ассунта“ концентрирует в цвете теплый тон кирпичных стен и столбов церковного зала, как бы вбирает в себя всю энергию широкого, свободного пространства и господствует над ним полнотой чувственного воплощения образа. „Ассунта“ произвела сильнейшее впечатление на современников, сознававших ее передовое значение, смелость и новизну ее замысла. Дипломат и хронист Венецианской республики Марино Санудо счел достойным занесения в свой дневник исторических событий факт обнародования этой картины. Напротив, монахи-заказчики, напуганные огромной жизненной силой образов, созданных Тицианом, первоначально хотели было отказаться от принятия заказа» (Виппер Б. Р. Борьба течений в итальянском искусстве XVI века (1520–1590): К проблеме кризиса итальянского гуманизма. М., 1956. С. 282–284). См., впрочем, мнение Генри Джеймса: «Назвав имена Карпаччо и Беллини, Тинторетто и Веронеза, затрагиваешь такую область, в которую очень трудно пускаться. Все, что можно было сказать об этих великих мастерах, уже было сказано – и весьма мало смыслу в отметке факта, что произведения их пришлись по вкусу и по сердцу еще одному путешественнику, записавшему по этому поводу в своем дневнике: „Сегодня, утром, был в академии. „Вознесение“ Тициана мне очень понравилось“. Эта честная фраза, без сомнения, украшает не одну записную книжку и, без сомнения, дышит полною искренностью – но что поясняет она читателю?

Заговорив о „Вознесении“ Тициана, я должен заметить, что встречаются личности, которым это творение нравится значительно менее, чем тому воображаемому туристу, о восторге которого упоминалось выше. Созерцание этой картины способно уготовить вам одно из возможных разочарований в Венеции. Конечно, творение это придает величественный, роскошный вид той стене академической залы, которую она украшает, – но в той же комнате находятся две или три картины менее прославленные, могущие в не меньшей степени привести вас в восторг. В записной книжке одного простодушного путешественника было отмечено следующее: „Вознесение“ поразило меня своей грубостью и поверхностью. Как это ни странно, но, знакомясь с Тицианом в Венеции, можно разочароваться в этом великом художнике; дело в том, что в его „приемном“ городе собраны далеко не лучшие произведения этого художника – и с последними надо знакомиться в галереях Мадрида, Парижа, Лондона, Флоренции, Дрездена и Мюнхена. Другие художники, напротив, живут как бы только в одном заветном родном доме – таков, например, Тинторетто. Рядом с ним следует поставить Карпаччио и Беллини – они-то и представляют собой ослепительное трио венецианской живописи. Павла Веронеза можно видеть и восторгаться им и в других городах: в Венеции имеются великолепные образцы его кисти, но самые блестящие его творения в Париже и Дрездене» (Джэмс Г. Венеция // Исторический вестник. 1883. Т. 14. C. 592–593).

Ср. также: «Старая церковь францисканских монахов Santa Maria dei Frari, – обыкновенно называемая просто „И Фрари“, – прямо на берегу одного из канальчиков. Это один из самых прекрасных, самых обширных и самых замечательных исторических храмов в числе многого множества замечательных обширных и прекрасных храмов Венеции. Фрари насчитывает уже едва не шесть веков своего существования и все это время служил историческим мавзолеем своего рода для знаменитых мужей Венеции. <…> Внутри Фрари – колоссальных размеров, колоссального богатства. Везде – чудные мраморы, порфиры, яшмы, везде – роскошная позолота, дивная скульптура, дивная живопись… Наши храмы, даже те, которые мы считаем большими и богатыми, показались бы здесь игрушками. Высочайшие стены храма все покрыты, словно панелями, громадными сооружениями колонн, арок, гробниц, статуй, конных и пеших, щитов, арматур, гербов, целых мраморных групп, целых мраморных сцен с Мадоннами, святыми, ангелами, попами, дожами, рыцарями, а между этими архитектурно-скульптурными памятниками – такие же громадные картины старинных знаменитых мастеров Венеции: Джиованни Беллини, Тициана, Сальвьяти, Тинторетта, Порденоне…» (Марков Е. Царица Адриатики: из путешествия по европейскому югу // ВЕ. 1903. № 1. С. 260–261). Ср. также у Уильяма Дина Хоуэллса экфрасис вымышленной типовой жанровой картины XIX столетия, изображающей «духовника, переступающего порог исповедальни в церкви dei Frari, с могилой Кановы в отдалении, с алтарем в перспективе и т. д., и вперяющего взор в хорошенькую прихожанку, явившуюся облегчить перед ним свою совесть» (Гоуэльс. Недоразумение // РМ-1. 1894. № 5. С. 59).

Зинаида Яцута-Цыбульская

«Был вечер. Шла я наудачу…» – Печ. по: Яцута-Цыбульская З. К. Стихотворения. Буэнос-Айрес, 1977. С. 31 (вместе со следующим стихотворением под общим заглавием «Два шуточных стихотворения, посвященных Венеции»). Сюжет стихотворения построен на созвучии фамилии Баччи и итальянского Il bacio – поцелуй.

Венеция (вместе с Б. Н. Ширяевым) «Ш. Среди вони затхлого канала…» – Печ. по: Яцута-Цыбульская З. К. Стихотворения. Буэнос-Айрес, 1977. С. 32. (вместе с предыдущим стихотворением под общим заглавием «Два шуточных стихотворения, посвященных Венеции»). Борис Николаевич Ширяев (1889–1959) – писатель, военный, заключенный Соловецкого лагеря, журналист, мемуарист. Подробности его встречи в Италии с Яцута-Цыбульской см. в биографической справке (с. 1058–1059 наст. изд.).

Dramatis personae

Николай Агнивцев

Агнивцев Николай Яковлевич (1888–1932) – поэт, драматург. Сын юриста, председателя судебной палаты (см. о нем: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры. Биографический словарь. СПб., 1995. Т. 1. С. 41; отчество и биографические данные противоречат сохранившимся в семейном предании: Куферштейн Е. Странник нечаянный. (Книга о Николае Агнивцеве – поэте и драматурге). СПб., 1998. С. 5–7). Будущий поэт родился в Москве; из‐за служебных надобностей отца семья переехала на Дальний Восток. Учился в уманской, владивостокской, 2-й московской, благовещенской гимназиях (см.: Кушлина О. Б. Агнивцев // РП. Т. 1. С. 23); закончив последнюю из перечисленных, поступил в 1906 году на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. В 1908 году дебютировал в журнале «Весна»; напечатанный пять лет спустя сборник Агнивцева («Студенческие песни») был посвящен его редактору: «Николаю Георгиевичу Шебуеву, первому улыбнувшемуся – первые песни». Охотно привечаемый в еженедельных журналах (на вопрос анкеты «В каких периодических изданиях по преимуществу участвовал и по какому отделу?» отвечал: «Почти во всех». – ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 38. Л. 1), к началу 1910‐х годов Агнивцев сделался заметным и непременным участником столичной литературной жизни: «<…> в зал вошел высокий, худущий, длинношеий, с очень длинным, прямым носом человек. Волосы его были также длинны и аккуратно подстрижены в скобку сзади и по бокам, – в народе про такую прическу говорят, что она „под горшок“. Он чуть-чуть щурился, по внешнему виду был добр, простодушен, глаза его привлекали к себе чем-то очень хорошим, что, наверное, содержалось в сердце этого человека» (Борисов Л. За круглым столом прошлого. Л., 1971. С. 148–149); «[н]еобычайно высокий, худой, в широком модном пальто и широкополой шляпе, с большим горбатым носом и маленьким, словно срезанным подбородком, с длинными, падающими на плечи волосами, он привлекал на улицах всеобщее внимание» (Карпов Н. В литературном болоте. М., 2016. С. 83). Слава «певца богемы, студенческих проказ, летучих радостей и легких огорчений» (Арго А. М. Своими глазами. Книга воспоминаний. М., 1965. С. 19) в сочетании с творческой плодовитостью (ср. в описании типичного журнала той поры: «В конце номера, „заламывая котелки“, острили бессменные Агнивцев (весьма, кстати сказать, талантливый поэт) и Шебуев („квадратный нуль“ – по выражению Аверченко)» (Борисов Л. За круглым столом прошлого. Л., 1971. С. 74) определили вектор читательского восприятия: «Агнивцев же, несмотря на его блеск и треск, даже поэтом не считался» (письмо И. Одоевцевой к В. Ф. Маркову от 7 июня 1957 года // Если чудо. С. 714).

В январе 1917 года вместе с режиссером К. А. Марджановым и актером Ф. Н. Курихиным создает театр-кабаре «Би-ба-бо» (впоследствии «Кривой Джимми»), с которым два года спустя оказывается в Киеве: на гастролях, совпавших со спешной эвакуацией (ср.: «<…> в один прекрасный вечер за кулисы явился наряд матросов с ордером об аресте Агнивцева и Невского. Но нашлись добрые люди – предупредили, и храбрецы успели удрать, а вскоре и скрыться совсем из Петрограда» (Ишеев П. П. Осколки прошлого: Воспоминания. 1889–1959. Нью-Йорк, 1959. С. 121). Запомнившись среди завсегдатаев легендарного киевского ХЛАМа («Сидел выхоленный Агнивцев с двумя серебряными порттабаками в карманах на груди, с вычурными кольцами на пальцах – импресарио „Кривого Джимми“ <…>». – Восп. В. Коряка цит. по: Петровский Мирон. Городу и миру. Киевские очерки. Изд. 2-е. Киев, 2008. С. 256), во главе труппы проехал через Харьков, Краснодар, Ростов, Минеральные Воды, Новороссийск (где открыл недолго просуществовавший театр «Норд-Ост»), Тифлис. Здесь выпустил сборник стихов «Блистательный Санкт-Петербург», вызвавший недружелюбную реплику Мандельштама («…изысканный Агнивцев с браслетами, щеночками и собачками, этот Кузмин на сахарине с маргариновым старым Петербургом, где стилизация не прячется в уголках губ, а прет из каждой строчки, как лошадиное дышло». – Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. М., 2011. С. 21) и сделавшийся на ближайшие годы основой его репертуара и литературной репутации. Последний его портрет накануне пересечения границы был набросан Вертинским: «Поэт Николай Агнивцев – худой, долговязый, с длинными немытыми волосами, шагал по городу <Севастополю> с крымским двурогим посохом, усеянным серебряными монограммами – сувенирами друзей, и читал свои последние душераздирающие стихи о России: Церкви – на стойла! Иконы – на щепки! Пробил последний двенадцатый час! Святый Боже, святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!» (Вертинский А. Четверть века без родины. Киев, 1989. С. 15).

В 1920 году эмигрировал в Константинополь, где выступал в «Подвале артистов» (ср.: «Помню замечательную декламацию Агнивцева – „Коробка спичек“». – Икар <Новгород-Северский И. И.>. Братья-писатели // Русское воскресенье (Париж). 1960. 11 июня), оттуда перебрался в Белград, а вслед затем – в Берлин: «Очень высокий, очень худющий, с некрасивым, но выразительным лицом, очень выпивавший, он был воплощение бескрайней русской театральной богемы. И крутился все время среди актеров. По природе был, по-моему, очень талантлив» (Гуль Р. Я унес Россию. Апология эмиграции. Т. 1. Русские в Германии. М., 2001. С. 177). В декабре 1922 года вернулся в Россию; за короткой строкой хроники («Н. Я. Агнивцев, выпустил в Берлине, в издательстве Ладыжникова книгу стихов „Блистательный Санкт-Петербург“, переехал в Петербург, печатается в „Красной газете“». – Новая русская книга. 1923. № 2. С. 44) стояли нешуточные страсти: диаспора объединилась в единодушном упреке возвращенцу (ср., напр.: Шуйский П. <Пильский П. М.> Перебежавший Агнивцев // Последние известия (Ревель). 1923. № 20. 22 января. С. 2–3); сам же он, стараясь нивелировать значение двухлетнего эпизода, придерживался деменциальной версии: «После революции Агнивцев попал в эмиграцию. По его словам, он совсем не собирался уезжать, но его увез за границу, мертвецки пьяного, какой-то режиссер. Из эмиграции он вернулся году в 1927–8-м <sic>, о пребывании за границей рассказывать не любил, но, видимо, горек был для него хлеб чужбины и испытал он там немало. Вспоминал он о своей зарубежной жизни с дрожью ужаса и отвращения» (Карпов Н. В литературном болоте. М., 2016. С. 83); ср. сходную мотивировку встречного движения: «<…> в 1923 году он вернулся в РСФСР. Может быть, даже по пьяному делу, Бог его знает» (Гуль Р. Я унес Россию. Апология эмиграции. Т. 1. Русские в Германии. М., 2001. С. 179).

В Советском Союзе выпустил несколько детских книг (часть – с педалированным идеологическим напором: «Если ты чем озабочен, / Не печалься этим очень, / А – к Калинину иди». – Агнивцев Н. Твои наркомы у тебя дома. М., Б. г. Страницы не пагинированы), сотрудничал в юмористических журналах; писал сценарии для игровых и мультипликационных фильмов (см.: Сценаристы советского художественного кино. 1917–1967. Справочник. М., 1972. С. 11). В 1926 году издал сборник стихотворений «От пудры до грузовика». Героиня и адресат его лирики актриса А. Ф. Перегонец писала о его последних днях: «Как вся его жизнь – все нелепо. Он умер от горловой чахотки, его могли бы спасти, если бы за два месяца раньше он пришел к доктору. Голос он уже почти потерял – хрипел. Доктор посмотрел и сказал: „У вас пожар“. Он рассердился и выгнал врача вон. Результат – больница. Так все произошло быстро, что никто из старых друзей не навестил его. До последней минуты был с ним только его друг Шебуев… За гробом шли три человека – Надя (жена актера Гирявого), Курихин и Судейкина и еще несколько непонятных людей. Вот как все кончилось…» (цит. по: Куферштейн Е. Странник нечаянный. (Книга о Николае Агнивцеве – поэте и драматурге). СПб., 1998. С. 79).

Всеволод Азаров

Азаров Всеволод Борисович (1913–1990) – уроженец Одессы, участник местного ЛОКАФа (Литературного объединения Красной армии и флота); в 1930‐м году переехал в Ленинград, где по протекции Мате Залки (см.: Шошин В. А. Писатели-корреспонденты на фронтах Великой Отечественной войны. СПб., 2006. С. 35) был принят в журнал местного ЛОКАФа «Залп»; одновременно перевелся из Одесского педагогического института на второй курс ЛИФЛИ. Первое время жил в комнате поэта М. Иринина (А. Жигулева) в бывшей квартире покойного С. А. Венгерова, превращенной в коммуналку, – и, вместе с хозяином, громко пел, разделывая украденное во дворе полено, чтобы заглушить звуки пилы от вдовы и дочери профессора (Азаров В. Ветры нашей молодости. Л., 1987. С. 20); ездил в Москву ради знакомства с Багрицким; тот, на правах земляка и учителя, при первой встрече наметил персоналии будущих литературных бесед: говорили о Нарбуте, читали Кузмина (Там же. С. 29–30). Азаров, оставшийся верным учеником и последователем Багрицкого, после 1934 года сделался его биографом и интерпретатором (см., в частности, подготовленное им издание: Багрицкий Э. Стихотворения. М.; Л., 1956), а также хранителем части его архива (см. краткую аннотацию материалов в фонде Азарова в ЦГАЛИ СПб: Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга. Путеводитель. СПб., 2007. С. 150). Окончив в 1934 году исторический факультет ЛИФЛИ, пошел работать на заводской радиоузел; позже служил в системе Ленинградского радиовещания (см.: Русские советские писатели. Поэты. Библиографический указатель. Т. 1. М., 1977. С. 72–73). В годы войны служил на линкоре «Марат»; позже был писателем-корреспондентом в системе Балтийского флота. В 1945 году был рассыпан набор его готовой книги о Багрицком (единственный уцелевший экземпляр хранился в собрании автора, см.: Шраер-Петров Д. Друзья и тени. Роман с участием автора. Нью-Йорк, 1989. С. 187). В послевоенные годы – представитель ленинградского литературного истеблишмента, «ортодоксальный, „ультракрасный“ и осторожнейший из ленинградских поэтов старшего поколения», «рекламно-партийный писатель» (Там же. С. 185), парламентер на переговорах Ахматовой с заместителем Аджубея (Басалаев И. Записи бесед с Ахматовой (1961–1963) / Публ. Е. М. Царенковой; примеч. И. Колосова и Н. Крайневой // Минувшее. 23. С. 567; ср. его некрологическое стихотворение «Между сосен» («Сызнова снегом у Комарово…»). – Об Анне Ахматовой. Л., 1990. С. 357–359; см. также: Тименчик Р. Последний поэт. Анна Ахматова в 1960‐е годы. Т. 1–2. Иерусалим; Москва, 2014 (ук.)); руководитель литературного семинара (доныне с приязнью вспоминаемый выпускниками; ср.: «Ведь было же когда-то во Всеволоде Азарове – еврейском юноше из Одессы, ученике Багрицкого – было это, самое главное для поэта, задушевное и заглушенное, но пробивавшееся порой чувство доброты и память о предках» (Шраер-Петров Д. Друзья и тени. Роман с участием автора. Нью-Йорк, 1989. С. 195)); переводчик; из его обширной библиографии (равно как и из публичных библиотек) была изъята книга 1969 (2-е изд. – 1971) года «Живые, пойте о нас!» (совм. с А. Зиначевым), посвященная одному из эпизодов войны (см.: Блюм А. В. Запрещенные книги русских писателей и литературоведов. СПб., 2003. С. 35).

Немногочисленные стихотворные травелоги Азарова были объединены в цикл «Дальний марш» (Азаров В. Избранное. Л., 1987); вероятно, маршруты его зарубежных поездок пролегали по Германии, Дании, Польше, Франции и Италии. Итальянское путешествие, судя по стихам, началось в римском аэропорту («Мне мил Фиумичино, / Рыбачий городок. // Узнал родное что-то, / Быть может, оттого, / Что первым в день прилета / Я увидал его»), далее следовали Венеция, Флоренция, Милан и снова Рим. Космополитические универсалии его взгляда, выражавшиеся и в стихах («Иду каналом Грибоедова, / И вдруг мне видится гондола». – Азаров В. Избранное. Л., 1987. С. 280), и в прозе («Есть места, есть архитектурные ансамбли, которые вызывают в человеческой душе особую приподнятость. <…> Таково наше Марсово поле в Ленинграде, величие Мамаева кургана над Волгой. И эспланада Елисейских полей, и никогда не умолкающая площадь у Дворца дожей в Венеции рождают в сердцах людей, видящих эти места, добрые и гордые чувства!» – Азаров В. Ветры нашей молодости. Л., 1987. С. 238–239) были отмечены еще современными ему критиками: «И мы понимаем, что написать, скажем, именно так об Италии, как написано в „Неоткрытых островах“, мог человек, прошедший войну на Балтике, хранящий воспоминания о детстве на южном море, знающий и любящий флот и его воинов, сам вложивший долю своего труда в укрепление флота» (Флеров Н. Открывающий острова // Аврора. 1977. № 4. С. 58).

См. также: Азаров В. Б. <Автобиография> // Ленинградские писатели-фронтовики. 1941–1945. Л., 1985. С. 31–33.

Лидия Алексеева

Алексеева Лидия Алексеевна (псевд.; урожд. Девель, в замужестве Иванникова; 1909–1989) – поэт. Уроженка Двинска, выросшая в Крыму (ср.: «Я родилась в Двинске в 1909 г., но считаю своей родиной Севастополь, где провела все детство и я и моя мама и даже бабушка. Но фактически и случайно я родилась в Двинске. „Жила“ там с 1909–1910 г.» – Письмо к В. Синкевич от 3 августа 1986 года. – Синкевич В. К девяностолетию со дня рождения и десятилетию со дня смерти Лидии Алексеевой // Встречи. Альманах. Ежегодник 1999. Т. 23. Филадельфия, <1999>. С. 32); по материнской линии состояла в родстве с Ахматовой: «<…> ее отец и отец моей мамы родные братья, т. е. мама – ее двоюродная сестра. Мамин отец – Владимир Антонович Горенко, а отец А. Ахматовой – Андрей Антонович – т. е. Антон Горенко – общий дед мамы и А. А. К большому сожалению, мы никогда не встречались – мы жили в Крыму, она в Петербурге, и она не проявляла интереса к родственникам» (письмо к А. Б. Арсеньеву от 9 декабря 1988 года – Арсеньев А. Пять лет переписки с Лидией Алексеевой // Встречи. Альманах. Ежегодник 2001. Т. 25. Филадельфия, <2001>. С. 24; см. также: Тименчик Р. Последний поэт. Анна Ахматова в 1960‐е годы. Т. 2. Иерусалим; Москва, 2014. С. 468). В 1920 году семья эмигрировала в Константинополь, затем в Болгарию, а в 1922‐м – в Югославию, где Алексеева закончила образование в сербской девичьей гимназии в Великой Кикинде («милейшая особа, и скромная, и застенчивая, и тихая», – запомнилась она А. И. Свечниковой, редактировавшей гимназический журнал. – Арсеньев А. Пять лет переписки с Лидией Алексевой. С. 20); в поздних стихах расставание с родиной, сопоставляясь с литературными вариантами сюжета, ляжет в основу персонального биографического мифа: «А под скалой лежит еще, быть может, / Мое колечко – много тысяч дней: / Я обручилась им, совсем как дожи, / Российской Адриатике моей». Еще учась в гимназии, выиграла четвертый приз (похвальный отзыв) на стихотворном ученическом конкурсе, организованном Союзом русских писателей и журналистов в Югославии. Председатель конкурсной комиссии, комментируя стихотворение «Лижет скалы пурпурное зарево…», «оказавшееся принадлежащим ученице VII класса русско-сербской гимназии в Белграде Лидии Александровне Девель (род. 22 февр. 1909 г.)», писал: «Пусть в этом стихотворении довольно явственно чувствуется влияние специалиста по колдовствам и чародействам – Федора Сологуба, но это все же не умаляет больших художественных достоинств его. В нем есть сила созвучий и цельность настроения» (Елачич Е. Стихотворный конкурс учащихся // Русская школа за рубежом. Книга 28. Прага, 1927–1928. С. 531; разноголосицу в именовании гимназии объяснить затрудняемся).

Живя в Белграде, входила в молодежный литературный кружок «Новый Арзамас» (см. о нем: В. Б. <Бранд В.> «Новый Арзамас» // Меч. 1934. № 1/2. 20 мая. С. 18; ср. отзыв Д. Философова: Пахмусс Т. А. Страницы из прошлого. Переписка З. Н. Гиппиус, Д. В. Философова и близких к ним в «главном» // ПКНО. Ежегодник 1997. М., 1998. С. 96); была секретарем Союза ревнителей чистоты русского языка, о работе которого она позже вспоминала: «Устраивались чтения, составлялась библиотека газетных вырезок, читались лекции, и мы ядовито ловили друг друга на употреблении ненужных иностранных слов и неправильных оборотов» (Алексеева Л. Горькое счастье. М., 2007. С. 372); позже – с 1934 года – участница кружка «Литературная среда». (Круг ее литературного общения в эти годы ограничен по преимуществу русской диаспорой в Сербии; атрибуция ей лаконичных записей в дневнике Ходасевича (Ходасевич В. Камер-фурьерский журнал. М., 2002. С. 180, 301, 375) выглядит весьма сомнительно, тем более что в 30‐х годах псевдоним Алексеева еще не существовал.) В 1937 году она вышла замуж за прозаика М. Д. Иванникова (см. о нем по библиографии, аккумулированной в работе: Данилевский А. А. Как сделаны «Правила игры» Михаила Иванникова // Диаспора. Т. IX. Новые материалы. Париж; СПб., 2007. С. 253), которого покинула семь лет спустя, когда, спасаясь от наступления советских войск, бежала в Австрию.

С 1949 года поселилась в США, где первое время работала на перчаточной фабрике, но вскоре, при помощи эстонского поэта А. Раннита, поступила в славянский отдел Нью-Йоркской публичной библиотеки. С этим же именем связано ее обращение к венецианской теме: она перевела стихотворение Раннита «Венецианка»: «И темного паруса яркий лоск, / и сиянье зари зеленой, / и дрожь переливчатой пряди волос, / шалью ее продленной / и вспыхнувшей грусти горячий дым / и стремительных ласк смятенье, / и тела ее – золотой воды – / в пальцах моих струенье» (НЖ. 1963. № 74. С. 156).

Пять ее вышедших сборников стихов («Лесное солнце» (1954), «В пути» (1959), «Прозрачный след» (1964), «Время разлук» (1971), «Стихи» (1980)) вызывали почти единодушное доброжелательство критики: «Первое впечатление от чтения ее стихов: ничего особенного. Второе: сколько правды и прелести в лирике этой смиренницы!» (Иваск Ю. Похвала российской поэзии // НЖ. 1986. № 162. С. 136; ср. отзыв Б. Нарциссова: Нарциссов Б. Две поэтессы зарубежья // НЖ. 1983. № 150. С. 115–129). Чувствительное исключение было связано с полемикой 1959 года, когда Алексеева сделалась невольным предметом масштабного спора между Н. И. Ульяновым и И. В. Одоевцевой (ср. замечание свидетеля: «Ирина Одоевцева ответила в „Р<усской> м<ысли>“ Ульянову – и загорелся в Париже бой. <…> Лишнее только, что она в ответе повторила, как переделали здесь в поэтических кругах ульяновское определение Л. Алексеевой: „Дева Феврония“ в „Дева Хаврония“ – это был гафф». – Письмо Ю. Терапиано к В. Ф. Маркову 26 марта 1959 года // «…В памяти эта эпоха запечатлелась навсегда». Письма Ю. К. Терапиано к В. Ф. Маркову (1953–1966). Публ. О. А. Коростелева и Ж. Шерона // Минувшее. 24. С. 324; ср.: «В Мюнхене печатается вторая книга стихов Лидии Алексеевой, на которую так напрасно напала (и так грубо обозвала „Хавроньей“) Одоевцева (Алексеева – прекрасный поэт и куда значительнее и талантливее Одоевцевой!)». – Письмо Д. Кленовского к С. Маковскому от 22 апреля 1959 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 77).

В последние годы вела уединенный образ жизни: «Я живу почти затворницей, гл<авным> обр<азом> из‐за здоровья, кот<орое> все еще не в порядке, но отчасти и по личной склонности. Города не люблю и сижу в своей квартирке, как в пещере. Раньше были еще и воспоминания о летних поездках, а теперь и ездить боюсь из‐за диеты и т. п. Годы тоже сказываются» (письмо к М. Г. Визи 14 февраля 1983 года. – Алексеева Л. Письма Марии Генриховне Визи. Публ. Веры Крейд // НЖ. 1998. № 211. С. 123). Умерла в 1989 году.

Маргарита Алигер

Маргарита Иосифовна Алигер (1915–1992) благодаря своим впечатляющим регалиям пользовалась некоторыми вольностями, непривычными для советского писателя: не слишком сдерживала холерический нрав (ср. ранний инскрипт Долматовского: «Как говорят французы a la gere komme Алигер!» (собр. Л. М. Турчинского; правильно à la guerre comme…)), в интервью 1966 года цитировала Ходасевича (Алигер М. Опыт души // ВЛ. 1966. № 4. С. 119), решительно самоустранялась при публичном осуждении Пастернака (Ваншенкин К. Как исключали Пастернака // Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 637), выступала в 1968 году в конфликте советских писателей с Витторио Страдой на стороне последнего (см. коллективную докладную записку, отложившуюся в делах Иностранной комиссии Союза писателей: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 27. Ед. хр. 315. Л. 63–65) и т. д. Одним из следствий этой сравнительной вольницы были регулярные заграничные поездки: «Я благодарна жизни за то, что в последнее десятилетие она открыла для меня новые горизонты, новые источники познания, радости и работы, дав мне возможность повидать мир. Я много и интересно поездила, побывала у наших друзей и соседей, в доброй и красивой Болгарии, в Румынии, в Финляндии и в обеих Германиях. Я была в Великой Италии, в прекрасной Франции, в доброй старой Англии и более далеких и неведомых странах» (Алигер М. И. <Автобиография> // Советские писатели. Автобиографии. Т. 4. М., 1972. С. 26).

Нетипичность их частоты и маршрутов невольно отмечалась и критиками («<…> Маргарита Алигер побывала, кажется, почти во всех странах, чьих поэтов она особенно часто переводит, – во Франции и Чили, в Болгарии и Румынии». – Турков А. «Людям надо помогать любить друг друга» // Огромный мир. Стихи зарубежных поэтов в переводе Маргариты Алигер. М., 1968. С. 5), и интервьюерами:

«– Вы много ездили в последние годы. Расскажите, как опыт поездок претворяется в стихи.

– Так ли уж всенепременно всякий наш опыт должен немедленно претворяться в стихи? Иногда, право же, лучше помедлить. То, что должно стать стихами, неизбежно станет ими, но не стоит, уверяю вас, во что бы то ни стало все впечатления жизни претворять в стихи. <…> И так ли уж обогатили поэзию последних лет все наши стихотворные путевые заметки, репортажи о путешествиях и зарубежных впечатлениях?» (Алигер М. Опыт души // ВЛ. 1966. № 4. С. 122).

13 сентября 1958 года Алигер принимала участие в московской встрече итальянских и советских поэтов, проходившей в ЦДЛ. Несмотря на то что она имела статус ответной («Начало ей было положено год назад в Риме, уже там выяснились различия во взглядах, определились точки зрения». – Встреча итальянских и советских поэтов // ЛГ. 1958. № 111. 16 сентября. С. 1), состав ее участников не предполагал тождества с делегацией, побывавшей в Италии за год до этого. Впервые, насколько можно судить, Алигер была в Италии в июле 1960 года в составе советской делегации на 2-м конгрессе Европейского сообщества писателей (см. подготовительные документы: Список советских писателей, выезжавших в зарубежные страны в 1960 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 95; не к этой ли поездке относится появившаяся в альбоме семьи Ардовых карикатура: «Алигер, сражающаяся на рапирах с Римским папой»? (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. М., 1997. С. 437 (запись 19 ноября 1960 года)). Вероятно, по поводу этой поездки распространялся слух, что Алигер заменила в составе делегации приглашенную принимающей стороной Ахматову: «Теперь, благодаря Вам, у меня появились стихи об Италии! Я знала только начало. Помню наверняка, что стихи эти были написаны по какому-то совершенно конкретному поводу: т. е. пригласили в Италию Анну Андреевну, а послан был кто-то другой, чуть ли не Алигер» (письмо Л. К. Чуковской к В. М. Жирмунскому 23 января 1968 года // Л. К. Чуковская, В. М. Жирмунский. Из переписки (1966–1970). Вступительная заметка, подготовка текста и примечания Ж. О. Хавкиной // «Я всем прощение дарую…» Ахматовский сборник / Сост. Н. И. Крайнева. М.; СПб., 2006. С. 400; речь идет о стихотворении «Все, – кого и не звали, – в Италии…», датировка которого (1958) противоречит этой версии); ср. также известное бонмо: «Ахматова узнавала о приглашениях от писателей, возвращавшихся из поездок. Она любила повторять фразу, сказанную кем-то из итальянцев: „Мы пригласили сестру Алигьери, а приехала его однофамилица (Алигер)“» (Пунина И. Анна Ахматова в Италии // La Pietroburgo di Anna Achmatova. Bologna, 1996. Р. 54; ср. монолог Ахматовой в передаче И. М. Басалаева: «Приехала Маргарита Алигер в Италию. Услыхав о ней, итальянские поэты обиделись: подумайте, и чего только эти русские не выдумают! В мире есть один Алигьери – наш Данте Алигьери. А они взяли и назвали так одного своего поэта. Мало того, поэт этот еще и женщина!» (Басалаев И. Запись бесед с Ахматовой (1961–1963). Публикация Е. М. Царенковой. Примечания И. Колосова и Н. Крайневой // Минувшее. 23. С. 570 (запись 21 мая 1961 года); ср.: Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. М., 1999. С. 121).

Вторая итальянская поездка Алигер, сведения о которой сохранились, состоялась в 1965 году:

[П]ятьдесят лет <…> Маргариты Алигер, мы отпраздновали во Флоренции. Хозяева нашего маленького отеля устроили праздничный ужин. Гвоздики лежали прямо на скатерти. А мы выкатили из чемоданов то, что осталось, «коньяку московский мой запас». Но только не коньяку, а водки.

Было очень хорошо и душевно – свои вдали от родины. И вдруг в разгар пира Симонов хлопнул себя по лбу, встал и объявил, в подчеркнуто официальной манере, грассируя по обыкновению:

– Я совсем забыл: Сурков, улетая, просил передать, что Маргарита Иосифовна Алигер за заслуги в развитии советской литературы указом Президиума Верховного Совета СССР награждена орденом Трудового Красного Знамени.

Все захлопали. Кто-то сказал:

– Хорошенькое дело, мог и не вспомнить!..

На что Алигер улыбнулась:

– Еще бы! У него их столько!..

Когда подъезжали к Венеции – дня через два-три, – Алигер спросила у него:

– Костя, ты бывал в Венеции?

Он ответил:

– Кажется, три раза.

Однажды вечером пошли гулять – Симоновы, Алигер и мы. Отдалились от сверкающей площади св. Марка и нарядных улочек, попали в темные закоулки, заблудились. Вышли к воде, пахло рыбой.

– И это Венеция, – сказал Симонов.

Где-то вдали звучал оркестр. Мы еще поблуждали, пока вышли к освещенным домам над каналом. Гондольер что-то пел.

– Слышите? – спросил Симонов. – По-моему, «Подмосковные вечера». Надо будет рассказать Матусовскому.

(Ваншенкин К. Писательский клуб. М., 1998. С. 219–220; цитата из стихотворения К. Симонова «Я не помню, сутки или десять…»).

В интервью 1967 года Алигер рассказывала о текущих работах: «<…> составляю антологию „Русские поэты об Италии“. С детства я люблю эту страну. Она занимает немалое место в произведениях русской литературы, и я хочу, чтобы об этом узнали во всем мире и в самой Италии» (Поэзия, проза, переводы… // Книжное обозрение. 1967. № 2. 6 января. С. 11); план этот воплощен не был. О разрабатывавшемся в это же время плане создания повести «Блок в Италии» (также невоплощенном) у нас есть лишь сведения из письма П. Антокольского В. Орлову от 5 января 1966 года (РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 11).

Вадим Андреев

Андреев Вадим Леонидович (1902/1903–1976) – поэт, прозаик, мемуарист. Старший сын Л. Н. Андреева от первого брака. Раннее детство (запечатленное благодаря отцу в мельчайших подробностях; см.: Два дневника о Димискине. Вступ. статья, подготовка текста и комментарии О. В. Вологиной // Леонид Андреев. Материалы и исследования. Вып. 2. М., 2012. С. 31–50) прошло в России и за границей: «В Италию мы приехали зимой. Я помню серое утро, высокие скалы Капри и между старческих каменных складок – легкий снежок, выпавший за ночь и еще не растаявший под неаполитанским солнцем» (Андреев В. Детство. М., 1966. С. 15). Учился в нескольких гимназиях России и Финляндии – школе К. Мая, гимназии Лентовской (где должен был играть Хлестакова в школьной постановке; см.: Из поэтического архива В. С. Алексеева (1902–1942). Публ. А. Л. Дмитренко // ЕРОПД на 1997 г… СПб., 2002. С. 418–419), териокском реальном училище, александровской гимназии Гельсингфорса. С 1918 года жил вместе с отцом в усадьбе Ваммельсу (Черная речка), с 1919 года – в Тюрисево. «После смерти отца, оставшись один в Гельсингфорсе, где он тогда учился в выпускном классе русской гимназии, Вадим Андреев решил принять участие в белом движении и ехать в Добровольческую армию. Записавшись волонтером, несмотря на свой молодой возраст, он, вместе с другими волонтерами, совершил большое и трудное путешествие вдоль берегов Франции, а затем попал в ряд всяческих авантюр на Кавказе, после чего, вернувшись в Константинополь, при помощи известного богача-мецената <Т.> Уиттимора получил возможность продолжать свое образование» (Терапиано Ю. Вадим Андреев // Современник. 1976. № 32. С. 61; ср. воспоминания его соученика по Русскому лицею в Константинополе о первой встрече с ним: Сосинский В. Рассказы и публицистика. М., 2002. С. 45–50).

Продолжал образование в Софии; позже переехал в Берлин, где поступил на историко-филологический (позже перевелся на философский) факультет университета; входил в литературную группу «Четыре плюс один» (ср. его беглый портрет этого времени: «Тонкие черты лица Вадима Андреева, его откинутые назад темные волосы, стройная фигура вполне гармонировали со званием „поэт“. Он читал стихи четким и сильным голосом и с большой выдержкой принимал участие в прениях» (Терапиано Ю. Вадим Андреев // Современник. 1976. № 32. С. 60)). Пытался вместе с Г. Д. Венусом вернуться в СССР, но, не дождавшись ответа посольства, уехал летом 1924 года в Париж, где узнал об отказе в визе (Венус добился разрешения и умер в 1939 году в тюремной больнице). Учился на филологическом факультете Сорбонны; позже сменил несколько специальностей – был наборщиком, техническим сотрудником в киномонтажной, чернорабочим на заводе Рено. Находясь в переписке с родственниками в СССР, не оставлял надежды на возвращение, так что им приходилось его разубеждать: «Относительно твоего приезда у меня есть большие сомнения. <…> Дело, однако, в том, что, во-первых, тут трудно найти работу, особенно такой, можно сказать, „умозрительной“ профессии, как ты (я разумею твою Сорбонну). Правда, быть может, тебе удастся устроиться в Академии Художеств, но ведь это тоже бабушка надвое сказала: во всяком случае, если поедешь, будь готов к неприятным сюрпризам в этой области. Во-вторых – жилищный вопрос» (письмо Д. Л. Андреева 14 февраля 1929 года. – Даниил и Вадим Андреев: Братья знакомятся. Письма Д. Андреева родным. Публ. О. Андреевой-Карлайл и А. Богданова // Звезда. 1997. № 4. С. 156).

В 1928 году вместе с М. Слонимом и В. Сосинским организовал литературное объединение «Кочевье»; в том же году выпустил книгу стихов с заимствованным у Баратынского названием «Недуг бытия»; благожелательный критик заметил в ней «различные поэтические влияния, начиная от того же Тютчева, кончая Мандельштамом и Цветаевой <…>», суммировав: «Андреев очень много работает над стихом, у него прекрасное влечение к сжатости, он избегает „обмана музыки“ и презирает легкие эффекты дешевой напевности. Все это очень хорошо – но в своем стремлении к торжественной значительности он прибегает к уже отжившему символическому словарю» (Слоним М. Литературный дневник // Воля России. 1928. № 7. С. 70–71; ср. в аннотации литературного вечера 26 апреля 1930 года: «<…> Вадим Андреев <прочтет> свои чеканные, строгие строфы, от которых повеет на нас романтизмом русских тридцатых годов» (Б. п. Вечер романтики // Возрождение. 1930. № 1789. 26 апреля. С. 4).

В войну участвовал в Сопротивлении; 15 декабря 1944 года был арестован немцами и впоследствии обменян партизанами на пленных фашистов. С 1945 года вступил в Союз советских патриотов; в 1946 году принял советское гражданство: «Я после моего ходатайства о советском паспорте был зачислен в „красные“ – еще бы! – я верил в историческую неизбежность Октябрьской революции, принимал ее сущность и вот, естественно, я стал внутренним эмигрантом в самой эмиграции. Только в 1946 году по общей амнистии я получил советский паспорт, но без права возвращения в СССР» (Андреев В. Детство. М., 1966. С. 276–277). С 1949-го переселился в США, где занимал незначительную должность в русском отделе ООН; с 1959-го – сотрудник европейского отдела ООН (Женева). С 1957 года регулярно бывал в СССР вместе с семьей; следы его впечатляющих визитов фиксируются в дневниках по сю сторону железного занавеса: «Вадим Андреев – элегантный, пишет стихи, написал прекрасную книгу об отце – „Детство“. Они хотят остаться жить здесь. Да, без Родины я себе не мыслю жизни. Я не могла бы. Я не смогла. Конечно, налет американизма в них сильный, особенно в Саше Андрееве. Он – студент Колумбийского университета, отлично учится, спортсмен. Но уже немножко сноб и самоуверен, как и его отец» (Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 333); «<…> у меня был Вадим Андреев с женой Ольгой Викторовной. Очень красивый, уверенный, написал роман о французском resistance. Его уже не пускают ни в USA, ни во Францию, где он прожил всю жизнь» (Чуковский К. Дневник. 1936–1969. М., 2011. С. 300); ср. встречные впечатления: «Последняя наша с Олей поездка была очень краткой – 23 дня в Москве и всего лишь пять дней в Ленинграде. За это время встречи сменялись встречами – привелось мне познакомиться с родственниками, о существовании которых я знал только теоретически, после сорокалетней разлуки увидеть старых друзей, подружиться с новыми для меня людьми – и все же одно из самых ярких впечатлений – вечер, проведенный в Вашей семье» (письмо к В. А. Рождественскому от 4 ноября 1964 года // О Всеволоде Рождественском. Воспоминания. Письма. Документы. Л., 1986. С. 321; ср. мемуарный отрывок 1966 года о встрече с Ахматовой: Тименчик Р. Последний поэт. Анна Ахматова в 1960‐е годы. Т. 2. Иерусалим; Москва, 2014. С. 378–379). В 1960‐х был советским представителем в издательском отделе ЮНЕСКО; пользуясь дипломатической неприкосновенностью, вывез для публикации на Западе рукопись «В круге первом» Солженицына. Печатался по обе стороны границы, выступая с мемуарной прозой, деятельно участвуя в публикации материалов отца, ведя ободряющую переписку с десятками корреспондентов («<…> пишу стихи запоем и вообще – не унываю». – 7 февраля 1968 года к хандрящему орловскому ученому: Вадим Андреев. Письма к Л. Н. Афонину. Публикация и комментарий О. В. Вологиной // Творчество Леонида Андреева. Исследования и материалы. Курск. 1983. С. 150), читая лекции студентам ЛГУ (см. краткие воспоминания одного из слушателей: Кралин М. Победившее смерть слово. Томск, 2000. С. 301–310) и пр. Скоропостижно умер в Женеве в 1976 году.

Мария Анисимова

Анисимова Мария – видимо, автор единственной книги (Анисимова М. Стихи. Рим, 1920; Tipografia della Casa Editrice Italiana di C. De Luigi), содержащей обширный цикл итальянских травелогов: Рим, Флоренция, Венеция. Постоянно возникающая тема изгнанничества («Я странницей была доныне, / душа искала и ждала»; «Здесь я душой отраду пью, / Забыв недавнее изгнанье» etc) явно обозначает принадлежность автора к первой волне эмиграции. Об этом же свидетельствует единственная разысканная рецензия на книгу:

«Рассеявшиеся по белому свету русские писатели находят себе приют на чужбине. За последнее время за границею организовалось несколько русских издательств, а раньше существовавшие русские издательства оживили свою деятельность. Выпускаются покуда главным образом русские классики, но делаются попытки печатать произведения и живущих авторов. К числу таких попыток <…> относится выпуск в Риме маленькой книжки стихотворений г-жи Анисимовой. Автор уже известен русской публике по стихотворениям, появившимся в одном из лучших русских журналов, в „Вестнике Европы“. <…> Это уже одно хорошо рекомендует г-жу Анисимову. Стихотворения молодого автора не имеют ничего общего с злободневностью: и по вложенной в них идее, и по форме – это чистая лирика. У автора <…> много глубокого, хорошего, теплого женского чувства и много чувства природы <…> он не мог избежать проявления чувства тоски русского, оторванного от родины…» (Первухин М. К. [Рец. на кн.:] Мария Анисимова. Стихи. Рим, 1920 // Прикарпатская Русь. 1920. № 698. 22 мая. С. 3; цит. по: Гардзонио С. Русская эмигрантская поэзия в Италии. Общий обзор // Русские в Италии: культурное наследие эмиграции. Международная научная конференция. М., 2006. С. 278).

Указанный в этой рецензии и представляющийся весьма недвусмысленным след оказывается ложным: в поэтическом отделе «Вестника Европы» за 1915–1918 годы нет ни одной публикации, подписанной «М. Анисимова». Другое, столь же малоперспективное направление для поисков подсказано информационной заметкой в швейцарской русской газете: «Мария Анисимова. Стихи. Рим, 1920. Эта книга стихов, вышедшая в Риме, продается в пользу русских туберкулезных, оставшихся без средств в Давосе. Цена книжки 3 швейц. франка. Приобретать можно через М. Морозова (M. Morozoff, Galeries du Commerce, Lausanne)» (Родина (Лозанна). 1920. № 9. 4 июля. С. 3).

В начале 1922 года Анисимова находилась в Риме, судя по инскрипту: «Оле от Мери январь 1922 Roma» (собрание А. Соболева). Не исключена ее идентификация с Марией Захаровной Анисимовой (урожд. Сумовской), умершей в 1929 году в Белграде, но ее некрологи, помещенные в кишиневской газете (Бессарабское слово (Кишинев). 1929. № 1493. 23 февраля; № 1494. 24 февраля) остались нам недоступны.

Вера Аренс

Аренс (Аренс-Гаккель) Вера Евгеньевна (1883; по др. свед.: 1890–1962) – поэт, переводчица. Родилась в Новозыбкове; семья переехала в столицу, когда ей не было и года (Горняцкая правда. 1992. № 16/17. С. 4). Училась в Смольном институте. В казенной квартире ее родителей (отец – морской офицер, заведовавший в начале века Царскосельским адмиралтейством и Петергофской пристанью) в 1900‐х годах собирался литературный кружок «Салон наук и искусств» (подробнее см.: Пунин Н. Н. Мир светел любовью. М., 2000. С. 17); среди регулярных визитеров был Н. Гумилев, сыгравший существенную роль в биографии Аренс (ср., напр., проект автоэпитафии: «<…> хочу, чтобы на могильном камне были вырезаны слова Н. Гумилева о моей красоте». – Цит. по: Сто одна поэтесса. С. 15), посвятивший ей ряд стихотворений и адресовавший несколько писем (Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений. Т. 8. М., 2007. С. 116, 121, 122; сделанный комментаторами вывод о предполагавшемся совместном путешествии в Европу (С. 378) представляется нам небесспорным).

«С детства писала стихи и переводить стала рано» (Автобиографическое письмо 14 сентября 1958 года. – Нечаев В. П. В поисках прошлого // In memoriam. Исторический сборник памяти А. И. Добкина. СПб.; Париж, 2000. С. 19); дебютировала в печати в 1911 году в журнале «Игрушечка»; печатала стихи во многих петербургских журналах (перечислены в комментарии к адресованному ей инскрипту Блока: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 28); в 1915 году по совету Т. Манухиной отправила подборку стихотворений М. Горькому с просьбой, среди прочего, оценить целесообразность издания их отдельным сборником. Получив его не вполне комплиментарный ответ («Отнюдь не отрицая несомненного дарования Вашего, я нахожу, что оно еще не нашло для себя ни форм, ни направления; иными словами – Вы не нашли себя, свою личность. Лицо Вашей души неясно, лишь порою, в некоторых стихотворениях светится нечто, выгодно отличающее Вас от других, слишком умных и начитанных стихотворцев». – Письмо 17 марта 1915 года // Горький М. Полное собрание сочинений. Письма в двадцати четырех томах. Т. 11. Письма. Июль 1913–1915. М., 2004. С. 165), вступила с ним в полемическую переписку, утверждая, в частности: «Согласна с Вами относительно преобладания вообще в современной жизни литературного „дендизма“, поэзии „от ума“, „от моды“, я все же относительно себя с чистым сердцем могу сказать, что всегда стремилась к простоте, искренности и выражению глубины чувств, но, конечно, временами уклоняюсь с пути: нельзя же себя совершенно изолировать от влияния среды, современной литературной поэзии. Пессимизм в моих стихах не „от моды“, а искренний, простой результат моих душевных и физических страданий» (М. Горький. Материалы и исследования. Т. 1. 1934. С. 264). Вероятно, по рекомендации Горького Аренс была включена в состав группы переводчиков, работавших для «Сборника финляндской литературы» (Пб., 1917), составляемого им совместно с Брюсовым (ср. пометку последнего на рукописи Аренс: «Приемлемо, если будут сделаны поправки». – РГБ. Ф. 386. Карт. 112. Ед. хр. 20. Л. 24; подробности: ЛБ. Т. 2. С. 126). Несмотря на общую отрицательную тональность горьковского отзыва, план издания сборника стихов обсуждался в течение 1916 года; ср. в письме одной из потенциальных читательниц: «Нам тоже ужасно жалко, что Ваше издание задерживается, хотелось бы скорее прочесть Ваши стихи» (письмо З. Серебряковой к В. Аренс 13 ноября 1916 года. – Серебрякова Зинаида. Письма. Современники о художнице. М., 1987. С. 66).

В 1919–1921 годах переводила Гейне для издательства «Всемирная литература»; редактором переводов был Блок, с которым Аренс состояла в переписке (ср., в частности, попытку авторефлексии: «Меня тянет к Вам не как к великому поэту, но как к настоящему человеку, что почти так же редко встречается, хотя, может быть, Ваш ореол также придает Вам обаяние. <…> Если бы Вы были иностранцем, Вы бы могли подумать, что я или ненормальная или влюблена в Вас, но Вы русский, а потому Вам все понятно» (РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 132. Л. 1–2); подробнее см.: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 28. Позже в автобиографическом письме говорила: «В литературной и художественной работе самыми замечательными моими переживаниями отличались годы 1919–1921 в издат<ельстве> „Всемирная литература“ и 1933–1938 в Эрмитаже, когда работала там в отделе гравюр» (Нечаев В. П. В поисках прошлого. С. 19). В блокаду оставалась в Ленинграде; ср. в воспоминаниях случайной свидетельницы: «Старая поэтесса и переводчица Вера Евгеньевна Аренс-Гаккель в минуты особенно сильных бомбежек или обстрелов доставала глубоко законспирированный портрет Блока (по преданию, личный подарок поэта) и, шепча что-то, загораживалась им от всех звуков и опасностей. Слабая, восковой бледности, молчаливая, она все же внимательно прислушивалась к шумным спорам в этой комнате. И лишь иногда тихо произносила вполне современные сентенции. Так, например, в дни, когда я пыталась издать свою книжку о блокадных „лесорубах“, заготовителях топлива для города, Вера Евгеньевна сочувственно подбадривала меня безупречно революционной цитатой: „И вся-то наша жизнь есть борьба“. Когда мы с Катей Макаровой бурно спорили о работе профсоюзной организации среди оставшихся в городе писателей, сочиняя блокадные формы этой деятельности, – Вера Евгеньевна замечала как-то про себя: „Ну вот, закипели наши самоварчики“. Именно с ее легкой руки прозвище это закрепилось за нами обеими на все полгода существования общежития. Так мы и проходили „самоварчиками“» (Мессер Раиса. Готическая гостиная // Дон. 1972. № 4. С. 170). Умерла в Ленинграде.

См. также: Черных В. А. Аренс Вера Евгеньевна // РП. Т. 1. С. 103 (здесь указан 1883 год рождения); Тименчик Р. Д. Из «Именного указателя к „Записным книжкам“»: «Завистницы, соперницы, враги» // «Я всем прощение дарую…» Ахматовский сборник / Сост. Н. И. Крайнева. М.; СПб., 2006. С. 498–500.

Анна Ахматова

Итальянское путешествие Анны Андреевны Ахматовой и Николая Степановича Гумилева было задумано около 1911 года: «<…> мятежную натуру поэта патриархальная спокойная семейная обстановка надолго удовлетворить не могла. Он задумал путешествие в Италию. Но всегда его что-то задерживало: осенью этого же года он основал с Сергеем Городецким Цех поэтов. Только весною 1912 года ему удалось исполнить свою мечту и поехать в Италию. Он давно хотел побывать в Венеции и воочию увидеть красоту этого города <…>» (Гумилева А. А. Николай Степанович Гумилев // Жизнь Николая Гумилева. Воспоминания современников. Л., 1991. С. 69–70). Выбор времени отъезда отчасти подчинялся личным обстоятельствам: «Одной из причин поездки А. А. в Италию была ее беременность. А Николай Степанович поехал ее провожать и сопровождать» (Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 2. Париж, 1991. С. 29). В ближнем кругу современников обсуждалась и другая причина: «Гумилевы уезжают на днях в Италию (у Анны Андреевны тронуты верхушки легких)» (письмо А. Н. Толстого Г. И. Чулкову от 27 марта 1912 года. – Цит. по: Тименчик Р. О трудах и днях Ахматовой // НЛО. 1998. № 29. С. 414). Из предшествовавших путешествию сборов документально зафиксированной оказалась единственная деталь: «Перед отъездом в Италию в 12 году Н. С. купил мне книгу Густава Флобера „Мадам Бовари“, чтобы я читала в дороге. Но я не выдержала и прочла в несколько дней до отъезда…» (Лукницкая В. Николай Гумилев. Жизнь поэта по Материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990. С. 135).

Выехали во вторник 3 апреля, в день рождения Гумилева; один из участвовавших в церемонии проводов записывал в дневнике: «В „Аполлоне“ был Гумми и Ауслендер, с Н. Ст. и Женей <Зноско-Боровским> обедали, потом провожали Гумил<евых> на вокзале и дождались Всеволода <Князева>» (Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 344). По вторникам из Петербурга в Берлин отправлялось два пассажирских поезда – в 21:05 и 22:40; каким из них выехали Ахматова и Гумилев – неизвестно.

В поздних автобиографиях Ахматова неоднократно упоминала конспективный маршрут поездки: «В 1912 году проехала по Северной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция). Впечатление от итальянской живописи и архитектуры было огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь» (Ахматова А. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 5. М., 2001. С. 238; ср.: «В 1912 в Швейц<арии> и Италии. Лозанна, Уши, Оспедалетти <…>» (Там же. С. 223)); ср. в дневниковой записи: «В 1912 вышла моя первая книга „Вечер“. В этом же году я провела с Н. С. два месяца в Италии (Генуя – Пиза – Флоренция – Болонья – Падуя – Венеция)» (Ахматова. Записные книжки. С. 79; ср. утверждение прямой зависимости между публикацией ювенилий и решением об отъезде: «От огорчения, что „Вечер“ появился, она даже уехала в Италию (1912 год, весна), а сидя в трамвае, думала, глядя на соседей: „Какие они счастливые – у них не выходит книжка“» (Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие. М., 1991. С. 226).

Более подробно маршрут зафиксирован в одном из интервью Лукницкому, специально интересовавшемуся итальянским вояжем:

«3 апреля (1912) уехали из Петербурга. Вержболово – Берлин – Лозанна – Уши – Оспедалетти (у родных М. А. Кузьминой-Караваевой жили около недели) – Сан-Ремо – на пароходе в Геную. Генуя – Пиза – Флоренция. Из Флоренции Н. Г. один ездил в Рим и Сиену и, приблизительно через неделю, вернулся обратно во Флоренцию. Пребывание во Флоренции (включая поездку Н. Г. в Рим и Сиену) заняло дней 10. Из Флоренции вместе поехали в Болонью, Падую, Венецию. В Венеции жили дней десять. Затем Вена – Краков – Киев. В Киеве – 17 мая» (Лукницкий П. Ответы на вопросы А. А., заданные мне ею в январе 1962 г. в Комарове, и некоторые другие записи мои. – «Acumiana» П. Н. Лукницкого 1962 г. в фондах ИРЛИ и РНБ. Публикация Т. М. Двинятиной и Н. И. Крайневой // ЕРОПД на 2011 г. СПб., 2012. С. 774).

Из-за скудости документальных данных практически неизвестны даты посещения промежуточных пунктов поездки – за исключением четырех оговорок:

а) по поводу отзыва С. Городецкого о «Вечере», вышедшего в «Речи» 30 апреля, Ахматова позже оставила запись «Читала во Флоренции» (Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. 1889–1966. М., 2008. С. 75);

б) на экземпляре «Чужого неба», подаренного Гумилевым Ахматовой, она сделала пометы: «1912 после Италии», «1912, март <sic>», «1-ый экз. мы получили во Флоренции. 1912. А.» («Моей прелестной царице…» (Пометы А. А. Ахматовой на книгах Н. С. Гумилева). Публикация И. П. Сиротинской // Встречи с прошлым. Вып. 8. М., 1996. С. 311; книга вышла между 10 и 17 апреля, см.: Книжная летопись Главного Управления по делам печати. 1912. № 16. С. 7 (№ 10 434));

в) в промежуточном варианте автобиографии Ахматова писала: «Во Флоренции видела, как рабочие наклеивали на стены первомайские прокламации, а полицейские их срывали. Впечатление от итальянской живописи было так огромно, что помню ее как во сне» (Ахматова А. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 5. М., 2001. С. 751);

г) 5/18 мая (дата по почтовому штемпелю) Ахматова отправила из Флоренции О. Кузьминой-Караваевой в Оспедалетти открытку, где, в частности, говорилось: «Коля вернулся из Рима и мы на днях едем в Венецию» («…мы на днях едем в Венецию». Неизвестное письмо А. А. Ахматовой // Наше наследие. 2014. № 111. С. 114–115 (публ. А. К. Гоморева)).

Следовательно, Гумилевы не могли приехать во Флоренцию позже 1 мая по новому стилю (18 апреля по старому) и точно уехали не раньше 19–20 мая по новому стилю (6–7-го по старому). Если принять это допущение, то пребывание в Венеции падает примерно на 7–13 мая по старому стилю – и, следовательно, продлилось меньше ретроспективно указанной декады (ср. также: Степанов Е. Летопись жизни Николая Гумилева на фоне его эпистолярного наследия. 1886–1921. Т. 1. М., 2019. С. 716–718).

По поводу кратковременной поездки Гумилева в Рим и Сиену Ахматова в 1962 году говорила М. И. Будыко: «Н. С. направился из Флоренции в Рим, а я осталась там, было очень жарко, и я думала, что еще много раз побываю в Риме…» (Будыко М. И. Рассказы Ахматовой // Об Анне Ахматовой. M., 1990. С. 479).

В последующие годы отрывочные аллюзии на итальянскую поездку (и прежде всего – на ее венецианские дни) будут фиксироваться и в творчестве («И пришел в наш град угрюмый / В предвечерний тихий час, / О Венеции подумал / И о Лондоне зараз»; ср. маргиналии Лукницкого: «Отметку о том, что это по поводу слов Б. Анрепа о Казанском (?) соборе – стерла» (Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 2. Париж; М., 1997. С. 40); «Между „помнить“ и „вспомнить“, други, / Расстояние – как от Луги / До страны атласных баут»; «Вы ошиблись: Венеция дожей / Это рядом» etc), и в разговорах с современниками («Утром, когда солнце восходит, здесь так красиво, – сказала она, указывая во тьму. – Видна колокольня Клементовского собора, освещенные деревья в снегу и голуби. Мы отвыкли от голубей, а в Царском они были повсюду. И в Венеции» (Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. 1952–1962. М., 1997. С. 170), и в сторонних свидетельствах; ср. в дневниковой записи Чуковского: «Например, одна моя слушательница, с неподвижным лицом, без жестов, вдруг в минувший четверг прочитала о вас доклад – сокрушительный, – где доказывала, что вы усвоили себе эстетику „Старых годов“, курбатовского „Петербурга“, что ваша Флоренция, ваша Венеция – мода, что все ваши позы кажутся ей просто позами» (Чуковский К. Дневник. 1922–1935. М., 2011. С. 28; подробности, предположительная атрибуция и текст реферата: Базанкур-Штейнфельд О. Г. Что такое ахматовщина. Вступ. заметка, подгот. текста и примеч. М. Д. Эльзона // «Я всем прощение дарую…» Ахматовский сборник / Сост. Н. И. Крайнева. М.; СПб., 2006. С. 239–253). В этот же ряд, очевидно, надо поместить и авторское указание о резонансе «Венеции» Блока и первых строк поэмы «У самого моря» (Ахматова. Записные книжки. С. 743).

Следующая поездка Ахматовой в Италию состоялась более чем через 50 лет (ср. зафиксированное современником бонмо: «Помню, когда ее спросили: „Как Вам понравилась Италия?“ – она ответила: „Слишком поздно“». – Анна Ахматова: последние годы. Рассказывают Виктор Кривулин, Владимир Муравьев, Томас Венцлова. СПб., 2001. С. 90). После несостоявшейся поездки 1960 года (о которой см. с. 531), отозвавшейся горьким «Все, – кого и не звали, – в Италии, / Шлют домашним сердечный привет. / Я осталась в моем зазеркалии, / Где ни света, ни воздуха нет», неожиданно увенчалось успехом приглашение на Сицилию 1964 года. В эмигрантской прессе писалось: «Из достоверного источника нам сообщают: Международная ассоциация поэтов недавно известила Анну Ахматову, что ей будет присужден большой приз поэзии. Ассоциация одновременно запросила поэтессу, не согласится ли она приехать в Таормину, в Сицилии, в октябре, когда там состоится официальное торжество раздачи наград. Некоторое время спустя Анна Ахматова сообщила, что она получила разрешение на выезд за границу и приедет в Таормину в октябре» (Анна Ахматова едет в Италию // НРС. 1964. № 18 735. 7 сентября. С. 6). Возможно, под влиянием этой заметки возник вопрос у ее давнего знакомого: «Еще один вопрос, на который Вы, наверное, сможете мне ответить: когда и в какой город Италии собирается приехать Анна Андреевна? Буду Вам бесконечно признателен» (письмо Ю. П. Анненкова к К. И. Чуковскому от 12 октября 1964 года // Обухова-Зелиньская И. К. И. Чуковский и Ю. П. Анненков: «Несмотря на разлучающее нас расстояние и на истекшие годы…» М., 2017. С. 78–80).

Подневный план поездки (обстоятельства которой описаны в мемуарах сопровождающего лица: Пунина И. Анна Ахматова в Италии // La Pietroburgo di Anna Achmatova. Bologna, 1996. Р. 54–64) сохранился в записной книжке Ахматовой: 23 ноября они выехали из Ленинграда в Москву; 1 декабря – поездом из Москвы в Варшаву; далее – Вена, Рим etc (Ахматова. Записные книжки. С. 581–582). Поезд из Вены в Рим идет через Венецию; о его короткой остановке там сохранилось несколько свидетельств: «Помню, как она рассказывала о Венеции. В Венецию их завезли на поезде: они просто стояли на вокзале, и почти у колеса билась вода. И это почти всё, что она в Венеции видела» (Анна Ахматова: последние годы. Рассказывают Виктор Кривулин, Владимир Муравьев, Томас Венцлова. СПб., 2001. С. 90); «Она мечтала увидеть хотя бы издали Венецию, но мимо Венеции мы ехали ночью и к тому же был туман – ничего нельзя было разглядеть» (Пунина И. Анна Ахматова в Италии // La Pietroburgo di Anna Achmatova. Bologna, 1996. Р. 56); «Она рассказывала, как ночью ехала в поезде и кто-то сказал, что недалеко Венеция. Стояла у окна. Хмурый, туманный рассвет. Горбатый, покосившийся мост. Фонари. Цепочка фонарей словно проводы на кладбище. Подумала: о такой Венеции еще никто не писал. Пройдет час – наступит утро, и тогда Венеция станет жемчужной, какую веками воспевали поэты» (Орлова Р. Д., Копелев Л. З. Мы жили в Москве. 1956–1980. М., 1990. С. 287); «Про Италию рассказывала как-то загадочно, будто что-то про себя вспоминая. Ехала в поезде. Ночь. Странные огни. Словно навстречу друг другу идут две похоронные процессии. Мосты. Вода. Какие-то людские тени. Оказалось – это Венеция. Потом это стало стихотворением» (Самойлов Д. Памятные записки. М., 1995. С. 385); ср. убежденность современника в том, что визит в Венецию все-таки состоялся: «Незадолго до смерти ее пригласили на съезд поэтов в маленький городок южной Италии, Бакулии <так!> – Таормино, куда ее повезли. Сопровождали ее, помню, Тихонов и Сурков – малоприятное сопровождение, если знать, кто они были такие. И там ее приняли изумительно, она получила звание королевы поэзии и 20 тысяч, кажется, долларов. Кроме того, она рассказывала, что когда она шла с аэродрома, встречавшие ее из корзин бросали розы к ее ногам. Она шла по розам. „И какие-то были, – говорит, – розы черного цвета. Я таких не видала изумительных роз“. Ну и потом ее оттуда повезли во Флоренцию, в Рим… в Равенне была, в Венеции» (Анна Ахматова в записях Дувакина. М., 1999. С. 311 (интервью В. М. Василенко)).

Николай Ашукин

Ашукин Николай Сергеевич (1890–1972) – поэт, прозаик, библиограф, историк литературы. Родился в Москве. «Отец – из обедневшей купеческой семьи. На моей памяти он переменил несколько профессий: был конторщиком, страховым агентом, управляющим домом, имел мелкую писчебумажную торговлю.: умер он в 65‐ть лет в 1919 г. Мать – клинская мещанка, портниха; умерла, когда мне было семь лет» (Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 522. Л. 27). В поздних жизнеописаниях неоднократно подчеркивал коммерческие неудачи родителя (ср.: «Отец мой из купеческой семьи, когда-то богатый, к рожденью моему совершенно разорившийся. В детстве дешевые квартиры, меблированные комнаты, нужда и воспоминания родных о былой жизни». – Никитина Е. Ф. Русская литература от символизма до наших дней. М., 1926. С. 262); вопреки этому магазин писчебумажных товаров С. А. Ашукина в «Верхних торговых рядах» числится в московских адресных книгах вплоть до 1917 года; см. также коммент. Е. А. Муравьевой к публ.: Ашукин Н. Заметки о виденном и слышанном // НЛО. 1998. № 31. С. 192–193.

Учился в четырехклассном московском Мещанском училище (отпускная книжка, сведения об успехах и поведении, свидетельство об окончании: РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 508); в 1905 году поступил конторщиком на ликеро-водочный завод Шустова (этот эпизод биографии позже даст повод к беззлобным шуткам товарищей по литературному цеху: «Фирма Шустова дала России не только коньяк, но и Ашукина. Пью здоровье юбиляра» etc. – Шуточная телеграмма В. Лидина // РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 315. Л. 8). Три года спустя после незамеченного прозаического дебюта (1905) Ашукин отправил стихотворение в редакцию петербургского детского журнала «Тропинка» – и получил внимательный и подробный ответ от издательницы:

«Кроме присланного нам стихотворения „Качели“ у Вас есть наверное и другие стихи. Может быть Вы писали еще в детстве? Не пришлете ли Вы нам все, что у Вас есть, с обозначением возраста, в который написано каждое стихотворение.

Мы все пересмотрим и с удовольствием укажем Вам недостатки. Вообще, если Вы хотите серьезно работать, то мы будем очень рады Вам помочь в этом, насколько можем.

В присланном стихотворении недостатков или неисправностей нет, но, к сожалению, в нем мало своего, оригинального, своеобразного. Оно могло бы быть менее даже правильно, но иметь в себе больше физиономии, что отличало бы его от множества стихов, которые теперь пишутся. Во всяком случае мы можем его напечатать, только не обещаем сделать этого в скором времени.

Итак, присылайте все, что у Вас есть» (письмо П. С. Соловьевой от 21 октября 1908 года. // РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 433. Л. 1–2 об.).

Ободренный автор послал редакции еще несколько стихотворений, часть из которых была напечатана, но удачно начавшееся сотрудничество с «Тропинкой» вскоре было омрачено: возможно, благодаря тому, что П. С. Соловьева призвала для литературных консультаций свою близкую приятельницу:

«Извините, что долго Вам не отвечала. Работы так много, что едва успеваю делать самое необходимое и неотложное. Ваше стихотворение „Лепестки“ я передала З. Н. Мережковской и посылаю его Вам с ее пометками. Я вполне согласна с тем, что она написала. Вообще советую Вам писать как можно проще. Вам это и удается в детских стихах, вот в этом стихотворении „Бабушка“, например, которое будет напечатано в следующем № „Тропинки“ (№ этот я Вам пришлю). Старайтесь не утрачивать достоинств, которые есть в Ваших стихах для детей, когда пишете для взрослых. Поменьше тумана и грез, побольше жизненности, и тогда дело пойдет на лад. Не берите для стихов того, что всем кажется поэтичным, отыскивайте поэзию там, где другие ее не видят. Поняли? До свидания. Желаю Вам всего хорошего» (письмо П. С. Соловьевой от 27 января 1910 года // Там же. Л. 7–8 об.; лист с пометками Гиппиус не сохранился или не разыскан).

Вероятно, Ашукин пытался полемизировать с этим объединенным приговором, так что следующее (и последнее в переписке) послание было выдержано в более жестком тоне:

«Письмо Ваше меня опечалило. Я старалась говорить Вам просто и ясно, и мне казалось, что это мне удалось, а теперь я вижу, что Вы меня не поняли. Конечно, я говорила Вам о простоте формы. Простота формы при сложности и тонкости содержания, – это идеал, к которому надо стремиться. Искать совершенства формы, работать над каждым стихом, иногда даже над каждым словом – необходимо. „Писать так, как сердце поет“ – это ненавистное дилетантство. Повторяю: ищите поэзию там, где другие ее не видят, а „грезы“ и „лазурная вечность“ это удел банальных стихокропателей. Даже выражений себе этих не позволяйте, если серьезно относитесь к поэзии. О вечности и о мечтах надо говорить другими словами, в других выражениях. <…> Больше писать не могу: множество работы. До свидания» (письмо П. С. Соловьевой от 14 марта 1910 года // Там же. Л. 9–10 об.).

В 1911–1912 годах числился вольнослушателем Московского археологического института, в каковом статусе был командирован в Поволжье «для исследования быта, религиозных верований, костюмировки инородческих племен, равно как и для изучения географической номенклатуры» (РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 508. Л. 125). На эту продолжительную экспедицию (позже сухо обрисованную в автобиографии: «Увлекся этнографией: собирая материалы, ходил пешком на Светлояр (Нижегородск<ой> губ<ернии>, где по легенде – „град Китеж“)» (Никитина Е. Ф. Русская литература от символизма до наших дней. С. 262) пришелся пик долгого душевного кризиса, вызванный тяжелыми отношениями в семье, бедностью и угнетающей конторской службой; среди несбывшихся проектов этого времени – паломничество в Палестину или послушничество в Соловках (см.: НЛО. 1998. № 31. С. 212). К этому времени относятся первые его литературные встречи, обстоятельства которых были припомнены в панегирике несколько десятилетий спустя:

«Дорогой Николай Сергеевич! Я вспоминаю наше первое знакомство. Это было должно быть в году 1911 или 1912‐ом. Мы встретились с вами в маленькой литературной гостиной Антонины Дмитриевны Заболоцкой, где бывали поэты. <…>. Ваши стихи произвели тогда наиболее сильное впечатление: в них было много настоящего лиризма, юношеских чувств и искренней, непосредственной взволнованности. И сделаны они были с большим литературным мастерством. А когда мы расходились по домам, – на улице Волошин говорил мне, что от Вас именно он ожидает много ценных значительных вещей» (приветственная речь С. Г. Кара-Мурзы на юбилее Н. С. Ашукина // РГБ. Ф. 561. Карт. 2. Ед. хр. 4. Л. 1; смежный фрагмент процитирован на с. 552 наст. изд.).

Оставив и учебу, и службу, поступает ненадолго в редакцию журнала «Рампа и жизнь», откуда переходит секретарем в книгоиздательство К. Ф. Некрасова в Ярославле. Взяв на себя основную работу по историко-литературным трудам издательства, Ашукин обзаводится знакомствами в ученых и писательских кругах обеих столиц; ср., в частности, прелюдию к встрече с М. Гершензоном: «Многоуважаемый Михаил Осипович, работая в настоящее время над примечаниями к книге „Архив села Карабихи“ (письма Н. А. Некрасова), выходящей осенью в издательстве К. Ф. Некрасова, я встретил несколько неясных для себя мест, за разъяснениями которых очень бы хотел обратиться к Вам. Не будете ли Вы так любезны назначить мне время (если Вас не затруднит это) придти к Вам» (письмо от 3 июля 1915 года // РГБ. Ф. 746. Карт. 27. Ед. хр. 40. Л. 1; визит состоялся на следующий день, о чем Гершензон рассказывал жене: «Вчера вечером был у меня некто Ашукин, молодой поэт, секретарь К. Ф. Некрасова. Некр. напечатал свой архив, о котором он рассказывал при тебе; редактировал и составляет примечания этот Ашукин, и просил он прийти для советов насчет примечаний. Он сидел 2 часа и ушел в 11 <…>». – Письмо от 4–5 июля 1915 года // Гершензон М. О., Гершензон М. Б. Переписка. 1895–1924. Издание подготовил А. Л. Соболев. М., 2018. С. 616).

При схожих обстоятельствах состоялось его знакомство с Блоком, готовившим для издательства Некрасова том стихотворений Ап. Григорьева (подробнее см.: Ланда Е. Мелодия книги. Александр Блок – редактор. М., 1982. С. 32–51). Их диалог по эдиционной и текстологической проблематике начинался при неблагоприятных обстоятельствах: весной 1914 года Ашукин послал Блоку свой незадолго до этого вышедший дебютный сборник стихов «Осенний цветник», категорически не понравившийся адресату: «Уважаемый Николай Сергеевич. Я не люблю таких стихов, как Ваши: в них нет игры, пестроты, воли, тревоги; от этого все только кажется простым, а на самом деле – ужасно не просто. До простоты надо дожить, а когда начинаешь с нее, она оказывается какой-то неживой. Книжечка красивая, спасибо» (Блок и литераторы. Публ. и коммент. Р. Д. Тименчика // ЛН. Т. 92. Кн. 4. С. 555). В сходных тонах было выдержано и большинство печатных рецензий (свод которых см.: Масловский В. И. Ашукин Николай Сергеевич // РП. Т. 1. М., 1989. С. 134) на эту книгу, на фоне которых почти комплиментарным смотрится лаконичный отзыв Брюсова: «Простенькие, но иногда недурные стихи у Н. Ашукина» (Брюсов В. Среди стихов. С. 451).

Этот же мотив останется преобладающим в откликах на следующий сборник Ашукина: «„Скитания“, вторая книга стихов Николая Ашукина, очень похожа на первую книжечку этого автора, вышедшую еще в начале 1914 г. Она вполне прилична и безнадежно скучна. Кажется, будто она состоит из реминисценций, будто когда-то, где-то мы уже давно читали ее. <…> Пишут другие, пишет и г. Ашукин. Но почему-то он видит и чувствует как раз то, что уже давно сотни раз перевидано и перечувствовано точно так же. Это уныло. Любит г. Ашукин русскую природу, хороший, должно быть, он человек, но совсем неталантливый» (Ходасевич В. Собрание сочинений. Т. 2. М., 2010. С. 213–214).

В 1916–1917 годах работает секретарем Одоевского уездного комитета, в 1917–1918 – заведует книжным складом ярославского кооператива (РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 522. Л. 24 об.). С 1918 года – в Москве, в отделе по делам музеев и охраны памятников искусства и старины при Комиссариате народного просвещения. С 1919 года Ашукин систематически ведет дневник, который впоследствии самостоятельно подготовит для будущих исследователей, переписав набело и исключив личные и житейские темы, – беспрецедентный по объему и деталям источник к изучению московской литературной жизни 1920–1930‐х годов (Ашукин Н. С. Заметки о виденном и слышанном. Публ. и коммент. Е. А. Муравьевой. Вступ. заметка Н. А. Богомолова // НЛО. 1998. № 31–33; 1999. № 36, 38). Среди прочего там упомянуты обстоятельства публикации редкого для Ашукина опыта художественной прозы: «Отдал Брюсову написанный мною на днях рассказ „Венеция“ для журнала „Художественное слово“» (НЛО. 1998. № 31. С. 202; на отложившейся в архиве вырезке из журнала рукою автора начертано: «Этот рассказ был напечатан в журнале „Художественное слово“, который редактировал В. Я. Брюсов. Им внесена фраза о витых колоннах из Соломонова храма в храме св. Марка; но никаких исправлений в тексте им сделано не было». – Там же). Главный герой рассказа – писатель, под впечатлением от обстающих его в Москве неслучайных деталей (воспоминание о возлюбленной, подарившей ему кусочек мозаики из собора Cв. Марка, увиденная у приятеля коллекция венецианского стекла etc) принимающийся за монографию о Венеции:

«Целыми днями он просиживал над книгами в светлом прохладном зале Румянцевской библиотеки, вникая в венецианские хроники или разглядывая гравюры, где с изящной четкостью были изображены сумрачные дожи, юные патрицианки, кавалеры в плащах и масках, любовные интриги, вся та неугомонная жизнь былой Венеции, равной которой теперь нет нигде.

Камушек из венецейской мозаики Глебов по-прежнему бережно носил с собой. И когда глаза его уставали от чтения, он, как в магический кристалл, смотрел в зеленовато-золотой квадратик, и сомнамбулические грезы овладевали им. Спускаясь по широкой мраморной лестнице библиотеки, он прислушивался к шороху своих шагов, и ему казалось, что он идет по мраморным плитам венецианского дворца. Блуждая по улицам и слыша разговор немецких пленных, которых во множестве можно было встретить в Москве, он думал, что слышит разноязычный говор туристов… Заходил ли он в кафе, шумное и ярко освещенное электричеством, он грезил, что сидит под арками кафе Флориана, о котором упоминается в записках всех путешественников по Венеции. Газета выскальзывала из рук Глебова, и он не неволил себя читать о политических новостях, волновавших в то время всю Россию. Дни его были праздными и легкими. Он чувствовал себя туристом, и, как турист перед аркадами дворца, сидел где-нибудь на бульваре, бездумно наблюдая толпу и вглядываясь в вечернее небо, горевшее красками старинных мозаик» (Художественное слово. 1920. № 1. С. 33).

Несмотря на обширные литературные знакомства, Ашукин печатался в периодике весьма скудно; ср. изумление благоволившего к нему Пильняка, обнаружившего, что все вкладчики проектируемого журнала – за единственным исключением – лишились сговоренных материалов: «…ребятки (кроме Ашукина, впрочем, – не везет человеку! не берут человека!) обалдели и все рассовали». – Письмо к Е. И. Замятину от 17 декабря 1921 года // Пильняк Б. А. Письма. Том 1: 1906–1922. М., 2010. С. 392–393). На фоне периодики метрополии приятным диссонансом выглядел журнал «Русская книга» / «Новая русская книга», исправно сообщавший о деталях биографии (напр.: Новая русская книга. 1923. № 1. С. 45), охотно принимавший подписанные им материалы и творчески подходивший к вопросам вознаграждения: «Пильняк же мне сказал, что в обычае редакции гонорар уплачивать вещами. Если это так, то – как видно из письма Бориса – пришлите мне безопасную бритву. Если же это для Вас трудно, то книги». – Письмо Ашукина к А. С. Ященко от 8 июня 1922 года // Русский Берлин. 1921–1923. По материалам архива Б. И. Николаевского в Гуверовском институте / Издание подготовили Л. Флейшман, Р. Хьюз, О. Раевская-Хьюз. М., 2003. С. 309). В 1924–1932 годах Ашукин нечасто, но регулярно печатался в «Красной ниве», в редакции которой состоял секретарем, а после заместителем редактора.

В начале 1920‐х годов работал в «Книжной лавке писателей», в которой среди прочего продавались и книжки, изготовленные им собственноручно; входил в состав комиссии, разбиравшей товарные запасы, реквизированные в букинистических магазинах (ср. в воспоминаниях коллеги: «Мы выходили после рабочего дня на зимние холодные улицы Москвы, по которым жители волокли на салазках топливо и у продовольственных магазинов стояли очереди, мы выходили, ослепленные книгами, побывавшими у нас за день в руках, хранившимися иногда в тайниках». – Лидин В. Друзья мои – книги. М., 1976. С. 9–10), позже заведовал магазином Высшего военного редакционного совета. Несмотря на хроническое финансовое неблагополучие (ср., впрочем, не без гордости сказанное: «Мне не надо посылки с сухарями». – Письмо к П. С. Сухотину от 25 февраля 1920 года – Литвин Е. Ю. «Дышать трудно, дух мечется и томится…» (Из переписки Н. С. Ашукина и П. С. Сухотина) // Долг и любовь. Сборник филологических работ в честь 65-летия профессора М. В. Михайловой. М., 2011. С. 280) был увлеченным библиофилом, участвовавшим в реализации библиотек П. П. Перцова, Б. А. Садовского (ср. приглашение последнего: «Я распродаю свою библиотеку; если Вам угодно что-нибудь купить, заходите. Сообщите также об этом братьям-писателям и вообще людям, понимающим дело. Мой новый адрес: Новодевичий монастырь, быв. Красный уголок». – Письмо от 15 марта 1932 года // РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 410. Л. 6). Значительное по объемам собрание (ср. отрывочные восклицания заведовавшего его частичной распродажей антиквара: «Начал знакомство с библиотекой с оттисков и вырезок из разных журналов разной тематики. Их у Ашукина оказалось несколько тысяч. Большой шкаф был занят книгами по генеалогии». – Глезер Л. А. Записки букиниста. М., 1989. С. 162–163) занимало основную часть ветхого мезонина дома, некогда принадлежавшего его литературному знакомцу В. П. Ютанову: «Комната была с чрезвычайно низкими потолками, сводчатыми стенами и в несколько рядов заставленная книжными полками, которые образовывали „Исторический проезд“, где стоял „Исторический вестник“, „Бартеневский тупик“, размещавший „Русский архив“, и „тупик Символистов“, предназначенный для книг по символизму. В „Историческом проезде“ за книжные полки цеплялись вешалки с одеждой, а между полками „тупика Символистов“ на полу ютились продукты питания. Мебель ставить было некуда». – Коммент. Е. А. Муравьевой // НЛО. 1999. № 38. С. 207; ср., кстати, рифмованный абрис ашукинского интерьера в экспромте Б. С. Земенкова «Н. С. Ашукину – из глубин души»: «Душа моя стремится к мезонину / „– Эх, хорошо бы, мол – “ / И видишь вновь – в сиянии! – картину: / Тахта и стол. / И кажется опять душа согрета; / И весь взалкал / От первого глотка до строк проблемных Фета, / Потом „вокзал“» (РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 267. Л. 1).

История символизма составляла основной предмет ученых штудий Ашукина 1920‐х и 1930‐х годов (ср. в коллективном дифирамбе Д. С. Айзенштадта, В. И. Вольпина и М. Г. Ашукиной: «Тебе, историк символистов, / Поем хвалу от всей души, / Провозглашаем голосисто: / „Твои работы хороши!“ / Споем без лести и без глянцу / (Мы льстить не станем без нужды) – / Тебе, блокисту, брюсовьянцу / Алаверды, алаверды…» – РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 580. Л. 1). Он принимал многолетнее участие в разборе архива В. Я. Брюсова и публикации его материалов (ср., впрочем, неудовольствие обычно сдержанной вдовы: «Жаловалась на Ашукина, который „туп и труслив“ <…>». – Чуковский К. Дневник. 1922–1935. М., 2011. С. 470), готовил к печати письма А. Белого к матери (см.: Лавров А. В. Символисты и другие. Статьи. Разыскания. Публикации. М., 2015. С. 612), работал над томом «Символисты» для серии «Летописи Государственного литературного музея» (два последних проекта не осуществились). Будучи знаком со многими потенциальными информантами, он вел обширную переписку с живыми свидетелями эпохи, собирая и аккумулируя значительные материалы для текущих и будущих занятий. С годами, когда история модернизма сделалась бесперспективной и небезопасной дисциплиной, он переключился на более благонадежные темы – занимался Некрасовым и писателями его круга, вместе с женой подготовил сборник «Крылатые слова», выдержавший несколько изданий.

По мере смягчения цензурного климата вернулся к истории символизма, в частности публикуя материалы в первых томах «Блоковского сборника» и «Брюсовских чтений». Умер в 1972 году в Москве.

Вадим Баян

Баян Вадим (Сидоров Владимир Иванович; 1880–1966) – поэт. Согласно автобиографии 1910‐х годов, родился в помещичьей семье (Русская интеллигенция. Автобиографии и биобиблиографические документы в собрании С. А. Венгерова. Т. 2. СПб., 2010. С. 351); позже представлялся сыном агронома (см.: Аброскина И. И. Баян Вадим // РП. Т. 1. С. 192); одним из земляков был впоследствии опознан в качестве «крупного домовладельца» г. Александровска (совр. Запорожье) и «самого известного из городских поэтов»: Миндлин Э. Необыкновенные собеседники. Изд. 2-е. М., 1979. С. 300. В автобиографии писал: «Будучи необыкновенно мечтательным мальчиком, детство провел в степях юга, где беззаветно отдавался поэзии и чтению книг. Любил бродячих цыган и слышал их сказки. В 15 лет прочел всех классиков и выдающихся писателей мира. Будучи глубоким лириком и эстетом, в своем творчестве проводит яркую полосу изящной эротики, причем движется самобытным и непохожим на других <путем>. Воспитанный ароматом степей, он не признает себе равных по силе духа поэтов» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 332. Л. 4). Около 1906 года переселился в Симферополь; в 1910‐м – в Петербург, где учился на Высших курсах Лесгафта (ср. в двух изводах автобиографии: «Образование получил реальное»; «Образование получил реальное, но неофициальное». – ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 332. Л. 3, 4); здесь же начал литературную карьеру (предыдущие спорадические публикации и напечатанный в Мелитополе роман в стихах остались незамеченными). Попеременно живя в Симферополе и Петербурге, он выступает в роли мецената, хотя и прижимистого («Вот я потратил 500 р. с поездкой в Петерб<ург>. Что вышло? Ничего. Тот самый ирод, который со мной тянул „шабли“ и „шампанское“ начал крутиться от услуги <…>». – Письмо к Б. Богомолову 16 июля 1913 года // РГАЛИ. Ф. 2109. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 5 об.) и в то же время готового к услугам искателя протекции: «Все время со дня Вашего отъезда у нас светло и радостно, чувствуется, что пробежало что-то светлое, величавое, осветившее наш духовный мир» (письмо к Ф. Сологубу 25 мая 1913 года // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 622. Л. 1). Синтетическая стратегия в сочетании с продуманной рекламой временами давала свои плоды: «Ред<акция> „Евпатор<ийских> Нов<остей>“ меня приняла как Л. Толстого. Являлись интервьюеры; беседовали о новых течениях в литер<атуре>, политике и обществ<енной> ж<изни>; просили высказать взгляд на стар<ую> школу, на декадентов, и футуристов, на литерат<уру> в… будущем, на местн. курорт, на город и наконец на… пыль. Все было для меня <так> смешно, что я едва удержался. Просили сотрудничество. На следующий день появилась статья „У поэта Вадима Баяна“ и в хронике днем раньше упоминалось о моем прибытии» (письмо к Б. Богомолову 16 июля 1913 года // РГАЛИ. Ф. 2109. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 5); ср. в упомянутой заметке описание внешности визитера («Меня встретило молодое, свежее и просветленное лицо»), аккуратную аллюзию («В настоящее время поэту приходится жить на юге, так как северный климат вредит его здоровью»), выразительное автоописание («„Влюблен в женственность и экзальтированную душу девушки и наиболее склонен к лирической эротике“, – прибавил поэт») и щедрые анонсы: «В скором времени поэт обещал напечатать в нашей газете обзор сочинений его друзей – Феодора Сологуба, Игоря Северянина и Анаст. Чеботаревской» (Д. Г-лин. У поэта Вадима Баяна // Евпаторийские новости. 1913. № 579. 14 июля. С. 3). Впрочем, попутные траты заставляли порой и сожалеть о содеянном: «Нет прямо денег да и чересчур уж много я истратил денег с этой литературой около 2000 р. а толку пока еще нет, это безобразие» (письмо к Б. Богомолову 17 ноября 1913 года // РГАЛИ. Ф. 2109. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 12).

В начале 1914 года вышла его книга «Лирический поток. Лирионетты и баркаролы», предваренная предисловием Северянина, письмом И. Ясинского и стихотворениями Ф. Сологуба и Анс. Чеботаревской. Это обстоятельство вызвало насмешки критики; ср., напр.: «Доверчивый И. Ясинский ответил Вадиму Баяну письмом, не менее доверчивые Ф. Сологуб и Анастасия Чеботаревская, в минуту доброго расположения духа вписали ему в альбом по стиху. А он возьми да все и напечатай предисловием к своей книге, прибавив специальное предисловие Игоря Северянина в шесть строк, где говорится, что поэзия Баяна напоминает прыжок, сделанный на луне: подпрыгнешь на вершок, а прыжок аршинный» (Д. Ц<ензор>. [Рец. на: ] Вадим Баян. Лирический поток // Златоцвет. № 7. С. 18; ср. реплику Баяна: «Вчера получил „Пустоцвет“ Цензора и прочел отзыв обо мне. Видно зависть выела душу Цензору, а он и обругал. Ведь о нем ни слова не пишут. Выпустил свою будничную легенду <„Легенда будней“. СПб., 1913>, да так видно она легендой останется. Меня хоть ругают да расписывают, дают некоторую известность, а о нем ни слова нигде. Так ему дьяволу и надо, чтобы не ремесленничал по еврейски и святую душу поэта не продавал Ваалу за деньги» (Недатированное письмо Б. Богомолову // РГАЛИ. Ф. 2109. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 27–27 об.)); накал страстей отчасти связан был с тем, что Баян действительно просил Сологуба написать предисловие к его книге: «Умоляю Вас, уделите мне 3 минутки, чтобы написать о моем творчестве хоть несколько слов, которые, каковы бы они ни были, безгранично меня обрадуют и разобьют препятствия к выходу моей книги под фирмой изд. Т-ва Вольф. Иначе выхода нет. Умоляю и жду; напишите хоть несколько слов если Вы и теперь не отрицаете моего дарования» (письмо 30 сентября 1913 года // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 622. Л. 13; глумливый адресат приписал сбоку: «Хотя карандашиком»); одновременно пришлось извиняться перед Чеботаревской: «Никогда не думал я обидеть Вас помещением Ваших стихов в книге, тем более, что Вы сами разрешили мне это сделать. Что же касается триолета Федора Кузьмича, то он был помещен на основании меньшей претенциозности характера на рекомендацию, чем Ваше, уже разрешенное для помещения стихотв. При том сказано, что эти стихи взяты из альбома. Кроме всего этого не думаю, чтобы мои стихи навлекли на Вас брань критиков» (письмо от 21 февраля 1914 года // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 5. Ед. хр. 242. Л. 12). Недружелюбным был и отзыв В. Пяста: «Но его „поэзия“ уже всецело вытекает из „поэз“ Северянина, снабдившего книжку его приветственным предисловием. Предисловие к книжке Баяна написал и Иер. Ясинский, и еще некоторые авторы подарили свои обращения в стихах г-ну Баяну, и он вставил их перед своими поэзами. Последние, однако, ничуть не выиграли от этого, а остались тем же, чем были – ярким примером безвкусия, мещанской аляповатости и мещанской погони за „новеньким“, да за модненьким. Скучно в десятый раз повторять, что это новое есть тот самый старый хлам, который уже много раз выметался из Дома муз русскими критиками.

В былое время автор „дюшеса грудей“, „очей кинжальных метеоров“, „чар безумного экстаза“, „летаргии счастья“ (все подлинные выражения г-на Баяна) вызвал бы в лучшем для себя случае взрывы дружного смеха. Теперь… но, конечно, это чудовищное падение общественного вкуса – есть явление кратковременное» (Отклики. 1914. № 6. С. 11 (литературное приложение к: День. 1914. № 43. 13 февраля)). На эту серию рецензий Баян отозвался отдельной листовкой «Литературный циркуляр»:

«Как ни позорно для меня обращать свое слово к злобствующей, литературной черни, но аристократ духа ОБЯЗАН протестовать против эксплуатации его имени столь возмутительным способом, каким воспользовались некоторые хитроумные неудачники. Городецкий в „Речи“, Пяст в „Дне“, Кречетов в „Утре России“, Белый Волк в „Голосе Москвы“ со своими присными плещут на меня такою „критикой“, какой не раздавалось еще в русской литературе. Между прочим утверждают, что я „хамски“ проталкиваюсь в знаменитости, хитро скрываясь за спиной у Сологуба. Уверяют, что я каким-то образом обманул Ясинского, Северянина и Вольфа, рекомендующих и издающих мои стихи и, что, наконец, подкупаю расхваливающих меня лекторов, „надуваю“ провинциальную прессу и „околпачиваю“ простодушную публику. Скажу одно: погреться у моего костра не запрещено, но таким способом – по меньшей мере нагло, господа Городецкие!» (собрание Р. Д. Тименчика).

В конце 1913 – начале 1914 года Баян организует масштабное турне футуристов по югу России, выступая в компании Бурлюка, Маяковского и Северянина; после концертов в Симферополе, Севастополе и Керчи между двумя последними участниками произошел конфликт, из‐за чего турне было прервано и возобновилось месяцем позже в новом составе: Баян, Северянин, В. Ховин и С. Шамардина (хронику обоих турне см.: Поливанов К. М. Два турне Игоря Северянина. – В его кн.: Пастернак и современники. М., 2006. С. 119–121; Крусанов. Т. 1. Ч. 2. С. 299–305; Обвалы сердца. Авангард в Крыму / Составление, предисловие и комментарии С. Шаргородского. Б. м., 2011. С. 16–18 и др.). Зрителям Баян запомнился как «вдохновенный, влюбленный поэт» (<А. Севский.> Поэзоконцерт // Свободное слово. Севастополь. 1914. № 9. 11 января. С. 3), «внешне похожий на херувимчика или на купидончика из пасхального кулича» (Natan. Вечер эго-футуристов // Екатеринославское утро. 1914. № 718. 5 февраля. С. 3), «юноша с длинными волосами, зачесанными наверх, и женоподобным лицом» (Георгиевич Л. Эго-футуристы // Южная заря. Екатеринослав. 1914. № 2285. 5 февраля. С. 3; все упомянутые отзывы разысканы А. В. Крусановым). Несмотря на оптимистические ожидания («<…> ведь подумайте какие силы футуризма едут с нами! <…> Это ведь светила / пионеры вольного духа, а не сосульки какие-нибудь» (недатированное письмо к Б. Богомолову // РГАЛИ. Ф. 2109. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 32), общий финансовый и рекламный эффект турне оказался неутешительным: «Между прочим, имел неосторожность выступить в нескольких городах с бесцеремонными кубофутуристами, из‐за которых много перестрадал нравственно и попусту потратил 3000 р.» (письмо к Ф. Сологубу 21 апреля 1914 года // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 622. Л. 16; ср. позднюю интерпретацию: «Мои товарищи по олимпиаде футуристов – Северянин, Маяковский и Бурлюк – приковали меня, как Прометея, к скале за похищение у богов огня (а они почуяли, что огонь у меня не слабее, чем у них)». – Письмо к Лиле Брик 7 сентября 1958 года // РГАЛИ. Ф. 2577. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 5).

О своем времяпрепровождении в конце 1910‐х годов позже говорил уклончиво: «В годы революции возглавлял космическое движение на юге страны. После разгрома космизма работал как драматург-малоформист и обслуживал до сорока массовых советских изданий» (автобиография // РГАЛИ. Ф. 2577. Оп. 1. Ед. хр. 457. Л. 1; см. также: Гардзонио С. Письмо Э. Л. Миндлина В. И. Сидорову (В. Баяну). Еще о литературной Феодосии // Гардзонио С. Статьи по русской поэзии и культуре ХX века. М., 2006. С. 167–171). В начале 1920‐х годов жил в Севастополе, издал там четыре футуристических альманаха; потом, проездом через Харьков (где также успел поучаствовать в книгопечатном начинании, см.: Богомолов Н. Вокруг «Серебряного века». Статьи и материалы. М., 2010. С. 446), переехал в Москву и работал там в мелких агитационных изданиях, сменив псевдоним Баян на более приличествующий контексту Дошлый парень. В 1927 году напечатал книгу фольклорных и мимикрирующих под фольклор рифмованных текстов «Кумачевые гулянки»; двумя годами позже без труда опознал себя в качестве прототипа Олега Баяна из пьесы «Клоп» Маяковского, чем был чрезвычайно уязвлен, изливая обиду и в открытом письме (ЛГ. 1929. № 14. 22 июля. С. 4; см. также ответ: Маяковский В. В. Полное собрание сочинений. Т. 12. М., 1959. С. 194–195), и – много позже – в переписке с живыми свидетелями происшествия: «Но ему <Маяковскому> было угодно нагнать на меня такого туману, и навести на меня такую ужасную тень, в которых не могут разобраться даже высококультурные люди, не говоря уже о малокультурных. Он так старательно позаботился о том, чтобы выведенный в „Клопе“ Баян был похож на литературного вора, что у зрителей на этот счет не остается никаких сомнений. Например, крупный деятель культуры <А. В.> Февральский, не разобравшись в паутинной тонкости фокуса Маяковского, именно так и понял этот фокус, как этого хотел Маяковский. В своей книге о пьесах Маяковского, описывая персонажей „Клопа“, он написал: „Баян – это живой тип, выгнанный из литературы за плагиат“. Где и у кого я взял хоть одну строчку, когда у меня свои золотые россыпи, не хуже, чем у Маяковского?» (письмо к Лиле Брик осени 1958 года («преддверие 41 Октября») // РГАЛИ. Ф. 2577. Оп. 2. Ед. хр. 31. Л. 2).

«В 1936 году прекратил литературную деятельность и стал работать как художник» (автобиография // РГАЛИ. Ф. 2577. Оп. 1. Ед. хр. 457. Л. 1), позже трудился над воспоминаниями о Маяковском, анонсировал мемуары «о порочном салоне Федора Сологуба, где, помимо афинских ночей практиковалась еще и травля незначительных писателей (специально приглашавшихся для этой цели по одной жертве на каждый раут) для услаждения извращенных habitué <завсегдатаев>, от святоши Мережковского до откровенного грешника Анатолия Каменского <…> о нелепом разрыве дружбы Сологуба с Алексеем Николаевичем Толстым из‐за обезьяньих шкурок, а также о Большакове, Шенгели и других» (письмо В. Катаняну от 10 июня 1957 года // РГАЛИ. Ф. 2577. Оп. 1. Ед. хр. 130. Л. 4–4 об.), предлагал Академии наук отправить себя в космос вместо собаки, работал художником на хлебозаводе, исполнял переложение канонического двустишия «Ешь ананасы, кушай банан, / День твой последний приходит, Баян», надеялся выиграть в лотерею автомобиль «„Москвич“ с сидящей в нем москвичкой», называл себя «городским схимником» и «бриллиантом в грязи» (все – по письмам к Катаняну и Брик), разоблачал «трехлетний обман со стороны подлого соседа» (письмо к В. Смиренскому 16 февраля 1962 года // РГАЛИ. Ф. 2823. Оп. 1. Ед. хр. 19. Л. 4 об.; отколовшаяся от основного корпуса часть этой переписки напечатана: Письма Вадима Баяна Б. В. Смиренскому (Публ. А. Л. Дмитренко и А. В. Крусанова) // Минувшее. 23. С. 345–380).

Венецианские мотивы присутствовали еще в сборнике 1914 года («Раскинув палевый нюанс, / Скользит зеркальная гондола, / И в башне – в стиле ренессанс – / Ноктюрн заплакала виола»; ст. «Champagne lunaire (Баркаролла)»); несмотря на то что единственное его заграничное путешествие состоялось, судя по всему, весной – летом 1914 года, ср.: «У меня несчастие – мама сериозно больна, сердце останавливается, экстренно уезжаем заграницу, везу их в Киссинген, а там во Францию, – но ужас – денег нет. Запутался, не знаю что и делать, но для спасения матери надо что-нибудь предпринять и как-нибудь извернуться. Если мама поправится, то заграницей и в Герм<ании> и во Фр<анции> словом в этих городах, где буду прочту лекцию о футуризме русском для русск<ой> колонии и если будет хороший сбор издам брошюрку маленькую в виде критики – мою лекцию, где сильно говорю о вас и разошлю во все русские и загр<аничные> газеты. <…> Мы уедем приблизительно 15-го мая» (Недатированное (начало мая 1914 года) письмо к Б. Богомолову // РГАЛИ. Ф. 2109. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 29–29 об., 30). Почти полвека спустя Баян, комментируя свои строчки «Пять лет фаршировал проморфленное сердце, / В потоке долларов изнемогая пьяно», подчеркивал: «А на самом деле я ни одного доллара до сих пор не видел и за гран<ицей> был только 3 месяца» (письмо к В. Катаняну 14 мая 1958 года // РГАЛИ. Ф. 2577. Оп. 1. Ед. хр. 130. Л. 40).

Нонна Белавина

Белавина Нонна Сергеевна (1915–2004) – поэт. Родилась в Крыму, откуда семья эвакуировалась в ноябре 1920 года: «В этот вечер кончилось мое сказочное детство. Оно осталось там, в Евпатории… Потом пароход, голод, грязь, слезы… Наконец, Турция. Как сквозь туман: жизнь на о. Принципо, в Константинополе, нужда, мама что-то шьет, дает уроки музыки кому-то…» (Белавина Н. Институт в моих воспоминаниях // НЖ. 2010. № 259. С. 94). Спустя два года Белавины перебрались в г. Белая Церковь королевства СХС (будущей Югославии), где родители получили места преподавателей в Школе баронессы Врангель, а дочь поступила в Мариинский Донской институт (см. кстати: Димич Л. Русские школы в королевстве Югославии // Русская эмиграция в Югославии. М., 1996. С. 118–135). После его окончания (с годичным пребыванием в бывшем Харьковском институте, также эвакуированном в сербский город Нови-Бичей) Белавина заочно училась на юридическом факультете университета Белграда, работая в городском суде г. Жагубица, чтобы быть ближе к тяжело заболевшей матери (см. биографическую справку, составленную родственниками: http://www.dorogadomoj.com/m14bel.html#2). По ее собственным словам, стихи на русском и сербском начала писать в 1928 году (см.: Александров Е. А. Русские в Северной Америке. Биографический словарь. Хэмден; Сан-Франциско; СПб., 2005. С. 339–340), но в литературной жизни русской диаспоры в Югославии участия практически не принимала, эпизодически печатаясь в немецких русскоязычных изданиях. Круг ее общения в эти и последующие годы прежде всего складывается из экс-соучениц, позже конституировавших свое содружество как Объединение бывших воспитанниц Мариинского Донского института за рубежом.

Во время войны поступила в Русский драматический театр в Белграде «(о чем давно мечтала), где, кроме участия в постановках, вскоре получила должность помощника режиссера» (Автобиография // Вернуться в Россию – стихами… М., 1995. С. 603); позже вышла замуж за артиста и режиссера Олега Миклашевского. В 1944 году при приближении советских войск супруги покинули Белград и, вероятно, через Вену (четверть века спустя она появится в ее стихах: «В городе, где мы с тобою жили / В грозный год неистовой войны, / Где со смертью запросто дружили, / Зная, что мгновенья сочтены…») попали в американскую зону оккупации. Во второй половине 1940‐х годов Белавина запомнится среди посетителей (но не обитателей!) лагеря для перемещенных лиц под Мюнхеном («Несмотря на неприглядную внешность Шлейсгейма, литературная жизнь в нем забила ключом. В бараке у Матвеевых бывали Борис Нарциссов и Борис Филиппов, в лагерь приезжали Нонна Белавина и Ирина Сабурова». – Фесенко Т. Ольга Николаевна Анстей // НЖ. 1985. № 161. С. 134); о знакомстве с репертуаром книгоиздательств «Ди-Пи» косвенным образом свидетельствует ее стихотворение, посвященное Гумилеву («На обложке – набросок лица… / Это все знакомство с тобою. / Но смотрю теперь без конца / На твое лицо дорогое» и т. д.), энигматически подразумевающее его четырехтомное собрание, выпущенное в 1947 году в Регенсбурге.

В 1949 году Миклашевские переезжают в США: «Белый жемчуг на… черной шее… / Блеск рекламных огней вокруг… / Ты мне скоро станешь милее, / Неожиданный новый друг!» («Нью-Йорку»); Белавина, окончив чертежные курсы, устраивается в проектное бюро, где работает до выхода на пенсию (гражданство было окончательно оформлено только в 1954 году; см.: Index to Naturalization Petitions of the United States District Court for the Eastern District of New York, 1865–1957; Microfilm Serial: M1164; Microfilm Roll: 95). «Нонна своим трудом содержала всю свою семью и смогла дать сыну высшее образование. Она всегда была жизнерадостна и кроме работы, семьи и домашней работы всегда писала стихи и занималась общественной работой. Самые близкие друзья и подруги были бывшие институтки и кадеты» (http://www.dorogadomoj.com/m14bel.html#2). Среди многолетних литературных знакомств Белавиной – Д. Кленовский – адресат нескольких ее стихотворений, Александр Биск, преодолевавший ради нее свою мизантропию («Пишите, я здесь остался один из моего поколения. Советские выходцы (за исключением Ульяновых и Ноны Белавиной) для меня не существуют». – Письмо к В. Перелешину 14 февраля 1973 года. – Цит. по: Азадовский К. Александр Биск и одесская «Литературка» // Диаспора. Т. I. Новые материалы. Париж; СПб., 2001. С. 113; ошибка в провенансе связана, конечно, с ее сравнительной юностью; на смерть Биска Белавина отозвалась стихотворением: Белавина Н. Памяти А. А. Биска // НРС. 1973. № 22 970. 4 мая. С. 3), Т. Фесенко, откликнувшаяся на выход последней, четвертой книги ее стихов: «Начав писать стихи рано, она не утратила свой дар в трудные годы войны и беженского существования в Австрии и Германии и принесла его в США, где начала новую жизнь в 1949 году» (Фесенко Т. [Рец. на: ] Нонна Белавина. Стихи. 1985 // НЖ. 1986. № 164. С. 284), Андрей Седых, на юбилее которого в 1982 году Белавина исполняла роль книгоноши (Синкевич В. Мои встречи. Русская литература Америки. Владивосток, 2010. С. 67).

Во второй книге ее стихов (Земное счастье. 1966) помещен цикл травелогов, начинающийся с описания полета на аэроплане и продолженный портретами городов – Париж, Вена, четвертым же идет помещенный нами текст.

Яков Бергер

Бергер Яков Иосифович (р. 1926) – поэт. Сын одного из основателей Коммунистической партии Палестины, тесно связанного с Советским Союзом. В 1932 году семья переехала в Москву. В 1934 году отец был исключен из партии, в следующем году арестован; в 1951 году после его освобождения жене и сыну разрешили перебраться к нему в Красноярский край. В 1956 году Бергеры приняли польское гражданство, благодаря чему смогли выехать в Польшу и затем в Израиль (все подробности по: Бергер Иосиф. Крушение поколения. Воспоминания / Пер. с английского Я. Бергер. Firenze, 1973).

Первая книга стихов Бергера («Весна в Ч.») вышла в 1965 году в Тель-Авиве; существенную часть ее текстов составляют травелоги, зачастую, вероятно, фантазийные: «Я не знаю, буду ли я в Лондоне, / страсть моя такие города»; «Я, пожалуй, загляну при переезде, / (а не то что загощусь как Шопенгауер) / в немецкий (нет, сухопутный, а не ганзейский) / исторический город Дрезден» etc. Впрочем, в заглавии венецианского стихотворения, впервые опубликованного в 1967 году (НЖ. 1967. № 87. С. 129), содержится число <19>66, вероятно намекающее на год совершения путешествия.

Пытаясь проследить его поэтическую генеалогию, один из влиятельных критиков писал: «Яков Бергер примыкает к модернистам, то есть к тем современным поэтам, которые ищут новой формы выражения и нового „содержания“, впадая иногда в большие крайности.

Яков Бергер, однако, не склонен к ним.

Он не лишает слово его значения, не порывает с логикой и с общепринятой речью, но стремится выявить свою особую трактовку сюжета, ввести новые образы и сравнения, культивирует ассонансы и аллитерации» (Терапиано Ю. Новые книги // РМ-2. 1968. № 2699. 15 августа. С. 4).

Прожив несколько лет в США в статусе профессора Корнеллского университета (см.: http://www.israelshamir.net/ru/essay9.htm), Бергер переехал в Лондон, где между 1973 и 1990 годами выпустил не менее двух десятков книг стихов, философских и культурологических сочинений, по преимуществу – нетипографским способом – с участием множительной техники и подручных переплетных средств (крупная их подборка хранится в РГБ).

Николай Бернер

Бернер Николай Федорович (1890–1969) – сын киевского купца, ученик 4-й киевской гимназии (был однокашником Вертинского, о семье которого полвека спустя напечатал воспоминания: Бернер Н. Мой крестовый брат Вертинский // Голос народа. 1952. № 42 (92). 19 октября); в 1915 году учился на юридическом факультете Московского университета. Летописцу киевской литературной жизни он запомнился как поэт «размеренный, „брюсовообразный“, без особенных исканий, по-видимому удобно чувствующий себя в сумеречном уголке наедине со своей музой-недотрогой» (Дейч А. День нынешний и день минувший. Литературные впечатления и встречи. Изд. 2-е. М., 1985. С. 253; ср. реплику другого киевлянина – более чем полвека спустя: «Спасибо за письмо, спасибо за абсолютно правильную критику моих стихов. Надеюсь, что Вы примете во внимание мое пролетарское происхождение и знакомство с Колей Бернером. Все это должно смягчающим образом подействовать на приговор» (письмо М. Сандомирского к Л. Горнунгу 19 сентября 1970 года // ГЛМ. Ф. 397. Оп. 2. Ед. хр. 172. Л. 14)). Несмотря на ранний переезд из Киева в Москву, его украинская литературная генеалогия подчеркивалась и псевдонимом Дир (в честь легендарного соратника Аскольда) и, позже, педалированной теплотой в отношениях с экс-земляками (ср. инскрипт «Вечно родному Юрию Яковлевичу Кандиеву. От автора. 1 Ноября 1952 г. Зальцбург». – Цит. по: Устинов А. Две жизни Николая Бернера // Лица. Биографический альманах. Т. 9. СПб., 2002. С. 41; адресат дарственной надписи – журналист Юрий Яковлевич Большухин (1903–1984), автор уважительного отзыва о стихах Бернера (Большухин Ю. Третья книжка «Литературного современника» // Голос народа (Мюнхен). 1952. № 20 (70). 18 мая).

Инкриминированное равнение на Брюсова воплощалось и творчески, и биографически; несмотря на регулярные контакты с другими столичными символистами (см., например, стихотворения Бернера с сопроводительным письмом, отложившиеся в архиве Вяч. Иванова: РГБ. Ф. 109. Карт. 13. Ед. хр. 28), центром его литературной вселенной оставался обитатель 1-й Мещанской, в окружении которого он, по его собственным словам, появился в 1912 году (Божидар <Бернер> Н. Две жизни // Возрождение. 1949. № 5. С. 82); ср., впрочем, зафиксированные в чужом позднем величании визиты его в альтернативный литературный салон: «Мы встретились с вами в маленькой литературной гостиной Антонины Дмитриевны Заболоцкой, где бывали поэты. Вы были тогда еще в серой студенческой тужурке и читали свои первые робкие стихи. Помню, были еще поэты Мешков, Бернер и только что приехавший из Парижа Максимилиан Волошин, который удивлял всех присутствующих своим гаданием: он брал руки дам и по ладоням предсказывал судьбу» (приветственная речь С. Г. Кара-Мурзы на юбилее Н. С. Ашукина // РГБ. Ф. 561. Карт. 2. Ед. хр. 4. Л. 1).

В патронируемом Брюсовым Обществе cвободной эстетики 25 апреля 1913 года Бернер читал доклад «Весна или Осень в русской поэзии», содержащий принципиальные для него соображения о синтезе разнонаправленных течений русского модернизма с ориентальной изобразительной техникой:

«Я полагаю, что мост к новому изображению калейдоскопа многогранной и усложненной жизни города лежит в приемах и методах искусства японцев.

Есть несомненное сходство между японскими поэтами и художниками; поэты никогда не описывают, они передают с великой остротой синтеза все динамическое, все бегущее, простыми и твердыми линиями. У художников несколько пятен тушью в соединении своем образуют целый пейзаж, полный воздуха и солнца.

И футуризм, как грядущий путь искусства, несомненно сближается в основных предпосылках с японским изображением жизни. <…>

Если поэт еще не овладел новыми приемами, не распознал их до конца, то эмоционально знает, что пути его сейчас – это неизбежно ломаные линии, острые углы, срывы и даже порою лубочность примитива, как необходимый элемент всякого молодого искусства.

Кто убоится быть безумцем, кто им не может быть, тот жалкий мим в своем святом ремесле.

Мы еще не знаем, лишь предчувствуем новый описательный прием грядущей поэтики, но уже острее, чем наши предшественники – символисты. <…>

Слова, теряя прежнее свое значение „символа“, уже не рабы стиля, а лишь звуки новой красочной симфонии.

Они и поют, и дразнят, и шумят, как волны, как ручьи лесных прогалин, они самоценны и нет такого новопроизводного слова, которое не было бы незаконно, которому не соответствовало бы ритмическое ощущение мимоскользящей, гулкой молвы. <…>

Мы „интуиты“ – футуристы, эго-футуристы, кубо-футуристы, предвосхищаем грядущую поэтику гениального интуита, который, обладая уже синтезом наших завоеваний, создаст новую готику, как наиболее вероятный стиль грядущих эпох» (цит. по стенограмме: «Весна или Осень в русской поэзии?» // Киевская рампа. 1913. № 14. 9 июня. С. 4–6; редакция сообщала в примечании, что «на чтении присутствовали Валерий Брюсов и Арс. Альвинг (представители символизма) и эгофутуристы: Маяковский, Лавренев и Вадим Шершеневич»).

Неприятие самонадеянных тезисов Бернера было едва ли не всеобщим – от чаемых единомышленников (ср. в воспоминаниях Шершеневича: «Тут были „тихие мальчики“, всякие Бернеры, которые решили спасти свою репутацию и горячо защищали символизм и брыкали нас». – Русский футуризм. Теория. Практика. Критика. Воспоминания. М., 1999. С. 425) до бывшего патрона: «В четверг на Фоминой милый мальчик Бернер читал в эстетике реферат о грядущих судьбах и прочем. Вздор молол даже удивительный. Никак я не ожидал, что он такой глупеныш. Вал<ерий> Як<овлевич> оборвал ему уши. Он чуть не плакал (буквально) и в припадке отчаяния заявил, что „Брюсов вечно все подтасовывает“. Тот, кажется, даже не рассердился» (письмо В. Ходасевича к Б. Садовскому 2 мая 1913 года // Письма В. Ф. Ходасевича к Б. А. Садовскому. <Анн Арбор. 1983>. С. 15; ср. также в письме три недели спустя: «Великий Маг <Брюсов> со мной чрезвычайно мил, особенно после разных Маяковских и Бернеров» (Там же. С. 17)). Впрочем, отношения с Брюсовым этим не исчерпались, воплотившись документально в погибшей впоследствии переписке и взаимных стихотворных посвящениях (из акростихов Брюсова уцелел один: Брюсов В. Семь цветов радуги. М., 1916. С. 226; ответная дедикация была скептически воспринята адресатом, осудившим «стихи крохотной книжки с именем Николая Бернера, начинающиеся – увы! – прославлением пишущего эти строки» (Брюсов В. Среди стихов. С. 644)).

Декларируемая Бернером (и – отчасти – воплощаемая в стихах) постсимволистская поэтика обеспечила ему регулярные сопоставления с акмеистами («акмеистически-эстетское и мнимо-изысканное стихотворение» – отзыв И. Г<руздева> на венок сонетов «Огюст Бланки», напечатанный в сборнике «Недра» (кн. 5): Звезда. 1924. № 4. С. 334) и стандартные упреки во вторичности: «Хорошо сделанные стихи Бернера покрыты пылью архаизмов и лишены образов современности. Б. обрабатывает материал условно-поэтический. Он – поэт второго отражения» (Н. У<шаков>. Киев и его окрестности // Ветер Украины. Альманах ассоциации революционных русских писателей АРП. Кн. 1. Киев, 1929. С. 124).

С середины 1910‐х годов Бернер биографически и творчески связан с поэтами круга издательства «Жатва», под маркой которого выходит его первая книга стихов (Одиннадцать. М., 1915; ср. в анонсе коллективного сборника: «Кроме альманахов сотрудники „Жатвы“ решили внести свою маленькую жертву „Земс<кому> союзу помощи раненым“ – стихотворн<ые> тетради „Песни жатвы“ в 2 листа. Тет<радь> 1ая: Бальмонт, Балтрушайтис, Крандиевская и кое-кто из наших московских сотрудников (Н. Ф. Бернер, я)» (письмо А. Альвинга к В. Я. Брюсову от 14 февраля 1915 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 74. Ед. хр. 24. Л. 4); к ним же он возвращается в начале 20‐х годов после четырехлетнего пребывания в Киеве (ср. один из первых отзывов новой эпохи: «…и если Николай Бернер грезит о „чужой отчизне“, об угасших „дворянских гнездах“, о „сельской церкви тишине у ветхого иконостаса“, о девушке, „чей стан изгибнее стебля“, проклиная в то же время наши „скифские годы“, – то разве не узнаем мы во всех этих видоизменениях все ту же „меблированную клетку“, в которой скрылся от „скучного“ житейского „гама“ испуганный дух поэта?» – Гусман Б. В лирическом потоке // Прожектор. 1923. № 5. С. 28; две последние цитаты взяты из стихотворений Ю. Райтлер; ср., кстати, в позднем описании киевского «Подвала поэтов»: «Однако были и прекрасные поэты, как-то выделявшиеся из этой графомански-претенциозной публики. Вспоминается настоящий поэт Николай Б. Если не ошибаюсь, он в эмиграции» (Трубецкой Ю. Отраженный свет (Из литературного дневника) // НРС. 1950. № 35. 12 ноября. С. 8)). Среди немногочисленных дошедших до нас стихотворений этого времени – жесткий памфлет, направленный против узурпаторов: «Советской власти вещее проклятье / И строфы ненависти… Пусть в аду / Забудется твое рукопожатье. / За смерда я сражаться не пойду. // Пусть блудный сын, пусть лютостию рока / Низринут в тьму, но тьму преодолев / Я не забыл единственный напев, / В котором гнев, как знание пророка. // Не растерял я отжитых минут, / Во мне живут и Тютчев и Тургенев, / Что для меня взметаемый лоскут / Ристаний черни!.. Давнее запенив, // Я в нем живу. Я пригвожден на век / К кресту судеб, но что наветы злобы, / Что смрадных зим коснеющие гробы / Пред буйством солнца, переплеском рек? // Убоги дни, в которых тлеет совесть / И пусть молчание в широтах тьмы / Знак подает о стародавнем повесть, / Так что ж – вместите дух в затвор тюрьмы!» («Советской власти». – Дальние окна. Альманах. М.; Киев, 1919. С. 16).

Московский период, отмеченный знакомством с Мандельштамом (Горнунг Л. В. Немного воспоминаний об Осипе Мандельштаме: По дневниковым записям // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воронеж, 1990. С. 28–30), связями с мистическим кружком «Орден света» (см.: Никитин А. Л. Мистические ордена в культурной жизни Советской России // Russian studies. Ежеквартальник русской филологии и культуры. СПб., 1995. Vol. I. № 4. С. 266), несколькими неудачными попытками публикации в исчезающей на глазах вольной печати и участием в полуфантомном альманахе «Мнемозина» (Поливанов К. М. Машинописные альманахи «Гиперборей» и «Мнемозина». Указатель содержания // De visu. 1993. № 6 (7). С. 46–47), заканчивается арестом и ссылкой в Соловки в 1925 году. О причинах ареста позже рассуждал знаменитый недостоверностью свидетельств Ю. Трубецкой:

«Были и явные контрреволюционные обмолвки. Это у настоящих поэтов, волею судеб оставшихся в Советской России. Из них первый Ник. Бернер, поплатившийся ссылкой в Соловки за строчки:

Переживем палачей кисти, пера и резца

Переживем как-нибудь и балаган недоучек

(цитирую по памяти)» (Трубецкой Ю. Литературный НЭП // НРС. 1955. № 15 618. 30 января. С. 8; цитируется посвященное Брюсову стихотворение: «Брюсов – певец, из мастеров терпеливейший мастер…» – Бернер Н. Осень мира. Киев, 1922. С. 7).

После освобождения, пораженный в правах, он поселяется в Брянске (ср.: «27 ноября 1929. <…> Говорили о Николае Бернере. Работы он в Брянске, куда он был выслан, найти не мог. Софья Яковлевна <Парнок> решила помогать ему небольшими денежными суммами из своих средств, по ее поручению я послал ему первые деньги» (Горнунг Л. Из хроники одной дружбы // Наше наследие. 1989. № 2. С. 92)), затем в Калуге, где, работая уполномоченным Госиздата, снова подвергается аресту (осужден 5 мая 1933 года: База данных «Жертвы политического террора в СССР»: http://lists.memo.ru). Приговоренный к ссылке, Бернер выбирает Воронеж, где в 1934 году возобновляет знакомство с Мандельштамом. После этого сведения о его биографии теряются на полтора десятилетия (за исключением единичной публикации 1944 года в берлинском «Новом слове») – и следующие данные относятся к 1952 году, когда он обнаруживается в лагере для перемещенных лиц в немецком Зальцбурге.

Находившийся на крайней периферии литературной жизни диаспоры, изредка печатавшийся в «Новом журнале» и «Литературном современнике», Бернер запомнился своему бывшему соузнику по Соловкам как «серьезный и глубокий поэт, один из немногих уцелевших с тех времен и вырвавшихся в волне второй эмиграции» (Ширяев Б. Неугасимая лампада. Нью-Йорк, 1954. С. 79). Оказавшись в контексте текущей эмигрантской поэзии, он обнаружил отчасти знакомый дореволюционный фон: «Какой-то бескрасочно-замкнутый мир, без дороги даже в „куда-нибудь“, а просто скат „в никуда“. Однотонно-нудная нота, нам давно знакомая как „личная безысходь“. Все это только Новая Ратгаузовщина, в технике стиха пусть даже опередившая ту старую» (Бернер Н. Разговор с музами // Литературный современник. Альманах. Проза, стихи, критика. Мюнхен, 1954. С. 260). В середине 1960‐х он писал одной из давних знакомых:

«Жизнь моя здесь отнюдь не легка, вероятно, кончится она скорой гибелью, это бытие, я бы сказал без преувеличенья, проходит как на вулкане!

Кроме всего изложенного, одно время был разбит параличом на нервной почве, после продолжительного леченья эта болезнь миновала» (письмо З. Шаховской от 28 марта 1965 года // ГАРФ. Ф. 10 025. Оп. 1. Ед. хр. 178. Л. 1). Умер в доме для престарелых недалеко от Орлеана (Франция).

Единственный след его итальянского путешествия – помета «Венеция, 1913» под помещенным стихотворением; на действительность и глубину сопутствующих переживаний косвенно указывает возвращающийся мотив: «Проплывала спящая галера / На изнемогающем ветру» (Гиперборей. Вып. 1. М., 1926. С. 39; эти же строки запомнились со слуха современнику с иным эпитетом: «Проплывала сонная галера / На Адриатическом ветру»; припомнивший цитату мемуарист сопроводил ее следующим комментарием: «Заходил вечно сонливый, когда не было курева, киевский поэт-брюсовец, эротизировавший в вылощенных до пустотелого блеска ямбах начала века» (Филиппов Б. Мысли нараспашку. Вашингтон, 1979. С. 165)); «Адриатика! Там море, / Там пленительный простор, / Этот знак в истомном взоре / Будто вижу до сих пор!» (из стихотворения 1966 года, цит. по: Устинов А. Две жизни Николая Бернера // Лица. Биографический альманах. Т. 9. СПб., 2002. С. 59).

Александр Блок

Итальянское путешествие Александра Александровича Блока, состоявшееся в мае – июне 1909 года, задумано было за три года до этого, хотя истоки блоковского интереса к Адриатическому побережью находятся в отрочестве – еще в рукописном журнале, составлявшемся им в середине 1890‐х годов, помещен этюд с выписанным по канве изображением: «Великолепно Адриатическое море в своей величественной тишине, когда его волны омывают берег. На берегу возвышается красивый город Венеция. Вот плывет большая триэра: весла подымаются медленно, плеск воды едва слышен. Пурпуровый флаг неподвижно висит на мачте. Подул ветер; посинело море и покрылось пеной; и из этой пены выплывает морская царица. Она махнула рукой, и ураган налетел. Триэра покачнулась; снасти порвались; большая волна погребла под собою триэру. Улыбнулась морская царица и опустилась на дно: человек не победит моря» (Детский журнал Блока «Вестник». Сообщение М. И. Дикман // ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 217). В 1902 и 1903 годах Блок пишет два стихотворения с двумя упоминаниями Лидо и одним – Венеции (см. с. 197 наст. книги): вероятно, проецируя приморские прогулки в окрестностях Петербурга на романтический венецианский пейзаж.

Несколько лет спустя, 25 июня 1906 года, он писал Е. П. Иванову: «Ах да! Может случиться, что мы с Любой поедем осенью в Италию, хотя я сам мало этому верю. Люба очень хочет, да там, надо полагать, и действительно хорошо – в Венеции, Риме и Флоренции. Но надо для этого наработать денег» (Блок. Т. 8. С. 157). След этих рефлексий находится и в эпистолярии 1907 года: так, Н. Я. Поярков спрашивал у Блока 12 ноября: «Как провели лето и успешны ли Ваши планы о поездке в Италию?» (Письма Н. Е. Пояркова к Блоку. Предисловие, публикация и комментарии Т. М. Хромовой и Н. В. Котрелева // ЛН. Т. 92. Кн. 4. С. 540).

Планы возобновились поздней зимой 1909 года; впервые в переписке они фиксируются с 23 февраля («Мы хотим ехать в Венецию и Флоренцию сначала». – Письмо к матери // Блок. Т. 8. С. 278). Позже М. А. Бекетова комментировала настроения Блока этих месяцев: «Еще в феврале месяце у Блоков зародилась мысль о весенней поездке за границу, в Италию; купаться в море, жариться на солнце, окунуться в итальянское искусство – все это давно привлекало обоих. Они изучали Бедекера и составляли маршрут круговой поездки. Люб. Дм. имеет большую склонность к восприятию изобразительных искусств, особенно живописи. Оба с наслаждением думали об отъезде, готовились стряхнуть груз многообразных и тяжелых впечатлений русской действительности, забыть политиканство, дрязги, ссоры…» (Бекетова М. Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990. С. 85). Упомянутые выпуски путеводителя К. Бедекера, посвященные Италии, сохранились в библиотеке Блока: Baedeker K. Italie centrale. Rome. Manuel du voyageur. Leipzig; Paris. 1904; Baedeker K. Italie méridional, Sicile, Sardaine et excursions à Malte, Tunis et Corfou. Manuel du voyageur. Leipzig, 1903; Baedeker K. Italie septentrionale jusqu’ à Livorne, Florence et Ravenne: Manuel du voyageur. Leipzig, 1908 (см.: Библиотека А. А. Блока. Описание. Кн. 3 / Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под ред. К. П. Лукирской. Л., 1986. С. 10–29), причем первый и (в меньшей степени) третий из упомянутых экземпляров испещрены несколькими сотнями пометок; можно предположить, что первые два были приобретены еще при обдумывании несостоявшейся поездки 1906 года, а последний – после уточнения планов. Маршрут предстоящей поездки был, вероятно, сформирован к середине марта; 13‐го числа Блок писал матери: «Новых стихов нет пока. А вот, я думаю, в Венеции, Флоренции, Равенне и Риме – будут» (Блок. Т. 8. С. 280; ср. запись петербургских новостей в дневнике М. А. Кузмина под 3 марта: «<…> Блоки едут за границу <…>» – Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 113); 23-го – ей же: «Все, что я вижу, одинаково постыло мне, и все люди тяжелы. <…> Думаю, что до заграницы мое состояние не изменится. Впрочем, я на нее надеюсь тоже очень отвлеченно, и знаю только, что нужно уехать в Италию» (Письма Александра Блока к родным. <Т. 1.> Л., 1927. С. 252); в недатированном апрельском письме к Г. И. Чулкову: «Никогда еще не переживал я такой темной полосы, как в последний месяц – убийственного опустошения. Теперь, кажется, полегчало, и мы уедем, надеюсь, скоро – в Италию. Оба мы разладились почти одинаково. И страшно опостылели люди. Пил я мрачно один, но не так уж много, чтобы допиться до крайнего свинства: скучно пил» (Блок. Т. 8. С. 282).

Даты поездки определились в первых числах апреля: «Мама, мы уедем около середины месяца, очевидно. Так выходит и с деньгами и с необходимыми визитами. Пока ведем себя примерно, ходим в гости» (письмо от 3 апреля // Письма Александра Блока к родным. <Т. 1.> Л., 1927. С. 253). 10-го числа, после посещения железнодорожного агентства, Блок писал матери: «Мама, билеты взяты! Во вторник 14-ого, в 10 ч. 40 м. веч. мы уезжаем в Венецию через Варшаву и Вену. Крайний пункт – будет Рим, а возвратимся мы через С<ен->Готард, по Рейну, через Франкфурт на М<айне> и Nauheim – на Эйдкунен» (Там же. С. 254). Накануне отъезда в недатированном письме Блок сообщал матери: «Мама, ты пиши нам приблизительно так: с 18–23 IV – Venezia, poste restante, A. Block. След<ующую> неделю – Firenze, р<oste> r<estante>, потом – Roma, р<oste> r<estante>. Впрочем, мы это напишем точно оттуда. Наш круговой билет взят» (Там же. С. 255). Буквально накануне отъезда Блок получил напутствие от А. А. Кондратьева: «Дорогой Александр Александрович. Счастливого Вам пути! Любовь Дмитриевне мой сердечный привет и лучшие пожелания. Кланяйтесь от меня сапфирно-голубому небу, золотистому воздуху, прозрачно зеленой прибрежной волне. Спуститесь до Неаполя… Он и Венеция единственные крупные города, сохранившие в Италии свою физиономию» (письмо 10–11 апреля 1909 года. – Письма А. А. Кондратьева к Блоку / Предисл., публ. и коммент. Р. Д. Тименчика // ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 561; о собственном итальянском опыте автора см. с. 725–729 наст. изд.).

В Венецию прибыли, по всей вероятности, 18 апреля (1 мая по новому стилю); первое из почтовых отправлений было адресовано матери: «Мама, мы в Венеции уже четыре дня, слоняемся вместе и отдельно. Писать страшная лень. В сущности здесь очень хорошо – и всего лучше львы, гондолы и Беллини. Пишу только затем пока, чтобы ты не беспокоилась. Кажется, поживем здесь еще. Целую крепко тебя. Саша» (открытка, отправленная из Венеции 4 мая (н. ст.) и прибывшая в Петербург 25 апреля (ст. ст.); на ней изображение – Venezia. Vergine. Sassoferrato. Chiesa della Salute (ИРЛИ. Р1. Оп. 3. Ед. хр. 16. Л. 23; текст напечатан: Письма Александра Блока к родным. <Т. 1.> Л., 1927. С. 258). Первые впечатления от посещения музея Академии были занесены Блоком в записную книжку:

ВЕНЕЦИЯ. АКАДЕМИЯ

Беллини отец и два сына: художник (Giovanni) и ремесленник.

G. Bellini – лучший художник Академии, его зал (XVIII):

1) Madonna degli alberetti (1487) (синее покрывало, глаза опущ<ены> на млад<енца>, деревья).

2) Madonna col bambino е santi (поразительные три женщины, но не младенец; у одной золотые глаза, лицо и волосы).

3) Allegoric (5).

4, 5) 2 Madonna col bambino (1 изумительная женщина; красивые херувимы над другой).

6) Еще две Mad<onna> col bamb<ino>.

№ 600. Boccacio Воссасіпо (XV–XVI). Madonna col putto e santi. Отнять сюжет (бездарный и «житейский» – И<исус> Хр<истос>, Петр и пр.) – и получится прерафаэлитство. Удивительные девушки.

–

Плоскость Тициана (вдохновитель передвижников – порча искусства).

–

Красный парус в зеленых далях,

Венецианки в черных шалях.

(Блок А. Записные книжки. 1901–1920. М., 1965. С. 133; выправлено по автографу: ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 343. Л. 4–5 об.)

Единственный известный венецианский адрес Блоков – Hotel Neumann (в путеводителе были отчеркнуты два других: отель «Метрополь» (Riva degli Schiavoni) и пансион «Аврора». – Замечено: Файнберг М. О Блоке. М., 2007. С. 44); он указан в качестве обратного на конверте большого письма, отправленного матери 7 мая (н. ст.):

7 мая n. st. 1909

(старого здесь нет)

Венеция

Получила ли ты, мама, от меня карточку? Не удивляйся, что я долго не пишу, здесь очень трудно и читать и писать. Даже сейчас не знаю, о чем писать. Я здесь очень много воспринял, живу в Венеции уже совершенно как в своем городе, и почти все обычаи, галереи, церкви, море, каналы для меня – свои, как будто я здесь очень давно. Наши комнаты выходят на море, которое видно сквозь цветы на окнах. Если смотреть с Лидо, весь север окаймлен большими снежными вершинами, часть которых мы проехали. Вода вся зеленая. Это все известно из книг, но очень ново, однако, – новизной не поражающей, но успокоительной и освежающей. Дня через 3 мы уедем в Падую. Жить спокойно, просто и дешево. Очень многие мои мысли об искусстве здесь разъяснились и подтвердились, я очень много понял в живописи и полюбил ее не меньше поэзии за Беллини и Боккачио Боккачино, окончательно отвергнув Тициана, Тинторетта, Веронеза и им подобных (за исключ<ением> некоторых деталей).

Здесь открыта еще международная выставка, на которой представлена вся современная живопись (кроме России). Общий уровень совершенно ничтожен, хотя выставлен почти весь Штук, Цорн и Дегаз. Но итальянская старина ясно показывает, что искусство еще страшно молодо, что не сделано еще почти ничего, а совершенного – вовсе ничего: так что искусство всякое (и великая литература в том числе) еще все впереди. Здесь хочется быть художником, а не писателем, я бы нарисовал много, если бы умел. Среди итальянских галерей и музеев вспоминается Чехов в Худож<ественном> театре, – и не уступает Беллини; это – тоже предвестие великого искусства. Несчастную мою нищую Россию с ее смехотворным правительством с жидовским вопросом, с ребяческой интеллигенцией я бы презирал глубоко, если бы не был русским. Теперь же я знаю, что все перечисленное, и даже все видимое простым глазом, – не есть Россия; и даже если русские пентюхи так и не научатся не смешивать искусства с политикой, не поднимать неприличных политических споров в частных домах, не интересоваться третьей думой, – то все-таки останется все та же Россия «в мечтах».

Вчера приехала Анна Ивановна <Менделеева>, которая совершенно нам не мешает, а мне даже развлекательно и легко болтать с ней о пустяках. Люба ходит в парижском фраке, я – в венском белом костюме и венецианской панаме. Рассматриваю людей и дома, играю с крабами и собираю раковины. Все очень тихо, лениво и отдохновительно. Хотим купаться в море. Наконец-то нет русских газет, и я не слышу и не читаю неприличных имен союза рус<ского> народа и Милюкова, но <во> всех витринах читаю имена Данта, Петрарки, Рескина и Беллини. Всякий русский художник имеет право хоть на несколько лет заткнуть себе уши от всего русского и увидать свою другую родину – Европу, и Италию особенно.

Ну, пойду бродить опять. Крепко целую тебя. Напиши во Флоренцию.

Саша.

(Письма Александра Блока к родным. <Т. 1.> Л., 1927. С. 258–259; выправлено по автографу: ИРЛИ. Р1. Оп. 3. Ед. хр. 16. Л. 23–29 об.).

Вероятно, в это письмо были вложены две открытки: на обеих рукой Блока проставлена дата «7 мая 1909 года»: «Venezia. Accad. Belle Arti. La Verita. Allegoria (G. Bellini)» и: «Venezia. G. Bellini. La Maddalena» (Там же. Л. 30–31).

9 мая Блок занес в записную книжку первые строки будущего венецианского стихотворения: «Венеция 9 мая / С нею [забыл] я был в море, / С нею забыл я берег гавань / С нею был я далеко, / С нею забыл я близких» (ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 343. Л. 6); следующая запись на той же странице снабжена пометой «Равенна, 10 мая». Дальнейший маршрут Блоков см. в комментариях В. Н. Быстрова к «Итальянским стихам»: Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. М., 1997. С. 715–717.

В последующих ретроспекциях Блок многократно возвращался к венецианским впечатлениям: «Венеция поместилась как-то на особом месте, даже почти вне Италии; ее можно любить примерно как Петербург; как Петербург к России, так Венеция относится к Италии» (письмо к В. Брюсову от 2 октября 1909 года // Блок. Т. 8. С. 293); ср. развитие той же мысли: «На земле – лишь два-три жалких остатка прежней жизни, истовой, верующей в себя: молодая католичка, отходящая от исповедальни с глазами, блестящими от смеха; красный парус над лагуной; древняя шаль, накинутая на ловкие плечи венецианки. Но все это – в Венеции, где сохранились еще и живые люди и веселье; в Венеции, которая еще не Италия, в сущности, а относится к Италии как Петербург к России – то есть, кажется, никак не относится» (очерк «Немые свидетели» из книги «Молнии искусств» (Блок. Т. 5. С. 391)); ср. мнение современника: «Путешествие по Италии имело для Блока большое значение. Уже в его ранних стихах было много от итальянских прерафаэлитов: и золото, и лазурь Беато Анжелико, и „белый конь, как цвет вишневый“, как на фреске Беноццо Гоццоли во дворце Риккарди, и что-то от влажности Боттичелли. И действительно, в Умбрии в нем ожили напевы стихов о Прекрасной Даме» (Соловьев С. М. Воспоминания. М., 2003. С. 400).

В первые месяцы после поездки – вероятно, не без ее влияния – обсуждается совместная работа Блока и Мейерхольда над музыкальной драмой, посвященной венецианскому дожу Марино Фальеро (см. письмо Л. Д. Блок – А. А. Кублицкой-Пиоттух от 17 октября 1909 года // ЛН. Т. 92. Кн. 3. М., 1982. С. 364). Центральным же творческим последствием путешествия стал цикл «Итальянские стихи».

Работа над ним продолжалась в августе и сентябре 1909 года; в это же время фиксируются первые читательские впечатления: «В 1909 году я приехала опять в Петербург осенью и пробыла больше месяца. Почти все вечера проводила у Блоков. Они вернулись из Италии. Александр Александрович написал цикл „Итальянских стихов“; читал их нам с Любовью Дмитриевной наизусть и особенно хорошо „Равенну“. Блок сидел обычно на диване один, мы – в больших креслах напротив. Когда мы рассматривали фотографии и открытки, привезенные Блоком из Италии, он, между прочим, указал на одну из фресок, изображающую Благовещение, и сказал: „Как раз это Благовещение в моих стихах“. Действительно, Ангел на той картине был демоничный „темноликий Ангел с дерзкой ветвью“, в темно-красных развевающихся одеждах. После чтения „Итальянских стихов“ являлось особое настроение, как будто мы переносились в иной мир. То были образы и картины „его“ Италии. В такие вечера я чувствовала себя отделенной от внешнего мира как бы завесой и заключенной в пространстве, где царят только чары поэта. Такие моменты искупали все дневные неприятности – мелочи жизни отступали далеко» (Веригина В. П. Воспоминания. Л., 1974. С. 157).

6 октября Блок читает стихи из итальянского цикла на «башне» Вяч. Иванова; см. в записи М. Кузмина: «За обедом явились Сабашникова и Блок, потом Чулковы, но у меня сидели Нувель, Тамамш<ев> и Руслов. Когда я вышел ко всем, то Маргариты уже не было. Блок еще почитал стихи о Италии» (Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 174). Другое выступление вспоминал много лет спустя С. К. Маковский:

Выступление Блока с только что написанными «Итальянскими стихами» после его скитаний по Ломбардии, Венеции, Тоскане явилось для Поэтической академии маленьким событием. В 1909 году слава Блока уже гремела… Да и не прочь был сам Александр Александрович, балованный все ширившимся успехом, подчеркнуть свою «отдельность» даже в писательской среде, между поэтами, с которыми считался.

Вот он встал, прямой и тихий, не спеша прошел в угол зала и оперся о спинку стула. На нем не блуза с отложным воротником, как на многих портретах, а самый обыкновенный «литераторский» сюртук; черный галстук бантом оттеняет матово-розоватый цвет лица (своей ровной окрашенностью, без румянца, его лицо выделялось); когда слегка вскидывает голову, видна прекрасная полная шея. Смотрит прямо перед собой, поверх слушателей; волнуется, но хочет казаться спокойным и «простым».

Помолчав несколько секунд, глухим своим голосом он стал ронять строки намеренно однозвучно, почти не давая смысловых ударений, только нажимая на рифмующее слово… Читал долго. Прочел шесть-семь стихотворений, еще не напечатанных, из «итальянского» цикла. Одно за другим, с короткими паузами (прерывать чтеца аплодисментами не полагалось).

Умолк. И все молчали. Как почувствовалось в этой «первой» тишине, что блоковское чтение заворожило слушателей! В его манере читать было что-то очень внушительное, как-то помимо слов стихи убеждали.

Затем произнес похвальную речь председатель Вячеслав Иванов. Тут же я попросил у Блока некоторые из прочитанных стихотворений для «Аполлона». Он согласился.

Однако предстояло еще, следуя принятому Академией обычаю, высказаться «адвокату дьявола» (на этот раз – мне), т. е. постараться отметить все плохое или менее удавшееся в прочитанных стихах с «академической» точки зрения. Тут авторам обижаться не полагалось, каждый участник собрания мог высказать свое неприкрашенное суждение. Зная, что мне предстоит «бранить Блока», я постарался, слушая его, запомнить отдельные промахи в этой «Италии», этимологические и синтаксические в первую очередь (многое в ней и по существу показалось мне тогда же и претенциозным, и плохо звучащим).

Говорил я кратко и очень мягко, но придирчиво и как будто убедительно – Академия на возникших дебатах поддержала в общем мою критику. Показалось мне, что и Блок принял ее благосклонно… Но, передавая мне стихи для «Аполлона», на замечания «адвоката дьявола» он не отозвался ни единым словом, как будто их и не было…

Через некоторое время (заметив в этих стихах еще ряд «неудач») вместе с корректурой я отправил Блоку письмо, где подробно указывал на желательную «ретушь». Александр Александрович по телефону поблагодарил «за внимание», но от ретуши отказался наотрез: «Печатайте все стихотворения в указанном порядке безо всяких изменений – или ни одного. В письме к Вам, уже отосланном, я подробно излагаю мою точку зрения.

(Маковский С. К. Портреты современников. М., 2000. С. 384–385; относительно «похвальной речи» Вяч. Иванова стоит заметить, что в рукописи стихотворения «Холодный ветер от лагуны…» против вычеркнутых строф сделана пометка: «Уничтожены Вяч. Ивановым. 6.X» – т. е. именно по результатам собеседования 6 октября: Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. М., 1997. С. 734; дальнейшую коллизию с публикацией итальянского цикла в журнале «Аполлон» см.: Маковский С. К. Портреты современников. М., 2000. С. 385–389).

О другом чтении шла речь в воспоминательной речи В. Княжнина-Ивойлова:

– Помните ли, Александр Александрович, как читали Вы свои «Итальянские стихи» в редакции «Аполлона», в «Обществе Ревнителей Художественного Слова», глубокой осенью 1909 года, незадолго до смерти подлинно живой души этого Общества – Иннокентия Федоровича Анненского?

Здесь я увидел Вас впервые.

В средней комнате из трех, в которых собирались все мы, направо, ближе к окнам на темную Мойку, за столом – Анненский, ближе к двери – Вы.

Как всегда, Вы читали стоя.

Я до сих пор помню глухой Ваш голос. Вы читали «Равенну» и, быть может, и другое. Помню только это. Но не могу передать спокойно-бесстрастный Ваш тон, произносящий:

Profani, procul ite

Hiс amoris locus sacer est.

Едва ли не первая, с легкой руки, дань всеобщему тогда увлечению Италией, первая и единственно-прекрасная дань в стихах.

(Княжнин В. Н. Неопубликованная речь // Судьба Блока / Сост. О. Немеровской и Ц. Вольпе. Л., 1930. С. 139–140; цитата из стихотворения Блока «Благовещенье» («С детских лет – видения и грезы…»); значение и контекст см.: Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 3. М., 1997. С. 198, 759, 761).

Об одном из чтений вспоминал другой свидетель:

Помню одно заседание «Общества ревнителей художественного слова» или проще – Академии Стиха, прообраза всех будущих цехов, мастерских и т. д. <…>

И когда однажды встал Александр Блок, бледный как всегда, и, держа перед собой стул, полузакрыв глаза, намеренно бесстрастным, ровным голосом, начал говорить свое изумительное стихотворение:

Все, что минутно, все, что бренно,

Похоронила ты в веках.

Ты, как ребенок, спишь Равенна

У сонной вечности в руках —

я отчетливо помню и сейчас еще ощущаю тот холодок, который пробежал по всем, свидетельствуя, что перед нами произведение гениальное.

Потом, когда впечатление несколько разошлось, стали по обычаю говорить, отыскивая недостатки; в частности одно замечание, сделанное в тот вечер по поводу тогда же прочитанного другого стихотворения из того же цикла, именно о слишком большой вольности строк – «Марк утопил в лагуне лунной – Узорный свой иконостас», вызвало появление в позднейшем собрании стихотворений пояснительного примечания. Но все, даже наиболее придирчивые критики, унесли с того вечера нетронутым ощущение, о котором я говорил.

(Зноско-Боровский Е. О Блоке // Записки наблюдателя. Литературные сборники. Книга первая. Прага, 1924. С. 125).

Итальянский цикл, высоко оцененный современниками (см. замечание Бекетовой: «Цикл итальянских стихов, написанных частью еще в Италии, чрезвычайно нравился всем, причастным к литературе» (Бекетова М. Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990. С. 89; ср. реплику Ахматовой по поводу «Песен судьбы»: «Поразительно, что это писалось в том же году, что и гениальные „Итальянские стихи“» (Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Кн. 1. 1938–1941. М., 1989. С. 139))) был почти единодушно одобрен критикой: «Среди стихов красивы и созвучны „Итальянские стихи“ Александра Блока. Равенна, Венеция, Флоренция, Фьезоле, Сиена навеяли на поэта изящное раздумье» (Маугли. <Гиляровская Н.> Листки из Блок-нота // Голос Москвы. 1914. № 133. 11 июня. С. 4); «<…> во многих стихах есть та „строгая четкость“, которая дается только на высотах мастерства, с торжественной простотой достигаемых ныне Блоком. Особенно это можно сказать про цикл прекрасных „Итальянских стихов“» (Городецкий С. Новые книги // Речь. 1911. № 320. 21 ноября. С. 5); ср., впрочем, замечание П. Перцова про «рекорд поэтической беспардонности» (Искатель жемчуга. Литературные ракушки // НВ. 1912. № 12 911. 21 февраля. С. 5).

Об одном из жизнестроительных эпизодов, связанных с рецепцией венецианского цикла, рассказал мемуарист:

Летом 1911 года я был вместе с В. М. Жирмунским в Венеции. Там все напоминало о Блоке, о его «Итальянских стихах». Я послал Блоку открытку с видом площади Святого Марка, написав на ней две строки, все эти дни бывшие в сознании:

Холодный ветер от лагуны, Гондол безмолвные гроба…

Продолжение этих строк: «Я в эту ночь, больной и юный, простерт у львиного столба». И эти строки звучали в сознании так настойчиво, что, дойдя до «львиного столба», захотелось исполнить блоковские строки буквально. Осуществить полушуточный, полусерьезный обряд оказалось совсем не трудно: то, что в Петербурге было бы немыслимым озорством, никого не могло удивить в теплый южный вечер, в окружении венецианцев, если не «простертых», то непринужденно сидевших тут же. При встрече с Блоком я рассказал ему о том, как «простирался» в его память. Он, улыбаясь, сказал: «А я не простирался».

(Гиппиус В. Встречи с Блоком // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1980. С. 79–80; открытка сохранилась: РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 216. Л. 1).

Несколько эпизодов с чтением итальянских стихов зафиксировано в последние годы жизни Блока: «В моей комнате очень холодно. Приближается зима. За стеной огромная, почти пустая, чужая квартира. Пар от дыханья. Мы говорим об Италии, о том пронзающем чувстве искусства, которое он там испытал, потом о человеческих возрастах, об умудренности, о Сиеннском соборе… о непосредственном ощущении истории. – „Этому тоже учит Италия!“. И, преодолевая стужу и петербургский сумрак в окне, он целый вечер читает мне стихи… „Итальянские стихи“: „Успение“, „Благовещение“ – весь цикл» (Воспоминания об Ал. Блоке Н. А. Павлович. Вступ. заметка З. Г. Минц, коммент. З. Г. Минц и И. Чернова // Блоковский сборник <1>. Тарту, 1964. С. 485); «Пайковая селедка, дымящая печурка, валенки, очередь за молоком для дочурки, стоянье за прилавком, работа на нашем маленьком книжном складе – и вдруг счастливо украденное время для заседания в италофильском нашем кружке „Студио Италиано“, где холод не мешал возрождать любимые образы и делиться тем, что дала нам близость общей любовницы – Италии. <…> Дорогим визитером приехал А. Блок прочесть свои итальянские стихи, – лишь за несколько месяцев до смерти. Так в дни холода и голода мы грелись солнцем воспоминаний о стране солнца» (Осоргин М. Заметки старого книгоеда. Воспоминания. М., 2007. С. 645). Возможно, итальянские воспоминания, настойчиво возвращавшиеся на рубеже 1910‐х и 1920‐х годов, служили до известной степени антидотом к окружающей действительности, ср.: «В последний год его жизни разочарования Блока достигли крайних пределов. В разговорах со мной он не боялся своей искренности: – Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь! – повторял он. – И не я один: вы тоже! Мы задыхаемся, мы задохнемся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу! Или: – Опротивела марксистская вонь. Хочу внепрограммно лущить московские семечки, катаясь в гондоле по каналам Венеции. O, Са d’Oro! О, Ponte dei Sospiri! Такие фразы не забываются…» (Анненков Ю. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. T. 1. M., 1991. С. 74).

Петр Бобринский

Бобринский (Бобринской) Петр Андреевич (1893–1962) – поэт. Из богатой и знатной семьи; отец – крупный государственный чиновник и промышленник. С детства «всех поражал способностью писать стихи» (Оболенский П. А. «Старые годы»: Семейные записки князей Оболенских // НЖ. 1989. № 174. С. 230; здесь же цитируется экспромт, сказанный им на свадьбе сестры: «Дмитрий и Елена – прекрасная чета, / Воспойте им многие лета!»). Окончил 6-ю петербургскую гимназию, известную своими литературными традициями (анонимный составитель альманаха «Шестой гимназии ее ученики» (СПб., 1912) подчеркивал: «На наших страницах рядом с молодыми – те, кто стоял у истоков русского символизма»). В год окончания ее (или учась в выпускном классе – печатная летопись гимназии доведена до 1911 года, и он в нее не попал) издал книгу стихотворений, встреченную критикой без сочувствия: «Его стихи метрически правильны, опрятны по рифмам, довольно образны, но в них нет ни силы, ни умеренности, ни правильного чередования света и тени, всего, что мы привыкли требовать от стихов, чтобы счесть их поэзией. В малокультурных кругах такую сплошную красивость принято считать эстетизмом. Но ведь это то же, что называть гастрономом человека, поедающего ложкой сахар. Это опасный признак, и скорее можно простить забавные описки, вроде – „базальтовое ложе из роз“, чувства, носимые „под сердцем“, „зазубренные латы“ или двустишье – „в порыве – боги, гордо мы велели нам оседлать донского жеребца“. Все это указывает только на крайнюю молодость автора и удерживает от окончательного приговора» (Гумилев Н. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 151; ср. квалификацию автора как «безнадежного» в рецензии В. Нарбута: Нарбут В., Зенкевич М. Статьи. Рецензии. Письма. М., 2008. С. 34). Вышедший три года спустя сборник «Пандора» исполнен с демонстративным эскапизмом: тираж его уменьшен с 300 до 50 экземпляров (вероятно, не предназначавшихся для продажи), полиграфическое оформление выдержано в духе французских éditions de luxe, а содержание представляет собой недлинную цепочку вариаций на античные сюжеты.

На момент выхода книги Бобринский обучался в Пажеском корпусе, куда перешел после объявления войны, не окончив курса в Политехническом институте. В 1916 году выпущен поручиком лейб-гвардии конной артиллерии (см. списки выпускников военных лет: http://www.regiment.ru/reg/VI/C/1/1-12.htm). Три года провел на фронте; в 1919 году вступил в Добровольческую армию; был в отряде Особого назначения по охране лиц императорской фамилии. В 1920 году эмигрировал в Константинополь, откуда перебрался в Париж. Играл существенную роль в масонских ложах Франции (ср. в воспоминаниях сочлена: «По профанской мерке <Бобринский был> совсем молодым человеком, хотя и всячески умудренным масоном. После анонимных соприкосновений неофита с братьями во время приготовительных к посвящению встреч и самого посвящения эта первая встреча в ложе, при таком досточтимом, была исключительно глубокой. П. А. руководствовал наизусть, – очень важное преимущество в посвятительном церемониале, где председатель должен говорить как власть имущий, без чего новопосвящаемый рискует не услышать в словах ритуала тех прошлых и будущих голосов, которые дают Ордену его внезлободневную красоту и силу. Под таким председательствованием художественная сторона ритуала оживляла сторону философскую и глубоко трогала этой особой мудрой высокой человечностью всего замысла, всей обстановки». – Цит. по: Серков А. И. История русского масонства ХX века. Т. 2. СПб., 2009. С. 282–283; см. там же фрагменты воспоминаний Бобринского).

Находясь вне эпицентра парижской литературной диаспоры, Бобринский тяготел к ее неоклассическому крылу: «В конце двадцатых и в середине тридцатых годов гр. П. Бобринский участвовал в группе парижских поэтов „Перекресток“, идеологом которой являлся Владислав Ходасевич, и принимал участие в сборниках „Перекресток“ и в литературных вечерах, устраиваемых „Перекрестком“» (Терапиано Ю. П. Бобринский. Стихи // РМ-2. 1969. № 2769. 18 декабря. С. 8); его эстетические ориентиры были отмечены в рецензии на одно из коллективных выступлений группы: «Бобринский склонен к пышному и строгому слогу („Под солнцем Галлии счастливой необозримые поля…“). Его „Шартр“ начинается прямо как „Полтава“. Мне кажется, что, если уж настраивать лиру на пушкинский или державинский лад, следует избегать неточных рифм (равнина – единый, ветер – встретить, лирник – кумирни и т. д.» (Набоков В. Собрание сочинений русского периода. Т. 3. СПб., 2000. С. 694); ср. сходную оценку в ретроспективном очерке: «Стихи покойного графа Петра Бобринского, поэта, которого хотелось бы назвать словами Боратынского „звездой разрозненной плеяды“, вызывают в душе читателя двойную радость. Во-первых, в этих стихах дышит подлинная поэзия. Написаны они кованым стихом, любовно выношенным. И, во-вторых, этот поэт каким-то высоким парением еще принадлежит Золотому Веку русской поэзии» (Можайская О. Белые цветы // Возрождение. 1970. № 218. С. 114; относительно последней дефиниции – возможно, автор апеллирует к принципиальным рассуждениям Бобринского десятилетней давности: «Выражение „серебряный век“ уже давно вошло в употребление. Впервые о нем стали говорить в эмиграции, еще в тридцатых годах. Это было, как мне помнится, на чествовании В. Ф. Ходасевича по случаю 25-летия его литературной деятельности. С. К. Маковский в своей книге выражение это приписывает Бердяеву. Не думаю, однако, что справедливо говорить о „серебряном веке“ русской культуры вообще. Эпоха эта не была отмечена ни одним сколько-нибудь значительным произведением в области романа и повести. Но в поэзии, конечно, начало этого столетия было эпохой расцвета, сравнимой только с пушкинским „золотым веком“» (Бобринский П. Мысли о русском символизме // Мосты. 1962. № 9. С. 171).

22 июня 1941 года был арестован в составе большой группы русских масонов и заточен в концлагерь Компьень (см.: Русское зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни. 1940–1975. Франция. Т. 1 (5). Париж; М., 2000. С. 22; см. в воспоминаниях П. В. Колтышева «На страже русской чести»: «Граф Бобринский – держался замкнуто, вел себя достойно» (Русское прошлое. 1992. № 3. С. 212), ср.: Малышева С. Автографы Компьенского концлагеря // Евреи в культуре русского зарубежья: Статьи, публикации, мемуары и эссе. Т. 5 / Сост. и изд. М. Пархомовского. Иерусалим, 1996. С. 29). После войны жил в Париже (ср. мимолетное замечание знакомой: «Изредка вечером заходил ко мне посидеть наш друг Петр Андреевич Бобринский – всегда ласковый, с мягким голосом, тихими манерами, один из самых очаровательных эмигрантов нашего поколения». – Кривошеина Н. А. Четыре трети нашей жизни. Париж, 1984. С. 155). Итоговый сборник стихов Бобринского (включающий небольшой итальянский цикл) был издан посмертно с предисловием Г. Адамовича, суммировавшего читательские ощущения: «Стихи гр. Бобринского дребезжат в памяти долго после того, как книга закрыта. Остается впечатление непрерывного, неподдельного духовного подъема и какого-то прирожденного духовного благородства, которым каждое стихотворение проникнуто».

Ольга Бодневская

Бодневская Ольга Прокофьевна. Старшая из трех дочерей полтавского военного врача Прокофия Семеновича Подборского (см.: Российский медицинский список, изданный медицинским департаментом Министерства внутренних дел на 1886 год. СПб., 1886. С. 310). Единственный источник сведений к ее биографии – беллетризованные мемуары ее племянницы, Е. А. Мещерской, где в описании семьи упоминается «[с]таршая дочь, Ольга, некрасивая, но очень умная и талантливая», которая «с золотой медалью окончила гимназию, а потом историко-филологический факультет университета. Она неплохо писала стихи, публиковала их и была гордостью бабушки» (Мещерская Е. А. Жизнь некрасивой женщины. М., 2007. С. 14).

Единственное обнаруженное ее выступление в печати – книга: Бодневская О. Стихотворения. Харьков, 1897, посвященная «горячолюбимой несравненной сестре княгине Екатерине Прокофьевне Мещерской». Написанная не без модернистских влияний (особенно заметных в разделе с характерным названием «Из дневника безумной»), она содержит среди прочего несколько травелогов, изобличающих знакомство с топографией аристократической Европы: «Как вихрь, как будто чудо-птица / Несется поезд наш… И вот / Из Монте-Карло едем в Ниццу… / Все ближе, ближе, все вперед…»

Следующий эпизод ее биографии упоминается в цитированных выше мемуарах: «В это время большое горе обрушилось на патриархальную семью Подборских. Старшая дочь, Ольга, помолвленная с молодым профессором философии, воспользовавшись тем, что бабушка с родственниками жениха уехала в Санкт-Петербург за платьем, фатой и другими венчальными покупками, бежала из дома, взломав ящик дедушкиного стола и выкрав метрику, паспорт и деньги. Ольга уехала в Москву с проезжим офицером Кирасирского полка, красавцем Бодне-Бодневским, и тайно с ним обвенчалась. За душой у него не было ни гроша» (Мещерская Е. А. Жизнь некрасивой женщины. М., 2007. С. 19).

Несмотря на недвусмысленные указания, имя ее мужа не обнаружено ни в московских адресных книгах, ни в наличных списках Кирасирских полков. В дальнейшем, судя по этим же мемуарам, «[п]редательский побег Ольги был забыт и прощен – у них произошло полное примирение с бабушкой. Муж ее, всегда немного пьяный кирасир, целыми днями был занят стрельбой: проверяя свою меткость, а может быть хвастаясь ею, он стрелял в цветы на клумбах, в пролетавших птиц и наводил на окружающих ужас, тем более что выстрелы раздавались в самые неожиданные минуты.

Ольга писала острые эпиграммы и была первой затейницей домашних спектаклей и всяких удовольствий. Надо признаться, что она была очень умна, ее непервоклассные стихи не лишены смысла» (Там же. С. 41).

Не исключено, что ее перу (фамилия чрезвычайно редкая) принадлежит сочувственная телеграмма: «Кременчуг. В молитвах соединяюсь с вами, оплакивая благороднейшее сердце идеального сына родной России. Монархистка Бодневская» (Памяти Владимира Андреевича Грингмута. М., 1909. С. 262).

В другом мемуарном корпусе Е. А. Мещерской, посвященном началу 1920‐х годов, упоминается, что «тетя Оля Мушкац (Бодне-Бодневская) уехала в Ставрополь <…>» (Воспоминания княжны Е. Мещерской. Отец и мать. История одного замужества. На родной земле. М., 2000. С. 317). На этом сведения о ней обрываются.

Николай Брандт

Брандт Николай Генрихович – автор четырех книг стихов, вышедших в Киеве между 1907 и 1913 годами; адрес сочинителя, обозначенный в качестве «главного склада»: Большая Владимирская ул., д. 60, кв. № 8 (в киевских справочниках по этому адресу – без указания квартиры – числится Ольга Николаевна Брандт, родственные связи которой с поэтом не прояснены; по адресу Прорезная, 27 жил еще один киевский родственник или однофамилец поэта, фармацевт Г. Х. Брандт, владелец аптеки на углу Прорезной и Владимирской (Весь Киев на 1913 г. Киев, 1913. II отд. Стб. 77)).

На второй из его сборников («Нет мира миру моему», 1910) несочувственно откликнулся Брюсов: «Очень мало что можно сказать о г. Брандте и г. Тачалове. Они просто недостаточно художественно образованы. Прежде чем выступать перед читателями, им надо учиться: учиться писать стихи и вообще учиться. Чтобы быть поэтом, не довольно одного „доброго желания“ и искренности: нужно иметь, что сказать людям, иначе не к чему и заговаривать, особенно на „священном языке“ поэзии» (Брюсов В. Среди стихов. С. 336; ср. ретроспективную характеристику в воспоминаниях земляка: «И в стихах Н. Брандта нетрудно отыскать убогие аксессуары замкнутых индивидуалистических переживаний испуганного интеллигента, мечтающего о выдуманном им мире „чистой красоты“, где „скрипичная мольба рыдает сладкогласно“. Поэт сам признается, что он – „ни там, ни тут“, и отсюда – мешанина трафаретных образов, обрывки не очень свежих мыслей и бесконечные жалобы на тоску и одиночество» (Дейч А. День нынешний и день минувший. Литературные впечатления и встречи. Изд. 2-е. М., 1985. С. 252)).

Этот же сборник привлек внимание Н. Гумилева: «Главная отличительная черта стихов Николая Брандта – это их прозаичность. Пока прозаична мысль, образ, с этим еще можно мириться: автор, как кажется, достаточно умен и начитан, чтобы не попытаться замаскировать этот недостаток, свойственный многим и более крупным поэтам, но зато прозаизм его выражений часто слишком мучителен: он так и влечет захлопнуть эту маленькую книжку, чтобы больше уже не открывать. Как бы сознавая это, Николай Брандт иногда впадает в противоположную крайность и пишет вещи, имеющие вкус даже не сахара, а сахарина. Такова его „поэма в символах“ „Через Жизнь“.

Темы его банально-декадентские с уклоном к парнасизму, от которого, впрочем, еще так далек этот, едва ли не первый по забавной неловкости выражений, стихотворец: Проклятие Евы, Александрийский палач, Пляска Саломеи, Сон мазохиста, Мандрагора, Печаль Сатаны и т. д.

Но у него попадаются хорошие строчки, иногда даже строфы. Вот, например, начало стихотворения „Сизифов труд“:

Вдавясь пятой в песок, до боли стиснув зубы,

Напрягши мускулов железные узлы,

Косматый великан, толкая камень грубый,

Пытается вскатить его на верх скалы».

(Гумилев Н. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 107–108).

Брандт принимал живое участие в киевском журнале «Лукоморье» (1911; по словам соорганизатора и идеолога проекта: «Под моим знаменем собралось 14‐ть киевских поэтов и привлечено еще человек 16-ть прозой пишущих, критиков et cet, с именами и без имен – словом, если не считать чисто газетной богемы, это все литературные силы Киева, без малого». – Письмо Н. Н. Животова к В. Я. Брюсову 29 сентября 1911 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 85. Ед. хр. 56. Л. 7–8), помещая там лирические стихи, рецензию на книгу Ю. Балтрушайтиса (№ 1), статью об И. Анненском (№ 3; контекст и подробности: Тименчик Р. Д. Поэзия И. Анненского в читательской среде 1910‐х гг. // Ученые записки Тартуского гос. ун-та. 1985. № 680. С. 105). В 1913 году публиковался в другом журнале, созданном при участии Животова: Брандт Н. Песнь песней наших дней… (О творчестве Даутхендея <sic>) // Южное слово. 1913. № 5. С. 7–8.

Четвертая книга стихов (Carceri. Киев, 1913), заканчивающая его известную библиографию, составлена, возможно, в качестве реплики в диалоге с недружелюбными критиками: в ней автор демонстрирует исключительную погруженность в мировую культуру: переходя с русского языка на немецкий, предпослав книге эпиграф из Рильке (случай незаурядный для 1913 года) и избрав себе в герои беспрецедентный набор действующих лиц из испанской, французской, итальянской, польской и немецкой истории.

См. также характеристику личности и литературной роли Брандта в: Петровский Мирон. Городу и миру. Киевские очерки. Изд. 2-е. Киев, 2008. С. 138.

Александр Брумберг

Брумберг Александр Семенович (1898–1975) – патологоанатом, поэт. Родился в семье врачей, отец – Шимон Цадик (Семен Федорович) – был специалистом по внутренним и детским болезням; практиковал в Москве (Российский медицинский список, изданный управлением главного врачебного инспектора Министерства внутренних дел на 1912 год. СПб., 1912. С. 50); мать, Цецилия Иосифовна, фигурирует как женщина-врач в московских адресных книгах, но врачебная специальность ее неизвестна.

В 1921 году окончил медицинский факультет Московского университета, до 1932 года работал хирургом (в частности, в 1928 году – в больнице пос. Красноармейский Московской области; см.: http://library.krasno.ru/Pages/Kraevedenie/Mediki20.htm; ныне – г. Красноармейск). С 1932 года начал заниматься патологоанатомией, в чем преуспел: был направлен в Ижевский медицинский институт, где организовал кафедру соответствующего профиля; в 1937 году переехал в Курск, где создал и возглавил кафедру патологической анатомии, которой руководил до выхода на пенсию в 1962 году (конспект трудовой биографии по статье: Александр Семенович Брумберг (к 70-летию со дня рождения) // Архив патологии. 1969. № 1. С. 93; личное дело (ГАРФ. Ф. 482. Оп. 41. Ед. хр. 426) осталось нам недоступным).

В 1920–1921 годах входил в литературный кружок Artifex, иначе называемый братством или капитулом; нарочитая герметичность (в частности, делопроизводство велось по старой орфографии и старому стилю) дала основание к упреку современника: «отшибали <…> своим снобизмом и „антисоветчиной“» (Горнунг Б. Поход времени. Статьи и эссе. М., 2001. С. 371; ср. там же: «Мы отмежевывались от упомянутого кружка „Artifex“, где думали, что за своей закрытой дверью можно жить и вести себя, как в 1913 году. Мы издевались над этим и жили всегда – и дома, и на людях – как советские люди». – Там же. С. 377). В кружке одно время велся строгий учет посещений, благодаря чему известно, что Брумберг, например, был на заседаниях 11 и 25 июня 1920 года, манкировав несколькими предыдущими и следующими. Возможно, упреки в небрежении (сохранился график рассылки предупреждений за прогулы) привели его к намерению оставить сообщество:

Любезный Борис Николаевич!

Прежде всего разрешите мне извиниться в том, что я не сообщил Вам причину своего отсутствия на предыдущих заседаниях Artifex’a. Обстоятельства чисто личного характера лишали меня возможности быть у Вас. Теперь позволю себе информировать Вас о следующем. При моем вступлении в число членов кружка, я, всецело сочувствуя идеям и устремлениям Artifex’a, намерен был серьезно отдаться работе кружка. К сожалению, как теперь выяснилось, по некоторым зависящим и независящим от меня обстоятельствам, для работы в Artifex’е у меня не оказывается ни времени, ни сил. Праздным зрителем того, как другие творят во имя тех целей, которые я разделяю, я быть не могу, почему и прошу меня не считать более в числе членов кружка Artifex. Предоставляя Вам право судить о степени внешней корректности моего поступка, надеюсь – Вы не упрекнете меня в неискренности.

Преданный Вам и кружку Artifex

Брумберг

(письмо к Б. Н. Заходеру от 30 августа 1920 года // Соболев А. Л. Тургенев и тигры. М., 2017. С. 337–338).

На этом его участие в литературной жизни заканчивается. В редакционном портфеле кружка (так и не воплотившемся печатно) сохранились два его стихотворения; второе – «В глубины ваших глаз мне страшно заглянуть» снабжено пометой: «Из архива Artifexa 12/VI 1920 г. гл<авный> Мастер В. Авдиев». В картотеке и описи автор ошибочно назван «Брушберг»; поэт идентифицирован с анатомом благодаря адресу Тетеринский, 12: он значится и в списке рассылки кружка, и в московской адресной книге.

Валерий Брюсов

Первое путешествие Валерия Яковлевича Брюсова в Италию состоялось в 1902 году. Датой отъезда было намечено 3 мая («День моего отъезда назначен на пятницу точно, ибо мы должны встретиться в Варшаве с отцом». – Письмо С. А. Полякову 29 апреля 1902 года. – Переписка с С. А. Поляковым. Вступительная статья и комментарии Н. В. Котрелева. Публикация Н. В. Котрелева, Л. К. Кувановой и И. П. Якир // ЛН. Т. 98. Кн. 2. С. 52), но по неизвестной причине (не из‐за ожидания ли тиража «Северных цветов»? Но их привезли только две недели спустя) отъезд Брюсова с женой был отложен на два дня – до 5/18 мая. На несколько дней задержались в Варшаве (см. счет варшавского отеля, датированный 22‐м мая: РГБ. Ф. 386. Карт. 112. Ед. хр. 13. Л. 2), 24-го (здесь и далее – н. ст.) (вероятно – ранним утром) выехали из Вены (датированный этим числом счет австрийского отеля: Там же. Л. 3) и вечером этого же дня приехали в Венецию (см. датированное этим днем письмо Полякову: Переписка с С. А. Поляковым. С. 52; ср. в письме 25 мая к Г. Бахману: «Дурнов был прав. Венеция – город единственный и настоящий. Буду жить в ней месяц, два и вообще пока не надоест, может быть, всю жизнь». – РГБ. Ф. 386. Карт. 70. Ед. хр. 4. Л. 5). Ретроспективная дневниковая запись Брюсова («Жили <…> 3 дня в отеле Vittoria». – РГБ. Ф. 386. Карт. 1. Ед. хр. 16. Л., 19 об. – 20; цит. по: Переписка с С. А. Поляковым. С. 53) подтверждается сбереженными им отельными счетами: на бланке Hôtel et restaurant Victoria (Venice) зафиксировано проживание 24, 25, 26, 27 мая и некоторые обращения к бару (напр., «1/ 2 falerno» 26-го мая – 1 лира 50 чентезимо); всего – на 79,25 лиры (РГБ. Ф. 386. Карт. 112. Ед. хр. 13. Л. 49). Вероятно, 28 мая (н. ст.) сменили отель; сестра Брюсова, Надежда Яковлевна, которая планировала присоединиться к ним позже и 16/29 мая еще была в Москве, сообщала Полякову новый венецианский адрес: «Сергей Александрович, сейчас я получила от Валерия его адрес, который он просил Вам сообщить: Italia, Venezia, Calle Vallaresso» (ИМЛИ. Ф. 13. Оп. 4. Ед. хр. 6. Л. 2; цит. по: Переписка с С. А. Поляковым. С. 53; ср. в недатированной открытке отцу, прибывшей в Москву, судя по штемпелю, 20 мая (ст. ст.): «От Вас всех на сегодня не <так> единого письма! Пишите! Наш адрес: Italia. Venezia. Calle Vallaresso. № 1326 Giraldi a Valerio Brussof. Твой Валерий». – РГБ. Ф. 386. Карт. 142. Ед. хр. 8. Л. 36; ср. в открытке с изображением собора Св. Марка, отправленной Г. Бахману: «Гондолы, базилики, итальянская речь и итальянское небо – хорошо! Писал бы Вам, но не знаю, в Москве ли Вы. Наш адрес надолго: Italia Venezia Calle Vallaresso № 1326 Angelica Giraldi a Valerio Brussof». – РГБ. Ф. 386. Карт. 70. Ед. хр. 4. Л. 6 об.; сбоку приписка: «Но лев Святого Марка – лучше всего»). К этому же путешествию, вероятно, относятся несколько недатированных ресторанных счетов, позволяющих восстановить хотя бы приблизительно пунктир венецианских гастрономических маршрутов поэта: 1. Albergo Restaurant Bella Venezia. Ditta Ettore Dioda. Dir. Prop. Piero Dioda. S. Marco-Calle dei Fabbri 4710 (Ponte delle Ballotte, 4701); 2. Albergo Ristorante. Casa stabilitanel. 1376. Orientale cappellonero di Novati Cesare. Piazza S. Marco – Venezia; 3. Antigo Albergo-Ristoratore. Allacitta di Firenze e Leon D’Oro. Proprietori e Conduttori L. Zoratto e G. Fagarazzi. Venezia. S. Marco, CalleRidotto, 1355 (РГБ. Ф. 386. Карт. 112. Ед. хр. 13. Л. 55–57; суммы соответственно: 11, 6,8 и 5,55 лиры; во втором заведении обсчитали на 40 чентезимо; датировать их помогает наличие рекламы IV Esposizione Internazionale Artistica di Venezia, которая состоялась в 1901 году, и, следовательно, ее обнаружение в 1902‐м вероятнее, чем в следующий приезд).

В брюсовской переписке венецианских дней впечатления от города выражены скупо («<…> да, Венеция хороша, лучше, чем я думал, хотя и обращена в международный базар» (письмо к Полякову 15/28 мая на открытке с изображением моста Вздохов. – Переписка с С. А. Поляковым. С. 54; «Венеция прекрасна своей ненужностью, своей бесполезностью – она безумие, она бессмыслица, и за это прощаешь ей всю ее театральность и ее грабительство. <…> В Венеции главная красота – она сама, жизнь ее каналов, ее женщины в черных шалях и столь же черные гондолы». – Письмо к А. А. Шестеркиной 14/27 июня 1902 года. – Письма к А. А. Шестеркиной. Предисловие и публикация В. Г. Дмитриева // ЛН. Т. 85. С. 651; «Может быть, по душе пришлась одна Венеция. Люди, насильно вырванные из обычных условий жизни людей, и без своей воли стали здесь немного не людьми. При всей своей теперешней бездарности, Венеция не может стать пошлой. И потом еще, – она ненужный город среди дорогих городов. <…> И право, в Венецию стоит приезжать весной, когда хочется ничего не делать и не мыслить». – Черновик письма к З. Н. Гиппиус июля 1902 года. – Переписка З. Н. Гиппиус, Д. С. Мережковского, Д. В. Философова с В. Я. Брюсовым. Публикация и подготовка текста М. В. Толмачева. Вступительная заметка и комментарии Т. В. Воронцовой // Российский литературоведческий журнал. 1994. № 5–6. С. 295; ср., кстати, брюсовский рисунок – вид Венеции: ЛН. Т. 27/28. М.; Л., 1937. С. 687); в дневнике – более подробно:

Всего более по сердцу пришлась мне Венеция. Люди выведены здесь из обычных условий существования людей и стали потому немного не людьми. При всей своей базарности Венеция не может стать пошлой. И потом: это город ненужный более, бесполезный, и в этом прелесть. Еще: это город единственный – без шума, без пыли. Прекрасно в нем деление на две части: город для всего грязного, это город каналов; город для людей – это улицы. Мечта Леонардо! Только иностранцы пользуются гондолами, да очень богатые собственники. Средний венецианец живет на улице. Венецианцам не было пути в ширину – и они ушли в глубь, в мелочь, в миниатюру. Каждая подробность в их создании прекрасна, и именно подробности-то и прекрасны. Из художников очаровали меня здесь Беллини и Тинторетто. <…>

Венецию мы узнали, как Москву (нас было трое: я, жена, Надя сестра), полюбили ее, гордились своим знанием и любовью. До сих пор изо всей Италии мне жаль одной Венеции… «Зачем я здесь, не там!»

Узнав о падении колокольни, мы опять поехали туда, провели там сутки, почти плакали на развалинах. Без campanile – piazza потеряла единство, – задний план был декорацией, фасадом S. Marco; теперь впечатление дробится, ибо виден и дворец дожей. С моря Венеция принизилась, словно изувечена.

В Венеции мы жили одни. Работал я мало. Целые часы мы проводили в церквах, на вечерне, или на мостах, следя гондолы.

(Брюсов В. Я. Дневники. 1891–1910. М., 1927. С. 121; разночтение «бездарности/базарности» в фрагменте, одинаковом в дневнике и письме к Гиппиус, может быть на совести публикаторов.)

В Венеции к ним должна была присоединиться Н. Я. Брюсова. Около 21 мая / 3 июня Брюсов писал отцу:

Завтра ждем Надю. Выходить на все поезда невозможно, ибо их приходит до 10 из Австрии и некоторые ночью. Выйдем сегодня к вечеровому и завтра к утреннему. Как могла она забыть адрес? Опиши это.

Твой Валерий.

Я пишу маме, прошу ее переслать нам 100 р., оставленные мною ей для этой цели. Нельзя ли переслать их по телеграфу (через Лионский кредит). Не похлопочешь ли ты? Очень прошу. А то наши деньги во Флоренции, а отсюда уезжать не хочется. Купаемся и сжились здесь» (недатированная открытка, прибывшая в Москву 27 мая (ст. ст.) // РГБ. Ф. 386. Карт. 142. Ед. хр. 8. Л. 37).

На следующий день он вновь делился впечатлениями с тем же адресатом:

Читаю только итальянские газеты, пью только итальянское вино. Газеты скверные, вино – тоже. Цена вину – от 50 сент. до 1 лиры за ½ литра. Красное лучше белого. Очень много водок – liquori. О бурском мире мы знали уже утром 2-го*: вывесило объявление агентство Кука. От тебя пока всего одно письмо. Пиши.

Купаемся; дамы и мужчины купаются здесь вместе.

Наш адрес: Calle Vallaresso. № 1326

Твой Валерий. 22 мая 902 – * Т. е. 20 (Там же. Л. 38).

Очевидно, Н. Я. Брюсова выехала из Москвы в эти же дни, поскольку 23-го телеграфировала из Вены о предстоящем прибытии:

Получили телеграмму из Вены. Едем встречать. <…> Начнем с Надей осматривать все сначала. Будем жить здесь minimum 10 дней. Поторопи маму о тех 100 р. – перевести их сюда по телеграфу. Точный адрес: Italia. Venezia. Calle Vallaresso. № 1326. Это № не дома, а подъезда, так что квартиру указывать не надо.

Твой Валерий

2 ч. 10 мин. по средне-европ. вр.

Надя приехала благополучно В.

(Открытка от 24 мая / 6 июня 1902 года // Там же. Л. 29; здесь же приписка Н. Я. Брюсовой: «Я приехала ровно в 14 часов 10 минут»).

Вопреки плану они прожили здесь больше двух недель – и выехали только 10/23 июня: «Это – последнее письмо из Венеции. Зажились здесь благодаря строгой экономии. Теперь нужны круговые билеты: Болонья, Флоренция, Генуя, Милан, Брешия, Венеция, II класса, с человека 66 fr. Уезжать жаль. На мой вкус, Венеция должна быть лучше Флоренции. <…> На Альпы не поедем, и денег нет, да и там отели запирают с мая по сентябрь» (письмо от 9/22 июня 1902 года // Там же. Л. 40).

Н. Я. Брюсова оставила свои воспоминания об этом путешествии:

Много блужданий было у нас в Венеции. Деньги экономили, чтобы подольше пробыть в Италии, на гондолах не катались, услугами гидов, выпрашивающих лиры, не пользовались, ходили одни, по запутанным переходам и мостикам через каналы. И полюбили именно эту Венецию, – узкие проходы между домами, где можно, расставив руки, коснуться стен по обеим сторонам, а над головой увидеть белье, развешенное на веревках, протянутых через улицу, из окна в окно. Валерию и мне очень хотелось заехать еще раз, хотя бы на день, в Венецию на обратном пути. Иоанна Матвеевна рассудительно убеждала нас, что это ни к чему: «Ну, стоило бы заехать, если бы там что-нибудь необыкновенное случилось, упала бы campanile на площади San Marco, или еще что-нибудь такое». Купили газету и увидели в ней изображение campanile, – она действительно, как бы по слову Иоанны Матвеевны, упала. Спорить стало невозможно, – мы еще раз, на один короткий день, были в Венеции и видели лежащую в виде груды кирпичей campanile. Поезд в Вену отходил ночью. На вокзал шли опять пешком, по тем же темным переулкам и гулким площадям, в ночном безлюдье, опять несколько раз теряли дорогу и чувствовали себя затерянными в Дедаловом лабиринте.

(Брюсова Н. Я. Воспоминания о Валерии Брюсове // Брюсовские чтения 1963 года. Ереван, 1964. С. 490).

Брюсов ехал в Италию в качестве корреспондента газеты «Русский листок», в которой помимо кратких рефератов местной прессы (см., например, пересказ посвященных русской литературе статей из газеты L’Adriatico, «две трети читателей которой – бедные рыбаки Венецианской области и гондольеры» (А. <Брюсов В. Я.> Итальянцы о Горьком и Вересаеве // Русский листок. 1902. № 162. 16 июня. С. 3)) напечатал серию путевых заметок о Венеции:

Вся прелесть Венеции в своеобразии самого города, в жизни его каналов. Правда, многое из того, что прежде имело смысл, стало теперь игрушкой, которой тешат приезжих. Но черные тела гондол по-прежнему легки и изящны. Гондольеры по-прежнему стройны и ловки, и жесты их, вероятно, не изменились за полтысячелетия. По-прежнему у каждой из бесчисленных пристаней сидит дряхлый старик, который придерживает гондолу багром, пока с нее сходят приехавшие. Бывало, богатые сеньоры бросали таким старикам золото, теперь им приходится нагло выпрашивать у иностранцев медную монету. На каналах еще можно слышать старинные окрики: «a-oel! рoрре!» хотя в голосе гондольеров слышится порой шутка… А если заглянуть на каналы ранним утром, когда приезжие еще спят в своих английских отелях, то можно увидеть медленно скользящие вдоль стен простые лодки, нагруженные овощами и плодами. Торговец, балансируя на скамейке, торгуется с хозяйкой, высунувшейся к нему из пятого этажа. Когда торг заключен, в лодку спускается на веревке корзинка… Здесь нет игры и шутки – это самая жизнь. <…>

Венеция бедна, и как могло быть иначе! Это город-паразит, без настоящей жизни, без будущего. В былые века ее положение в лагуне давало ей стратегическое и через то торговое значение. При современной технике войны и при современном политическом строе она – ничто. Жизнь и торговля отхлынули от нее. Венеция производит только ненужные вещи: художественное стекло, мозаику, кружева, мелкие articles de Venise, которые покупаются на память. Предметы первой необходимости, мясо, овощи, плоды, ткани, металлические изделия – все привозное. Венеция опустела. На улицах, немного удаленных от центра, часто встречаются нежилые дома. Даже на Большом Канале есть недостроенные здания: поставлены стены, а внутри разрослась зелень, выросли деревья, целый сад. Новым поколениям слишком просторно в дедовской скорлупе. Венеция не растет более, хотя места еще много. Еще много отмелей, которые можно бы тоже обратить в улицы, но в этом уже нет надобности. Расширяют только кладбище, помещающееся на отдельном островке. Венеция живет иностранцами. Не будь путешественников, Венеция через одно поколение обратилась бы в рыбацкий поселок.

И все же, нищие и голодные, венецианцы со всей страстностью любят свой город. Все же это город единственный, вернее, единственная страна, потому что поблизости от Венеции есть другие маленькие городки того же типа, Мурано, Бурано, Торчелло: там такие же каналы, те же гондолы, те же дома и дворцы с подъездами прямо в воду. Но больше нигде в мире нет города без шума городской езды, совсем без пыли, с площадями, подобными комнатам большого дома, с узкими улицами, на которых не могут разойтись два зонтика, с церквами, сплошь выложенными разноцветными мраморами, с крохотными магазинами, похожими на ящички. В Венеции прежде дорожили местом; все в ней мелко, но отделано как миниатюра. Венецианцы славились как мозаисты, и весь их город – как большая мозаика: каждая подробность закончена с любовью. После нее даже Флоренция кажется грубой и тяжелой.

– Вы итальянец? – спросил я простого старика.

– Нет, синьор, – гордо возразил он. – Я венецианец.

15-го (28-го) июня <1902>.

(Аврелий <Брюсов В. Я.>. Венеция // Русский листок. 1902. № 149. 2 июня. С. 3; № 169. 23 июня. С. 3). Процитированный очерк был закончен уже во Флоренции, куда Брюсовы уехали 6 (19) июня (см.: Переписка с С. А. Поляковым. С. 59).

В последующие годы Брюсов не раз в частной переписке упоминает о своей непреходящей сердечной склонности к Венеции:: «<…> меня очень соблазняют знаменитые оды <Байрона> к Наполеону и к Венеции, так как Наполеон и Венеция всегда были моими любимцами». – Из письма к С. А. Венгерову от 21 декабря 1903 года (цит. по: Соколов Н. В. Я. Брюсов как переводчик (Из писем поэта) // Мастерство перевода. М., 1959. С. 373): «Очень жаль, что Тебе не понравилась Венеция, – я ее очень люблю <…>» – Из письма к Н. И. Петровской от 16 марта 1908 года // Валерий Брюсов. Нина Петровская. Переписка. 1904–1913 / Вступ. ст., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и А. В. Лаврова. М., 2004. С. 275); «Когда я вернулся из Венеции, дома, у своего письменного стола, я не мог поверить, что нельзя будет, бросив работу, сейчас выйти вздохнуть на Piazz’у и дальше, к морю» (письмо Вяч. Иванову 30 июня /13 июля 1904 года // ЛН. Т. 85. С. 449–450), но вновь оказывается там только в 1908 году. В конце июля они с женой выехали из Москвы традиционным маршрутом через Вену в Венецию (ср. в открытке, отправленной 26 июля с дороги: «Москва за последнее время замучила меня совершенно. Надеюсь почерпнуть новых сил в Европе». – Переписка с С. А. Поляковым. С. 113). 29 июля (11 августа) они выехали из Вены (см. счет из отеля: РГБ. Ф. 386. Карт. 112. Ед. хр. 13. Л. 14) и в тот же день были в Венеции. По всей вероятности, прожили они там всего три дня, 11–14 августа (н. ст.) в номере 41 отеля Orientale cappello nero (проживание обошлось в 24 лиры; в счете также значится два кофе по 2,5 и несколько пунктов итальянской неразборчивой скорописи; всего 36,6; Там же. Л. 68). Из Венеции они выехали в Анкону на пароходе.

Подводя итог путешествия (которое продлилось еще несколько недель – ср. в письме Саводнику от 4 октября 1908 года: «Обежал за эту свою поездку почти всю Италию и половину Франции». – Поэт и ученый (Воспоминания о В. Я. Брюсове В. Ф. Саводника и письма к нему В. Я. Брюсова). Публикация Е. М. Беня // Встречи с прошлым. Вып. 6. М., 1988. С. 114), Брюсов писал: «Сначала Вена. Летний сад „Венеция в Вене“. Потом подлинная Венеция. „Опять в Венеции“. Люблю Венецию любовью нестареющей. Все мило в этих мраморах, самая пошлость и грязь» (Брюсов В. Я. Дневники. 1891–1910 / Подготовила к печати И. М. Брюсова. Примечания Н. С. Ашукина. М., 1927. С. 139).

Екатерина Бунге

Бунге Екатерина Николаевна (1874 или 1879–1933) – поэт; первый из вариантов даты рождения указан ею самой в автобиографии: Русская интеллигенция. Автобиографии и биобиблиографические документы в собрании С. А. Венгерова. Т. 1. А – Л. СПб., 2001. С. 193; второй выбит на могильной плите (кладбище Тегель, Берлин, место 06-05-09; некрополь: https://pogost-tegel.info/index.php?id=2740). Дочь выдающегося ученого, профессора технической химии Киевского университета Н. А. Бунге; в генеалогическом обзоре семейства указано имя его жены (Евгения Порфирьевна, урожд. Шиповская), «от которой имеет дочь Екатерину (род. 18 июля, а по метрич. свидет. 15 июля 1874 г. <sic>) и сына Николая (род. 17 февраля 1885 г.)» (Исторические сведения о семье Бунге в России. Киев, 1901. С. 18).

Самая ранняя из разысканных попыток публикации Е. Бунге – ее письмо к В. Г. Черткову с обратным адресом «Бавария, Райхенгалль»:

«Посылаю Вам стихотворение, написанное под влиянием мыслей, вызванных во мне отношением нашей церкви к войне. Не найдете ли Вы возможным поместить его в Вашем журнале. Е. Бунге» (письмо от 11/24 августа 1904 года // РГАЛИ. Ф. 552. Оп. 1. Ед. хр. 536. Л. 1; приложено стихотворение «Война» («Настал ужасный год. Как туча грозовая…»), оставшееся, вероятно, ненапечатанным).

Около 1913 года выехала вместе с семьей в Европу; ср. в биографии отца: «Хотя в последние годы здоровье Н. А. сильно пошатнулось и два года тому назад вынудило его покинуть навсегда становившийся для него суровым по климату Киев и на чужбине искать лучшие условия для уже ослабевшего организма, тем не менее никто из нас не ожидал, что Н. А. стоял так близко у могилы.

Сборы его со всей семьею за границу, продажа родного дома, полная ликвидация всех старых привязанностей и связей не могли не потрясти Н. А., который любил друзей, Киев, университет и К<иевское> о<тделение> И<мператорского> р<усского> т<ехнического> о<бщества>» (Метц Г. Г. де. Памяти Николая Андреевича Бунге. Киев, 1915. С. 1).

В автобиографическом письме к С. А. Венгерову Е. Бунге упоминает публикации в «Киевской мысли», «Вестнике Европы», «Современном мире», «Мире», «Эпохе» и «Дне»; во всех разысканных случаях они представляют собой единичные стихотворения («Я на юг вернулась. Поклонюсь я солнцу…»; «Вдоль озера аллея кипарисов…» // ВЕ. 1915. № 7. С. 143–144; «Небо и солнце. Солнце и небо…» // ВЕ. 1917. № 7/8. С. 184; «Я здесь опять, в столетнем, темном парке…» // СМ. 1912. № 11. С. 40; «Ты далеко. Так холодно, тоскливо…» // Эпоха (Киев). 1915. № 6. С. 6) и т. д.

После событий 1917 года изредка печаталась в русской прибалтийской прессе: журнале «Перезвоны» («Среди вершин, где белый снег так ярок…» // Перезвоны. 1926. № 27. С. 858 и др.) и газете «Слово» (см.: Абызов Ю. А издавалось это в Риге. М., 2006. С. 165). Умерла в Берлине.

Иван Бунин

Иван Алексеевич Бунин (1870–1953) впервые выехал в Италию 24 декабря 1903 года в сопровождении драматурга С. А. Найденова и журналистки Макс-Ли (наст. фам.: О. Н. Ковальская, урожд. Хренникова, по др. версии Хреновская), проводившей их до Варшавы. 25 декабря (7 января) они были в Вене, 29 декабря (11 января) – в Ницце, где прожили до середины февраля; дальше путь восстанавливается лишь пунктирно по отправленным с дороги открыткам: 9 (22) февраля А. Н. Бибикову из Генуи, 12 (25) февраля М. Горькому из Флоренции – и через восемь дней они были уже в России (см.: Бунин И. А. Письма 1885–1904 годов / Под общей редакцией О. Н. Михайлова. М., 2003. С. 434–441; см. также: Летопись жизни и творчества И. А. Бунина. Т. 1. 1870–1909 / Сост. С. Н. Морозов. М., 2011. С. 524–535).

По словам В. Н. Муромцевой-Буниной, «[и]з Ниццы они поехали во Флоренцию, потом в Венецию, остановились в гостинице возле площади Святого Марка.

И Флоренция, и Венеция с ее дворцами, Св. Марком, с ее бесшумными гондолами и красавцами гондольерами оставили глубокий след в душе Бунина, хотя вполне уйти в итальянский мир ему мешал „Бабурин“ <Найденов> со своим отталкиванием от всего, что нерусское. Иногда они ссорились, упрекали друг друга в эгоизме, но это не нарушало их дружеских отношений.

Из Венеции они „выехали с экспрессом в Москву. Туда приехали в морозный день перед вечером“» (Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь Бунина. 1870–1906. Париж, 1958. С. 154). Спутник Бунина, разучивший за время путешествия единственную фразу на иностранном языке – императив «анкор коньяк», – русифицировал и один из венецианских топонимов, подписав на фотографии, изображающей путешественников: «1903 г. февр. Венеция – остров „Лида“, бродячая фотография» (хранится в изобразительном отделе ГЛМ; см.: Бунинские материалы в архивах Советского Союза // ЛН. Т. 84. Кн. 2. С. 512). Тридцать лет спустя Бунин многократно возвращался к обстоятельствам первого путешествия, ощутимо путаясь в деталях:

«– Италию впервые в Венеции увидал. Почему-то на вокзале стал требовать разного вина. Принесут бутылку, а я другого хочу попробовать, получше. Бутылок двадцать принесли. А я все говорю „ancora“. Весь стол заставили, бегают, обалдели совсем, ничего не понимают. Потом начали хохотать, как сумасшедшие» (беседа с В. М. Зензиновым 29 октября 1934 года. – Записи В. М. Зензинова // НЖ. Кн. 144. Нью-Йорк, 1981. С. 134); «В Вене я столкнулся со старым другом, драматургом Найденовым, который тоже не знал толком, что его принесло в австрийскую столицу. <…> Остановились мы в Ницце в отличной гостинице. Солнце, море, нарядная толпа. Но уже вечером в день приезда Найденов был всем разочарован. Не зная ни одного слова ни на одном языке, кроме русского, он никак не мог объясниться с какой-то француженкой, пленившей в казино его сердце. Но и мне не сиделось на одном месте. Дня через два мы укатили в Венецию» (Бахрах А. Бунин в халате. По памяти, по записям. США, 1979. С. 80).

Вторая поездка состоялась весной 1909 года: вдвоем с женой они выехали 28 февраля по традиционному маршруту:

Через Волочиск мы приехали в Вену, где шел дождь, и было холодно в наших легких одеждах, и мы пробыли там всего дня два. <…> Из Вены мы направились в Инсбрук, где уже было совсем холодно, пришлось под костюм надеть очень теплую вязанку, которую мама заставила меня взять. Но живительный воздух совершенно опьянял нас, и холод был приятен. Мы часто вспоминали этот уютный тирольский городок, залитый солнцем, окруженный горами, где так весело раздавались звонкие шаги.

В Италию мы спустились по Бренен-Пассу, в солнечно-ослепительный день. Ян <Бунин> мечтал пожить в какой-нибудь тирольской деревушке с каменными хижинами, куда по вечерам возвращаются овечьи стада с подвешенными колокольцами. И воскликнул: «Как было бы это хорошо!»

Когда мы переехали границу и очутились в Италии, то сразу почувствовали иной мир: вместо высоких сильных жандармов появились в касках с перьями маленькие военные, и уже на вокзальной тележке были фиалки и апельсины. И то и другое Ян мгновенно купил. И тут же начал говорить, что ему так надоели любители Италии, которые стали бредить треченто, кватроченто, что «я вот-вот возненавижу Фра-Анжелико, Джотто и даже самое Беатриче вместе с Данте…».

– А ты чувствуешь, какой здесь легкий воздух? – перебил он себя.

Вечером мы добрались до Вероны, где оперные итальянцы в своих плащах, красиво закинутых за плечо, дали почувствовать иную эпоху. Вернувшись в отель, мы спросили минеральной воды, но нам не дали, сославшись, что поздно, а Ян не позволил выпить сырой воды, и мы легли спать в сильной жажде. К счастью, от усталости скоро заснули, и я видела сон, что пью масло из масляной банки в лаборатории, под вытяжным шкапом, где что-то в реторте нагревается. Это было так отвратительно, что я запомнила на всю жизнь.

Из Вероны, осмотрев древний амфитеатр, мы поехали в Венецию. Прибыли уже вечером, за дорогу очень устали, но в траурной гондоле с красавцем гондольером почувствовали такое спокойствие, плывя в город-призрак и слушая пение, раздававшееся со всех сторон, что усталость как рукой сняло, – захотелось пожить здесь. К сожалению, скверная погода не позволила нам долго остаться. Осмотрев бегло Венецию, мы взяли билеты в международном вагоне и отправились в Рим, решив там остановиться.

(Муромцева-Бунина В. Н. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. М., 2007. С. 435; далее путь лежал в Неаполь, на Капри, Сицилию, Константинополь, Киев и т. д., см. письма марта – мая 1909 года: Бунин И. А. Письма 1905–1919 годов / Под общей редакцией О. Н. Михайлова. М., 2007. С. 104–110).

В следующий раз Бунин в сопровождении жены и писателя Н. А. Пушешникова (по кличке Хлюп) был в Венеции проездом на Капри; выехав из Москвы 11 ноября 1912 года, путешественники оказались на Адриатике 14‐го (27‐го) числа; следующим днем помечено письмо Бунина к брату: «Второй день в Венеции – страшный насморк, вчера была повышенная температура. Нынче вечером едем в Рим» (Там же. С. 247; написано на почтовой бумаге Grand Hotel d’Italie Bauer-Grünwald); спутник записывал в дневнике: «Венеция. <…> Остановились в отеле Бауэра. Знаменитая на весь мир старинная немецкая гостиница. И. А. чувствует себя нехорошо» (цит. по комментариям И. А. Костомаровой. Там же. С. 637). Также транзитом Бунины заезжали в Венецию, возвращаясь с Капри весной 1914 года (ср. конспективное обозначение маршрута в дневнике жены Бунина: «Март – Отъезд с Капри, Неаполь. […] Рим – Страстная, Храм Св. Петра. […] Сад Боргезе. Катание по Риму. […] Венеция. […] В Триесте на пароход. Аббация. […] Фиумэ» (Устами Буниных. М., 2005. С. 115).

Следующий документированный итальянский вояж относится ко второй половине 1930‐х годов; Бунин, в это время скупой на биографические записи, сделал единственную за год пометку в дневнике:

«19. VIII. 37. Венеция.

Вчера приехал сюда в 5 ч. вечера с Rome Express. Еду в Югославию. Остановился в Hôtel Britania.

Нынче был на Лидо. Огромно, гадко, скучно. Обедал у Бауэра.

Лунная ночь, 9 часов – всюду музыкально бьют часы на башнях» (Там же. С. 258).

Побочным ответвлением венецианской темы может считаться история с увиденной Буниным в витрине московского магазина книгой Томаса Манна «Смерть в Венеции», заглавие которой объединилось с воспоминанием о внезапной гибели американского туриста в каприйской гостинице и кумулятивным впечатлением легло в основу замысла «Господина из Сан-Франциско» (см.: Бабореко А. Златое древо жизни // Альманах библиофила. Вып. 12. М., 1982. С. 65–66; в 1930 году Бунин получит в подарок от Манна экземпляр «Смерти в Венеции» на итальянском языке с любезным инскриптом, см.: Кузнецова Г. Н. Из «Грасского дневника // ЛН. Т. 84. Кн. 2. С. 275).

В художественном мире позднего Бунина Венеция имеет отчетливые романтические коннотации; так, один из героев «Темных аллей», представляет себе ближайшее будущее в следующих подробностях:

«Завтра Венеция. Опять пение и гитары уличных певцов на набережной под отелем, – выделяется резкий и безучастный голос черной простоволосой женщины, с шалью на плечах, вторящей разливающемуся коротконогому, кажущемуся с высоты карликом, тенору в шляпе нищего… старичок в лохмотьях, помогающий входить в гондолу – прошлый год помогал входить с огнеглазой сицилианкой в хрустальных качающихся серьгах, с желтой кистью цветущей мимозы в волосах цвета маслины… запах гниющей воды канала, погребально лакированная внутри гондола с зубчатой, хищной секирой на носу, ее покачивание и высоко стоящий на корме молодой гребец с тонкой, перепоясанной красным шарфом талией, однообразно подающийся вперед, налегая на длинное весло, классически отставивши левую ногу назад…» (Бунин И. А. Полное собрание сочинений. Т. 6. М., 2006. С. 114); еще в большей степени это проявлялось в частных беседах, ср.: «У нас установились самые простые, очень добрые отношения. Бунин со мною, по-видимому, не скучал, а я не могла скучать, слушая его. И поэтому, когда однажды мы сидели в баре Мариньян, неподалеку от Елисейских Полей, и Бунин, только что говоривший о чем-то совсем постороннем, вдруг ошарашил меня: „А вы были когда-нибудь в Венеции? Нет? Ну вот поехали бы со мною туда, увидали бы, как там прелестно – лагуны, гондолы“, – я от неожиданности рассмеялась: „Ну что вы, что вы! Может, там и прелестно, я пока там еще не была, но уж если ехать в романтическое путешествие, то надо быть влюбленным – а для этого годится скорее не так нобелевский лауреат, как молодой человек“» (Шаховская З. В поисках Набокова. Отражения. М., 1991. С. 206). Возможно, этот эпизод дал биографу основание для обобщений: «На Монпарнассе он старался разыгрывать роль старшего товарища, ухаживать за молодыми (и средних лет!) поэтессами, которые каждое его слово готовы были принять за чистую монету и уже мысленно скакать с ним в Венецию, в силу давней традиции безответственно упоминаемую им для того, чтобы возбудить к себе больше интереса. Благо Венеция в те годы из‐за трудности путешествий и всяких виз была „за семью морями“, а зато совсем поблизости была русская забегаловка и туда за полночь он любил повести очередную Джульетту и опрокинуть в ее компании рюмку-другую водки с горячим пирожком» (Бахрах А. Бунин в халате. По памяти, по записям. США, 1979. С. 8). Отметим, впрочем, что собственная персона в качестве спутника слушательницы не ставилась магистральным условием итальянского вояжа: ср. прямую речь Бунина в передаче А. Эфрон: «„Ну куда ты, дура, едешь? Ну зачем? Ах, Россия? А ты знаешь Россию? Куда тебя несет? <…> Знаешь, что надо? Знаешь? Знаешь? Знаешь? Выйти замуж за хорошего – только чтобы не молодой! не сопляк! – человека и… поехать с ним в Венецию, а? В Венецию“. И потом долго и безнадежно говорил про Венецию – я отвечала, а он не слушал, а смотрел сквозь меня, в свое прошлое и в мое будущее; потом встал со скамейки, легко вздохнул, сказал – „Ну что ж, Христос с тобой!„и перекрестил, крепко вжимая этот крест в лоб мне, и в грудь, и в плечи» (Эфрон А. История жизни, история души. М., 2008. С. 134).

Виктор Буренин

Заграничные путешествия поэта и критика Виктора Петровича Буренина (1841–1926) не нашли своего отражения в обширнейшем корпусе его напечатанных стихов; лишь косвенным отблеском их может считаться появление западноевропейских сюжетов в нескольких его драмах (в том числе: Венецианская ночь. Комедия в одном действии / Пер. В. Буренина. СПб., 1913; по всей вероятности, это оригинальное произведение).

О его венецианских поездках (или поездке) у нас есть всего два свидетельства – и оба непрямые. 6 ноября 1887 года Д. В. Григорович писал ему: «От Вены до Ниццы – через Венецию и Милан, я шагу не отступал от маршрута Вашего, – дорогой Виктор Петрович <…>» (цит. по: Капелюш Б. Н. Рукописи и переписка Д. В. Григоровича. Научное описание // ЕРОПД на 1969 г. Л., 1971. С. 29). Через 30 лет К. И. Чуковский, побывавший у него в гостях, записывал в дневнике:

«Был у Буренина вечером. Старикашка. Один. Желтоватый костюмчик – серые туфли, лиловый галстук. Обстановка безвкусная. В прихожей – бюст в мерзейшем стиле модерн: он показывал мне, восхищаясь – смотрите, веками как будто шевелит. Все стены в картинах – дешевка. „Куплено в Венеции“, – говорил он, показывая какую-то грошовую, фальшивую дрянь.

– Ну, это вещь неважная! – сказал я. – Зато рамка хороша» (Чуковский К. Дневник. 1901–1921. М., 2011. С. 218–219).

Иван Быковский

Быковский Иван Казимирович (1852 —?) – розничный торговец, поэт, прозаик, философ. При жизни его были выпущены отдельным изданием две его биографии (Волгин Б. Жизнь Ж. Альфреда (И. К. Быковского) и его некоторые стихотворения. Очерк. 2-й выпуск исправленный и дополненный. М., 1903; Миронов Н. С. Литературная деятельность и жизнеописание великого защитника, знатока, почитателя старообрядчества и древнего благочестия философа И. К. Быковского (очерк). М., 1907); истовость их тона в сочетании с явным тяготением к агиографическому жанру вызывают известные сомнения в беспристрастности их авторов. Согласно этим жизнеописаниям, юного героя, с ранних лет выказывавшего необыкновенные таланты, в 1862 году перевезли из наследного имения в Гродненской губернии во французский Безансон, где отдали в школу, которой покровительствовал В. Гюго. Последнему юный Быковский посвятил стихотворение, удостоившись горячей похвалы. После школы поступил на историко-филологический факультет университета в Париже, давал уроки, работал в модном магазине Дюсатуа, где чрезвычайно расположил к себе хозяина, выпустил «Самоучитель кройки платья», ушел добровольцем во французскую армию, воевал в Алжире, заболел, вышел в отставку, написал и напечатал под псевдонимом Альфред очерк на французском языке «Жизнь бедуинов и зуавов в Алжире», сочинил и опубликовал роман «Неподходящее знакомство», добившись чрезвычайной известности во Франции, издал исследование «Русские старообрядцы», вызвав панегирические отзывы французской печати, дебютировал на сцене в Кракове («Своею игрою он производил небывалый фурор». – Миронов Н. С. Указ. соч. С. 15), собрал свою труппу, с которой провел успешные гастроли, распустил труппу, вернулся к занятиям кройкой и философией, защитил в присутствии Тургенева, Гюго и бразильского императора Дона Педро II д’Алькантара диссертацию «Пантеизм у древних греков», освоил типографское дело, выучил французскому языку Д. В. Григоровича, был задушевным собеседником Тургенева, играл на бильярде с Достоевским (и принял от него в дар собственноручно подписанные экземпляры его книг), путешествовал по Западной Европе, прожил три месяца в деревне и написал «Деревенскую жизнь с натуры», открыл магазин мужского платья в Калуге, «приготовил к печати свой высоконаучный труд в 2 объемистых томах „История древней философии“ (книга мудрости)» (Там же. С. 9).

Ни один из этих фактов не нашел себе документального подтверждения.

На рубеже веков Быковский переселяется в Москву, где открывает магазин мужской моды в районе Лубянки. В 1901 году выпускает «Путешествие по Юго-Западной Европе Ж. Альфреда. Путевые заметки» (в конце анонсировано невоплощенное продолжение – путешествие по Финляндии) и сочинение «Характеристика женщины», двумя годами позже – комедию «Извините сударыня!», помеченную как перевод. В том же году, по его словам, «вследствие долгого и продолжительного труда, сложных хозяйственных забот и под влиянием некоторых неудачно сложившихся обстоятельств, я заболел от переутомления сильным нервным расстройством и в один, очень не прекрасный и памятный для меня день, после нервного припадка впал в продолжительное беспамятство» (Альфред Ж. (Быковский И. К.) Сто дней в сумасшедшем доме. (Впечатления автора). М., 1903. С. 8), в результате чего попал в психиатрическую больницу и, благодаря нечистоплотности клевретов, был практически разорен. По выходе из лечебницы сосредоточился на литературной деятельности, в краткое время напечатав книги: «Федор Михайлович Достоевский» (М., 1904), «Значение поцелуя» (М., 1904), «Эмансипация женщины» (М., 1905), «История старообрядства всех согласий. С иллюстрациями и портретами выдающихся деятелей. Очерк» (М., 1906), «Преображенский приход старообрядцев-федосеевцев старопоморского благочестия в Москве» (М., 1907) и др. Последние сведения о нем относятся к 1910 году, когда он выпустил поэтическую эфемериду «Стихотворение, посвященное В. М. Пуришкевичу» (М., 1910) и законодательные соображения под заглавием «Проект товарищества самостоятельного портновского цеха» (М., 1910).

Печатаемый травелог относится к европейскому путешествию, совершенному Быковским в 1872 году и описанному почти 30 лет спустя; в сопровождении неназванного спутника он проехал по маршруту Москва – Краков – Вена – Триест и оттуда пароходом до Венеции:

Венеция так много говорила моей фантазии, Венеция с ее блестящей продолжительной историей, с выдающимся значением в искусстве, и, наконец, как единственный в своем роде чудовищный оригинальный город, давно уже пленяла мое воображение; редко какой-либо город, твердили мне, производит более обаятельное, изящное и поэтичное впечатление, чем эта «Адриатическая красавица», несмотря на всю свою грязь и зловоние маленьких каналов, которых в Венеции так много (около трехсот); уже издали мы заметили, точно окутанные легким туманом, апельсинные, лимонные и оливковые рощи, эйкалиптусы <так>, магнолии, агавы. <…>

При виде города, буквально купающегося в воде, я, по ассоциации идей, вспомнил про Москву, точнее говоря, про Софийскую набережную и Большой Каменный мост во время наводнения, в период весеннего разлива Москвы-реки.

Так и кажется, что эта вода, грязноватая, омывающая Венецию со всех сторон, не сегодня-завтра уйдет, и вместо грязных гондол и не менее грязных гондольеров появятся роскошные фиакры…

Признаюсь откровенно, я был несколько разочарован Венецией.

Казалось, все духи и феи зла собрались и соединились, чтобы сделать неприятным наше пребывание в Венеции.

«Италия – страна солнца, Италия – страна цветов, любви, поэзии и света!» так приветствовала некогда французская писательница Жорж Занд Италию.

Мы же, причалив к Canal Grande (большой канал), не видали солнца.

В воздухе моросило; с неба падала какая-то пронизывающая нас жидкость.

Было холодно и в номере «Victoria».

Моему спутнику нездоровилось, и я позвал слугу (факкино, faccino), который затопил камин ветками апельсинного дерева; он принес несколько веток…

Камин задымил; минуты три спустя, комната наполнилась едким и удушливым дымом; мы выражали, как могли, свое негодование; факкино (faccino) уверял нас, что все это пройдет, но «все это» не только не проходило, но продолжало увеличиваться; тогда мы, послав ему вдогонку несколько коротких, но крепких слов, которыми так богат наш великолепный русский язык, бежали из номера, и только в читальне несколько успокоили свои расходившиеся нервы.

День спустя, погода прояснилась, и мы увидали Венецию во всем блеске былой славы, во всей ее прелести увядающей красавицы.

«Адриатическая красавица» навевала на меня тихую грусть и меланхолию.

Венеция – печальна, как прощание, она – грустный символ поздних и безнадежных страстей.

(Путешествие по Юго-Западной Европе Ж. Альфреда. Путевые заметки. М., 1901. С. 66–69).

В. В – С

Имя автора не установлено. Поскольку средства от продажи книги предназначались для помощи Народному детскому саду Е. П. Калачевой, мы просмотрели обширные списки спонсоров этого предприятия, помещенные в многочисленных его отчетах (Отчет и очерк народного детского сада и приюта, устроенного Е. Калачевой. СПб., 1901; Бесплатный народный детский сад. СПб., 1902; Бесплатный народный Детский Сад и сельскохозяйственный приют. СПб., 1903 и т. д.). Единственная очевидная кандидатура – В. В. Авенариус, пожертвовавший (или пожертвовавшая) 30 рублей в 1901 году (Отчет и очерк народного детского сада и приюта, устроенного Е. Калачевой. СПб., 1901. С. 21). Среди петербургских Авенариусов человек с такими инициалами не обнаружен. Если же воспринимать «В – с» как первую и последнюю букву фамилии, то среди кандидатов появляется В. А. Вирениус (20 рублей в 1903/1904 году; см.: Отчет состоящего под августейшим покровительством Ее Императорского Величества Великой Княгини Ольги Александровны Бесплатного Народного Детского сада… СПб., 1904. С. 44).

Сергей Вавилов

Первая документированная поездка в Европу будущего выдающегося советского физика Сергея Ивановича Вавилова (1891–1951) состоялась в 1910 году, в бытность его студентом Московского университета. В дневнике зафиксированы лишь крайние точки этого путешествия (16/29 июня и 27 июля / 11 августа), см.: Сергей Иванович Вавилов. Дневники. 1909–1951. Кн. 1. 1909–1916 / Составитель и хранитель личного архива академика С. И. Вавилова В. В. Вавилова. М., 2016. С. 88, но детали его частично поддаются реконструкции по письмам, которые он отправлял с дороги своему бывшему соученику по Коммерческому училищу А. А. Темерину (в 1920‐е – мейерхольдовскому актеру и профессиональному фотографу). 9/22 июля он писал ему: «Сейчас из Равенны. Город маленький, вроде Ростова. Тишь да гладь, да Божья благодать. Божьей благодати церквей – сотни» (Березанская В. М. Неизвестный Сергей Иванович Вавилов // К истории ФИАН. Серия «Портреты». Вып. 2. Ч. 1. Сергей Иванович Вавилов. Новые штрихи к портрету. М., 2004. С. 23). 12/25 июля открытка с портретом Пия Х была отправлена из Рима («Вот тебе, Леня, папу, остригись и переходи в католики, может быть, и сам папой сделаешься. Сегодня уезжаем из Рима». – Там же. С. 24), 16/29 июля Вавилов был в Мюнхене. Судя по ретроспективным дневниковым записям этого лета, скорее всего, он побывал еще в Пизе, Неаполе и Флоренции; по крайней мере, двум последним (а также Риму) будут посвящены стихотворения, записанные им в дневнике 19–22 августа (Сергей Иванович Вавилов. Дневники. 1909–1951. Кн. 1. С. 92). Напротив, посещение Венеции он упомянет лишь два года спустя, когда вновь окажется там.

Дневник лета 1912 года, вероятно, сильно поврежден: записи о путешествии начинаются с Венеции, куда Вавилов попал 3/17 июня (в рукописи описка: июля); текст опубликован со значительными лакунами: «Внизу шумит пестрая толпа италь<янцев> <нрзб.>. Лениво-роскошные розово-белые краски Венеции глядят отовсюду. Всюду праздник и лень, какая-то вечная Пасха. Никто не спешит <нрзб.>. Жарко. Какая странная <нрзб.> Вене<ция>. Да <нрзб.> толпы „dolce far niente“. Только она <?> не только во сне. Эстетизмом жизни <?> пропитано все. Не город, а сон и сказка. Был я 2 года назад <нрзб.>, совсем все не то. <нрзб.> отелем <нрзб.> и двором». (Сергей Иванович Вавилов. Дневники. 1909–1951. Кн. 1. С. 124). Из той же записи следует, что Вавилов останавливался в отеле Bellevue, аффилированном с кафе Capello Nero (где за 10 лет до этого жил В. Я. Брюсов): «Венеция вся какой-то живой, невероятный, чудесный театр, где все управляется одним режиссером <—> оранжево-черно-зеленой Венецией. Я сижу сейчас перед раскрытым окном в Capello Nero, внизу итальянцы дают что-то вроде оперы, складно поют хором и соло, большим хором все вместе, вот венецианки, кухарки, знатные монны, веселые девицы все в черной накидке, всюду согласие и какая-то неведомая гармония. Да, дa hier liegt der Hund begraben <вот где собака зарыта – нем.>, в гармонии. Венеция – это гармония какая-то странная, нигде не повторившаяся, гармония между народом, морем, небом, искусством. Ах, как страшно, как завидно мне, русскому, при виде этой гармонии. Нет ни немецкого довольства и сытости, ни этой чудной итальянской красоты. Народ горя и печали. Для меня только спасение в эстетизме. Венеция – великое художественное произведение итальянского гения и вся в целом.

Но, Боже мой, и тут чувствуется это проклятье <в> нас. Иногда пахнет гробом. Из печального взора гондольера, из обсыпающихся палаццо иногда повеет смертью. Важно, что Венеция жива своей „жизнью“. Рим, Флоре<нция>, они и в смерти своей живут. Венеция – живая, вот что главное и несомненно» (Там же. С. 125).

Из Венеции Вавилов перебрался во Флоренцию (запись от 8 июня), 13–20 июня был в Риме, 22 июня в Неаполе, 23 июня в Помпеях; в этот же день в дневник записано обзорное итальянское стихотворение: «Как на нитке драгоценной / Ты Италия [связала] / И кораллы и алмазы / Аметисты и рубины / Рим – брильянт кристально чистый / Лунный ты опал – Фиренца / Ты рубин кроваво-гордый / О Венеция златая» etc. Около 25-го он на пароходе отплыл из Неаполя в сторону Генуи, 28-го был в Милане, откуда кружным путем отправился через Скандинавию в Россию.

Следующая итальянская поездка состоялась год спустя, причем для нее был избран беспрецедентный маршрут: из Берлина через Мюнхен и Инсбрук Вавилов добрался до Швейцарии, где почти десять дней совершал горные походы в кантонах Граубюнден, потом перешел швейцарско-итальянскую границу, оказавшись в деревушке Chiavenna. Оттуда поездом добрался до озера Комо, переночевал в Милане и уже потом отправился в Верону (добравшись до которой записывал в дневник – явно по памяти – строки Блока, посвященные Равенне). Оттуда через Виченцу и Падую Вавилов добрался до Венеции, куда прибыл вечером 4 июля: «Venezia. Опять я в этом диковинном городе парадоксов. В прошлом году она была прямо логической основой моему эстетизму. Раз есть такое место на земле, чистый эст<етизм> возможен и мне нужен. „Теперь уж я не тот“, но чудо вновь покоряет, вновь грация и лень Венеции прот<я>гивает за мною свою руку. Даже в дождь Piazza как в сказке. Какое-то заколдованное место. Роскошная, сладкая, нахальная и красивая Венеция» (Там же. С. 166–167). Следующие четыре дня были чрезвычайно насыщены экскурсионной программой, педантически законспектированной в дневнике. На 7/20 июля выпал один из главных венецианских праздников – Festa del Redentore (подробнее см. с. 138), что было отмечено особо: «Вчера, итак, золотая Венеция предстала еще в праздничном уборе „spettacolo pirotecnico“. „И пальба, и гром музыки, и эскадра на реке“. Праздновали Il Redentore, весь народ или на гондолах, или на Riva di Giudecca. Свет рефлекторов, луна, роскошные ракеты, музыка, веселый говор – это уж что-то поистине немыслимое в другом городе» (Там же. С. 169). 8/21 июля, накануне отъезда, Вавилов записывал в дневнике: «Ну, вот и прощаюсь с Венецией, она, конечно, центральный пункт моей теперешней поездки. Она символ той идеальной Италии, Италии элизиума, о которой я мечтал в продолжение целого го<да>. „Италия, мой край родной“. Венеция горит прежней роскошью, если не ярче, но мое настроение совершенно переменилось. В прошлом году я строил свой „эстетизм“, теперь я его разрушаю. Я ищу „свое“, ищу, что я могу сделать. Эстетизм – это действительно far niente, но когда я гляжу на Венецию, на творения Palladio, я знаю, что это сделано, что всякий метельщик делает и творит, я же ничего не делаю. Наука, наука – вот мое дело, бросить все и заниматься только физикой» (Там же. С. 172). Еще на один день он заехал в Венецию на обратном пути из Италии, 19/31 июля, записав, среди прочего: «<…> ходил сегодня по родной Венеции, без плана, бродил и путался нарочно; на первом же шагу нашел какую-то церковь с Тинторетто, Катеной и подозрительным Пальмой (и великолепнейшим саркофагом), сходил на Риальто, купил матери шаль, посидел полчаса под мозаичными сводами San Marco, посидел и у крылатого льва, нашел, что все знатные сеньоры с кодаками выглядят ohne Ausnahme <без исключения – нем.> дураками. Зашел и к Флориану. Венеция не то, что Флоренция, та еще живет, хотя и „город красоты печальной“. Венеция – это поразительно великолепнейшая рама от погибнувшей картины, рама, в которую вставлена жалкая копия-карикатура, да еще в миниатюре, совсем не по размерам рамы, так что проложены огромные пустые поля. Проехал вечером по каналу Canale Grande, самое гробовое впечатление, все эти отели и антикварии, засевшие в палаццо, напоминают только мышей в опустелом доме» (Там же. С. 201–202). На обратном пути в поезде было написано четверостишие: «Исчезнул сон Италии небесной / По Австрии пивной я в поезде тащусь / И до России дикой, но прелестной / Надеюсь уж во вторник я домчусь» (Там же. С. 202).

В 1914 и 1916 годах Вавилов опубликовал два прозаических итальянских травелога – «Верона» (Известия общества преподавания графических искусств. 1914. № 4/5. С. 15–24) и «Ареццо» (Известия общества преподавания графических искусств. 1916. № 4/6. С. 43–52): единственные позиции в библиографии его трудов, не относящиеся к естественным наукам. (Неочевидное периодическое издание было избрано для публикации благодаря протекции школьного учителя Вавилова, И. Е. Евсеева, оказавшего на него в юные годы значительное влияние.)

Следующая поездка состоялась почти четверть века спустя, в 1935 году, – на этот раз по традиционному маршруту, через Варшаву и Вену. Подчиненный рабочему графику, Вавилов по преимуществу пребывал во Флоренции, Риме и Милане, а в Венеции был только проездом (см.: Сергей Иванович Вавилов. Дневники. 1909–1951. Кн. 2. 1920. 1935–1951 / Составитель и хранитель личного архива академика С. И. Вавилова В. В. Вавилова. М., 2012. С. 24). К пребыванию во Флоренции относится характерный эпизод, отмеченный биографом: «Там он познакомился с известным итальянским физиком В. Ронки – директором Национального оптического института во Флоренции. Ронки был приятно удивлен, услышав свободную итальянскую речь Сергея Ивановича. Он долго не мог поверить тому, что хорошим знанием разговорного итальянского языка Вавилов обязан своим непродолжительным занятиям в Москве и пребыванию в Италии всего в течение нескольких дней еще перед мировой войной» (Лёвшин Л. В. Сергей Иванович Вавилов. 1891–1951. Изд. 2-е. М., 2003. С. 68).

По всей вероятности, Вавилов никогда не предпринимал попыток опубликовать свои стихотворения, утвердившись с годами в пренебрежительном отношении к ним. Некоторое количество писательских писем в его архиве (АРАН. Ф. 596; среди корреспондентов А. А. Ахматова, А. И. Бачинский, М. Горький, Л. Б. Модзалевский, А. А. Сурков и др.) посвящены по преимуществу бытовым вопросам. При этом вклад его в историю литературы, хотя и несколько опосредованный, весьма значителен: он был инициатором появления книжной серии «Литературные памятники» и сам придумал ей это название (см.: Лихачев Д. С. Несколько слов о С. И. Вавилове как инициаторе серии «Литературные памятники» // Сергей Иванович Вавилов. Очерки и воспоминания. Изд. 3-е. М., 1991. С. 292–293).

Константин Вагинов

Вагинов Константин Константинович (наст. фам.: Вагенгейм; 1899–1934) – поэт, прозаик. Отец – ротмистр С.-Петербургского жандармского дивизиона; мать – урожденная Баландина – дочь промышленника, наследница обширного состояния (подробный экскурс в генеалогию поэта см.: Чуковский Николай. О том, что видел. М., 2005. С. 199–202; поправки: Дмитренко А. Когда родился Вагинов? // НЛО. 2000. № 41. С. 228–230). Учился в частной гимназии Гуревича, имевшей славу «питомника полупривилегированного типа» (Маковский С. Портреты современников. М., 2000. С. 84). Сохранилось подписанное отцом 30 мая 1908 года прошение, адресованное директору гимназии: «Желая определить в число учеников Вашей гимназии моего сына Константина Вагенгейма, прошу Вашего распоряжения о том, чтобы он был подвергнут надлежащему испытанию для поступления в приг. класс или в тот класс, в который он, по своим познаниям и возрасту, может поступить; при чем сообщаю, что он до сего времени обучался дома» (ЦГА СПб. Ф. 171. Оп. 2. Ед. хр. 497. Л. 2). Из этого же комплекса документов выясняются подробности его успеваемости (экзамен 20 августа 1908 года: Закон Божий – хорошо, русский язык – хорошо, арифметика – хорошо) и точная дата смены фамилии – на волне антинемецких настроений: «ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР в 29 день Ноября 1915 года, ВСЕМИЛОСТИВЕЙШЕ соизволил мне, с семейством, именоваться по фамилии Вагиновыми» (Там же. Л. 5).

В 1913 году совершил единственное достоверно зафиксированное путешествие: «по Каспийскому и Черному морю и по Кавказу» (Писатели современной эпохи. Т. 2. С. 53–54; в основу этой заметки была положена утраченная ныне автобиография Вагинова, которая еще в конце 1970‐х годов оказалась доступна Л. Черткову; см.: Чертков Л. Поэзия Константина Вагинова // Вагинов К. Собр. стихотворений. München, 1982. С. 213). Согласно тому же источнику, «[в] гимназические годы увлекался Шекспиром, позднее Гиббоном и Бодлером, под влиянием чтения которых начал писать»; ср. в альтернативной анкете: «Начал писать в 1916 г. под влиянием „Цветов зла“ Бодлера. В детстве любил читать Овидия, Эдгара По и Гиббона» (цит. по: Кибальник С. А. Материалы К. К. Вагинова в рукописном отделе Пушкинского дома // ЕРОПД на 1991 г. СПб., 1994. С. 64). В 1917 году поступил на юридический факультет Петербургского университета. Увлечение Бодлером, отразившееся и в творчестве (ср. череду характерных текстов в тетради ювенилий: «Кокаинист», «Опифаг», «О, Бодлер! мой царственный любовник…». – Вагинов К. Стихотворения из альбома, подаренного К. М. Маньковскому. Публ. С. А. Кибальника // ЕРОПД на 1992 г. СПб., 1996. С. 185, 206–207, 205), и в биографии («Он стал кокаинистом, не мог уже без кокаина обходиться и оправдывал свое падение теорией, что опьянение не наслаждение, а метод познания». – Чуковский Николай. О том, что видел. М., 2005. С. 204), заставило его ощутимо переменить modus vivendi: «После революции стал вести бродячую жизнь, существуя на серебряные деньги из составленной им до 1917 года богатой нумизматической коллекции» (Писатели современной эпохи. Т. 2. С. 54). В конце 1917 года (по другим сведениям – в 1918‐м или – маловероятно! – в 1919‐м) был мобилизован в Красную армию; воевал на Польском фронте и за Уралом; в 1921 году вернулся в Петроград и до официальной демобилизации 1922 года работал военным писарем (см.: Никольская Т. Л. К. К. Вагинов (Канва биографии и творчества) // Четвертые Тыняновские чтения. Рига, 1988. С. 69).

Первые литературные шаги Вагинова связаны с полуэфемерным литературным кружком «Аббатство гаеров» (участники – братья В. и Б. Смиренские, К. Маньковский, К. Олимпов; участникам предписывалось носить янтарные четки на левой руке); дедикацией «Достохвальному Аббатству Гаэров посвящает свое путешествие Константин Вагинов» открывалась его дебютная книга стихов «Путешествие в хаос» (Пг., 1921), изданная под маркой другой литературной группы: «Кольца поэтов им. К. Фофанова», отчасти наследовавшей «Аббатству». С весны 1921 года он посещает свежесозданный кружок «Звучащая раковина»: «Вагинов был самым маленьким, самым худеньким, с самым слабеньким голосом, самым „не таким“, но выразительным и значительным. Сидел он далеко от мэтра, в конце длинного стола, а когда вставал и начинал читать – возникал новый мир, ни с кем и ни с чем не сравнимый и волнующий. Читал он негромко, с нечеткой из‐за болезни дикцией. Но все слушали и позволяли уводить себя в тот призрачный, пригрезившийся поэту мир. Люди сразу душевно располагались к нему, к его тихому голосу, к доброте, постоянно живущей в его глубоких, больших, карих, совершенно бархатных глазах» (Наппельбаум И. Угол отражения. СПб., 2004. С. 46–47).

К середине 1920‐х годов Вагинов – со своим демонстративным анахронизмом и внешним своеобразием – становится одним из главных действующих лиц литературного Ленинграда: «…маленький, щупленький, печальноглазый» (Борисов Л. За круглым столом прошлого. Л., 1971. С. 17), «гениальный Костя Вагинов» (из эссе С. Б. Рудакова «Город Калинин»; цит. по вступ. ст. Е. А. Тоддеса и А. Г. Меца к публ.: О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936) // ЕРОПД на 1993 г. СПб., 1997. С. 26); «маленький, невзрачный» (отзыв Адамовича в беседе с Ю. Иваском в 1970 году. – Богомолов Николай. Вокруг «Серебряного века». Статьи и материалы. М., 2010. С. 527); «маленького роста, щуплый, бледный, болезненный, с очень черными печальными глазами» (из мемуарных набросков Д. Е. Максимова, цит. по: Дмитренко А. Л. Статья Д. Е. Максимова о К. К. Вагинове: контур неосуществленного замысла // Russian studies. Vol. 3. № 2. СПб., 2000. С. 458); похожий «на человекоподобную тихую и добрую летучую мышь, если можно такую вообразить» (Там же); «яркая, своеобразная личность» (Наппельбаум И. Заметки об авторах «Звучащей раковины» (собрание А. Л. Соболева)); «[н]ебольшого роста, худой, сутулый» (Чуковский Николай. О том, что видел. М., 2005. С. 206); «гениальный поэт, вскоре умерший» (из письма Г. Иванова к В. Ф. Маркову от 7 мая 1957 года. – Тулон… Тамань… Туман (письмо Георгия Иванова Владимиру Маркову). Публ. А. Арьева // Минувшее. 19. С. 263); «очень скромный, тихий человек» (Тихонов Н. С. Из «устной книги» // Жизнь Николая Гумилева. Воспоминания современников. Л., 1991. С. 172; ср. кстати синхронный отзыв: «Костя Вагинов худеет, как воробей. Я его очень люблю. Смотрит на все спокойно. Глаза у него, как у мухи – граненые, и видит он все перевернутым под 1000 углов. Пишет сейчас мало». – Из письма Тихонова к Л. Лунцу осени 1923 года // Л. Н. Лунц. Литературное наследие. М., 2007. С. 492).

В 1926 году вышла вторая книга стихов Вагинова; обстоятельства ее издания описывала И. Наппельбаум в письме к Н. Берберовой: «Костя Вагинов много пишет, много работает, <…> много учится и читает, главным образом, старую французскую литературу. Книжка его вызвала много толков. Она взбудоражила всю литературную публику, только теперь они заметили, что это „крупное явление“ в русской литературной жизни, и заговорили о том, что надо что-то делать, чтобы ее выделить, чтобы побольше внимания вообще оказать вагиновскому творчеству. Чтобы издать эту книжку, материально сложились почти все литераторы Ленинграда и теперь гордятся ею. В Союзе писателей был устроен вечер с приветственными речами, с докладом и т. п. и в частном доме читался тоже доклад о книжке» (Берберова Н. Из петербургских воспоминаний. Три дружбы // Опыты. 1953. № 1. С. 167; имя корреспондентки скрыто за криптонимом «И»).

Единодушное признание его поэтического таланта, поддержанное авторитетом Мандельштама (см. подробный ироничный пересказ его апологий: Лукницкий П. Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. 2. 1926–1927. Париж; Москва, 1997. С. 82; ср. кстати в воспоминаниях ненадежного свидетеля о «Звучащей раковине»: «Наиболее интересен был Константин Вагинов (не без „мандельштампов“, как говорили остряки). По слухам Вагинов расстрелян». – Трубецкой Ю. Дом искусств и литературная молодежь // НРС. 1951. № 14 227. 8 апреля. С. 8) и Кузмина (от попутного «настоящий поэт зреет в К. Вагинове» (Кузмин М. Парнасские заросли // Завтра. Берлин. 1923. № 1. С. 121–122) до коллективного – записанного Юркуном – письма 1933 года в абхазский санаторий: «Целуют тебя милого и родного всем нам Михаил Алексеевич и Ольга Николаевна <Гильдебрандт-Арбенина>. Твоя судьба и твое нездоровье искренне и глубоко меня встревожили <…>. Мы все сгораем от нетерпения тебя видеть» (Юрий Юркун – Константину Вагинову // Книжное обозрение. 1995. № 24. 13 июня. С. 17)) добралось и до отдаленных – гео- и биографически – областей; ср. в рекомендациях уединенно живущего московского поэта и библиографа: «Очень и очень советую достать и прочесть К. Вагинова „Опыт соединения слов посредством ритма“. Стихи совершенно невероятные своей неожиданностью и всяческими смещениями» (письмо В. Шишова к Т. Мачтету 26 августа 1931 года // РГАЛИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 7).

Ко второй половине 1920‐х годов круг литературных союзничеств и знакомств Вагинова расширился за счет контактов с будущими обэриутами (ср. реплику Заболоцкого при баллотировке Вагинова в члены «Левого фланга»: «Лучшей кандидатуры и быть не может». – Бахтерев И. Когда мы были молодыми // Воспоминания о Заболоцком. М., 1977. С. 73; ср. запись в ежедневнике Хармса: «Сходить с Вагиновым в сумасшедший дом» (Хармс Д. Записные книжки. Дневник / Подгот. текста Ж.-Ф. Жаккара и В. Н. Сажина, вступ. ст. и примеч. В. Н. Сажина. Т. 1. СПб., 2002. С. 252)) и недолгого обучения на Высших курсах искусствознания при Институте истории искусств. Часть из новообретенных знакомых опознала себя среди героев трех вышедших между 1928 и 1931 годами романов Вагинова, насыщенных автобиографическими деталями и внятными для современников аллюзиями на здравствующих лиц (ср.: «<…> в нашей среде не было более презрительной оценки человека, чем сказать о нем: „вагиновский тип“. Такие типы умножились в поколении, шедшем нам на смену (т. е. среди людей, родившихся примерно между 1903 и 1908 годами), но быстро исчезли в 30‐х годах <…>» (Горнунг Б. Поход времени. Статьи и эссе. М., 2001. С. 335).

Итальянские мотивы устойчиво фиксируются в текстах никогда не выезжавшего из России Вагинова, начиная с первых стихотворных опытов («У милых ног венецианских статуй. Проплакать ночь, проплакать до утра / И выйти на Неву в туман, туман косматый, / Где ветер ржет, и бьет, и скачет у костра») – и до инкорпорированных в текст романа «Козлиная песнь» стихов «неизвестного поэта», одно из которых открывается декларацией: «Нам в юности Флоренция сияла». Наиболее обширный венецианский эпизод – изобличающий глубокое знакомство с предметом, – монолог героини незаконченного романа «Гарпагониада»:

«– Венеция мрачна, – говорит она, – лодки, эти гондольеры все в черном. У них маленькие фигаро – куртки, маленькие круглые суконные шляпы. На меня это ужасно действовало. Все черное, все – вода и дома на четверть в воде стоят и все внизу мохом покрыто. Мы приехали в город. Все узенькие улицы, на рынке воняет ужасно сыром, лошадей мы не видели совсем. В соборе святого Марка внутри очень темно, конечно наши мужья пошли осматривать – где инквизиция, – говорит она, задыхаясь, – через мост, кто прошел – к смертной казни назначен. Они пошли осматривать инструменты. Вечером на площади святого Марка поют и кушают и оркестр играет, но все довольно молча. Все в городе тихо, серьезно. О, эта церковь святого Марка, очень большая, вроде нашего Казанского собора. Тишина, неуютно очень в церкви самой» (Вагинов К. Гарпагониада. Ann Arbor, 1983. С. 38).

В последние годы страдал от тяжелой формы туберкулеза, усугубленной жизнью в сырой квартире и неправильным лечением; эта болезнь стала причиной смерти, последовавшей в апреле 1934 года.

Сергей Васильев

Васильев Сергей Александрович (1911–1975) – поэт, сатирик, публицист. Родился в г. Кургане, в 1927 году перебрался в Москву; изучал актерское ремесло и историю искусств в Центральном доме искусств им. Поленова. В поздних автобиографиях упоминал, что среди испробованных им в конце 20‐х годов профессий – «санитар, истопник, рабочий, актер мюзик-холла» (Денисова И. Нет мне покоя. Поэзия Сергея Васильева. М., 1976. С. 9). Работая в мюзик-холле и на радио, дебютировал в печати чередой стихотворных агиток в московской прессе. В марте 1929 года отправил подборку стихотворений Горькому в Сорренто (см.: Самое начало: Письма Сергея Васильева к Максиму Горькому. Сост., подгот. текста и коммент. Ф. Н. Пицкель // ЛО. 1986. № 11. С. 106–108; см. также: Васильев С. Зарубки на память. М., 1975. С. 9–12), снискав его одобрение и заручившись протекцией. Между 1933 и 1940 годами Васильев выпускает шесть книг стихов, специализируясь в духе времени на неутонченной политической сатире и грубоватой лирике (ср. в более поздней характеристике: «эпически веский, публицистически острый и лирически нежный». – Доризо Н. Творчество Сергея Васильева // Москва. 1961. № 6. С. 209). Знакомство с А. Фадеевым (в позднем изложении – Васильев «забрел» в редактируемую тем «Красную новь» «„на счастье“, с тетрадкой стихов за пазухой». – Васильев С. Встречи с Фадеевым // Октябрь. 1962. № 12. С. 151) укрепило его положение среди начинающих писателей и предопределило блестящую будущность. (Позже сопоставимо плодотворной окажется дружба с Шолоховым; ср.: «Обращаюсь к тебе, как к другу, не только по перу, но и по душе с большой просьбой: тебе, наверное, известно, как тяжело и неуютно живет С. Васильев. Помоги ему с квартирным устройством. Сделаешь большое и полезное дело». – Письмо Шолохова к Федину 9 декабря 1959 года. – Майборода Н. Неизвестные письма М. А. Шолохова // Дон. 2005. № 5. С. 108–109.)

Осенью 1939 года «вместе с Александром Безыменским пошел трудиться фельетонистом на Первый государственный подшипниковый завод» (Там же. С. 152–153); в войну был в ополчении, потом работал армейским корреспондентом газет «Боевые товарищи» и «Уничтожим врага»; в 1943 году отправился в творческую командировку на Урал.

Сформулированное позже творческое кредо («В открытый мир высокой прямоты / Лежит моя дорога из райкома». – Огонек. 1954. № 16. 18 апреля. С. 4) определило и биографию, и поэтику Васильева. Педалированная сервильность, выражавшаяся в стремлении предугадать социальный заказ, несколько раз ставила его в двусмысленное положение; в частности, постановление ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“ В. И. Мурадели 10 февраля 1948 года» имело среди прочих целей и кантату Н. Мясковского «Кремль ночью» на слова Васильева: доля мистики в ночном диалоге Сталина и старухи-Истории показалась цензуре чрезмерной. Второй подобный случай произошел с антисемитской сатирой «Без кого на Руси жить хорошо»: приуроченная к намечающемуся вектору государственной политики, она не была напечатана и до новейшего времени распространялась в списках (первая публикация – «по оригиналу из архива»: Наш современник. 1999. № 3. С. 252–253); ср.: «Сергей Васильев был из первых доброхотов, кто сорвался с места по обоим сигналам „Правды“: январскому „ату!“ против безродных в критике театральной и по февральскому „ату!“ против таковых же в критике поэтической. Антигероев для своей поэмы ему не нужно было выискивать самому: они поименно перечислялись „Правдой“. От него лишь требовалось изобретательно порезвиться над ними» (Данин Д. Бремя стыда. М., 1996. С. 308; здесь же его портрет: «Долговязый, преступнолицый – со вмятиной на переносице и алчно-красивыми глазами – он умел угрожающе нависать над собеседником». – Там же. С. 299; ср.: «мрачный, квадратнолицый, руки до колен, газетный поэт Сергей Васильев» (Свирский Г. Герои расстрельных лет. – Цит. по: Громова Н. Распад. Судьба советского критика: 40–50‐е годы. М., 2009. С. 269)). Умер в Москве 2 июля 1975 года.

С конца 1950‐х годов Васильев регулярно выступает с гневными и сатирическими травелогами: сочетание языкового барьера («Когда по-аглицки ни бум-бум / какое уж тут общенье». – Васильев С. На стрежне. Стихотворения 1958–1969. М., 1969. С. 104) с классовым подходом («стихи о загранице Сергея Васильева – это, прежде всего, испытание гражданственной правдой, искренним пафосом». – Цыбин Вл. Сергей Васильев. М., 1972. С. 91) создавало герметическую комбинацию, позволившую объехать большую часть Европы, накапливая и излагая сходные впечатления («Острый глаз, веселый ум сатирика, темперамент задиры, лукавство и неистощимое жизнелюбие особенно помогают С. Васильеву в его заграничных поездках. Слегка оглушенный „ливнями ладоней“ на Дне поэзии в Софии, хохочущий в ледяной купели у осенней Варны, плачущий в Варшаве на похоронах Владислава Броневского, поэт полной мерой веселится в Венеции, слушая, как гондольер поет „страданье“, шокирует чопорных толстосумов». – Денисова И. И все – за Советскую власть! // Октябрь. 1967. № 4. С. 210–211). Маргиналии под рифмованными путевыми заметками (Васильев С. Заграница. Стихи. М., 1965) позволяют установить хронологию этих перемещений: 1958 – Вена («Мало мне цветов в петлицах, / ясных глаз, улыбок мало, / мало радости на лицах / из рабочего квартала»); 1961 – Варшава; 1962 – Рим, Венеция, Флоренция, Париж; 1963 – Прага, Братислава; 1964 – Вюнсдорф, Дрезден, Берлин, Варна, София; 1966 – Америка (см. предварительный очерк наблюдений: «Вот она, Америка» // Книжное обозрение. 1968. № 11. 9 марта. С. 10). В книге, посвященной последней поездке, помимо других впечатляющих подробностей («По утверждению полиции в городе наличествует свыше 50 тысяч проституток и около 100 тысяч профессиональных гомосексуалистов»; «Тут строгой юности вдогон / спешит пошляк поган, / и порнографии вагон / в обмен на чистоган») содержится рассказ о встрече с Г. П. Струве («Подумаешь, Струве! Он не сможет оскорбить моего советского достоинства, пусть только попробует») и критическая ревизия его даров (среди прочего – собрания сочинений Мандельштама и Заболоцкого): «Как и следовало ожидать, каждая из книжек была набита антисоветчиной. Я уж не говорю о бездарной мазне Абрама Терца, но и тексты хороших советских поэтов буквально увязали в „научных“ вонючих комментариях составителей и редакторов, „знатоков“ современной русской литературы – двух злобных белогвардейцев – Глеба Струве и некоего Бориса Филиппова» (Васильев С. Одиночество на миру. М., 1969; страницы не пагинированы). Сам Струве, ознакомившись с отчетом о поездке, писал «некоему» Б. Филиппову 5 февраля 1967 года: «Статья в „Октябре“, о которой Вы пишете, это, очевидно, рассказ Сергея Васильева об его американских впечатлениях. Я с ним разговаривал часа полтора-два, преподнес ему нашего Мандельштама и „Фантастические повести“ Терца (он принял и то и другое с явной радостью; я ему ничего не навязывал, спросил его, хочет ли он взять эти издания). Половина того, что он пишет о разговоре со мной, вранье. И в разговоре он тоже врал. Я бы мог его изобличить, но не стоит. Репутация у него там плохая» (Beinecke Rare Book and Manuscript Library. GEN MSS 334. Box 9. Folder 250).

Венецианские наблюдения Васильева датированы осенью 1962 года: делегация из 19 советских писателей (С. Бабаевский, Р. Бершадский, Б. Бялик, С. Васильев, А. Воинов, М. Ганина, В. Герасимова, В. Ковалевский, Ю. Корольков, А. Кривицкий, Г. Лезгинцев, Л. Ленч, С. Машинский, И. Нович, П. Сажин, Т. Семушкин, К. Симонов, В. Сытин, Я. Хелемский), отправляясь в туристическую поездку по Франции и Италии, сговорились разыграть дни путешествия по жребию и каждому написать об одном из них (см. отчет об итальянском этапе: Девятнадцать авторов. День приезда, день отъезда – один день. Путевой очерк // Знамя. 1963. № 8. С. 164–192; № 9. С. 151–177). Васильеву выпала уже известная ему Вена («Хищный бог наживы, идол торгашества обогащает одних, топчет других» etc); Венецию же описывал Я. Хелемский, благодаря чему известны некоторые подробности: ехали в поезде Москва – Рим, но с остановкой в Австрии, пересекали польскую, чешскую, австрийскую, итальянскую границы; в Венеции жили в отеле «Принчипе» (Principe), катались на гондоле, разговаривали с американским туристом, сочувствовали аборигенам («в зловонных дворах и на крохотных площадях почти нет зелени»); дальнейший маршрут: во Флоренцию автобусом через Падую и Болонью, потом Рим, оттуда самолетом в Париж (см. также с. 179–180).

Венецианское стихотворение Васильева – одно из самых популярных и цитируемых в его наследии: «Да и как о Венеции не петь? Это каждому поэту понятно. В музыкально-смысловых повторах нагнетается шуточное восхищение, но вместе усиливается усмешливая нотка, обнаруживая собранную настороженность перед лицом иноземных чудес» (Денисова И. Нет мне покоя. Поэзия Сергея Васильева. М., 1976. С. 188); «„Гондольер поет страданье“ – веселое, размашистое, по-васильевски озорное повествование о том, как советский поэт в Венеции услышал из уст гондольера русскую частушку. Оказывается, гондольер „в России был в плену…“ и с тех пор сохранил и симпатию и уважение к советским людям. <…> На общем „фоне“ трудовых венецианцев смешно выглядят спесивые фигуры двух американских тузов, готовых „купить всю Венецию вместе с потрохами“. Саркастически-броско изображены „монахи-тугодумы“, похожие на „пустотелые бутыли из-под кислого вина“. Сатира и лирика в этом стихотворении дают великолепный сплав» (Павлов Б. Сатира и лирика // Молодая гвардия. 1967. № 2. С. 301–302); «Из стихотворений Сергея Васильева, опубликованных в последнее время, особенно привлекает внимание „Гондольер поет страданье“, написанное по заграничным впечатлениям поэта. Есть два подхода, одинаково закономерные, к зарубежному материалу. Один состоит, так сказать, в расшифровке национального характера, во вживании в чужой образ мыслей и чувств. Другой обнаруживается в сравнении и сличении чужой непохожести со знакомыми жизненными категориями. У Сергея Васильева именно такой подход к материалу, и Венеция раскрывается в неожиданных и точных сопоставлениях с нашим привычным бытом. В стихах есть та социальная заостренность, которая иногда напрочь отсутствует в туристских зарисовках некоторых наших поэтов» (Наровчатов С. Пафос гражданственности в нашей поэзии // Коммунист. 1965. № 11. С. 75) и мн. др.

Владимир Вейдле

Первое путешествие Владимира Васильевича Вейдле (1895–1979) в Италию состоялось весной 1912 года, между окончанием училища при Реформатских церквах и поступлением на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета. Эта трехмесячная поездка, воспоминания о которой предуведомительно озаглавлены «Сто дней счастья» (Диаспора. Т. II. Новые материалы. СПб., 2001. С. 46–95 (публ. И. Доронченкова)), оказалась центральным эпизодом его биографии. Путешествие, которое должно было стать вознаграждением за успешное окончание училища, планировалось загодя: «О поездке еще до Рождества был разговор; я жил в радостном ожидании Италии. Поеду, сказано было, в марте, с матерью моей и приятелем Шурой <А. А. Куренковым>, который конкурсный экзамен для поступления в Технологический Институт отложит на следующую осень. Туда поедем через Вену; назад через Мюнхен, Дрезден и Берлин; все эти, все главные музеи Италии увидим» (Вейдле В. Зимнее солнце. Вашингтон, 1976. С. 189). В середине марта Вейдле со своей приемной матерью и школьным товарищем выехали из Санкт-Петербурга в Вену, где будущий мемуарист заболел ангиной и провел три дня в постели, лечась лимонным мороженым по совету австрийского доктора. Оттуда поездом они отправились в Неаполь, где прожили неделю (с экскурсиями на Капри и в Салерно); затем месяц пробыли в Риме; потом медленно, с остановками в Орвьето, Перудже и Ассизи, перебрались во Флоренцию, откуда ездили в Пизу и Сиену. Следующим пунктом была Венеция.

«Мы дивились. Мы всему дивились – с той минуты, как в гондолу сели у вокзала и вдоль всех дворцов поплыли, проплыли, к Славянской набережной подплывая, к нашей и поныне невредимой гостинице „Метрополь“. Так дивились всему, точно и не знали, что Венеция не на земле, а на воде. <…> Я глядел во все глаза и даже ноздри раздувал. Внюхивался в новый воздух, вглядывался в новые цвета неба, воды и всего кругом, каждому дворцу дивился, имени его в красной книжке даже не ища. Тут я вообще еще больше не мог прийти в себя, чем во Флоренции и Риме, пожалуй, до конца так немножко и остался не в себе; всего две недели мы здесь и пробыли. Как все странно и в этой странности как раз прекрасно. Даже неполная итальянскость всего этого, которую я тотчас смутно ощутил, сразу меня пленила, но и сразу заинтересовала. Тут уж надо все высмотреть, во все закоулки заглянуть» (Диаспора. Т. II. Новые материалы. СПб., 2001. С. 80–81).

Впечатления этой двухнедельной поездки многократно будут припоминаться Вейдле в его многочисленных путевых очерках: «Лето, самый разгар купанья и отпусков, а я опять в Венеции. Породнился с ней, возвращаюсь сюда, как домой, года не могу пропустить, вот уже сколько лет. А началась любовь, Боже мой: 1912. Как это, в сущности, нелепо! <…> Что же я тут делаю? Почему выношу и жару, и сирокко, и форестьерскую эту толчею, и трескотню моторных лодок, успешно соперничающую на Большом Канале с автомобильным ревом прочих городов? Влюбился, втюрился, а объяснить во что едва ли сумею, и уж вкратце не сумею никак…»; «Боже мой: 1912. Только что отстроили рухнувшую за десять лет до того колокольню св. Марка, и каждый вечер праздновали восстановление ее иллюминацией всей площади. Все окна и аркады Прокураций окаймлены были ярко горевшими электрическими лампочками. Бальный зал! Не придумаешь такого, не было такого нигде на свете» (Вейдле В. Венеция 1968. I // НРС. 1969. № 20 416. 2 марта. С. 2). «Славянская набережная, дом № 4149 – таков был мой первый адрес в Венеции. Временный, конечно; краткосрочный: дней восемнадцать я там прожил. Так что проще было сказать: гостиница „Метрополь“ („вторая категория, сорок комнат, вид на бассейн Св. Марка“), да номер такой забавный – Бродвей да и только; в Венеции они даются не по улицам, а по сестьерам; город разделен на шесть „концов“, как псковитяне сказали бы некогда у нас. Нынче же я останавливаюсь, который уж год, в номере 2185-ом»; «Калле дель Пьета, после мостика, загнет под прямым углом и выйдет на набережную между церковью того же имени и домом гостиницы той, кубическим, тяжеловесным, не старинным и не новым… Еще бы не новым, когда я там жил семнадцати лет отроду, с моей матерью, которой давно нет на свете и школьным товарищем Шурой, на год меня старше. О нем ничего не знаю вот уже сорок с лишним лет. Дом не изменился. <…> По утрам, с неподдельным восторгом, осматривали мы Венецию; купаться ездили к концу дня. Случилось, вынырнул после гимнастики, а трапеция, которую раскачал я, спрыгнув, концом своей круглой палки угодила мне прямо в висок. Почти ощущаю, в памяти, удар. Будь я не в воде, я бы упал; будь он чуть сильней или метче, я бы только раз побывал в Венеции» (Вейдле В. Венеция 1968. III // НРС. 1969. № 20 481. 6 апреля. С. 2; Славянская набережная – Riva degli Schiavoni; Metropole Hotel Venezia расположен по тому же адресу (4149), но за сто лет сменил категорию, став пятизвездочным; по адресу Riva degli Schiavoni, 2185 действовал Pensione Conte (см., напр.: Venice and its environs. New-York; Toronto; London. 1964. P. 75 (Nagel Travel Guide Series)), в котором и останавливался Вейдле; сейчас по этому адресу находится ресторан San Giorgio).

Из Венеции путешественники поехали в Милан, оттуда в Цюрих и дальше – через Мюнхен и Берлин – в Петербург. В следующий раз в Италии Вейдле оказался 20 лет спустя, приехав туда из Парижа в самом конце 1932 года: «В Италии изменилось многое, она одна из европейских стран, всего сильнее изменившихся за последние годы. Однако, и неизменного в ней еще больше, может быть, чем в других европейских странах. Человеку, не исключительно практически настроенному, увидевшему ее, или – так лучше будет сказать, – повидавшемуся с ней вновь после многолетней разлуки, – не сразу захочется регистрировать новшества и перемены: он погружается в забытое, мгновенно становящееся знакомым, и по-новому его радует и потрясает именно то, что он всего глубже узнает» (Вейдле В. В Италии // Последние новости. 1933. № 4316. 15 января. C. 5; мы не можем полностью исключить возможность недокументированных поездок между 1924 и 1932 годами). По серии очерков, печатавшихся в «Последних новостях» в 1933 году, восстанавливаются лишь общие контуры маршрута: вероятно, он включал в себя Турин, Милан и Рим – но манера изложения автора, в этот момент больше склонного к кросскультурным обобщениям, а не к классическим путевым заметкам, не позволяет судить об этом с уверенностью. Цикл статей, включающий в себя обзоры музеев (Вейдле В. Хранилища (из итальянских впечатлений) // Последние новости. 1933. № 4337. 5 февраля. С. 5) и рецензию на сборник переводов (Вейдле В. Итальянская антология русской поэзии // ПН. 1933. № 4488. 6 июля. С. 3), завершается сентенцией, чрезвычайно характерной для взглядов Вейдле 30‐х годов: «Итальянский пейзаж подготовляет к восприятию итальянского города точно так же, как он предопределил в веках его постепенно складывающийся облик. Несмотря на все разнообразие итальянской природы, в ней повсюду преобладают те простые и величественные формы, что встречаются снова в гражданской и церковной архитектуре, все равно одиннадцатого или семнадцатого века, и придают какой-то триумфальный вид не только столицам и большим городам, но и любому заштатному городишке» (Вейдле В. Вечная Италия // Последние новости. 1933. № 4577. 3 октября. С. 4).

Следующий подступ к итальянской теме состоялся в середине 1960‐х годов. Подробности предшествующей ему поездки (или серии поездок) неизвестны (но, впрочем, ср. в письме Ю. Иваска к Г. Струве от 18 июня 1965 года: «Вейдле сейчас в Венеции» (АГИ)); сохранились письма, написанные Вейдле из Лукки 6 мая 1966 года (где среди прочего сказано: «Лукка – очень поэтичное место, оттого я тут так и разговорился о делах». – Письмо к И. Чиннову // Письма запрещенных людей. С. 180) и из Венеции в сентябре того же года («Прелесть, благость и старость этого места вновь и вновь подогревают во мне мысль, что искусство и религия неразрывны, а эстетика – Бог с ней совсем!» – Открытка А. Небольсину. – Соколов М. Н. «Неэстетическая теория искусства» Владимира Вельде // Культурное наследие российской эмиграции. 1917–1940. Книга вторая. М., 1994. С. 296; ср. замечание комментатора: «Может показаться, что открытка послана из больницы»). Вероятно, по итогам этих поездок написаны очерки о Равенне (НЖ. 1966. № 83. С. 48–64), Урбино (НЖ. 1966. № 84. С. 58–65), Анконе, Пезаро и Римини (Вейдле В. Три адриатических города // НЖ. 1967. № 89. С. 24–32). Все они по жанру ближе к импрессионистическому искусствоведению, нежели к мемуарам, хотя и сохраняют рудименты путевых заметок («Теперь, вспомнив все это, мы войдем с особым чувством во дворец, о котором Кастильоне сказал, что это целый город в образе дворца». – НЖ. 1966. № 84. С. 63). В том же 1966 году Вейдле печатает массивное эссе «Похвала Венеции», где собственная личность автора еще более нивелирована: «Когда из атриума по ступенькам вы подыметесь и войдете в храм, первое, что вы скажете, будет: Византия победила» (Вейдле В. Похвала Венеции // Мосты. 1966. № 12. С. 134; ср., кстати, отзыв другого автора настоящей антологии: «Я в восторге от Похвалы Венеции Вейдле. Говорю не потому, что меня там могло „подкупить“ упоминание обо мне…». – Недатированное письмо Ю. Иваска к Г. Струве (АГИ)).

В этой же стилистике выдержана книга о Риме, которая, судя по титулатуре, должна была открывать целую серию итальянских очерков; ей было предпослано краткое предисловие, помеченное «июль 1966. Париж»:

«Удивительные есть города… Крутые – взлет и провал: Эдинбург, Рио. Полноводные, волшебные: Венеция, старый Амстердам, Петербург. Есть мечами рассеченный шлем за оврагом: Толедо. Есть ранняя обедня в Notre Dame для того, кто, за ночь глаз не сомкнув, спустится к ней с трущобных монмартрских высот. И навек пронзившая душу прелесть Флоренции, когда глядишь вновь и вновь, поднявшись к Сан-Миниато, на ее черепичные крыши, на знакомые до боли изгибы реки и очертания холмов. Но нет нигде ничего, что могло бы Рим заменить, что утолить бы могло вечную жажду Рима.

Начинаю с поклона ему, – поклона и просьбы о прощении. У него прощенья прошу и у тех, кто ради него листки эти вздумает читать. Как мало их, этих листков! И сказанное – как оно скудно! Это не Рим, это облики Рима. Семь. Только семь. И не облики: отблески обликов» (Вейдле В. Рим. Из бесед о городах Италии. Париж, 1967. С. 2).

Весной следующего года Вейдле начинает серию венецианских очерков, написанных в значительно перемененной тональности: здесь мемуарный элемент не только делается вновь заметным, но и служит центральной пружиной повествования; ср. начало первого из них: «Утром, пока не заиграет музыка, люблю посидеть у Флориана» (Вейдле В. Венеция 1968. I // НРС. 1969. № 20 416. 2 марта. С. 2; следующие: глава II // № 20 474. 30 марта. С. 2; глава III // № 20 481. 6 апреля. С. 2; глава IV // № 20 502. 27 апреля. С. 2; глава V // № 20 509. 4 мая. С. 2; глава VI // № 20 523. 18 мая. С. 2).

Опробованный на венецианском материале жанр оказывается исключительно жизнеспособным – и в ближайшие три года (с перерывами) в парижской «Русской мысли» печатается беспрецедентный по объему итальянский цикл Вейдле под общим названием «Города, городки…»: 1. Флорентийское вступление // 1968. № 2715. 5 декабря. С. 4–5; 2. Пиза. Окончание // 1968. № 2716. 12 декабря. С. 4–5; 3. Лукка // № 2722. 23 января. С. 2–3; 4. Сан-Джиминьяно и Вольтерра // № 2724. 6 февраля. С. 2–3; 5. Пиенца и Монтепульчиано // № 2730. 20 марта С. 2–3; 6. Ареццо // 1969. № 2736. 1 мая. С. 2–3; 7. Ангиари, Монтерки, Сансеполькро // 1969. № 2743. 12 июня. С. 4–5; 8. Губбио // 1969. № 2750. 7 августа. С. 2–3; 9. Сполето // 1969. № 2762. 30 октября. С. 4–5; 10. Долина Клитумна и Треви // 1969. № 2769. 18 декабря. С. 4–5; 11. Фолиньо. Монтефалько. Спелло. Беванья // 1970. № 2773. 15 января. С. 4; 12. Падуя // 1970. № 2784. 2 апреля. С. 4–5; 13. Сиена. I: Битва при Монатперти // 1970. № 2792. 28 мая. С. 6–7; 13. <Надо: 14> Сиена. II: Город Мадонны // 1970. № 2795. 18 июня. С. 4–5; 15. Сиена. III: Цветение Сиены (Дуччио) // № 2808. 17 сентября. C. 4–5; 16. Сиена. IV: Цветение Сиены (после Дуччио) // № 2810. 1 октября. С. 4–5; 17. Сиена. V: После чумы // № 2812. 15 октября. С. 4–5; 18. Сиена. VI: Век святого Бернардина // № 2822. 24 декабря. С. 4–5; 19. Сиена. VII: Старина и новизна // 1971. № 2833. 11 марта. С. 4–5; 20. Сиена. VIII: Спящая красавица // 1971. № 2845. 3 июня. С. 4–5.

В переписке Вейдле 1970‐х годов неоднократно встречаются упоминания о поездках в Испанию (см., напр., его письма к И. Чиннову: Письма запрещенных людей. С. 186–187); итальянские же его маршруты, если они и существовали, остались нам неизвестными. Ср., впрочем, замечание в одном из венецианских очерков:

«Кампо Сан Вио. Скамейка. Никого. В Венеции сидят за столиками кофеен, а не на скамейках; мало где они и есть. Но это тихое кампо, по дороге от Salute к Академии, другим не в пример. Кофейни тут нет. Есть булочная, налево в углу у входа, да газетный киоск, не доходя мостика, который надо перейти, если идешь в Академию. Мостик перекинут через рио ди Сан Вио. Недлинное рио доходит до Заттерре (набережной против Джудекки), а направо впадает в Большой Канал, тут же сразу, где кончается и эта маленькая площадь. Когда вы будете проезжать мимо на вапоретто, вы увидите ее, пустенькую такую и без затей, три или четыре тщедушных ее деревца и две скамейки, а на одной из них, пожалуй, и меня, читающего газету» (НРС. 1969. № 20 474. 30 марта. С. 2).

Мансур Векилов

Векилов Мансур Фахри оглы (1939–2008) – поэт, переводчик. Потомок древнего кавказского рода (ряд мемуаристов упоминает о хранившейся в его собрании жалованной грамоте Александра I; среди предков – Е. Е. Векилова, корреспондентка Толстого; см.: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 79. Письма. 1909 (январь – июнь). М., 1955. С. 118–120); внук и сын врачей. Родился в Баку; семья перебралась в Москву благодаря работе отца в аппарате министра здравоохранения СССР. «В одиннадцатилетнем возрасте Мансур написал свое первое стихотворение – это случилось в московской больнице (тогда семья жила в Москве, и он учился в тамошней школе), где он залечивал раны после неудачного прыжка с крыши стоявшего по соседству со школой сарая» (Касумова Е. Из рода газахских агаларов // Азербайджанские известия. 2008. № 39. 1 марта. С. 3). В 1952 году Векиловы вернулись в Баку – по некоторым сведениям, из‐за опасений, связанных с «делом врачей».

Векилов учился на филологическом факультете Азгосуниверситета (ср. замечание однокурсницы: «Он был тогда жутко знаменит: его стихи выходили в республиканской прессе, он был самым красивым на факультете – мечтой „филологических девиц“. С ним было весело, он классно читал стихи, особенно любимого Маяковского». – Исмайлова Н. Ода Поэту // Я утонул в двадцатом веке… Баку, 2011. С. 154–155); после окончания университета работал в газете «Молодежь Азербайджана», где были напечатаны его первые стихи. С 1958 года Векилов публикуется в главном республиканском журнале «Литературный Азербайджан», с которым будет связана вся его биография (за вычетом периода обучения на Высших сценарных курсах в Москве): с 1963 года он принимает на себя должность литературного сотрудника, впоследствии становится ответственным секретарем, заместителем главного редактора и – с 1991 года – главным редактором журнала.

Первая книга («Стихи») вышла в Баку в 1965 году; существовал ли биографический субстрат у вошедших туда травелогов (исключительно итальянских: «Помпея», «В Колизее» и др.), выяснить не удалось, но творчески их появление оправдано авторской позицией: многоязычный с детства, Векилов стремился способствовать взаимной диффузии азербайджанской и мировой культуры. Отчасти это проявилось в изобилии переводов современных авторов с азербайджанского на русский; отчасти – в череде дедикаций классикам и современникам: Векилов М. Е. Евтушенко («Я улетаю далеко…») // Молодежь Азербайджана. 1963. № 1. 1 января. С. 3; Векилов М. Есенин в «Бакрабочем» («Как хорошо, когда у поэта…») // Литературный Азербайджан. 1975. № 12. С. 74; Векилов М. Есенин в Баку («Полсотни лет…») // Бакинский рабочий. 1974. № 238. 10 октября. С. 4.

Между 1975 и 2006 годами Векилов издал еще семь книг стихов; последний сборник («Море мое») включает тексты на азербайджанском, английском, французском и немецком языках.

Дмитрий Вергун

Вергун Дмитрий Николаевич (1871–1951) – славяновед, библиограф, публицист, «карпато-русский деятель» (Новая русская книга. 1921. № 3. С. 29). Уроженец Галиции; «учился сначала в польском начальном городском училище в Городке близ Львова, прошел потом немецкую гимназию во Львове и сначала польский, потом немецкий университеты, во Львове и в Вене. Грамматические правила общерусского литературного языка Д. Н. Вергуну пришлось усваивать по немецким учебникам, так как других тогда (в 80‐х годах) во Львове, а может быть, и во всей Галиции, нельзя было достать» (От издателей // Вергун Д. Червоно-русские отзвуки. Львов, 1901. С. 3–4). Преподавал славяноведение в Венском университете, издавал журнал «Славянский век» (на русском языке), где помимо публицистических работ (в незначительном количестве перечислены: Лаптева Л. П. Вергун Дмитрий Николаевич // Славяноведение в дореволюционной России. Биобиблиографический словарь. М., 1979. С. 99; см. также его автобиблиографию: РГИА. Ф. 909. Оп. 1. Ед. хр. 1) печатал лирические стихи, содержащие, в частности, не дублируемую другими источниками биографическую информацию, напр.: «Передумал-то я много, / Только мало написал, / и за это, слава Богу, / я в тюрьме уж побывал» (Вергун Д. Червоно-русские отзвуки. Львов, 1901. С. 143). В этом же журнале напечатал, по всей вероятности, самостоятельно сочиненную цитату из Ницше с апологетическим отзывом о Достоевском, широко разошедшуюся по специальной литературе (см. разоблачение: Достоевский в Германии (1846–1921). Обзор В. В. Дудкина и К. М. Азадовского // ЛН. Т. 86. М., 1973. С. 681).

В начале ХX века Вергун, до этого посещавший российскую столицу эпизодически («Д. Н. Вергун бывал и в России, даже 4 раза, но всегда на очень короткие сроки. Первый раз в 1895 году, чтобы в Петербургской Публичной Библиотеке написать свою докторскую диссертацию о Мелетии Смотрицком» (От издателей // Вергун Д. Червоно-русские отзвуки. Львов, 1901. С. 4–5), переселился в Санкт-Петербург. В 1908 году работал в газете «Новое время» (см. его недавно разысканные воспоминания об А. С. Суворине: Телохранитель России. А. С. Суворин в воспоминаниях современников. Воронеж, 2001. С. 229–233); не порывал с нею связи и позже, печатая антизападный памфлет «Что такое Галиция» (Пг., 1915) в типографии журнала «Лукоморье», идейно и родственно связанного с «Новым временем»; публиковался и в одноименном журнале (Вергун Д. Карпатская Лавра // Лукоморье. 1915. № 8. С. 13–14). Был профессором Московского и, по некоторым сведениям, Петербургского университетов. Переводил с русского на украинский (см.: Росiйска лiтература в украiнських перекладах… Киев, 1963 (ук.)); вел активную благотворительную и организационную деятельность в славянских национальных обществах.

С 1919 года в эмиграции – с эпизодическими остановками в Риге (см.: Абызов Ю. А издавалось это в Риге. М., 2006. С. 27), Париже (Российское зарубежье во Франции. Т. 1. С. 266), визитами в Америку (первый – в декабре 1920 года: UK Incoming Passenger Lists, 1878–1960 [database on-line]. Provo, UT, USA), жил преимущественно в Праге, где в 1922–1940 (?) годах преподавал русский язык и славяноведение (см.: Лаптева Л. П. Вергун Дмитрий Николаевич // Славяноведение в дореволюционной России. Биобиблиографический словарь. М., 1979. С. 99; Русские в Праге. 1918–1928 гг. / Редактор-издатель С. П. Постников. Прага, 1928. С. 152; см. также его автобиографию, отложившуюся в архиве Союза русских писателей и журналистов в Чехословакии: РГАЛИ. Ф. 2474. Оп. 1. Ед. хр. 51).

С 1940 года – в Белграде, с 1945‐го – профессор университета в Хьюстоне (США). См. также некролог: Часовой. Париж; Брюссель, 1951. № 314 (11). Декабрь. С. 15.

Александр Вержбицкий

Вержбицкий Александр Ильдефонсович (1870 – после 1917) – врач, поэт. Учился в Военно-медицинской академии, которую окончил в 1894 году; еще будучи студентом, работал на ликвидации холерной эпидемии в Тамбовской губернии; позже служил лекарем в Скерневицком лазарете (Российский медицинский список, изданный медицинским департаментом Министерства внутренних дел на 1900 год. СПб., 1900. С. 51). Специализировался на венерических болезнях, два года вел прием в сифилидологической клинике профессора Т. П. Павлова. В 1900 году был командирован в 21‐й полевой запасной госпиталь в Уссурийский край; два года спустя, вернувшись в столицу, защитил диссертацию (Вержбицкий А. И. К вопросу о патолого-анатомических изменениях при Lupus erythematosus и этиологии его. СПб., 1902; там же – краткие биографические сведения).

С начала 1900‐х годов, работая врачом Пажеского корпуса (см.: Список чинов Министерства Имераторского Двора. СПб., 1910. С. 189), печатно и изустно занимается антиалкогольной пропагандой (ср. дедикацию к одному из трудов: «Записав для печати мои беседы с народом, которые я веду уже несколько лет в городах и деревнях, я посвящаю их памяти Павла Егоровича Кеппена, человека высокой душевной красоты, вдохновителя всех моих начинаний». – Вержбицкий А. И., д-р медицины. Мои беседы с народом о пьянстве. СПб., 1911. С. 1). В 1913 году выпустил сборник стихов, скрывшись за псевдонимом (А. И. В-ий. Стихотворения. СПб.: Типография т-ва «Общественная польза». 1913; атрибутирован по экземпляру c инскриптом в собрании А. Соболева); во второй половине 1910‐х годов работал врачом Императорских театров. В войну был мобилизован; ср. его мимолетный портрет в дневнике случайного свидетеля: «Эвакуацией раненых заведует врач по венерическим болезням Вержбицкий, который только суетится и всё путает» (Врангель Н. Н., барон. Дни скорби. Дневник 1914–1915 годов / Публ., сост., коммент. А. А. Мурашева. СПб., 2001. С. 95). В 1916 году выходит его второй сборник стихов (Вержбицкий А. И. Мои песни. Книжка вторая. Рига, 1916). Последний раз в Петербургских адресных книгах он значится в 1917 году.

Cудя по пометам под стихами, в 1913 году он совершил европейское путешествие, побывав в Германии, Швейцарии и Италии.

Татьяна Вечорка

Вечорка (урожд. Ефимова; в замужестве Толстая) Татьяна Владимировна (1892–1965) – поэт. Родилась в Баку, окончила Закавказский девичий институт в Тифлисе; в 1913 году семья переехала в Петербург в надежде дать детям хорошее образование. Т. В. поступила в Академию художеств; смена ее приоритетов, произошедшая около 1914 года, зафиксирована в дневнике столичной знакомой: «У нас были сегодня семья Ефимовых, мамаша, барышня и молодой человек. Барышня в прошлом году занималась скульптурой, теперь же сделалась поэтессою и мать называет ее котенком из Лукоморья (так как она пишет в этом журнале „Лукоморье“)» (Запись 9 ноября 1914 года в дневнике Е. И. Ге // ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 437); согласно поздним воспоминаниям, «в столице Татьяну Владимировну страстно увлекла литература. Она стала писать стихи, бывать на литературных вечерах, где познакомилась с А. Блоком, В. Маяковским, М. Кузминым, А. Ахматовой» (Пирадов Б. «Над Тбилиси звенели ее стихи…» // Вечерний Тбилиси, 1977. № 189. 13 августа. С. 3).

Осенью 1917 года Ефимовы возвращаются обратно в Тифлис, где Вечорка в качестве эмиссара петроградского литературного кружка организовывает его грузинское отделение: «Кружок, который я предполагаю образовать здесь, является отделением Петроградского литературно-научного дружества. Целью кружка является развитие и поддержка (не материальная) молодых талантов; искание новых путей в области формы поэтических произведений. Работа кружка – еженедельные заседания, беседы на избранные темы, рефераты, переводы в стихах с иностранного, совместная работа в намеченной области, взаимная критика, чтение произведений членов кружка. Предполагаются публичные выступления. Более подробные сведения вы можете узнать из устава, который у меня имеется. Для того чтобы сделаться действительным членом, необходимо представить свои произведения (не менее 5 стихотворений), которые будут Вам возвращены по прочтении их исполнительным комитетом дружества» (цит. по: Никольская Т. Л. Фантастический город. М., 2000. С. 154). Получивший название «Альфа-Лира», кружок быстро сделался заметным в литературной жизни Тифлиса: к первоначальному ядру участников (знакомая еще по Петербургу С. Михайлова (Марр), Н. Васильева) присоединились новые лица: «сын известного в прошлом тбилисского журналиста и переводчика Кара-Мурза, вернувшийся с фронта в простреленной шинели, поэт, сын художника Башинджагяна Георгий, впоследствии видный ученый, работавший в Ленинграде под руководством академика Н. Я. Марра. Пришел Василий Катанян, самый молодой из членов кружка. <…> Т. В. Ефимова была человеком деятельным и энергичным. Она привлекла в „Альфу-Лиру“ новых членов. Так, однажды на Цхнетскую улицу пришли хорошо известные в Тбилиси братья Илья и Кирилл Зданевичи» (Пирадов Б. «Над Тбилиси звенели ее стихи…» // Вечерний Тбилиси, 1977. № 189. 13 августа. С. 3).

Вероятно, не без влияния последних оформилось сближение Вечорки с местной футуристической группой, запечатленное в совместных печатных изданиях (напр.: Крученых А., Вечорка Т., Хлебников В. Мир и остальное. <Баку, 1920>), объединенных выступлениях (Никольская Т. Л. Фантастический город. М., 2000. С. 157), взаимных посвящениях (А. Крученых посвятил ей стихи «Душа русская непреклонна…» (в его сб. «Цветистые торцы». Баку, 1919) и «Теплонос…» (в его сб. «Замауль III». М., 1921); сведения из комментариев С. Сухопарова в кн.: Алексей Крученых в свидетельствах современников. München, 1994. С. 230; ответное стихотворение Вечорки «Нечаянно. Жизнь А. Кручёных» («Выдернув перо…»). – Вечорка (Толстая) Т. Портреты без ретуши. М., 2007. С. 158–159)); из их же практики был заимствован способ издания ее дебютной книги «Беспомощная нежность»: она была отпечатана с литографского камня на обороте дореволюционных повесток Тифлисского окружного суда. В русле футуристических традиций было и повышенное внимание к смежным искусствам; ср. запись Вечорки в альбоме В. А. Судейкиной, посвященную художнику С. Сорину: «В снегу из ватманских экранов / Наметен мех и жемчуга / Сангвина тусклых губ – легка / Хрусталь махровых глаз – заманит» и т. д. – Боулт Д. Савелий Сорин в Крыму и Закавказье в 1917–19 годах // Евреи в культуре Русского зарубежья. Сборник статей, публикаций, мемуаров и эссе. 1919–1939 гг. Выпуск II. Иерусалим, 1993. С. 502; по предположению комментатора, запись сделана в ожидании занятий по живописи. В том же 1918 году в Тифлисе под маркой издательства «Кольчуга» вышла ее вторая (и первая – типографски изданная) книга стихов «Магнолии» (ср. в рецензии ее соседа по местной периодике: «За последнее время нам известен тип поэтессы, сузившей круг своего творчества сферой интимных женских переживаний (Анна Ахматова и ее школа). Поэтому особенно хочется приветствовать Т. Вечорку, решившую выйти из этого круга <…>» (Г. Ш<айкевич>. [Рец. на: ] Вечорка Т. Магнолии // Феникс (Тифлис). 1918. № 1. С. 18).

В 1919 году переезжает в Баку (по ее определению – «Город Мазутных Крезов». – см.: Нечаев В. Муза «41°» // Минувшее. 10. С. 164), где учится на филологическом факультете местного университета и работает в Закавказском телеграфном агентстве. Принимала участие в деятельности местного «Цеха поэтов» (см.: Городецкий С. Искусство и литература в Закавказье в 1917–1920 гг. // Книга и революция. 1920. № 2. С. 13; Из жизни русских поэтов в Закавказье // Русская книга. 1921. № 1. С. 12–13), о котором оставила выразительные воспоминания (Вечорка (Толстая) Т. Портреты без ретуши. М., 2007. С. 230–244). Здесь же вышла ее третья книга – «Соблазн афиш» (Баку, 1919), впоследствии ею дезавуированная: «Ивану Никаноровичу Розанову с удовольствием отдает свою гадкую книжку Т. Толстая. 1928 г. Москва. С удовольствием не потому, что книжка гадкая, а потому, что приятно отдавать ее в руки Ивана Никаноровича» (Библиотека русской поэзии И. Н. Розанова. Библиографическое описание. М., 1975. С. 145; ср. реакцию внимательного наблюдателя ее эволюции: «Судя по циклу „Соблазн афиш“, открывающему книжку, – можно сказать, что сбылось предсказание одного из тифлисских поэтов, и Татьяна Вечорка действительно „зафутурела“! Мы не могли узнать автора „Магнолий“, так сильно и неожиданно изменил он свой поэтический лик!» (Чачиков А. Письмо о поэзии // Наш край (Батум). 1920. № 112. 27 мая. 1920. С. 2)). К прежнему кругу знакомых (большая часть которых мигрировала в том же футуристическом направлении) добавляется ряд литературных связей в ближайшем окружении преподающего в Баку Вяч. Иванова: его дочь пишет музыку на ее стихи (вызвав ревнивое – быстро, впрочем, иссякшее – неудовольствие отца: «По поводу романса Вечорки в нем вдруг загорелась ревность: он возненавидел эти стихи и начал их высмеивать» (Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. М., 1992. С. 106), его ближайший ученик становится адресатом ее насмешливого дифирамба (Альтман М. С. Разговоры с Вячеславом Ивановым. СПб., <1995>. С. 273–274) etc. Ненадежный мемуарист зафиксировал обстановку на бакинском литературном вечере, где Вечорка читала свои стихи: «„Великолепный Вячеслав“ уже потерял свою олимпийскую осанку, Сергей Городецкий, спешно менявший вехи, шепеляво что-то бормотал. Одиноко сидел Алексей Крученых в кэпи, солдатской гимнастерке и желтых бутсах. Какой-то Борис Толстой с женой, поэтессой Татьяной Вечоркой. И еще полдесятка безликих особ. И это был „Цех“. Городецкий царил. Обращался к В. Иванову на „ты“. Панибратствовал и с остальными. Оказалось, что вечер посвящен произведениям Татьяны Вечорки. „Слово“ о творчестве Вечорки произнес Вяч. Ив. Иванов. Именно „произнес“. Там был и очень острый, но снисходительный анализ, и экскурсы в дионисийский симпозион, словом все жупелы символизма, в то время отзвучавшего. Потом читала Т. Вечорка. Нечто среднее между Ахматовой и Мариэттой Шагинян. Высказывались. Даже что-то болтнул Крученых. Потом начали читать все по очереди. Какой-то Обольянинов, еще кто-то. Потом Крученых» (Трубецкой Ю. Отраженный свет (Из литературного дневника) // НРС. 1950. 12 ноября. № 35. С. 8). Впоследствии Иванов был восприемником дочери Вечорки и снабдил ее при отъезде в Москву в 1924 году верительными грамотами (см.: Вечорка (Толстая) Т. Портреты без ретуши. М., 2007. С. 221; там же – текст его инскрипта на сборнике статей).

Московская часть биографии Вечорки складывается из журнальной работы (отдельные эпизоды которой отображены в воспоминаниях и отмечены в дневнике), фиксации остаточных рефлексий по поводу закавказской истории футуризма, учебы в Брюсовском институте. В 1927 году вышел ее последний сборник стихов (см., в частности, отзыв на него М. Зенкевича. – Нарбут В., Зенкевич М. Статьи, рецензии, письма. М., 2008. С. 167–168). В 1930–1950‐х годах работала над беллетризованными биографиями Бестужева-Марлинского, Лермонтова и Рылеева.

Николай Вильде

Вильде Николай Николаевич (вторая половина 1860‐х – 1918) – поэт, прозаик, музыкальный критик. Сын актера и драматурга Н. Е. Вильде (о нем см.: Кумпан К. А. Вильде Николай Евстафьевич // РП. Т. 1. С. 441–442), благодаря отцу сызмальства вошел в литературно-театрально-музыкальную среду; был знаком с П. Чайковским, о котором дважды печатал сюжетно совпадающие мемории (Вильде Н. Н. Из воспоминаний об авторе «Пиковой дамы» // Театральная газета. 1915. № 50. 13 декабря. С. 14–15; Вильде Н. Возобновление и воспоминание // Рампа и жизнь. 1917. № 17. С. 8); на правах «сына старого друга» говорил сомнительные экспромты престарелым актрисам («Какая странная судьба: / Когда вы молодою были, / Мужчин с ума вы не сводили, / Старухой же свели с ума!» – Цит. по: Полякова Е. Садовские. М., 1986. С. 296) etc. Дебютировав в начале 1890‐х годов несколькими комедиями, ко второй половине десятилетия сосредоточился на газетной поденщине, по преимуществу в газете «Новости дня».

В начале 1900‐х годов пробовал печататься в символистской периодике (ср. в редакционной переписке: «Материала очень много. Вильде прислал, но стихи адовы, а рассказ – „дом терпимости“. Нельзя». – Письмо З. Гиппиус к П. Перцову // РЛ. 1992. № 1. С. 141 (публикация М. М. Павловой)), но успеха не имел и, начиная с 1910‐х годов занял активную антимодернистскую позицию, последовательно осуждая эгофутуристов («Не довольно ли, господа, этих предвозвышенных благоглупостей, графоманства, пустых слов, облеченных в прописные буквы, вечного появления смерти в самом балаганном наряде, вечного порывания в какие-то бездны при неумении сказать хоть что-нибудь маленькое, но свое, земное?» – Вильде Н. Эгопоэты // Голос Москвы. 1912. № 124. 31 мая. С. 4), гастролирующего Маринетти (Вильде Н. Из размышлений «пассеиста» // Голос Москвы. 1914. 29 января. № 23. С. 5) и случайного южного соседа – М. Волошина: «Помню, как-то в Крыму, пребывание Максимильяна Волошина, подражавшего в костюме Аполлону и резвившегося в таком виде на берегу Коктебели, доставило мне несколько веселых минут и вдохновило мою музу на создание следующего четверостишия:

Наши Аполлоны

Плохи с колыбели,

Снявши панталоны,

Скачут в Коктебели.

Что, конечно, смею думать, не уступит некоторым строфам эгопоэтов» (Вильде Н. Кризис рассудка // Голос Москвы. 1913. № 40. 17 февраля. С. 4). Впрочем, несмотря на демонстративный традиционализм, одна из его пьес («Удобства жизни») предполагалась к постановке в футуристическом театре – из‐за обилия примет современности; см.: Янгиров Р. М. Смерть поэта (Вокруг фильма «Драма в кабаре футуристов № 13») // Седьмые Тыняновские чтения. Материалы для обсуждения. Рига; Москва, 1995–1996. С. 163.

Не оставляя многолетней должности постоянного критика «Голоса Москвы», Вильде регулярно печатался в «Новом времени», с которым тесно был связан еще с середины 1900‐х (ср. запись в дневнике А. Суворина 8 июня 1907 года: «Вильде просит денег 500 или 1000 руб., под свои рассказы». – Суворин А. С. Дневник. Издание второе. Лондон; Москва, 2000. С. 491; в издательстве Суворина были напечатаны две книги рассказов Вильде) и с которым до известной степени ассоциировался; ср. замечание Блока: «Такова, видно, нововременская культура. Соседство с М. Ивановыми, Кравченками и Вильде даром не проходит» (Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем. В двадцати томах. Т. 8 (1908–1916). М., 2010. С. 133). Во второй половине 1910‐х годов статьи, рецензии и заметки Вильде регулярно появляются в разнообразной театральной периодике (см. подробную библиографию его музыкальных рецензий: Бернандт Г. Б., Ямпольский И. М. Кто писал о музыке. Т. 1. М., 1971. С. 162–163).

Энергично приветствовал Февральскую революцию («Вперед, вперед, солдаты-братья, / К свободе вы открыли путь, / С народом слили вы объятья / И власть тиранам не вернуть». – Рампа и жизнь. 1917. № 10–11. С. 3) и умер год спустя.

В конце 1890‐х годов в качестве музыкального корреспондента газеты «Новости дня» Вильде был делегирован в Италию (см. его репортажи: Вильде Н. Дом отдыха // Новости дня. 1898. № 5360. 4 мая. С. 3 (помета «от нашего миланского корреспондента»); Вильде Н. Письма из Италии // Новости дня. 1900. № 5977. 14 января. С. 3 (помета «от нашего римского корреспондента»)). Отрефлектированная им позже страсть к путешествиям («Пока наш путь земной не прожит, / Червь любопытства сердцу дан. / Пришла весна, – и нас тревожит / Наш чемодан. // Мы смотрим на его наклейки: / С годами множится их счет, / И жало любопытной змейки / Вновь нас сосет» и т. д. – Вильде Н. Чемодан // Лукоморье. 1914. № 8. С. 10), вероятно, определила прихотливость его трансъевропейских маршрутов, восстанавливаемых по стихам первого сборника (СПб., 1903): Неаполь, Ундервальден, Шантильи, Милан; с попутным полемическим осуждением соседей по созерцанию достопримечательностей: «Судила дама свысока: / „Милан ничтожен… что в Соборе?.. / А уж Венеция – тоска, / Руины, скверно пахнет море… / Неаполь грязен, нищих тьма / И дорого берут в отеле, / На площадях все кутерьма, / Ослы и пенье надоели…“» (Вильде Н. Стихи. Тифлис, 1903. С. 20).

Ирина Волобуева

Волобуева Ирина Георгиевна (1917–2006) – поэт. Родилась в Полтаве, окончила филологический факультет Тбилисского государственного университета. В годы войны жила в Баку, занималась в литературной студии при Союзе писателей Азербайджана. Во второй половине 1940‐х работала ответственным секретарем газеты «Мингечаурский строитель», позже – в «Бакинском рабочем». Советский (с легкой редукцией официоза) антураж ее первой книги стихов (Свет Мингечаура. Баку, 1950) был благожелательно встречен столичной критикой: «Подлинным волнением проникнуты стихи о человеке с Украины, который попал в засушливые степи Прикаспия. Он давно не бывал в родных местах, где зеленеют тополя, но сейчас ездить в гости нет времени, а вот, когда будет преобразован край и зазеленеют у моря тополя, он как бы вновь встретится с родной Украиной» (Гудзенко С. Жизнь – первоисточник поэзии // ЛГ. 1951. № 27. 6 марта. С. 3). Вступив в Союз писателей (при поддержке влиятельного Самеда Вургуна, см.: Волобуева И. Обрывки воспоминаний // ВЛ. 2002. № 6. С. 371), переехала в Москву, где училась на Высших литературных курсах им. Горького (в частности, посещала семинар М. Светлова, о котором оставила мемуарную зарисовку: Волобуева И. Портреты // ВЛ. 2001. № 5. С. 359–361). Руководила литературным объединением рабочих сталелитейного завода (запомнилась одному из его участников: «…всегда немного удивленная, с менталитетом, темпераментом и эффектной внешностью почти раблезианскими». – Булгаков В. А. Песочные часы // http://www.anopdg.ru/docs/Posyl-1.htm), занималась переводами с восточных языков (заслуженный работник культуры Киргизской СССР), участвовала в работе Московского комитета защиты мира (см.: Костров В. Взгляд добрый… // Волобуева И. Избранное. М., 1984. С. 4). За первой поездкой в Индию, откуда делегация писателей СССР привезла вирус черной оспы, сгубивший одного из путешественников (см.: Волобуева И. «Мы едем в Индию» // ВЛ. 2004. № 2. С. 329–330), последовали другие заграничные командировки, маршрут которых восстанавливается по маргиналиям под стихами: в Голландию, Германию, Данию, Италию. Цикл 1968 года, в который входит венецианское стихотворение, связан с участием в так называемом «поезде мира» – железнодорожном десанте деятелей советской культуры, проследовавшем через Польшу и Германию (см.: Косова А. В. Особенности советского миротворческого движения // Актуальные вопросы истории России на пороге XXI века. СПб., 2001. С. 117). Жила в Москве; до последних лет писала стихи и воспоминания (ср. запись анонимного свидетеля: «Она почти не выходит из дома. Гуляет только „головой в окно“, что совсем не исключает стихи по ночам, как в 20, 30 и… далее лет, удерживая их в памяти до тех пор, пока сын или кто-то из друзей не запишет новые строфы. Поскольку теперь на один „видящий“ день приходится много „невидящих“. Но как прозорливо сердце!» // Меценат и мир. 2003. № 21–24. С. 146).

Максимилиан Волошин

Первое венецианское путешествие Максимилиана Александровича Волошина (1877–1932) состоялось осенью 1899 года. Вдвоем с матерью, Е. О. Кириенко-Волошиной, они выехали около 29 августа из Феодосии в Киев, пробыв там несколько дней, затем проследовали поездом до Вены, куда прибыли 8 (20) сентября. Около 12 (24) сентября – через Земеринг, Леобен и Виллах добрались до Венеции (все даты – по: Купченко. 1877–1916. С. 67). Месяц спустя Волошин вспоминал: «Первые впечатления Вены и дороги до Венеции, которая проходит тоже чрез отроги Альп по удивительно красивым местам, так ошеломили и ослепили, что после первого впечатления Венеции, которое дошибло окончательно, – внимание притупилось и все потеряло свою жизненность и стало казаться декорацией. Вся итальянская природа и особенно здания, все это казалось не настоящим, а как будто бы так только, нарочно для туристов сделано» (письмо Е. С. Ляминой от 14 (26) октября 1899 года // Волошин М. Собрание сочинений. Т. 8. М., 2009. С. 265); сходные впечатления изложены в письме, написанном еще через две недели: «Удивительная дорога около Земеринга, Леобена и Виллаха, потом приезд ночью в Венецию и первое впечатление так ошеломили, что нервы как-то совсем притупились и на некоторое время восприятие новых впечатлений неожиданно совсем прекратилось. Прекратилось до того, что Венеция с ее дворцами и картинами, которые я так стремился видеть, стала вдруг скучна» (письмо И. Х. Озерову от 26 октября / 7 ноября 1899 года // Там же. С. 268). Маршрут следующей, подробно описанной европейской поездки лета 1900 года, совершенной Волошиным вместе с одноклассниками по 3-й гимназии, прошел мимо Венеции (см.: Кандаурова-Чернышева Т. «Леониду – спутнику первых странствий…» // Грани. 1998. № 186. С. 213–237).

В последний раз Волошин побывал в Венеции в июне 1902 года в компании А. И. Косоротова (Купченко. 1877–1916. С. 100); подробности этой поездки неизвестны. Возможно, впечатления второго путешествия послужили стимулом к работе над стихотворением, которое, хотя и было датировано при первой публикации «Венеция, 1899», впервые запечатлено в дневнике 1902 года (см. комментарии В. П. Купченко: Волошин М. Собрание сочинений. Т. 1. М., 2003. С. 439). Первый катрен напечатан в качестве самостоятельного текста в составе подборки стихов Волошина в журнале «Новый путь» (1903. № 8; см. также комментарий относительно обширных редакционных поправок, не согласованных с автором: Переписка <Брюсова> с Волошиным. Вступ. ст., публ. и коммент. К. М. Азадовского и А. В. Лаврова // ЛН. Т. 98. Кн. 2. С. 285); преобладание среди них травелогов дало основание З. Гиппиус в следующем номере сравнить Волошина с коммивояжером: «Укажу из множества таких поэтов на одного, очень мало известного, – но он сейчас под руками. Это Макс Волошин. Его „молитвы“ были напечатаны в августовской книжке „Нового Пути“. Так как комми-вояжерские души не редки и у читателей, то молитвы эти, конечно, нашли отклик в соответственных местах, несмотря на всю их „последнюю мудрость“, которая хочет притвориться „современностью“ и запугать. Цитировать его подпрыгивающие гимны „кастаньетами“ и „стрекозиными красотами“ не буду, Бог с ними» (Крайний А. Нужны ли стихи? // Новый путь. 1903. № 9. С. 251; ср. в позднем воспоминании Н. Бернера: «<…> это были стихи незаурядные, но… они при яркости образа отдавали обычными „штампами“ абстрактно-символического мышления, крайней „изысканностью“ совсем не русской тематики. В мое время поэта называли русским парижанином» (Бернер Н. Максимилиан Волошин // Новое слово (Берлин). 1944. 17 сентября); ср., кстати, ошибку памяти мемуариста: «Я лично знала М. Волошина, слышала, как он читал стихи; у меня была книга его стихов раннего периода – „Путешествие по Европе“. К сожалению, она утеряна в результате разных мытарств и переездов. У меня остались в памяти только некоторые отрывки из этой книги, которыми я хочу поделиться с читателями Н. Р. Слова» (Каракаш Л. Еще о поэзии Максимилиана Волошина // НРС. 1972. 19 ноября. С. 5; далее приводится венецианское стихотворение).

Противостоит этому отзыву мнение А. Головина, которому стихотворение (подвергшееся авторской правке в 1909 и 1910 годах) было посвящено в публикации 1911 года: «О Венеции можно рассказать очень много и – все-таки ничего не сказать, потому что самое главное в ней трудно выразимо словами. Верные и тонкие намеки дали в своих стихах о Венеции Блок и Волошин; их стихотворения о Венеции совсем коротки, и, я думаю, это именно вследствие „невыразимости“ Венеции» (А. Я. Головин. Встречи и впечатления. Л.; М., 1940. С. 38–39). Деталь, увиденная Волошиным в одном из путешествий, вспомнилась ему при работе над программной статьей «Аполлон и мышь»: «Крылатая и преданная всем ветрам Адриатики фигура Фортуны, стоящая флюгером на острие шпиля Венецианской Доганы, может служить конкретным образом положения человека, преданного аполлиническому сновидению» (Волошин М. Собрание сочинений. Т. 3. М., 2000. С. 137).

Вольтерьянец

Псевдоним не раскрыт, биографические данные отсутствуют.

Варвара Вольтман

Вольтман (Вольтман-Спасская) Варвара Васильевна (1901–1966) – поэт. Родилась в г. Хоста Черноморской губернии; «Отец служил на ж<елезной> д<ороге>, мать – была артисткой солисткой <так> в оперных театрах, в Большом Московском Театре, в бывшем Мариинском в Ленинграде, одно время пела в Народном доме» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 86; в действительности отец был крупным акционером нескольких железных дорог). Училась в гимназии в Петрограде и Сочи (куда семья переехала в 1916 году), позже, в Москве посещала Вхутемас и Литературный институт, одновременно работая «в А. Р. А. в Москве клерком и в медиц<инском> складу», в полпредстве «РСФСР при орган<изации> пом<ощи> гол<одающим> ино-машинисткой и пер<еводчицей>» (Личное дело // РГАЛИ. Ф. 648. Оп. 1. Ед. хр. 576. Л. 1 об.). Весной 1924 года во время московского вояжа Ахматовой Вольтман показывала ей стихи и (по ее словам) добилась одобрения: «<…> она приехала в Москву (тогда я жила там), и мы с подругой пришли к ней читать свои стихи. Подруге она сказала: „За меня спасибо, а за вас – нет!“ Когда же я прочитала ей мои стихи, она мне заявила: – „вот вы – настоящий поэт!“ И моя подруга разошлась со мной, приревновав к Ахматовой» (Недатированное письмо к неизвестной // ЦГАЛИ СПб. Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 52–52 об.). В 1925 году вступает в Союз поэтов и обзаводится литературными знакомствами, среди материальных свидетельств которых – записи в альбомах Е. Сокола (РГАЛИ. Ф. 2180. Оп. 2. Ед. хр. 1) и Н. Минаева (ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 489), а также обширное исповедальное письмо А. Белому: «Памятуя Ваше завещание – работать и работать, невзирая ни на какие неудачи и нелады, я продолжаю носить в себе кой-какой „огонь“. Но это именно только „кой-какой“, потому что очень уж много воды льют на него из самых грязных ушатов, чтобы потушить его. Боюсь, что это не удастся. Присутствие духа не покидает меня, но все-таки, милый Борис Николаевич, очень и очень трудно приходится мне. Теперь больше, чем прежде. Поэтому-то, если Вам не очень скучно это будет, подарите мне Ваше время. Я так настойчиво к Вам обращаюсь, потому что Вы сами несколько раз звали меня, и у меня нет причины думать, что это не искренно – ибо ведь Вы – Андрей Белый, имя которого связано у меня с самыми яркими исканиями в русской литературе, а ведь искания не могут быть неискренними» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 40. Л. 1).

В 1926–1927 годах печатает несколько стихотворений в «Красной нови» и «Прожекторе»; с успехом выступает на литературных вечерах (программа одного из них – 6 декабря 1928 года: ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 354), хотя сама относится к своим достижениям скептически: «Успех, который я имею теперь в Союзе Поэтов (надо признаться, не только как поэтесса, но и как женщина, впрочем, последнее произошло только после моего продвижения вперед) имеет на меня только благотворное влияние. Может быть потому, что я продолжаю оставаться собой недовольной и вероятно никогда не буду довольна, так как чем дальше идет дело, тем мой вкус обостряется, и тем больше недостатков я нахожу не только в себе, но и в старших, казалось бы неуязвимых товарищах. Несколько идеалов в смысле чувства – Блок и Ахматова, несколько таковых же в смысле формы – Гумилев и т. д. в придачу к классикам, – вот все, на чем я учусь, проверяя себя дерзновенным сравнением, но все-таки сравнивая, так как иначе невозможно добиться половины того, что служит для тебя образцом» (письмо к неизвестной (Ольге Митрофановне) // ЦГАЛИ СПб. Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 43–43 об.; имелись, впрочем, и недоброжелатели: ср. в недатированной записке Э. Левонтина к Е. Никитиной: «Я не слишком нарушил конвенансы, низводя Варю Вольтман с Парнаса? Э.» – РГАЛИ. Ф. 341. Оп. 1. Ед. хр. 129. Л. 2). В конце 1928 года Вольтман отправляет несколько своих стихотворений Горькому и получает от него обнадеживающий отзыв: «По скольку я могу судить – стихи весьма литературны, приятно бодрого тона, местами – остроумные» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 68. Л. 1). В следующем году выходит ее единственный прижизненный стихотворный сборник.

На рубеже 20‐х и 30‐х годов практически отходит от литературы: «В связи с рождением ребенка в конце <1929 года> и замужеством временно прекратила литературную работу <, а р>аботать в учреждении продолжала. По семейным обстоятельствам вся наша семья переехала в 1931 г. в Ленинград, где <я> работала в Научно-Исследовательском Институте ж. д. транспорта переводчицей. В 1932 г. я работу штатную бросила окончательно и, вступив в Ленинградский Горком Писателей, работала лишь по договорам, в Радиокомитете, как автор детских передач, в различных клубах, как литконсультант, выступала с чтением своих вещей и т. д. Напечатала несколько пьес, а переводами занималась от случая к случаю, по отдельным заданиям то технических журналов, то учреждений» (Автобиография // ЦГАЛИ СПб. Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 86. Л. 1).

Cтихи Вольтман, написанные в первую блокадную зиму и в эвакуации в Ташкенте, эпизодически появлялись в советской прессе и на радио; несмотря на это, ей не удалось хотя бы формально инкорпорироваться в писательскую среду; в дневниковой записи 1945 года она подводит итог попыткам: «Хлопоты, не увенчавшиеся успехом, с Союзом Писателей – об этом может и не стоило писать – и разочарование в своей профессии (но не способностях к ней – sic!) и совершенно недопустимое поведение в отношении меня со стороны Горкома Писателей – все это глупости, ибо я пока не умею еще жить только официальными радостями и неудачами <…>» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 34. Л. 8 об.). Уволившись из газеты «За социалистический реализм», она разрывает последние контакты с писательскими организациями и в дальнейшем работает переводчиком в Гидрологическом институте, а впоследствии – редактором в Институте жиров (см. ее личные документы: ЦГАЛИ СПб. Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 88). Умерла в Ленинграде, не дожив два года до выхода книги своих военных стихов.

В Италии, по всей вероятности, не бывала: появившиеся в конце 1927 года надежды на выезд в Германию («На будущий год, т. е. на будущий театральный сезон, если только мой немец не умчит меня в Германию, я буду давать уроки музыкальной теории и сольфеджио в нашем кружке при месткоме Большого театра <…>» – Письмо к неизвестному 11 июля 1927 года // ЦГАЛИ СПб. Ф. 588. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 37) остались неосуществленными.

Подробнее см.: Вольтман В. Капризная муза. Рудня; Смоленск, 2011. С. 5–32; ЛБ. Т. 1. М., 2013. С. 40–57.

Анна Волынцева

Волынцева Анна Николаевна – поэт. Биографические данные чрезвычайно скудны. Состояла в родстве с М. Г. Савиной (сохранились пространные письма к последней с обращением «Дорогая Тетечка» и попутной характеристикой адресата – «солнце моего детства и юности». – Письмо от 21 июня 1912 года // РГАЛИ. Ф. 853. Оп. 2. Ед. хр. 409. Л. 25). Училась в Николаевском Сиротском институте (следует из ее письма 29 января 1914 г. к М. Г. Веселковой-Кильштедт // ИРЛИ. Ф. 43. Ед. хр. 202); в одном из писем того же корпуса содержится краткий конспект ее биографии: «…я за период времени с 1894 по 1905 г. мало бывала в Петербурге; несколько лет прожила я в деревне, одну зиму в Крыму и несколько раз побывала за границей» (письмо от 6 февраля 1914 года // Там же).

Значительное число ее писем помечены имением Грабцево Калужской губернии (в частности – попавший в печать краткий некролог: Кончина Марии Гавриловны Савиной. Т. 1. Пг., 1917. С. 347–348); впрочем, в современных скудных летописях этой ныне разрушенной усадьбы имя ее не значится. Намереваясь провести там несколько недель осенью 1911 года, она сообщает М. Савиной: «Хотелось бы мне на это время запастись какой-нибудь литературной работой, чтобы припасти лишний грош, да сомневаюсь, чтобы это мне удалось. Впрочем, говорят, на ловца и зверь бежит. Может быть, что-нибудь и найдется» (письмо от 23 августа 1911 года // РГАЛИ. Ф. 853. Оп. 2. Ед. хр. 409. Л. 22). Характер ее литературных трудов выясняется из серии писем к М. Г. Веселковой-Кильштедт: она просит ее помочь с заказами на переводы с французского, немецкого или итальянского. С началом Первой мировой войны собиралась поступить на работу в госпиталь: «В театры меня совсем не тянет – настроение слишком тяжелое; а вот работать где-нибудь в лазарете я, по всей вероятности, пристроюсь <…>. Курс я прошла и выдержала еще в японскую войну, но практики, в смысле перевязок, у меня не было» (письмо к М. Г. Савиной от 4 декабря 1914 года // РГАЛИ. Ф. 853. Оп. 2. Ед. хр. 409. Л. 40).

Единичные публикации ее стихотворений фиксируются с середины 1910‐х годов (см, напр., стихотворение «Закружился, словно вьюга…»: Литературное приложение к газете «Новое время». 1914. № 13 803. 16 августа. С. 1; впоследствии оно приобрело некоторую известность, попав в популярную антологию: Современная война в русской поэзии. Пг., 1915. С. 77). Два ее текста были напечатаны в «журнале красивой жизни» «Столица и усадьба»; см.: Лурье Ф. М. Столица и усадьба. Хронологическая роспись содержания. 1913–1917. СПб., 2008 (ук.). В 1915 году в Петрограде вышла ее книга «В часы досуга. Стихотворения», состоящая по преимуществу из созвучных времени военных стихов («Новый год я встречаю в стенах лазарета, / Охраняя страдальцев покой»), среди которых, впрочем, обнаруживается и один травелог: «Ривьера! Дивный край, где все красою блещет, / Где яркой синевой подернут свод небес, / Где синяя волна, дробясь, о берег плещет, / Где горы и леса исполнены чудес» etc.

В письме от 29 апреля 1916 года она сообщала Веселковой-Кильштедт: «Пакет перешлет Вам моя сестра; она провела здесь две недели и завтра уезжает. <…> материала у меня набралось еще на книжечку. Только когда соберусь ее выпустить в свет, не знаю» (ИРЛИ. Ф. 43. Ед. хр. 479). Намерение это исполнено не было; в дальнейшем следы ее теряются.

Анатолий Гейнцельман

Гейнцельман Анатолий Соломонович (1879–1953) – поэт. Происходил из швейцарской колонии Шабо близ Одессы, основанной осенью 1822 года выходцами из г. Веве (кантон Во) (хронологию и библиографию прежде всего см.: Бородина М. А. Колония в Шабо // Французский ежегодник. 1963. М., 1964. С. 279–282). «В конце 80‐х и в начале 90‐х годов прошлого <XIX> века ряд колонистов выехал из Шабо и водворился на нижнем Днепре, частью порвав свои хозяйственные связи со старой колонией, частью продолжая поддерживать их. Выселки эти устроились в условиях крайне своеобразных, но аналогичных тем, в которых работало Шабо. Новые виноградарские поселки расположились на территории б. Днепровского уезда Таврической губ., впоследствии – Херсонского округа, на сыпучих песках» (Шишмарев В. Ф. Швейцарское поселение в Шабо // Рукописное наследие В. Ф. Шишмарева в архиве Академии наук СССР. М.; Л., 1965. С. 138); в списке первых переселенцев, основавших в 1889 году новую колонию «Основа» рядом с селом Британы на левом берегу Днепра, среди прочих значится «вюртембержец Гейнтцельман (Heintzelmann)» (Там же. С. 139; известно и начертание «Heinzelmann»; см.: Поляков Ф. Б. Иероглиф и фреска. Мифопоэтические рефлексы поэтики модернизма в творчестве Анатолия Гейнцельмана // Die Welt der Slaven. 1994. XXXIX. № 1. P. 145).

Единственный источник к ранней биографии Гейнцельмана – его автобиографическое письмо к Ринальдо (для русской итальянской диаспоры – Ринальдо Петровичу) Кюфферле (см. о нем: Кюфферле Р. Персоны и персонажи: очерки о русской эмиграции. Публ., перев. и коммент. М. Г. Талалая // Диаспора. Т. IX. Новые материалы. СПб.; Париж. 2007. С. 430–451), напечатанное в виде предисловия к посмертному сборнику стихов. Среди прочего здесь упоминается ранняя утрата родителей, жизнь у родственников в деревне, увлечение толстовством, покупка хутора на Днепре; за пределами автобиографии – издание в 1903 году в Одессе сборника стихов (единственный экземпляр которого сохранился в архиве автора; см.: Гардзонио С. Анатолий Гейнцельман – поэт одиночества. В его кн.: Гардзонио С. Статьи по русской поэзии и культуре ХX века. М., 2006. С. 210–230).

В 1904 году он совершил путешествие в Италию, а к 1905‐му возвратился в Одессу, «где пережил революцию 1905‐го года и чудовищный погром» (Гейнцельман А. Моя книга. Рим, 1961. С. 6; с этим впечатлением мог соединиться эпизод недружественного поведения аборигенов по отношению к швейцарским поселенцам); осенью того же года уехал из России в Сиракузы и Палермо, откуда весной решил идти пешком в Париж. Добравшись туда к поздней осени («почти исцелившимся»), «познакомился с „потемкинцами“ и со многими будущими „героями“ революции 1918 года» (Там же; в хорошо документированной истории политической эмиграции во Франции данных о нем не обнаружено). В 1907 году, женившись на парижской студентке, вернулся с ней в Петербург, где прожил до 1908 года (вопреки этому – в адресных книгах продолжает значиться и в 1909 году: «потомственный почетный гражданин», Малый пр. В. О., 12). Вернувшись в Россию кружным путем через Швецию в 1915 году, он вновь покинул ее уже в 1920‐м через польскую границу; остаток жизни они с женой провели во Флоренции, приняв итальянское гражданство.

Принципиальная отъединенность Гейнцельмана от литературного сообщества (и впоследствии – от русской диаспоры) определила его полную неизвестность при жизни, несмотря на изданный по настоянию жены второй (и последний прижизненный) сборник стихов «Космические мелодии» (Неаполь, 1951). Лишь когда после его смерти вдова занялась разбором бумаг и публикацией обширного наследия (очерк которого см.: Гардзонио С. О новонайденном архиве поэта Анатолия Гейнцельмана // Laurea Lorae. Сборник памяти Ларисы Георгиевны Степановой. СПб., 2011. С. 409–417), критика ретроспективно соотнесла его с системой литературных координат, то отказывая в признании («Гейнцельман – типичный диллетант, наивно думающий, что любые рифмованные строчки, даже совсем беспомощные бледные, как у него можно считать стихами. <…> Как большинство подобных стихотворцев, Гейнцельман любит громкие заголовки и постоянно пускается в философские рассуждения». – Терапиано Ю. Новые сборники стихов // РМ-2. 1956. № 925. 14 июля. С. 5), то сопоставляя с классическими образцами: «Хотя Гейнцельман утверждал, что он не принадлежит ни к какому литературному движению и ни к какой поэтической школе, но в его творчестве чувствуется влияние русской поэзии от Майкова и А. К. Толстого через Надсона и до Гумилева» (Л. С<траховский> [Рец.:] Гейнцельман А. Моя книга. Избранные стихи. Рим, 1961 // Современник (Торонто). 1962. № 5. С. 78).

Его медиумическая поэтика («Ангел за спиной стоит / И диктует мне слова: / Я лишь пишущий графит, / Я шуршащая трава») не позволяет с должной уверенностью вычленять фактический субстрат из травелогов, но факт его близкого знакомства с городами Северной и Центральной Италии сомнению не подлежит.

Евгений Геркен

Геркен Евгений Юрьевич (1886–1962) – поэт, драматург, либреттист. Родился в Казани, в дворянской семье; правнук Баратынского по материнской линии (см. очерк генеалогии: Климкова М. А. «Край отеческий…» История усадьбы Боратынских. СПб., 2006. С. 563; ср. обстоятельства расставания с фамильной реликвией: «Получив от Вас в дар для состоящего при Императорской Академии Наук Пушкинского Дома подлинный, исполненный в двадцатых годах прошлого столетия, портрет Вашего прадеда поэта Е. А. Боратынского, Я приношу Вам выражение Моей искренней признательности за обогащение собраний Дома этим ценным изображением одного из друзей Пушкина». – Письмо великого князя Константина Константиновича к Геркену от 30 апреля 1915 года // ГАРФ. Ф. 660. Оп. 2. Ед. хр. 1094. Л. 1); живое ощущение сопричастности усадебному быту прошлого века во многом определит образный и тематический строй его стихов («В столовой в рамах старых / Портреты предков… Груда пыльных нот, / Розовый клавесин Эрара: / Тысяча восемьсот первый год»). Учился в Казанском реальном училище и на юридическом факультете Казанского университета; печатался в местных газетах, где быстро добился определенной известности: «Кто в Казани из людей, интересующихся музыкой, литературой и театром, не знает Евгения Геркена, этого милого, изящного, музыкального юношу, поэта, обладающего большим вкусом и подающего лучшие надежды?» (печатную ремарку цит. по: Ивановский С., Ивановская Н. Родные образы из прошлых веков // Казань, 2002. № 9. С. 73). В 1909 году выпустил сборник «Лирические стихотворения». Не получившая продолжения ранняя переписка с Короленко (см. аннотацию письма последнего 27 сентября 1906 года: «Милостивый государь Евгений Георгиевич. У нас с Вами, по-видимому, вышло недоразумение». – Описание писем В. Г. Короленко. Сост. В. М. Федорова. М., 1961. С. 75) компенсировалась вниманием критика из иных литературных сфер: «Стихи г. Геркена в большинстве случаев – лепет, неловкий, детски беспомощный, но не без намека на прелесть угловатых движений подростка. Стих невыдержан, цезуры и рифмы часто хромают, заметно влияние Бальмонта, некоторые строчки звучат смешно <…> Но вдруг, будто помимо воли автора, выходят хорошие и простые строчки, своею простотою могущие заставить завидовать любого, более совершенного поэта» (Кузмин М. Письма о русской поэзии // Аполлон. 1910. № 4. С. 63). Не разочаровавшая рецензента личная встреча («Геркен оказался очень милым <…>». – Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 385) произошла в декабре 1912 года в Петербурге и положила начало четвертьвековому присутствию Геркена на периферии кузминского дневника (порой с не слишком дружелюбными коннотациями: «Геркен приходил. Он, все-таки, глупый малый и Гумилевская зараза есть в нем». – Запись 31 мая 1919 года цит. по комментариям С. В. Шумихина: http://www.nasledie-rus.ru/red_port/Kuzmin08.php); притом в столичной жизни 1910‐х годов он малозаметен: две отдельно изданные шуточные пьесы плюс спорадические публикации в «Аполлоне», «Русской мысли», «Русском богатстве» и др.

Повествующие о Ленинграде 20‐х годов мемуаристы и летописцы вспоминают Геркена среди присутствующих на открытии клуба Союза поэтов (запись 11 июля 1921 года // Лукницкий П. Н. Труды и дни Н. С. Гумилева. СПб., 2010. С. 711), исполняющим роль члена правления Дома поэтов (Борисов Л. За круглым столом прошлого. Л., 1971. С. 82; ср. здесь же упоминание о «глупейших песенках Геркена». – С. 83), раскланивающимся с Есениным в гостях у Рюрика Ивнева (Ивнев Р. У подножия Мтацминды. М., 1975. С. 49–50) и др. В 1926 году выходит его вторая книга стихов с предисловием Кузмина (Башня. Л., 1926):

«Геркен – поэт. Говорю это с полным сознанием значимости этого слова. Я вспоминаю, как лет десять тому назад писал в „Аполлоне“ о небольшой книжке стихотворений Геркена, посвященной памяти его прадеда Е. Боратынского. Намеченные там уже черты его поэзии сохранились и до сих пор. Стихи сделались ровнее, крепче, техника приобрела большую гибкость (что особенно заметно в отделе „пародий“), но умеренное Пушкинианство, сознательное ограничение лирических тем, простота и сдержанность эмоционального содержания, художественная скромность и некоторая скупость – остались прежними».

Во второй половине 1920‐х годов Геркен, ненадолго принявший участие в деятельности эфемерного литературного движения «Непокой» (см.: Галушкин А. Из истории литературного авангарда в Ленинграде: группа «Непокой» // Хармс-авангард. Белград, 2006. С. 419–424), ощутимо меняет круг своего общения – от писательского сообщества – к театральному (ср. более позднее наблюдение мемуариста, застигшего его среди гостей московского актера и режиссера Ю. М. Юрьева: «<…> автор либретто оперы „Холопка“ Евгений Геркен с голым, аристократически дегенеративным черепом и аристократически невнятным произношением, раскатывавшимся на „р“ и не признававшим „л“». – Любимов Н. Неувядаемый цвет // Московский журнал. 1994. № 9. С. 28–29). Его критическая деятельность (музыкальный сектор которой описан в: Бернандт Г. Б., Ямпольский И. М. Кто писал о музыке. Т. 1. А – И. М., 1971. С. 203–204) протекает одновременно с масштабной работой по переводу и созданию оригинальных оперных либретто; с последним связан эпизод по обвинению в плагиате, завершившийся полным оправданием (см.: Кукушкина Т. А. К истории ленинградской секции переводчиков (1924–1932) // Препринт: http://www.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=10460. С. 662). Во второй половине 1920‐х годов регулярно выступал с докладами (ср. пометку в записной книжке Хармса: «Союз Пис. Докл. Геркена». – Хармс Д. Записные книжки. Дневник. Кн. 1. СПб., 2002. С. 78).

В 1933 году Геркен был арестован и провел в лагерях 21 год (см.: Распятые. Писатели – жертвы политических репрессий / Сост. З. Дичаров. Выпуск 5. СПб., 2000. С. 70–72); после освобождения жил в Москве.

Невзирая на выраженное в стихах предубеждение («Зачем бежать в чужие страны, / Искать неведомый оплот, / Иль мнишь, залечат сердца раны / Декоративные обманы / Адриатических красот?»), весной 1926 года Геркен отправился в путешествие, конечной целью которого было посещение Горького в Сорренто. Маршрут, восстанавливаемый по редким репортажам, вероятно, проходил через Берлин, Вену, Венецию, Рим, Милан; так, в статье «Венская оперетта» (Красная газета. Вечерний выпуск. 1926. № 110. 12 мая. С. 4) он сравнивает заведения двух первых городов («В сравнении с Веной, Берлин в отношении оперетты оказывается глухой провинцией»; публикация помечена «Вена»). 4 мая (т. е. за восемь дней до выхода заметки) Геркен отправляет П. Е. Щеголеву открытку с венецианским почтовым штампом и коротким текстом:

«Шлю сердечный привет милым друзьям из „Драмписа“ и пью кианти за их здоровье в славном городе Венеции. Евг. Геркен» (ИРЛИ. Ф. 627. Оп. 4. Ед. хр. 659–661. Л., 1; год по почтовому штемпелю; адрес: ул. Марата, 20. Общество драм. писателей. Павлу Елисеевичу Щеголеву). Без малого двадцать дней спустя та же «Красная газета» печатает статью Геркена «В стране чернорубашечников и теноров. (Письма из Италии)», содержащую отзыв о миланской опере и помеченную «Рим» (Красная газета. Вечерний выпуск. 1926. № 126. 31 мая. С. 4). В июне Геркен поместил в газете отзыв о пребывании у Горького (Геркен Е. У М. Горького (Письмо из Италии). // Красная газета. Вечерний выпуск. № 143. 22 июня. С. 2; перепечатан: Геркен Е. У Максима Горького // Возрождение. 1926. № 392. 29 июня. С. 3; в первой публикации помечен: «Капри. Май. 1926 г.»), а 2 октября 1926 года уже читал в ленинградской секции переводчиков доклад «Итальянские впечатления» (Кукушкина Т. А. К истории ленинградской секции переводчиков (1924–1932). С. 675). Не вошедшие, по всей вероятности, в официальные отчеты подробности путешествия декламировались им при случае знакомым, ср.: «В Драмсоюзе Геркен – опереточный либреттист с золотым браслетом. Публики мало, все больше старушки. Геркен рассказал мне о посещении Горького. Перед тем как поехать в Сорренто, он, Геркен, побывал в Берлине у Марии Федоровны, жены Горького. Она говорила: „Вы только не тревожьте А. М. рассказами о моем нездоровье. Он может сильно взволноваться, испугаться. Вы знаете, какой он впечатлительный“. Но приехав в Сорренто, Геркен даже и не мог повести разговор о Марии Федоровне, п. ч. всякий раз, когда он заикался о ней, Горький менял разговор… „Марья Федоровна…“ – начинал Геркен. „А какая в Берлине погода?“ – перебивал Алексей Максимович» (Чуковский К. Дневник. 1901–1929. М., 1991. С. 435).

Принципиально, что венецианское стихотворение написано (и опубликовано) за год до путешествия и отражает либо ближайшие ожидания автора, либо живые впечатления от не зафиксированной документально поездки.

См. также: Поливанов К. М. Геркен Евгений Юрьевич // РП. Т. 1. С. 542; Девятых Л. Пантеон казанских поэтов. Выпуск пятый // Казань, 2007. № 11. С. 65–67; Немного нового о Евгении Геркене // http://barbarussa.livejournal.com/149865.html; Обломки истории // http://barbarussa.livejournal.com/148373.html.

Эммануил Герман

Герман Эммануил Яковлевич (псевд.: Эмиль Кроткий; 1892–1963) – поэт. Родился в местечке Зиньковцы Подольской губернии; детство провел в Тирасполе и Одессе, куда семья переехала на рубеже веков. Получил домашнее образование; начиная с 1909 года печатался в одесской периодике, параллельно культивируя два образа лирического героя – глумливого сатирика Эмиля Кроткого (ср. в позднем автоописании: «Я мщу жестоко, / Хоть с виду тих. / „За око око“? / Нет, стих за стих!» – Поляновский М. …И все былое. История одной фотографии // Литературная Россия. 1968. 2 февраля. С. 2) и чувствительного романтика Э. Германа. От лица первой инкарнации в 1916 году, будучи уже регулярным вкладчиком столичных еженедельников и победителем конкурса памяти Надсона, послал подборку стихов М. Горькому, который откликнулся сочувственным отказом их напечатать в «Летописи», присовокупив: «Эта критика не обидит Вас? Если так – пришлите еще стихов» (письмо 3 (16) сентября 1916 года // Горький М. Полное собрание сочинений. Письма в двадцати четырех томах. Т. 12. Письма. Январь 1916 – май 1919. М., 2006. С. 68). Результатом завязавшейся переписки сделался переезд Кроткого в Петроград в июне 1917 года и энергичное его участие в горьковских начинаниях этих лет (ср., кстати, выразительный пересказ его неудачной попытки получить у Е. А. Нагродской унаследованную ею рукопись Некрасова: Чуковский К. Дневник. 1930–1969. М., 1994. С. 437). Около 1918 года, возможно, проездом через Киев (ср. смутное упоминание в истории газеты «Красная Армия»: «Мы привлекли к работе молодого поэта Эмиля Кроткого и писателя средних лет Ефима Зозулю». – Равич Н. Портреты современников. М., 1977. С. 19) вместе с женой, поэтессой Е. Стырской, перебрался в Харьков, где провел несколько лет, работая в УкРоста, принимая участие в деятельности литературной студии при клубе «Коммунист» (см.: Старкина С. Велимир Хлебников. Король времени. СПб., 2005. С. 327–328); здесь же состоялось важное для дальнейшей биографии знакомство с Есениным (см. публикацию мемуаров: С. А. Есенин. Материалы к биографии. М., 1992. С. 154–182). В Харькове вышла вторая книга его стихов (первая: «Растопленный полюс» (Пг., 1918)), подписанная настоящей фамилией: «Скифский берег». В высоко оцененном критикой сборнике («Есть какое-то удивительное очарование в стихах Германа. Его хочется перечитывать, читать вслух, запоминать, несмотря на то, что в этих стихах много недостатков. В них яркость газетного фельетониста, докучливое повторение одних и тех же образов и сюжетов, примитивность философской мысли, которую хочет найти его Муза». – Д. Л<утохи>н [Рец. на: ] Эммануил Герман. Скифский берег. Стихи о России. Харьков, 1920 // Вестник литературы. 1921. № 9. С. 11) запечатлелись центральные темы его лирики – частная судьба, прочитанная сквозь оппозицию севера и юга (холода и тепла, варварства и цивилизации); применительно к собственной персоне – «И средь злобно бунтующих Вяток / Я, страны фараонов изгнанник, / Сохранивший пустынь отпечаток / Русских горестей верный данник» (Свободный журнал. 1918. № 2. С. 6).

Неодобрительно отозвался о книге Брюсов:

«Следившим за путями нашей поэзии памятны, конечно, „акмеисты“, упорно шумевшие назад тому лет десять. Этот шум акмеистов затерялся в буре, поднятой футуристами; но принципы акмеизма не умерли. Их подхватили О. Мандельштам и некоторые другие поэты, и на юге России они пустили довольно глубокие корни. Оставляя в стороне сознательную идеологию акмеистов и обращаясь только к их произведениям, приходится сказать, что поэты этого направления ищут одного: исхищренности (не хочется говорить изысканности). Все у них исхищренно – рифмы, ритмы, образы, мысли. <…> Э. Герман не принадлежит к числу более талантливых представителей течения. Но потому недостатки этого течения только ярче и резче выступают в стихах т. Германа. Совершенно неважно, что это – стихи о России, в которых поминаются „солдаты-республиканцы“ (рифма: танцы) и „сермяжный Демулен“ (рифма: прибрежных пен), – поэту-акмеисту все равно, о чем писать: он все может обработать одинаково исхищренно» (Брюсов В. Среди стихов. С. 532; ср., кстати, зачин обширного отзыва: «Эммануил Герман – первая поэтическая ласточка революции». – Ласкин В. Певец наших дней // Современное слово. 1918. № 3564. 16/29 июня. С. 2).

В августе 1920 года покидает Харьков, собираясь на Кавказ (см. письмо жене от 12‐го числа: РГАЛИ. Ф. 2566. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 11), но вскоре оказывается в Москве. Работает заведующим московским отделением «Всемирной литературы» (см. письма Брюсову, посвященные попыткам получить для издательства переводы из Верхарна: РГБ. Ф. 386. Карт. 82. Ед. хр. 19), печатается в газетах «Труд» и «Вечерняя Москва» (см. библиографию: Русские советские писатели. Поэты. Биобиблиографический указатель. Т. 11. С. Клычков – П. Кустов. М., 1988. С. 374). Предпринимает безуспешные попытки издать новую книгу стихов (ср. в письме к пребывающей в Берлине Стырской: «Кого видела из знакомых? Что Зиновий Исаевич <Гржебин>? Говорила ли с ним или с кем еще о стихах моих? Есть виды на издание?» (письмо 2 июня 1924 года // РГАЛИ. Ф. 2566. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 27)); по-прежнему разделяя газетную поденщину («Устал – работал весь день вчерашний до поздней ночи – написал несколько сот строк стихотворной дряни») и бескорыстную лирику: «Безумный внутренний шум захлестывает меня. При хороших условиях из него выйдет хорошая книга. При плохих – клинический случай» (Там же. Л. 51, 37). В 1922 году в Екатеринбурге выходит его небольшой сборник «Стихи о Москве», вызвавший короткую уничижительную рецензию Веры Лурье: «Поэта даже слабого можно критиковать по законам поэтическим, но как отнестись к произведениям Эммануила Германа, поэзии не принадлежащим и не вызванным творческим вдохновением» (В. Л<урье> [Рец. на: ] Эммануил Герман. Стихи о Москве // Новая русская книга. 1923. № 3/4. С. 18).

В начале июля 1924 года у Кроткого возник план заграничного путешествия по Германии, Франции и Италии в качестве специального корреспондента нескольких московских газет, что требовало разнонаправленных бюрократических усилий, завершившихся фиаско: немецкое посольство отказывалось выдавать въездную визу, пока Стырская находилась в Германии. Переписка по этому поводу длится все лето и заканчивается только 16 сентября: «Мне пояснили, что получено не приказание министерства, а отношение, передающее вопрос на усмотрение посольства и что последнее остается при своем прежнем решении – не визировать мне паспорта до твоего возвращения. Они злятся, что ты и твой поручитель их „надули“: ты пробыла в Берлине больше, чем полагалось согласно визе. Мои доводы, что виза твоя ими же теперь продлена, на них не подействовали» (РГАЛИ. Ф. 2566. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 85 об.; подробнее о контексте путешествия Стырской: ЛБ. Т. 1. С. 355–376). Год спустя эта же комбинация удается (заграничный паспорт с проставленными визами: РГАЛИ. Ф. 2566. Оп. 1. Ед. хр. 206), и Кроткий через Прибалтику выезжает в Германию, Австрию и Чехию, печатая репортажи о своих перемещениях (Письма в Москву // Труд. 1925. № 118. 26 мая. С. 2; № 121. 30 мая. С. 2; № 126. 5 июня. С. 2; № 136. 18 июня. С. 2; № 155. 10 июля. С. 2; № 157. 12 июля. С. 2; № 161. 17 июля. С. 2; № 166. 23 июля. С. 2; № 170. 28 июля. С. 2; № 172. 30 июля. С. 2; № 173. 31 июля. С. 2; № 179. 8 августа. С. 2; № 179. 14 августа. С. 2); степень их подробности делает сомнительной вероятность, что он отклонился от маршрута ради восстановления итальянских планов; вероятнее, что он, анонсировав свое прибытие («Если во Францию не съезжу (по-видимому – нет), то в ближайшее время буду дома. Меня ты не узнаешь. Забыл русский язык, говорю только по-немецки, да и то на саксонском наречии, пью пиво и курю трубку или сигары. Словом, трепещи!» – РГАЛИ. Ф. 2566. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 89–89 об.), прямиком вернулся в Москву.

В октябре 1933 года был арестован – одновременно с Н. Эрдманом, В. Массом, М. Вольпиным (см.: Блюм А. В. Советская цензура в эпоху тотального террора. 1929–1953. СПб., 2000. С. 269–270); о следствии по их делу заместитель председателя ОГПУ Агранов докладывал лично Сталину:

«При обыске у Масса, Эрдмана и Германа обнаружены к<онтр>р<еволюционные> басни-сатиры.

Арестованные Эрдман, Масс и Герман подтвердили, что они являются авторами и распространителями обнаруженных у них к<онтр>р<еволюционных> произведений.

По постановлению особого совещания при коллегии ОГПУ от 14 октября Э. Герман выслан на 3 года в г. Камень Западно-Сибирского края» (Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. / Сост. А. Артизов и О. Наумов. М., 1999. С. 207; материалы следственного дела см.: Киянская О. И., Фельдман Д. М. Словесность на допросе. Следственные дела советских писателей и журналистов 1920–1930‐х годов. <М., 2018.> С. 123–135). Будучи уверенным в том, что сделался жертвой доноса («Чем дальше, тем ясней мне вся очевидная нелепость произошедшего. Моею литработой ее никак не объяснить. Думается, что ее надо объяснить литработой… чужой? Как ни обидно чувствовать себя жертвой такого нелепейшего недоразумения, я полагаю что получаю своеобразные „авторские“ за то, автором чего являюсь не я!» – Письмо к жене 24 января 1934 года // РГАЛИ. Ф. 2566. Оп. 1. Ед. хр. 108. Л. 19–19 об.), не оставлял надежды на справедливость: «Твердо уверен, что авторитетные московские товарищи разберутся в несложном недоразумении, которое привело меня сюда и что время моего возвращения к работе в Московской прессе, в литературе – не за горами, и хотелось бы вернуться в Москву не с пустыми руками, а с книгой» (письмо жене 28 февраля 1934 года // Там же. Л. 26). По возвращении из ссылки, пораженный в правах, поселился в Можайске; жил на иждивении у жены (ср. в мемуарном наброске Ю. Олеши, знавшего обоих: «Стырская, кстати говоря, содержала его, вернувшегося из ссылки и – еще важнее – ждала его возвращения» // РГАЛИ. Ф. 358. Оп. 2. Ед. хр. 536. Л. 44); ср., впрочем: «А когда, отбыв срок, перед войной вернулся в Москву, в Доме литераторов встретился с Николаем Эрдманом, тоже вернувшимся из мест не столь отдаленных. Друзья обнялись, и Эмиль Яковлевич сказал: „Хорошо посидели!“» (Паперный З. Несмотря ни на что. М., 2001. С. 136). К литературной работе возвратился в эвакуации, в Астрахани: «Он стал организатором и вдохновителем группы литераторов и художников-карикатуристов, сам писал небольшие, но хлесткие стихотворные фельетоны. Очередного выпуска страницы „Прямой наводкой“ читатели ждали, у газетных витрин слышались возгласы одобрения, смех» (Травушкин Н. У Волги, у Каспия. М., 1985. С. 89).

В 1944 году вернулся в Москву, в 1946‐м – реабилитирован; работал в «Смене», «Огоньке», но прежде всего – в «Крокодиле», в качестве сотрудника которого запомнился многим мемуаристам: «По заданию редакции, а чаще по собственной инициативе он писал стихотворные фельетоны, эпиграммы, комментировал тассовские сообщения о западном образе жизни, придумывал темы для карикатуристов. Он начинал свой рабочий день одним из первых, а заканчивал последним. Много раз мы возвращались поздно вечером с ним из „Крокодила“, с Ямского поля, и на Пушкинской площади, неподалеку от которой он жил, расставались.

– До видзеня, – на украинский лад говорил он, и его глаза под толстыми стеклами очков по-доброму улыбались» (Семенов М. Г. Крокодильские были. М., 1982. С. 122). Незлобивость, рассеянность, чуть нарочитая забывчивость (из сонма анекдотов выбираем наугад один: «Как-то известный литературный критик, собиратель прижизненных изданий поэтов <А. Тарасенков>, обратился к Кроткому с просьбой подарить ему книгу его стихов, изданных до революции. Кроткий искренне удивился. Какая книга? Ему напомнили название, и он сказал:

– Да, действительно, была такая. У меня ее нет. Любопытно бы ее теперь почитать…» (Поляновский М. …И все былое. История одной фотографии // Литературная Россия. 1968. 2 февраля. С. 2)) сделали его характерным и запоминающимся персонажем московской литературной жизни 1950‐х годов: «Каждый его приход, даже просто телефонный звонок, всегда был праздником. Он не был присяжным остряком. Нет! Он даже не любил таких людей. У него просто мысли шли как-то особенно» (Давидович Л. Мой друг – Эмиль Кроткий // ВЛ. 1970. № 3. С. 239–240); «Когда Эмиль Кроткий появлялся в компании, вместе с ним приходили остроумие, доброта, шутка. Что скрывать, красотой он не блистал, но человека более обаятельного мне редко приходилось встречать. Он сам говорил о себе: „От волос у меня осталась только расческа. Впрочем, лысина – лучшее средство от седины. Вижу плохо, как говорил Лесков: одним глазом ничего не вижу, другим вижу пустяки. Сплю в очках, чтоб лучше видеть сны. Ростом решился бы соперничать только с Наполеоном. Зубы держу в стакане с водой, а они все равно не растут“» (Паперный З. Несмотря ни на что. М., 2001. С. 135) и др. Умер в Москве.

Татьяна Глаголева

Глаголева Татьяна Матвеевна (1885–1962) – ученый, преподавательница, поэт. Родилась в Варшаве, в семье военного врача. Училась в Василеостровской женской гимназии, окончив которую поступила на Высшие женские (Бестужевские) курсы (см.: Русская интеллигенция. Автобиографии и биобиблиографические документы в собрании С. А. Венгерова. Т. 1. А – Л. СПб., 2001. С. 303–304). В поздней автобиографии она вспоминала:

Я поступила на историко-филологический факультет: склонность к литературе проявлялась еще в детстве, а в последнем классе гимназии я довольно серьезно для моего возраста занималась по русской истории, писала с одобрения учителя (автора учебника по русской истории К. В. Елпатьевского) сочинения, для которых приходилось посещать даже Публичную библиотеку.

Немудрено, что, поступив на Курсы, я подпала под обаяние лекций проф. С. Ф. Платонова, нашего большого ученого и изумительного лектора, и слушала его везде, где только могла: на своем I курсе, на IV курсе, на практических занятиях. В практических его занятиях я, как первокурсница, участвовать не имела права, а так как хотелось не только слушать, но и самой работать, – я стала заниматься у К. А. Иванова по истории Греции, написала реферат.

Перейдя на II курс, получила возможность работать у Сергея Федоровича: группа наша, участвовавшая в практических занятиях, была серьезная и слаженная. Слушательница М. А. Островская впоследствии была оставлена при кафедре русской истории, защитила диссертацию на степень магистра, но психическая болезнь прекратила ее дальнейшую научную деятельность. Очень много давал нам Сергей Федорович критическим обсуждением наших рефератов и помогал ценными указаниями, так что когда я на III курсе переменила специальность – перешла работать у проф. В. В. Сиповского по русской литературе, то определенно чувствовала, какой нужный фундамент для исследовательской работы дало мне руководство С. Ф. Платонова.

(ИРЛИ. Ф. 723. Новое поступление; предварительная аннотация фонда: ЕРОПД на 1974 г. Л., 1976. С. 90–91: см. также упоминание о чтении ею в бестужевском кружке Н. К. Пиксанова доклада на тему «Любовь в произведениях Бальмонта, Брюсова, Блока, Белого» – Ивлева М. М., Цветова М. С. Преподавание литературы на историко-филологическом факультете // Санкт-Петербургские высшие женские (Бестужевские) курсы. Сборник статей. Л., 1965. С. 97).

Окончив курсы в 1907 году, была оставлена при кафедре русской литературы; с 1909 года принята на курсы преподавательницей, вела практические занятия по истории новой русской литературы, одновременно преподавала на курсах Н. П. Раева (с 1907 г.) и занималась научной работой: ряд ее статей, посвященных литературе XVIII века (прежде всего – «Материалы для полного собрания сочинений кн. А. Д. Кантемира» (Известия Отделения русского языка и словесности. 1906. Т. XI. № 1. С. 177–217; № 2. С. 98–143); «К литературной истории сатир князя А. Д. Кантемира» (Известия Отделения русского языка и словесности. 1913. № 2. С. 143–187); «Сатиры кн. А. Д. Кантемира и русский быт первой половины XVIII века» (Филологические записки. 1914. Вып. III. Отд. IV. С. 398–421; Вып. IV. Отд. III. С. 489–503); «К жизнеописанию князя Потемкина» (Русский архив. 1910. № 5. С. 49–77)), не потеряли своего значения до сегодняшнего дня (см.: Берков П. Н. Введение в изучение истории русской литературы XVIII века. Ч. 1. Л.: ЛГУ, 1964. С. 154–155). В 1913 году Глаголева регулярно помещала рецензии и критические очерки в недолго просуществовавшем литературном приложении к газете «День». В 1910‐х годах участвовала в работе «Подвижного музея учебных пособий» (см.: Селиванова О. В. Из истории Подвижного музея учебных пособий при Императорском русском техническом обществе (по материалам архива показательной библиотеки по детскому чтению) // Книжное дело в России в XIX – начале ХX века. Сборник научных трудов. Вып. 17. СПб., 2014. С. 198–199).

Разносторонность ее интересов была отчасти обусловлена семейными связями: ее брат, Николай Матвеевич Глаголев, был книгоиздателем, распространителем запрещенной литературы (см. посвященные ему дела полицейского архива: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 95. Ед. хр. 490; Оп. 229. Ед. хр. 939 и др.) и одним из первых в России летчиков-любителей; в частности, он редактировал журнал «Вестник воздухоплавания», издательницей которого с № 10 за 1912 год числилась Т. М. Глаголева (под своей фамилией, впрочем, текстов там не помещавшая). Один из близких знакомых семьи позже вспоминал:

«Через Сиповского я познакомился еще с одним знатоком русской литературы XVIII века, преподавательницей высших женских Бестужевских курсов Татьяной Матвеевной Глаголевой. Уже тогда ей принадлежало несколько трудов о творчестве одного из самых крупных поэтов начала XVIII века, князя Антиоха Кантемира. Сиповский поручил Татьяне Матвеевне подготовить сборник в честь 200-летия со дня рождения М. В. Ломоносова, торжественно отмечавшегося в 1911 году» (Егоров И. В. От монархии к Октябрю. Воспоминания. Л., 1980. С. 110–111).

Самые ранние стихи из сохранившихся в ее архиве относятся к 1898 году; несмотря на это, первые попытки их напечатать были предприняты почти 20 лет спустя. 23 февраля 1916 года Глаголева писала А. А. Блоку:

«Глубокоуважаемый Александр Александрович, прежде всего простите, что обращаюсь к Вам с этим письмом: я человек сама занятой, знаю цену времени и отниму его у Вас немного.

Работая уже довольно давно в области историко-литературной и научной (преподавательница Высш<их> Женск<их> Курсов), я до сих пор не рисковала выступать с творчеством чисто-литературным; теперь же мной сделаны некоторые шаги в этом направлении, и хотелось бы услышать Ваше мнение о моих стихах, почему и прилагаю некоторые из них, для меня характерные. Не буду просить у Вас обязательного ответа: если с Вашей точки зрения в них найдется что-либо ценное, Вы, естественно, ответите, если нет – то… Время дорого. На всякий случай мой адрес: В. О. 12 линия, д. 39, кв. 8 (тел. 640.39), Татьяне Матвеевне Глаголевой. Фамилия моя Вам, вероятно, знакома по газ. „День“ 1913 г., когда Вы также были сотрудником наших еженедельных приложений.

Искренно уважающая Вас

Т. Глаголева»

(РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 217. Л. 1–2).

Вероятно, ответ Блока (он пометил на письме: «отв. 24.II») был как минимум благожелательным, поскольку в ближайшие месяцы в петербургских журналах было помещено несколько ее стихотворений: «Богоматерь» («Грустны Твои очи, Чистая Дева…») (Русская будущность. 1916. № 24/25. С. 4); «Они пришли – на костылях, безрукие…» (Русская будущность. 1916. № 26/27. С. 20); «Маки» («И не могу и не хочу…») (Лукоморье. 1916. № 6. С. 6). В том же году она оставила преподавание на курсах и отошла от науки; в 1917 году уехала из Петрограда и вскоре вышла замуж за авиастроителя С. Н. Берхена (с этого времени подписывалась: Т. Берхен, Т. Берхина, Т. Глаголева-Берхен). Вернувшись в Петроград в 1923 году, предприняла попытку возобновить научную работу, выступила с докладом «Феофан Прокопович и Кантемир» в Обществе любителей древней письменности и искусства (см.: Краткий отчет о деятельности Общества древней письменности и искусства за 1917–1923 годы. <Л.,> 1925, с. 4), опубликовала несколько рецензий в журнале «Книга и революция». Среди последних особенно примечателен обширный отзыв на альманах «Город» (Пг., 1923), демонстрирующий, в частности, ее взгляды на современную поэзию: «Интересны и стихотворения: неровный, спутанный К. Вагинов, у которого порою такие смелые и яркие образы:

Расскажи мне опять про любовь,

Про крылатую черную птицу

с большими зрачками,

И с когтями, как красная кровь, —

Фредерика Наппельбаум („За дома, за кресты и за шпицы“), и особенно хороша Ида Наппельбаум своей четкостью и немногосложностью» (Книга и революция. 1923. № 3. С. 78). Не менее выразителен ее отклик на книгу Ю. Айхенвальда, где она среди прочего отзывается о героях его монографии: «<И>зящно и тонко очерчен образ Анны Ахматовой – „моральной монастырки“, отмечена интересная черта, вносимая ею в лирику – „внешняя предметность“. Несколько произвольно сплетение стихов Ахматовой в один последовательный роман, – как всегда произвольны подобные домыслы, не обосновываемые практическими данными, – но цельность и выпуклость портрету такой прием, несомненно, придает. Наиболее убедителен и красочен портрет Гумилева; совершенно правильно оценено его поразительное мастерство и общий мужественный характер всего творчества. Преувеличен взгляд о скупости лиризма у Гумилева (сравн. его „Канцоны“, некоторые стихотворения из посмертного издания, напр., „Сентиментальное путешествие“ и др.), совершенно не затронута прелестная поэма „Мик“. Гумилев – большой поэт, заслуживающий внимательного изучения и детальной разработки мотивов его творчества; статья Ю. Айхенвальда – первая попытка вглядеться в лицо поэта, попытка удачная и ценная, и ею искупается незначительность статей о Блоке и Шагинян» (Глаголева Т. [Рец. на кн.:] Айхенвальд Ю. Поэты и поэтессы. М., 1922 // Книга и революция. 1922. № 9/10. С. 61). В эти годы она числилась среди внештатных сотрудников Пушкинского Дома (см.: Иванова Т. Г. Рукописный отдел Пушкинского дома. Исторический очерк. СПб., 2006. С. 118), но непосредственного участия в научной работе, вероятно, не принимала.

В середине 1920‐х годов пережила личную трагедию и тяжелую болезнь; в 1927 году переехала с мужем в Москву. В конце 1920‐х – начале 1930‐х годов написала ряд статей о современной женской поэзии (судя по всему, оставшихся неизданными), а также несколько биографических статей, посвященных литераторам XVIII века, для Литературной энциклопедии и Малой советской энциклопедии. К середине 1930‐х годов занятия наукой и литературой окончательно прекратила; не предпринимала и попыток публиковать собственные стихи, которые продолжала писать до конца жизни.

Единственная ее известная заграничная поездка состоялась в 1913 году: «Летом 1913 года побывала за границей; цель моей поездки была Италия – знакомство на местах с памятниками итальянского искусства <…>» (Автобиография // ИРЛИ. Ф. 723. Новое поступление). Судя по пометам под стихами, сохранившимися в ее архиве, она посетила Геную, Пизу, Флоренцию и Венецию.

Анна Глебова-Михайловская

Глебова-Михайловская Анна Николаевна (1897–1981) – учительница, поэт. Дочь инженера, совладельца электротехнического завода, сестра художницы Т. Глебовой. После окончания петербургской гимназии поступила на историко-филологический факультет университета, но проучилась там лишь два года. В 1917–1919 годах была замужем за корабельным доктором П. Д. Козыревым (по сведениям генеалогического портала rodovid.org); выполняя данное ему наставление врача, они переселились в Ялту, где в 1919 году Козырев умер, а Глебова уехала сперва к родственникам в Ростов-на-Дону, а позже в наследное Коротнево Мологского уезда Ярославской губернии (Чумаков А. В. Россияне в Словакии. Российские соотечественники в Словакии. История и современность. Братислава, 2008. С. 89). В 1921 году путем сложных ухищрений выехала в Париж, где вышла замуж за дипломата Г. Н. Михайловского (в его обширных записках, изданных в Москве в 1993 году, она упомянута единожды: «В Крыму у меня были мать, старший брат с семьей, младший брат и сестра. Кроме того, я оставил на юге России мою невесту Анну Николаевну Глебову» (Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920. Кн. 2. М., 1993. С. 372)). С 1921 года они жили в Праге, с 1932-го – в Братиславе. В 1945 году, после прихода Советской армии, Михайловский был арестован, этапирован во Львов и осужден на 10 лет лагерей; в 1946 году он умер. Глебова прожила всю оставшуюся жизнь в Братиславе, преподавая в гимназии русский язык (см.: Талалай М. «Русская Братислава». Анна Николаевна Глебова-Михайловская. Стихи // Проблемы истории русского зарубежья. Материалы и исследования. Вып. 1. М., 2005. С. 381). Стихи при жизни не публиковались.

Василиск Гнедов

Гнедов Василиск (Василий Иванович; 1890–1978) – поэт. Центральный (и неверифицируемый при современном состоянии документальной базы) источник сведений о его происхождении – автобиография, присланная С. А. Венгерову:

«Я родился 6-го марта 1890 года в слободе Маньково-Березовой Донской области. Отец – мещанин гор. Царицина, мать – крестьянка Анна Андреевна, урожд. Лебединская. Оба православные – я тоже.

Насколько я знаю, предки мои были состоятельными: у прадеда было около 10 000 десятин земли.

Дед мой обладал феноменальным голосом и прекрасно пел. На его средства я и учился. Бабка была хорошей рассказчицей. Отец писал и пишет стихи, сестра тоже.

Учился я в двухклассном училище в Маньково-Березове, затем – в Ростове-на-Дону в средне-техническом уч<илище>» (Гнедов В. Собрание стихотворений / Под ред. Н. Харджиева и М. Марцадури. Вступ. ст., подготовка текста и комментарии С. Сигея. Trento, 1992. С. 130; брат Петр, персонаж одной из поэм Гнедова («Моему Братцу 8 лет. – Петруша»), в действительности существовал; см.: Палий В. «Эго» Василиска Гнедова // Ленинский прапор (Херсон). 1989. № 37. 16 сентября. С. 6; ср. также фрагменты мемуарных черновиков из собрания Н. Харджиева, процитированные в: Кукуй И. «Я иду по линии наибольшего сопротивления». Поэтическая траектория Василиска Гнедова // Гнедов В. Сама поэзия / Сост. И. Кукуй. М., 2018. С. 11). В конце 1912 года приезжает в Петербург, где знакомится с Игорем Северяниным и И. Игнатьевым:

«Я еще в Ростове-на-Дону встретил в газете обрывки сообщений об Игоре Северянине и его манифест. И там сообщался даже его адрес. В неведомом городе разыскивать нелегко, в особенности тогда, когда не подозреваешь о существовании справочных бюро <…>, но я все-таки добрался до не очень респектабельного домика и, кажется, по деревянной лесенке попал на второй этаж и очутился в маленькой комнатушке со столиком посредине и нескольки<ми> стульями вокруг. Тут-то и находился Игорь Северянин. <…> Принял любезно. Произвел хорошее впечатление. Рассказал о цели прибытия – „покорять мир“. Он меня направил в издательство „Петербургский Глашатай“, где он до того печатался. Я отправился и в „Пески“, где была целая сеть „Рождественских улиц“, окруженных продолговатыми двухэтажными деревянными домиками. На одной из них – 7-й Рождественской и помещалось означенное издательство. <…> Стоял деревянный дом с дверьми и окнами и лестницами на второй этаж. В нем жили жильцы и едва ли подозревали, что тут помещается ни много ни мало „Петербургский глашатай“. Я позвонил в указанную в адресе квартиру, мне открыла дверь какая-то старушка и на мое желание видеть Игнатьева, кивнула в сторону большой комнаты (вроде гостиной) и просила подождать. Я присел и немного погодя вошел красивый молодой человек, похожий на Оскара Уайльда. Я вынул свою рукопись, положил на стол, и он стал читать ее: это была моя поэма „Зигзаг Прямой Средьмирный“. Он читал ее вслух, беспрерывно восклицая: „Гениально! Гениально!“ Творческий контакт состоялся сразу. Я ничуть не удивился. Принял как должное. Встретил полное понимание и только. Это было в конце 1912 года» (письмо В. Гнедова Н. Харджиеву от 22 октября 1971 года. Цит. по: Крусанов. Т. 1. Кн. 1. М., 2010. С. 629; ср. краткий вариант этого же эпизода, приведенный в: Парнис А. Е. Гнедов Василиск // РП. Т. 1. С. 589).

Энергично вступив в литературу, Гнедов вскоре сходится и с представителями альтернативных футуристических течений; ср., напр., краткий эпистолярный мемуар о встрече с Маяковским у Н. Бурлюка: «Короткий визит, причины не помню. Маяковский лежал на железной койке. Поднялся, чтобы познакомиться, и лег. Его вопросы: рисую ли я, люблю ли стих?» (письмо к Харджиеву цит. по: Харджиев Н. От Маяковского до Крученых. Избранные работы о русском футуризме. М., 2006. С. 344; ср.: «Гнедов познакомился с кротким поэтом Н. Бурлюком сразу же по приезде в Питер. В свою очередь Н. Бурлюк тогда же познакомил Гнедова с Маяковским» (письмо Н. Харджиева к С. Сигею от 25 ноября 1985 года // Харджиев Н. Письма в Сигейск. Amsterdam, 2006. С. 139)). В 1913 году были изданы две его книги – «Гостинец сентиментам» и «Смерть искусству: 15 поэм», своим художественным радикализмом составившие автору стремительную славу; укреплению ее способствовало регулярное участие в публичных мероприятиях, широко освещавшихся прессой: «Вдруг на эстраде появился Василиск Гнедов. С гордо поднятой головой он бросил в публику: „Идиоты!“ К нашему удивлению, ему дружно зааплодировали и засмеялись. Затем в зале послышался мягкий звон шпор, и представитель порядка очутился на эстраде. Он деликатно взял за локоть Гнедова и вывел его через публику, причем поэт сохранял вид, полный достоинства» (Веригина В. П. Воспоминания. Л., 1974. С. 202–203); «И в заключение вышел на сцену непризнанный, отвергнутый всеми Бурлюками Гнедов и громко возопил: „Не верьте москвичам. Есть в Петербурге поэт Василиск Гнедов да еще Широков и Игнатьев“» (Тан. <Богораз В. Г.> Кубисты и круглисты // Современное слово. 1913. № 1873. 26 марта. С. 2; этот и последующие отзывы разысканы А. В. Крусановым); «– Вы имеете право коверкать русский язык, а я нет? – запротестовал Гнедов при оглушительном хохоте всего зала. Но председатель велел опустить занавес» (Senior. Диспут футуристов о современной литературе // Русская молва. 1913. № 105. 27 марта. С. 5); «Когда на сцену вышел Гнедов в косоворотке „спинжак“, среди „почитателей“ кто-то сочувственно проговорил: „Это самый главный: что ни день, то в участке“…

Этого футуриста ошикали за непристойное поведение и „стихи“» (С. П. Вечер футуристов // Петербургский листок. 1914. № 12. 13 января. С. 5); «Василиск Гнедов, в грязной холщовой рубашке, с цветами на локтях плюет (в буквальном смысле слова) на публику, кричит с эстрады, что она состоит из идиотов» (Философов Д. В. Критические статьи и заметки. 1899–1916. М., 2010. С. 458); «<…> в особенности старался г. Гнедов, шумно утверждая:

– Шекспир – ерунда, Пушкин не стоит нашего внимания, что касается Брюсова, то это – несчастный пигмей. Я был на днях у Сологуба, и сам Федор Кузьмич восторгался моими поэзами» (Диспут с футуристами // БВ. 1913. № 13 818. 23 октября. С. 3).

Вопреки ожиданию, последнее утверждение представляется весьма близким к действительности: по крайней мере, Сологуб сочувственно процитировал термин Гнедова в одной из театральных рецензий: недружелюбно описав читателей, осудивших героиню Л. Андреева, он присовокупил: «Приземистые – злое словцо, сочиненное про этих людей юным поэтом Василиском Гнедовым. Воистину приземистые, к земле склоняющие шеи и помыслы свои, вечно хотящие быть рабами, вечно жаждущие тюрьмы и неволи» (Сологуб Ф. Приземистые судят // Театр и искусство. 1913. № 7. С. 163; не исключено, что памятник этой же встречи – надменный инскрипт на «Гостинце сентиментам»: «Отчехвощенному Сологубом Мандельштаму автор. 1913. 23-1» (частное собрание); ср., кстати, благожелательный отзыв Мейерхольда: Третьяков С. Всеволод Мейерхольд // Мейерхольд. Тверь, 1923. С. 32). Одной из причин априорной благожелательности Сологуба могло стать чрезвычайное внимание, с которым его жена, Ан. Н. Чеботаревская, относилась к движению эгофутуристов. Вероятно, протежировала она и Гнедова, который счел необходимым подробно отчитываться ей о своих занятиях лета 1913 года: «Я живу в Лигово и между прочим вместе с Крученых. Он прочитал корректуру нашего альманаха. Вас ругает невозможно. Я написал И. В. <Игнатьеву>, чтобы из Вашей статьи выбросил имя Крученых – парализовать удар. <…> Был несколько раз у „пророка“ футуризма и рекламы Кульбина – не понимает ни бельмеса и рекламирует своих приятелей» (письмо от 1 августа 1913 года. – Цит. по: Крусанов. Т. 1. Кн. 2. М., 2010. С. 273; позже отношение Чеботаревской радикально переменилось: «Неужели эти 2–3 строки процеженные Пястом – рецензия? И неужели надо прославлять наглость Гнедовых и Широковых только п<отому> ч<то> с ними лично встречаешься, а с Кр<андиевск>ой – нет?» – Письмо к П. Е. Щеголеву от 17 февраля 1914 года // ИМЛИ. Ф. 210. Оп. 1. Ед. хр. 44. Л. 7 об.; это – отзыв о рецензии В. Пяста на «Книгу великих» П. Широкова и В. Гнедова: Отклики. 1914. № 6. 13 февраля. С. 11–12, где, в частности, говорилось: «<…> в его „Поэме начала“, сумбурное содержание коей пересказать невозможно (что отнюдь не относится к ее недостаткам) – много какого-то наивного и молодого очарования <…>»).

Идентификация Гнедова внутри авангардных движений была затруднена крайним радикализмом, более свойственным московским кубофутуристам; ср.: «<…> поднялся вопрос о включении в нашу группу и Василиска Гнедова: среди эгофутуристов он был белой вороной и неоднократно выражал желание перейти в наш лагерь» (Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л., 1989. С. 461); это же было очевидно и для сторонних наблюдателей: «Повторяю: хотя Игнатьев и Гнедов зовут себя эгофутуристами, они даже по своей манере эпатировать публику тяготеют к группе московской» (Чуковский К. Собрание сочинений. Т. 6. М., 1969. С. 243); ср.: «<…> эгофутуризм уже кончился, и теперь в покинутых руинах озерзамка хозяйничает Василиск Гнедов, личность хмурая и безнадежная, нисколько не эгопоэт, в сущности, переодетый Крученых, тайный кубофутурист, бурлюкист, ничем и никак не связанный с традициями эгопоэзии» (Там же. С. 224–225). Несмотря на это, главными социальными связями Гнедов обзавелся в среде эгофутуристов – что, в частности, было запечатлено в характерном графическом манифесте: «„Иван Васильевич Игнатьев – директор эдиции ‘Петербургский глашатай’, Игорь Северянин, Василиск Гнедов, Константин Олимпов, Грааль Арельский – члены директориата на отдыхе в Ницце“. По тем же адресам, что и лиловые с жилками „инвитации“, рассылалась и фотография-открытка с такой подписью. „Директориат“ сидел на фоне мраморной урны и трельяжа, вытянувшись по-солдатски на козетке в пуговочки. На директоре – Игнатьеве – распахнутая хорьковая шуба, цилиндр и тройная цепь, пущенная по жилету. Игорь Северянин в „приличном пальто“ с каракулевым воротником. Арельский – в студенческом. Олимпов и Василиск Гнедов с поэтическими кудрями, покрывающими свежезакупленные бумажные воротнички. На круглом столике перед козеткой – бутылка шампанского, предусмотрительно повернутая этикеткой назад, и пять длинных граненых бокалов из приданого бабушки „директора эдиции“» (Иванов Г. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1994. С. 300–301).

Дополнительной литературной социализации Гнедова способствовало то, что он быстро сделался завсегдатаем «Бродячей собаки» – по некоторым сведениям, вынужденно: из‐за отсутствия постоянного жилья в Петербурге. Охотно привечаемый владельцем (ср. реконструкцию его телефонных реплик: «Кто? Василиск Гнедов? Обязательно! Хотя сегодня „вечер пяти“, но Василиск Гнедов будет сверх пяти». – Каменский В. Путь энтузиаста. Пермь, 1968. С. 184; содержательно, впрочем, это явный анахронизм – участником «вечера пяти» 11 февраля 1915 г. Гнедов быть не мог, см. ниже), он числился действующим лицом как минимум двух памятных эпизодов. 30 ноября 1913 года он вмешался в спор между Маяковским и одним из сторонних посетителей: «В „Бродячей собаке“ я один раз спас от смерти Маяковского. Мы вдвоем с Маяковским сидели за столиком. Он начал пародировать Вербицкую, и вдруг ее пьяный поклонник замахнулся бутылкой шампанского, которую я успел схватить над самой головой Маяковского» (автобиография из собр. А. Е. Парниса); ср. о том же в стихах: «Когда-то в подвале „Бродячей собаки“ / Маяковского спас я от смерти. / Внезапно подвергся он пьяной атаке, / Которую трудно сегодня измерить… / Зажатая в руку бутылка с шампанским / Мелькнула внезапно над его головой. / Чудо явилось единственным шансом, / Чтоб уцелеть под такой булавой» (Харджиев Н. От Маяковского до Крученых. Избранные работы о русском футуризме. М., 2006. С. 343–344; ср., кстати: «О Маяковском выражался Гнедов презрительно: „Не люблю Бенедиктовых…“ Этим он хотел сказать, что в Маяковском чрезвычайно много прилизанного, чиновничьего, однообразия…» (Пяст. С. 176)).

Второй эпизод – чествование Ф. Маринетти, состоявшееся в «Бродячей собаке» 1 февраля 1914 года (см.: Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки» // ПКНО. Ежегодник 1983. Л., 1985. С. 225–226), обстоятельства которого были пересказаны самим Гнедовым: «И вот появляются две замечательные феи: / Валентина Веригина и Менделеева-Блок / Пригласили к себе Василиска-Орфея / И Маринетти в свой обставленный пальмами блок!» (приводится в примечаниях С. Сигея: Харджиев Н. Письма в Сигейск. С. 208). За две недели до этой истории Гнедов вместе с К. Олимповым нанес визит летописцу петербургской литературной жизни:

«Гнедов был одет довольно неряшливо, в грязных сапогах; при этом несколько раз подозрительно почесывал себе шею под воротничком (без рубашки). Черты его лица, весьма даже симпатичного, отличаются некоторой мрачностью и фанатичностью – но все же никакой ярко выраженной психопатии. Он любит Гейне, хотя знает его только по переводам; все они, на его взгляд, – плохие. Он согласился со мной, когда я назвал его (Гейне) подлинным футуристом (в высоком смысле этого слова); ему очень понравилось то, что я процитировал из Гейне: „Дай мне поцеловать твое белое сердце! Белое сердце, ты меня понимаешь?“ Ницше он тоже знает. Записал мне в альбом стихотворную импровизацию, зарифмовав слова „коромысло“ и „дуга“: по смыслу. Сказал, что рифмовать можно не только по звуку, но и по внешнему облику и даже по вкусу (например: „горчица“ и „хрен“). <…> Да, Гнедов говорил еще что-то о цикле своих стихов „Засахаренная крыса“» (Фидлер. С. 623; в последней фразе подразумевается эгофутуристический альманах «Засахаре кры» (СПб., 1913)).

Визит этот до некоторой степени был прощальным: «У Василиска Гнедова обострился туберкулезный процесс. Врачи предписали больному немедленно уехать на юг. Денег на такую поездку у него, конечно, не было. Литературный фонд хотя и существовал, но пособия давал не начинающим литераторам, а преимущественно за „выслугу лет“. Надо было придумать какой-нибудь другой способ помочь Гнедову» (Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л., 1989. С. 518). В «Бродячей собаке» 23 февраля 1914 года был объявлен «Вечер великопостной магии», весь сбор от которого предназначался на помощь Гнедову (см.: Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки». С. 256–257). 25 февраля Гнедов в сопровождении композитора Н. Рославца (известного среди прочего музыкой к стихотворению Гнедова «Кук») выехал на юг: «В Ялте для меня уже была приготовлена комната и я поступил на полное иждивение композитора Рославца, который со своей женой занимал весь верхний этаж дома. <…> На лето они сняли дачу в Полтавской губернии и пригласили меня к себе» (письмо к С. Сигею от 5 августа 1977 года. – Цит. по: Гнедов В. Собрание стихотворений. С. 23). В марте 1914 года, находясь в Крыму, он нанес визит В. Баяну: «На звонок вышла мама, удивилась, что он без шляпы. Он поздоровался и „независимо“ попросил:

– Разбудите, пожалуйста, Вадима Баяна, скажите, что Василиск Гнедов приехал.

Я его принял хорошо, приветливо, в стиле Баяна. С первых слов он посетовал на пассажиров поезда за то, что они украли у него шляпу. Затем сообщил мне столичные новости, рассказал кое-что о Северянине и, между прочим, похвалил какого-то петербургского мецената:

– Хороший старик, стоит только написать ему записку, как тут же получишь от него десять рублей» (письмо В. Баяна к Б. Смиренскому от 21 декабря 1959 года. – Письма Вадима Баяна Б. В. Смиренскому. Публ. А. Л. Дмитренко и А. В. Крусанова // Минувшее. 23. С. 369–370; ср. современный, гораздо более жесткий отзыв: «Не разбираясь в моем творчестве можно, конечно, подумать, что я ничтожество, невежда, бездарность, все потому что из моей поэзии не кричит голос „упорного искателя“ в роде А. Крученых да Василиска Гнедова, которые уважаемы за их „искания“ и „зарождающуюся“ философию при их глупейшем способе словесного выражения „религиозного экстаза“ в роде „дыр бур щил беломотокяй“. 5 лет тому назад, когда об этих господах Гнедовых еще никто не знал, я понимал, что наши переживания не укладываются в слова и наблюдал как самые обыкновенные идиоты выражали свои „невыразимые“ желания прыганьем, кувырканьем, гримасами, всяким кривлянием и ревом, этот способ еще замысловатее, чем способ наших „уважаемых искателей“ и вместо их способа я всегда рекомендую способ моих идиотов, – способ примитивнейший, там яснее видно самоубийство человеческого „я“, повторяю, самоубийство, а не самоосвобождение от смерти». – Письмо В. Баяна к Ан. Н. Чеботаревской от 3 декабря 1913 года // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 5. Ед. хр. 242. Л. 5).

Летом того же года он был призван в армию: «Пока считайте меня живым и не раненым. Я имею счастье состоять в рядах действующей армии, хотя моя часть пока не действует, да и едва ли будет, но я подал прошение об отправлении меня на передовые позиции. Совершенно не имею представления, занимается ли кто теперь искусством» (письмо к Н. И. Кульбину от 15 августа 1914 года // Аполлон. <Т.> 1. Книга вторая. СПб., 1995. С. 172); ср. в письме В. Хлебникова Н. В. Николаевой от 11 октября 1914 года: «На войне: 1) Василиск Гнедов; 2) Гумилев; 3) Лившиц; 4) Якулов; „Бродячей собаки“ в живых нет. Знакомых почти не видел» (Хлебников В. Собрание сочинений. Т. 6. Кн. 2. М., 2006. С. 164); ср. упоминание в стихах Хлебникова: «То смерть кукушкою кукукала, / Перо рябое обнаружив, / За сосны спрятавшись событий, / В именах сумрачных вождей. / Кук! Ку-кук! / Об этом прежде знал Гнедов. / Пророча сколько жить годов, / Пророча сколько лет осталось» (Хлебников В. Собрание сочинений. Т. 3. М., 2003. С. 383; «Кук» – стихотворение Гнедова).

В дальнейшем Гнедов учился в Чугуевском военном училище, которое окончил 1 февраля 1917 года. По всей вероятности, ошибочны воспоминания об участии его в литературных вечерах 1915–1916 годов: «Раз на одном из вечеров в Тенишевском зале, когда Василиск Гнедов читал после Ахматовой, а Северянин – после Хлебникова, я зашел в артистическую. В клубах табачного дыма мелькали – тяжелая голова Сологуба, манерный Кузмин и улыбалось своей особенной улыбкой розовое лицо Есенина» (Бабенчиков М. Есенин // Сергей Александрович Есенин. Воспоминания / Под ред. И. В. Евдокимова. М.; Л., 1926. С. 39).

Осенью 1917 года в составе революционных отрядов участвовал в захвате Москвы: «Сидя со своим отрядом у Никитских ворот, я наладил неплохую связь с Московским штабом. У нас откуда-то оказалась старая легковая машина, с которой я кружным путем через Малую Бронную посылал в штаб записки. В них я сообщал о создавшейся обстановке, давал прицелы для стрельбы из орудий по местам, где находились юнкера, просил о присылке подкреплений и пр. Соблюдая наставления преподавателей в военном училище, которое я недавно закончил, я ставил номера на своих записках и, помнится, послал их около двадцати» (интервью Гнедова приведено в кн.: Астахова Н., Целлариус Е. Товарищ Ольга. М., 1969. С. 73; записки Гнедова многократно цитировались в исторической литературе, начиная с: Октябрьское восстание в Москве. М., 1922. С. 73; см. также его письмо к С. Сигею от 5 августа 1977 года // Гнедов В. Собрание стихотворений. С. 25); за военные успехи был титулован Бурлюком «генералиссимусом русского футуризма» (Color and rhyme. 1965/1966. № 60. С. 113). В эти дни Гнедов встретился со своей будущей женой: «Можно сказать, что благодаря стихотворству началось мое знакомство с Ольгой Владимировной Пилацкой. Мы несколько раз вместе ходили проверять посты по району. Как-то раз ночью пули провизжали у нас мимо самых ушей, и Ольга Владимировна поразила меня своим бесстрашием. Проходя темными, пустынными улицами, вели мы разговоры на самые разнообразные темы.

Говорили и об искусстве, и поэзии, и я даже читал свои стихи, хотя, казалось бы, это не соответствовало окружающей обстановке» (Астахова Н., Целлариус Е. Товарищ Ольга. С. 76). Участие ее в литературе ограничилось делегированием своего имени для названия эфемерного издательства «Василиск и Ольга», под маркой которого в 1918 году вышел «Временник. Вып. 4». Согласно не слишком надежному источнику, в конце 1918 года Гнедов находился в московской психиатрической больнице (см.: Матышев А. А. Энциклопедия репрессированных авторов. 1917–1987. Биобиблиография советской трагедии. Т. 2. В – Г. СПб., 2013. С. 555; ср. более раннее упоминание о лечении душевной болезни: «Вот Василиск Гнедов, постарше, в плечах косая сажень, кулаком как-то убил волка. Тоже побывал на „одиннадцатой версте“». – Иванов Г. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1994. С. 303). В конце 1920 года Пилацкая и Гнедов в связи с болезнью последнего уехали в Лукояновский уезд Нижегородской области, откуда позже перебрались на Украину; внезапность отъезда вызвала долго державшийся слух о его кончине; ср.: «За ним <Хлебниковым> скоро ушел в лучший мир и веселый, молодой поэт, белокурый лохмач – Василиск Гнедов, психически заболевший от чрезмерной вдумчивости в тематику своей поэмы, под названием „Белое“» (Климов А. М. Воспоминания // РГАЛИ. Ф. 336. Оп. 6. Ед. хр. 13. Л. 10; подробная хроника его перемещений начала 1920‐х годов: Кукуй И. «Я иду по линии наибольшего сопротивления». С. 17).

Дальнейшие сведения о Гнедове отрывочны: в 1925 году он вступил в коммунистическую партию, учился в Харьковском технологическом институте («Учится в институте муж – Василий Иванович Гнедов, он будет инженером, стране нужны специалисты». – Астахова Н., Целлариус Е. Товарищ Ольга. С. 115). В 1933–1934 годах работал главным механиком Харьковского завода № 135, в 1936–1938 годах – старшим инженером Киевского завода станков-автоматов (Кукуй И. «Я иду по линии наибольшего сопротивления». С. 17).

В 1937 году Пилацкая была арестована и вскоре расстреляна; Гнедов был заключен под стражу как «член семьи врага народа»; в 1938 году он содержался в Лукояновской тюрьме Киева (см.: Гнедов В. Собрание стихотворений. С. 176). Благодаря сотрудничеству со следствием он получил сравнительно мягкий приговор – пять лет административной ссылки на границе Казахстана и Киргизии («Меня привезли в арестантском вагоне / В столицу республики акына Джамбула / За тюремной стеной холодный огонь / На который со снежной вершины свобода подула / И я получил там визу в Чимкент / Чтоб они меня спрятали дальше / Билет получил проездной в „Вечеке“ / Пусть в Байкадаме пять лет он попляшет»). После освобождения работал в Красноводске и Октябрьске, с 1948 по 1952 год в Дагестане, после в Угличе, откуда после реабилитации и выхода на пенсию в 1960 году вернулся в Киев (см.: Кукуй И. «Я иду по линии наибольшего сопротивления». С. 19).

В 1960‐х годах его контакты с литературной средой частично восстанавливаются; так, он состоит в многолетней переписке с Н. Харджиевым и навещает его в Москве (ср.: «Н. И. посещают живописные личности: Василиск Гнедов, Рюрик Ивнев, искусствоведка Камилла Грей». – Давыдов М. А. Разговоры с соседом // Тыняновский сборник. Вып. 13. <М., 2009.> С. 615); участвует в юбилейных торжествах, посвященных Хлебникову: «Мне удалось видеть и слышать его в 1965 году в Государственном Музее В. В. Маяковского на вечере, посвященном 80-летию со дня рождения Велимира Хлебникова. Подробности об этом – для особого воспоминания… Но вот, – пишу об этом удивительном человеке через 23 года, и в ушах стоит его громовой голос: „Не вам прерывать меня смешками! Я перекрывал самого Маяковского, когда выступал вместе с ним!“ Пишу, – и вижу перед собой коренастого, крепкого малороссиянина с каким-то „всесобирательным“ крестьянским лицом» (Айги Г. Творцы будущих знаков. Русский поэтический авангард. Б. м., 2011. С. 46). В начале 1970‐х он восстанавливает связь с единственным уцелевшим из вкладчиков последнего гнедовского альманаха – Г. Петниковым – и посылает ему поэтическое напутствие: «Я на крыльях готов к тебе прилететь. / Я готов растерзать все болезни твои. / Становлюсь я зверей всех лютей – / И терпеть не могу никакой болитвы!» (ЦДАМЛИМУ. Ф. 440. Оп. 1. Ед. хр. 424. Л. 22).

Григорий Гнесин

Гнесин Григорий Фабианович (1884–1938) – поэт, актер, певец. Принадлежал к знаменитой семье музыкальных деятелей, разделяя ее таланты, но ощутимо отличаясь от родственников пылкостью натуры. Заканчивая Ростовское училище, хотел избежать традиционного продолжения учебы: «Вот я и думаю: Володя хочет, чтобы я держал в Москву, но туда я никогда не выдержу; в Харькове у меня есть маленькая надежда поступить, но я согласен, что лучше всего поехать за границу. Все равно, где бы я ни учился, за меня надо платить. Жизнь заграницей дешевле чем у нас, так что в расчет может быть принята только дорога. А между тем заграницей я принимаюсь без экзамена, тогда как здесь у меня есть большая надежда – провалиться» (письмо к М. Ф. Гнесину 19 сентября 1901 года // РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 409. Л. 7 об.). В соответствии с планом, некоторое время учился в Дармштадте; в начале 1903 года путешествовал по Европе, посылая семье разноречивые реляции, ср.: «Числа 7-го июня по нов. ст. я выеду из Женевы; по дороге осмотрю Берлин, Варшаву и заеду погостить к одной студентке в Житомир. В Ростов приеду числа 20 июня по стар. ст. Об этом путешествии ты, конечно, и не заикайся дома. Я написал дядиньке, что выеду из Женевы числа 20 июня по н. ст., но денег просил прислать к 3-му июня (н. ст.). Если дядинька не догадается, что тут кроется афера – то это будет хорошо» (письмо М. Ф. Гнесину 22/9 мая 1903 года // Там же. Л. 15 об.). Весной 1904 года побывал в Италии (см. помету «Неаполь. Март 1904» под одним из стихотворений. – Гнесин Г. Ф. Мои песни // РНБ. Ф. 198. Ед. хр. 13); вернувшись в Россию и поступив в консерваторию, был в 1905 году среди активных участников студенческих беспорядков (см.: Гнесин Г. Ф. Красные дни русских музыкантов: (Воспоминания ученика С.-Петербургской консерватории о 1905 г.) // Революционное юношество: Из прошлого с. – д, учащейся и рабочей молодежи. Сб. 1. Из истории революционного движения учащихся средне-учебных заведений Петербурга 1905–1917 гг. Л., 1924. С. 193–205; непосредственная вина состояла в изготовлении дымовых шашек, применяемых для срыва лекций; по другой версии – учился в Технологическом институте: Ахматова О. В. Григорий Фабианович Гнесин // Гнесинский исторический сборник. К 60-летию РАМ им. Гнесиных. Записки мемориального музея-квартиры Ел. Ф. Гнесиной. М., 2004. С. 192). Был арестован и месяц провел в тюрьме (см. набросок, сохранившийся среди писем брату: «Арестован был ночью 26 февраля, на улице перед домом, где живу. Обыск был произведен в моем отсутствии. 8 марта был переведен из Коломенской части в дом Предвар<ительного> заключения. 13 марта с меня был снят допрос, а 22 марта – я был выпущен на свободу» (РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 409. Л. 46; здесь же – конспект объяснений по поводу найденного при обыске красного знамени (подарили неизвестные) и нелегальной литературы (затерялась в большой собственной библиотеке)).

По маргиналиям в рукописной книге стихов (РНБ. Ф. 198. Ед. хр. 13) восстанавливается траектория его перемещений следующих лет: декабрь 1905 года – Ростов-на-Дону; июль 1906-го – Алушта; 1907‐й – СПб., Алушта; 1908‐й – СПб., Неувола (Мустамяки); проезжая через Симферополь (или на некоторое время остановившись там), успел напечататься в местной гимназической прессе: Гнесин Гр. Искры («От костра степного искры золотые…») // Луч. Орган учащихся. Симферополь. 1906. № 5. С. 18. В конце 1908 года вновь едет в Западную Европу: «Теперь в Италии переполох из‐за Мессинского землетрясения. Какой ужас – из 160 тыс. жителей осталось в живых 12 тысяч! <…> С тяжелым чувством еду в Италию. Там все в трауре; все что относится не только к увеселению, но и вообще к движению – прекратилось» (письмо брату 29 декабря 1908 года // РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 409. Л. 48–49); добравшись до Рима, он сообщал тому же адресату: «О погоде скажу одно – возмутительно. Дождь, град и слякоть. Квартиры безумно дороги – на окраине, на четвертом или пятом этаже – не менее 35–40 фр. Завтра решил поселиться хоть бы за 35 фр. <…>. Как только найду квартиру сообщу адрес. Итальянцы наглы до бесконечности. Если они не совсем вежливы в отелях, то здесь в домах господа „портье“ полные хозяева и если не быть с ними в дружбе – они пакостят изрядно. Ну, чорт с ними, кухня у нас отвратительная. <…> Русских мало, а то, что есть – из „высшего круга“» (9 января / 27 декабря 1909 // Там же. Л. 51–51 об.).

В конце того же года он возвращается в Россию; живет попеременно в Петербурге, Мустамяки, Полтаве, Москве, Куоккале. Один из петербургских визитов Гнесина ознаменовался знакомством с Мейерхольдом, подробности какового запомнились свидетельнице: «Под конец сезона у нас поселились Гибшман и Г. Ф. Гнесин. Знакомство последнего с Мейерхольдом вышло курьезным. Григорий Фабианович пришел на репетицию и с волнением ожидал момента, когда Мейерхольд освободится. Всеволод Эмильевич в это время совещался с Алешей Бонди, который играл слугу в „Виновны – не виновны“. На Бонди были студенческие брюки, совсем не подходившие к костюму слуги. Взгляд Мейерхольда упал на Г. Ф. Гнесина. Всеволод Эмильевич сказал: „Кто это?“ – и, едва выслушав ответ, подозвал к себе Гнесина. Поздоровался с ним приветливо и тотчас спросил озабоченно: „Вы не могли бы поменяться брюками с Алешей на сегодняшний вечер?“ Гость немедленно изъявил согласие, нисколько не удивившись, и отправился за кулисы. Так Г. Ф. Гнесин вступил в нашу труппу и вскоре играл в пьесе Шоу Кремптона» (Веригина В. П. Воспоминания. Л., 1974. С. 188). Годом позже исполнение Гнесиным эпизодической роли вызвало живое неудовольствие Блока: «М<ежду> пр<очим>, играл брат <М. Ф.> Гнесина. Я не знал, кто это, и был в ужасе: старый провинциальный пошлый актер» (письмо к Л. Д. Блок 20 февраля 1913 года // ЛН. Т. 89. С. 289). След другой его актерской работы зафиксирован в дневнике Н. В. Соловьева: «Встретил около трамвая Г. Ф. Гнесина, с которым долго говорил о театре <А. П.> Зонова. Участники этого спектакля, как и все, разыгрывая пьесу Гольдони и ученую комедию, предполагали, что разыгрывают пьесы commedia dell’arte» (Запись 16 декабря 1913 года // Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства).

С 1913 года много живет в Куоккале, что находит отражение как в собственных стихах (см. «Гимн Куоккальский», посвящение Л. и К. Чуковским etc. – РНБ. Ф. 198. Ед. хр. 13), так и на страницах «Чукоккалы» (Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М., 1999 (ук.)).

В середине 1914 года, пережив душевный кризис (ср. в письме к Кульбину 5 апреля 1914 года: «Закончился тяжелый год, на который я возлагал слишком большие надежды. Много чужих вин я взял в этом году на себя – много чужой и своей боли внес в жизнь – и снова одиноко гляжу из своего мрачного замка» // Белякаева-Казанская Л. Эхо серебряного века. СПб., <1998>. С. 104), вновь едет в Италию, но по пути попадает в дорожно-транспортное происшествие: «Мое путешествие все время было прекрасно. К сожалению, в Флоренции со мной произошло несчастье. Мчавшийся автомобиль сбил с дороги ручную тележку – которая отлетев на тротуар – со всего размаха ударила меня оглоблей в правую грудь под сосцом. Я свалился как подкошенный. Меня увезли на автомобиле в госпиталь. Там врачи определили, что ребра целы, но благодаря внутреннему сотрясению – возможно осложнение во внутренних органах.

То что больно – это, конечно, пустяки. Но дышать мне трудно – ощущение такое, будто ребра не сломались, а согнулись и давят внутрь. Как только стало легче, я сейчас же уехал и отдыхаю здесь» (письмо к брату 14 июня 1914 года // РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 410. Л. 38–39). Конец года застает его в Норвегии, где он, как и в следующем году в Куоккале, работает над книгой путевых заметок «Воспоминания бродячего певца. Очерки Италии»; ср. в письме к В. В. Лужскому от 13 января 1915 года: «Живу я тихо. Работы мало. Большей частью занят переводами из Гоцци. Жалею, что судьба сложилась так, что мне не нашлось места в настоящей работе. Продолжаю жить здесь в деревне, в Финляндии. Здесь дешевле и лучше, чем в Питере и работается лучше» (Архив МХТ. № 17 574). О переводах итальянцев заходит речь и в следующих письмах этому же адресату: «Со всеми петербуржцами жду Худ. Театра – и его новинок. Когда приедете, надеюсь, успею Вам показать и Конст. Сергеевичу – переводы из Гольдони и Гоцци – может быть, пригодятся» (письмо от 21 февраля 1916 года // Там же. № 17 575); «У Станиславского находятся (вероятно, в библиотеке?) две пьесы, переданные ему Халютиной – одна моя пьеса „Принц одиночества“ – а другая пьеса Гольдони „Скупой“ в моем переводе. Будьте добры, милый ВВ, возьмите их оттуда.

О себе мало что могу сказать. Вероятно, скоро заберут<?>. А пока – дела певческие не важны; литературные – лучше» (письмо от 12 марта 1916 года // Там же. № 17 576).

После 1917 года организует спектакли для рабочих Мурманской железной дороги (см. впечатляющую публикацию материалов из местного архива: Генделева Ю. Загадка старинного автографа // Лицей. Интернет-журнал. 23 января 2015. – http://gazeta-licey.ru/history/28669-zagadka-starinnogo-avtografa; ср. недавнюю констатацию: «У нас нет сведений об этом авторе» – при перепечатке ст-ния Гнесина «Газела»: Незримое благословенье. Исламский Восток в русской поэзии / Сост., предисл. М. И. Синельникова. Н. Новгород. 2008. С. 314), ведет детский драмкружок в Петрозаводске; после 1920-го – перебирается в Петроград. Вступив на путь оседлой жизни (чему способствовал брак с М. В. Рудневой и рождение в 1921 году дочери Евгении), Гнесин собирает обширную библиотеку книг и нот, впоследствии распылившуюся (ср. романтическую интерпретацию его экслибриса на экземпляре немецкой грамматики: «Во время стоянки линкора <„Севастополь“> в Гельсингфорсе ее приобретает Григорий Фабианович Гнесин – морской офицер, знаток и ценитель литературы, а затем книга вновь возвращается в столицу <…>» (Эссен А. Раритет // Морской сборник. 1994. № 2. С. 62)); основная часть нотного собрания досталась Т. Лещенко-Сухомлиной («Правда, мне необычайно повезло: в мои руки совершенно случайно попала часть коллекции Григория Фабиановича Гнесина. Он собирал ее годами. Большая ее часть попала ко мне. Я после узнала, что ведь он был арестован! И исчез…» (Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 133)). С середины 1920‐х годов в письмах к родным жалобы его нарастают: «Мои дела очень шатки – и большая просьба через тебя к сестрам – помочь мне к празднику. Одно за одним. Сначала хозяин рояля – забрал у меня инструмент. А на днях сестра Мар. Владимировны – забрала свои вещи – мебель, и в результате мы остались при одной кровати на трех; при диване, который я могу задержать также на несколько дней; в квартире – жуткая пустота» (письмо брату 28 декабря 1924 года // РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 411. Л. 3–3 об.). Во второй половине 1920‐х годов Гнесин играет в спектаклях И. Терентьева (см.: Сигей С. Игорь Терентьев в ленинградском Театре Дома Печати // Терентьевский сборник. 1996. М., <1996>. С. 27, 39, 46, 57); ведет программу на радио. В 1937 году в должности заведующего нотной библиотекой Ленинградского радиокомитета он был арестован (см. следственное дело: Талалай М. Г. «Дядя Гриша рассказывает»: трагическая судьба петербургского Гнесина // Невский архив. Историко-краеведческий сборник. <Т.> IX. СПб., 2010. С. 251–262) и расстрелян 4 февраля 1938 года.

Первое путешествие Гнесина в Венецию составило отдельный сюжет в книге его путевых заметок: «Итак, моя мечта исполнилась. Представилась возможность освободиться на несколько недель от работы и, несмотря на скудость средств, я выехал в начале марта в Италию.

Покидая светлую Женеву, я встретил в поезде старую знакомую, как и я стремившуюся к желанному заманчивому югу, и почти что тем же путем.

В Венецию мы приехали днем, остановились в недорогом отеле, и сразу принялись за осмотр церквей и музеев» и т. д. (Гнесин Г. Воспоминания бродячего певца. Очерки Италии. Пг., 1917. С. 1).

Николай Година

Година Николай Иванович (р. 1935) – поэт. Родился в Полтавской области; в 1939 году семья переехала на Южный Урал. Учился в сельской школе (с. Чудиново Октябрьского района Челябинской области); в 1955 году окончил Коркинский горный техникум, по распределению уехал в Каракумы, работал на серном руднике «Дарваза» начальником смены. Угнетающая обстановка рудника (об окрестностях которого другой поэт сказал за 30 лет до этого: «Вдоль долин и по скатам: / Даже дальний Дарваз – / Vanitas vanitatum / Et omnia vanitas!» (Аксенов И. А. Из творческого наследия. Т. 2. М., 2008. С. 153)) заставила его искать спасения в военной службе; в результате удовлетворенного ходатайства четыре года провел на кораблях Балтийского флота. В 1959 году демобилизовался и уехал в Миасс; 30 лет работал на Березовском карьере экскаваторщиком; после – инженером по котлонадзору в Тургоякском рудоуправлении (ср. уважительную реплику критика: «<…> не каждый день встретишь человека, которому однажды предлагали пересесть из кабины экскаватора в кресло директора издательства. Николай Година тогда отказался: просто потому, что любил свою рабочую специальность, товарищей, даже усталость, сопутствующую физическому труду <…>» (Фоняков И. «Может быть, кого-нибудь спасу…» О поэтических сборниках Зои Эзрохи и Николая Годины // ЛГ. 1996. № 35. 28 августа. С. 4)). Живет в Миассе.

В автобиографии 1999 года Година писал: «Любовь к путешествиям позволила побывать в Италии, Англии, Франции, Канаде, Индии, Египте и в десятке других не менее интересных государств. В свое время мне не удалось получить достаточного образования, поэтому всевозможные поездки стали моими университетами» (Година Николай Иванович. Научно-вспомогательный библиографический указатель. Челябинск, 2001. С. 9). Первая поездка в Италию состоялась в середине 1960‐х: «Это было в октябре 1965 г. По линии молодежного туризма „Спутник“. В Венеции провели трое суток. Наибольшие впечатления от Дворца дожей, Моста вздохов, острова Мурано – стеклодувы, процесс и т. п. До сих пор помню гнилой запах лагуны, белье на веревках через улицу… Самое смешное: пришел ночью наш поезд на Вену, забит полностью, наши места заняты. Поезд ушел без нас. Какие-то коммунисты местные организовали дополнительный поезд-вагон, который догнал на границе „наш“. Места уже освободились и мы поехали» (письмо к нам от 23 января 2012 года). По возвращении автор выступил с чтением написанных в Италии стихотворений на литературном вечере в библиотеке кинотеатра «Восток» (Миасс); здесь же было объявлено о предстоящем издании его первой книги. В местной хронике говорилось: «Николай Година недавно побывал в Италии и Тунисе. Написанные с душой короткие и выразительные стихи рассказывают о ярких впечатлениях молодого рабочего поэта. Это не взгляд досужего туриста, а принципиальная, можно сказать, социальная оценка увиденного собственными глазами. Пульс горячей гражданственности бьется в строчках стихов Николая Годины» (Михайлов П., Зубринский Н. «Добавим золота в строку!» // Миасский рабочий. 1966. № 29. 11 февраля. С. 4). Спустя два дня итальянский цикл был представлен для публикации в местной газете: «Николай Година, часто выступающий в „Миасском рабочем“ со своими стихами, работает над новыми поэтическими циклами. Один из них „Вдали от дома“ – родился в результате поездки автора за границу – в Италию и Тунис. Н. Година – поэт с политической стрункой, он – рабочий человек – увидел и узнал в людях Италии либо таких же, как и он сам, рабочих, либо их врагов – обладателей толстого кошелька, тех, кто покупает и продает Италию. „Брудершафт“, „Мост вздохов“, „Римский ноктюрн“, „Мурано“ – стихи, полные гнева против мира угнетателей, сочувствия труженикам Италии» (Из цикла «Вдали от дома» // Миасский рабочий. 1966. № 31. 13 февраля. С. 3). Травелоги вошли в первую книгу его стихов (Година Н. Белое, синее. <Челябинск, 1967>), благосклонно встреченную местной и центральной печатью: «Интересным поэтом обещает стать Николай Година – машинист экскаватора из уральского города Миасса! В стихах его первой, изданной в Челябинске книги „Белое, синее“, при всех видимых недостатках, подкупает какая-то основательность, вдумчивое отношение к миру и слову» (Фоняков И. Давайте говорить начистоту // ЛГ. 1968. № 47. 20 ноября. С. 3). Впечатляющее сочетание профессии автора с маршрутами его странствий заставляло критику обращать специальное внимание на социальное содержание лирики: «Было бы странно, если бы у советского рабочего-поэта иноземные впечатления не вызывали бы размышлений, так сказать, классового порядка. Итальянские пацаны-стеклодувы, лишенные детства („Мурано“), женщины из „Римского ноктюрна“, грузчики из стихотворения „Брудершафт“, без слов узнавшие своего в советском туристе – это, а не заграничная экзотика интересует поэта прежде всего» (Соломин С. Сложность простоты // Миасский рабочий. 1967. № 129. 2 июля. С. 4); «Автор побывал в зарубежных странах и написал цикл стихотворений. Через весь цикл проходит образ советского человека, утверждающего справедливость и мир на земле. Поэта кровно волнует судьба детей капиталистического мира („Мурано“). Его не восхищает пышная экзотика, ультрасовременная мода. Он критически воспринимает фешенебельную Венецию, экзотический Тунис, чопорный Ватикан. Его сердце с трудовым народом» (Дружеские строки. Читатели о стихах Н. Годины // Челябинский рабочий. 1967. № 223. 22 сентября. С. 3; подп.: Н. Панкевич. Учитель Миасской школы № 51); «Можно сказать – стихи как стихи: про Урал, работу, личные взаимоотношения, любовь и так далее. Но вот видим под некоторыми: Сараево, Дрезден, Тунис, Рим, Вена, Венеция… Что же увидел поэт за границей? Немало» (Лаптев М. Частичка биографии // В мире книг. 1972. № 5. С. 38).

В следующий раз Година оказался в Италии 10 лет спустя, во время туристического круиза на теплоходе «Белоруссия». Итальянскую часть путевых очерков он начал с воспоминаний о прошлой поездке: «Первая встреча с Италией у меня состоялась ровно десять лет назад. В октябре 1965 года из Вены с группой советской молодежи я приехал в Венецию и был в одно и то же время очарован и разочарован этим великолепным городом, медленно погружающимся в грязные воды лагуны. Меня буквально потряс тогда стекольный завод на острове Мурано, выпускающий редкостные изделия и уродующий двенадцатилетних мальчишек каторжными условиями работы» (Година Н. Облик Европы. 2. Снова в Италии // Миасский рабочий. 1976. № 53. 17 марта. С. 2–3). В этот раз маршрут пролегал через Ливорно, Флоренцию и Пизу.

Арсений Голенищев-Кутузов

Многочисленные итальянские путешествия Арсения Аркадьевича Голенищева-Кутузова (1848–1913) по большей части не документированы; огласив в свое время лирический рецепт врачевания меланхолии («Если ждет твое сердце любви – поспешай / В тот излюбленный солнцем, пленительный край, / Где у склонов цветущих прибрежий и гор / Расстилается моря лазурный простор, / Где красу южных пальм сторожит кипарис, / Где с землей небеса в томной неге слились». – Голенищев-Кутузов А. Сочинения. Т. 1. СПб., 1914. С. 274), сам автор следовал ему неукоснительно; ср. в записках современника: «Состояние здоровья вынуждало графа Кутузова искать отдохновения и исцеления сначала в Крыму, а потом за границей, и он предпринял ряд поездок в Италию, которую изучал с большою любовью. Особенно восхищался он небольшими северными итальянскими городами, вроде Ривы, и другими прибрежными озера Гарда. Любил он и скалистые мрачные берега озера Лоппио, с преданиями о Данте, в которых находил большую прелесть» (Г. С. Ш<ереметев>. Граф Арсений Аркадьевич Голенищев-Кутузов. СПб., 1914. С. 10–11). В бумагах Голенищева-Кутузова сохранился календарь одного из итальянских вояжей, на основании которого восстанавливается маршрут: Мюнхен – Верона – Рим (8 дней) – Флоренция (два дня) – Пиза – Сиена – Верона – Мюнхен – Петербург (РГАЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Ед. хр. 78. Л. 45). Иным – традиционным путем через Вену в Венецию – следует герой его автобиографического романа:

Я досадовал на огни, на движение и шум поезда: они мешали мне вслушиваться и всматриваться. В таинственной глубине итальянской ночи сердцем чуялись все более и задушевные <так>, все более призывные шепоты и слова. Развертывавшаяся перед глазами картина становилась все призрачнее, все необыкновеннее. На небо вышел месяц. Миновав последнюю перед Венецией станцию, поезд врезался, наконец, в водяное ее царство; по обеим сторонам железнодорожной насыпи неподвижно сверкающим зеркалом простерлась водяная гладь; посреди нее, как тени в лунном сиянии, там и сям проплывали мимо очертания одиноко торчащих из воды деревьев, дремлющих рыбачьих лодок, бездыханных парусов; а дальше, впереди, там, где море сливалось с небом, уже выступало из воды и приближалось ко мне, зыблясь под покровом полупрозрачного тумана, какое-то сновидение. Это сновидение – была Венеция.

И, как русалка, сверкающая при луне мраморно-розовым телом своим, с извивающимися по спине, по плечам и по груди змеями волнистых волос, предстала она передо мной, по пояс в воде, во всем обаянии своей чародейственно-неувядаемой молодости и прелести. Она поманила меня к себе, она опрокинула стан, смешивая зеленые волны кудрей своих с серебристою рябью вод; она с блаженной улыбкой раскрыла мне объятия, – и я кинулся в них, как молодость кидается на призыв первой, вешней любви – и волшебница увлекла меня с собою в свои сказочные чертоги, рассыпала передо мной несметные сокровища, пела любовные песни, баюкала на волнах и, ласкаясь ко мне, говорила: «Позабудь все прошедшее, разлюби, что раньше любил, прежним обетам и клятвам твоим – измени; люби меня одну…»

(Голенищев-Кутузов А. Даль зовет. Из воспоминаний скитальца. СПб., 1907. С. 65–67).

Сознательно отъединившийся от современности (ср. замечание некрологиста: «Сам Голенищев-Кутузов также не требовал внимания к своему творчеству и уже много лет смотрел на себя, как на выходца давно прошедших времен. Он относился к этому с эпическим спокойствием, и в противоположность Жемчужникову, из-под старческой маски которого до последних дней смотрели милые юношеские глаза, Голенищев-Кутузов совершенно не вмешивался в литературную жизнь своих живых современников». – Войтоловский Л. Голенищев-Кутузов Арс. // Киевская мысль. 1913. № 30. 30 января. С. 2), равнодушный к текущей литературе (мемуарист передает его реплику: «Я просматривал писания наших новых поэтов и беллетристов, даже старался понять их, проникнуться их стремлениями, их задачами, но… право, пожалел, что тратил время на это занятие. Я их всех за некоторыми исключениями, не осуждаю, а жалею». – И. Г. Памяти графа А. А. Голенищева-Кутузова // Исторический вестник. 1914. № 1. С. 147) и общественной жизни, он запоминался современникам прежде всего своим доброжелательным спокойствием: «Отменно вежливый, с отличными манерами, он был типичным представителем высшего слоя помещичьей России» (Перцов. С. 104; ср.: «Прекрасно воспитанный и образованный, всегда спокойный, с налетом тихой и несколько печальной вдумчивости, он оставался всегда неизменно благожелательным» (Бородкин М. Даль зовет. Литературные поминки по гр. А. А. Голенищеве-Кутузове. Харьков, 1913. С. 21; ср., кстати, краткую характеристику: «В конце прошлого века русская поэзия вышла из круга домашних напевов Фета и Голенищева-Кутузова, приобщилась к широкому кругу интересов европейской мысли и потребовала себе мирового значения». – Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем. Т. 2. М., 2010. С. 56; ср. реплику В. Соловьева: «У гр. Кутузова <…> тон минорный, настроение безнадежное, он поэт смерти и Нирваны <…>» – Соловьев В. С. Буддийское настроение в поэзии // ВЕ. 1894. № 5. С. 330)). Созвучные интонации доминируют в его незаконченном итальянском травелоге:

На возвратном пути из Италии домой, в Россию, я заехал на Lago di Garda и провел последний день под итальянским небом на южном берегу озера, в местечке Sermione. На следующий день рано поутру я должен был уже направиться далее на север и печаль одолела меня при мысли, что быть может никогда более я не увижу покидаемой мною благословенной страны, где на своем веку пережил столько хороших часов и испытал так много чистых, светлых, возвышенных впечатлений при созерцании чудной природы, искусства и старины.

Вечером долго сидел я один-одинешенек на балконе гостиницы, всматриваясь в одетую полупрозрачной поволокой полупрозрачную даль и по мере того как с наступлением ночи берега и озеро пустели, мысленный взор все глубже проникал в эту даль словно в чью-то живую душу, полную общих со мною радостей, горестей и воспоминаний.

(РГАЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Ед. хр. 97. Л. 3–4 (по последнему слою черновика)).

Венецианское стихотворение написано во время одной из последних поездок, 26 сентября / 9 октября 1906 года (см. помету под черновиком: РГАЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Ед. хр. 78. Л. 36 об. – 37 (под заглавием «В Венеции»)).

Очерк биографии его см.: Николаева Л. А. Голенищев-Кутузов Арсений Аркадьевич // РП. Т. 1. С. 603–604; библиографию: Семенов Леонид. Граф Арс. Арк. Голенищев-Кутузов // Филологические записки. 1917. № 1. С. 106–114.

Илья Голенищев-Кутузов

Первые итальянские поездки ученого и поэта Ильи Николаевича Голенищева-Кутузова (1904–1969) были совершены по научной надобности: «Летом 1927 и 1928 годов Илья Николаевич посещал Италию, где занимался Данте, рукописями Петрарки, Итальянским Возрождением» (Лихачев Д. С. Илья Николаевич Голенищев-Кутузов // РЛ. 1969. № 4. С. 176). Выпускник симферопольской гимназии и Белградского университета, на тот момент – преподаватель французского языка в черногорском Никшиче и практикующий балканский фольклорист (см. очерк биографии: Голенищева-Кутузова И. «Я больше не в силах скрыться от страшного зова России» // Российский литературоведческий журнал. 1994. № 4. С. 278–297) стажировался во Флоренции, Риме и Милане (перечислено – вероятно, с его слов – в: Струве Г. Русская литература в изгнании. Н.-Й., 1956. С. 300); ср. в мемуарах советского знакомого: «В 1927 и 1928 годах он ездил в Италию, где в Риме, Флоренции, Венеции изучал тексты Данте, Боккаччо, Петрарки» (Чарный М. Время и его герои. М., 1973. С. 435).

В одном из этих городов состоялось знакомство, значительно повлиявшее на его дальнейшую судьбу, по крайней мере на поэтический ее извод: встреча с Вяч. Ивановым (по устному преданию – в кафе «Греко», при посредстве Е. В. Аничкова; см.: Голенищев-Кутузов И. Благодарю, за все благодарю. Собрание стихотворений / Предисловие С. Гардзонио. Составление, подготовка текста, примечания И. Голенищевой-Кутузовой. Pisa; Томск; М., 2004. С. 326; характерно, что в мемуарном отрывке Голенищева-Кутузова кафе упоминается, но лишь как один из соседних с ивановской квартирой локусов: «Как будто с большого медальона кафе Греко сошел сам Гете, чтобы завершить начатый век назад разговор»; цит. по: Шишкин А. Переписка В. И. Иванова и И. Н. Голенищева-Кутузова // Europa orientalis. 1989. № 8. С. 481).

В рукописном посвящении на дебютном сборнике стихов, снабженном ивановским предисловием (Память. Париж, 1935), Голенищев-Кутузов набрасывал мизансцену памятной встречи: «Я помню царственное лето, / Прохладу римской ночи. День / В сиянье юга, в славе света, / Нещедрых пиний сон и тень / На Via Appia. Казалось / В библиотечной тишине, / Что прошлое живет во мне, / И с будущим оно сливалось / В бессмертный гимн. И голоса / Неузнанные прозвучали, / И слепли смертные глаза» (Вячеслав Иванов и Илья Голенищев-Кутузов. Публикация и комментарий Д. В. Иванова // Russica-81. Литературный сборник. New York, 1982. С. 379–380).

В начавшейся той же осенью переписке он регулярно обращается к недавним воспоминаниям: «В Риме я был счастлив и, кажется, даже начинал дышать сознательно»; «Всё же я еще верен итальянским впечатлениям. Книга о молодости Данте в центре моих занятий» и т. д. (письмо от 3 декабря 1928 года // Голенищев-Кутузов И. Благодарю, за все благодарю. С. 244–245).

В 1929 году он вновь оказывается в Италии; возможно – одним из трансадриатических маршрутов; Иванов в это время находится в Давосе, поэтому Рим Голенищев-Кутузов на этот раз минует; в середине лета, приехав в Париж, он встречается с О. А. Шор, которая, в свою очередь, передает Иванову: «Приехал сюда Илья Голенищев-Кутузов. Часто бывает у Лели; очень мил. Собирается читать об Вас лекцию, т. к. находит, что Вас никто из молодых поэтов не понимает, хотя всем лучшим в себе они обязаны Вам. Лекцию он потом напечатает. Он весь еще живет в Италии и дописывает Данте. Это хорошо, ибо с осени он вообще с семьей переедет в Париж и работать начнет над св. Бернардом. До того времени с Данте, кот<орый> почти готов, надо покончить» (письмо от 22 июля 1929 года. – Переписка Вячеслава Иванова с Ольгой Шор // Русско-итальянский архив. III. Вяч. Иванов – новые материалы / Сост. Даниэла Рицци и Андрей Шишкин. Салерно, 2001. С. 381 (приводится в примеч. А. А. Кондюриной, Л. Н. Ивановой, Д. Рицци и А. Б. Шишкина); приехал он 11 или 18 июля; ср. в дневнике И. Кнорринг: «Кутузов приехал из Сербии в четверг. Пробудет пока месяц, а потом, может быть, и год». – Запись от 19 июля 1929 года. – Кнорринг И. Повесть из собственной жизни. Дневник. М., 2013. С. 201; ср. там же его выразительный портрет: «И что меня больше всего поразило в нем сразу и понравилось, что он совсем мальчишка. Да и, правда, ему всего 25 лет. Молодой. Ученый! Волчонок. А у него уже 3-летний сын. В ноябре он приезжает сюда с семьей на год. Сдает докторат». – Там же. С. 202). Об этой же поездке он пишет Иванову год спустя: «В прошлом году я был два раза в Венеции. Заканчиваю легенду об Ангельском Папе (чудо происходит перед San-Marco)» (письмо от 31 марта 1930 года // Голенищев-Кутузов И. Благодарю, за все благодарю. С. 248).

Подробности его венецианских поездок до нас не дошли, но впечатления от одной из них стали центральным пунктом стихотворения «В Париже», написанного после переезда в столицу Франции: «Еще недавно, ужасом объятый / И радостью, бродил я наугад / Вдоль стынущих и шепчущих каналов / Венеции. И вдруг – сиянье, слава / Огней и музыки; открылась площадь: / И византийского златого Марко, / И розовые мраморы Палаццо, / И льва крылатого, и Кампаниле / Увидел я. И мне понятным стало, / Что здесь свершится чудо. Предо мной – / Там над лагунами и куполами, – / Огромною крестообразной тенью / Встал Папа Ангельский во славе новой, / Владеющий ключами царства Духа». Начало упомянутого в письме к Иванову текста («Papa Angelicus») было напечатано в «Журнале Содружества» (Выборг. 1935. № 8. С. 30–31), но все действие там происходит в Трогире; возможно, Венеция должна была появиться в объявленном, но не последовавшем продолжении.

О следующих поездках у нас сохранились единичные сведения; так, в 1935 году Голенищев-Кутузов писал Иванову: «В прошлом году я был в Милане, но Вы летом в Риме. Когда-то увижу Вас вновь?» (Голенищев-Кутузов И. Благодарю, за все благодарю. С. 268). В последний день этого же года он упоминал вероятность встречи в 1936‐м: «Не теряю надежды, что в наступающем году увижу Вас и Рим. Если только состоится предполагаемый Византологический конгресс в Италии, подделаюсь под византолога (в связи с французскими средневековыми романами и старосербскими) и пристроюсь к югославской группе» (Там же. С. 276; имеется в виду V Международный конгресс византийских исследований, который состоялся 20–27 сентября 1936 года в Риме).

Сергей Головачевский

Головачевский Сергей Николаевич (ок. 1871 – после 1917) – поэт, переводчик. Учился в московском Императорском лицее в память Цесаревича Николая (он же: Лицей Цесаревича Николая, Катковский лицей); выпущен с аттестатом зрелости в 1889 году (XVII выпуск); см.: Историческая записка Императорского лицея в память Цесаревича Николая (Лицея Цесаревича Николая) за ХХХ лет. М., 1899. С. 432. Соучеником его был И. Грабарь, вскользь вспомнивший спустя много лет: «Из портретов товарищей уцелели Головачевский, впоследствии получивший некоторую известность в качестве поэта <…>» (Грабарь Игорь. Моя жизнь. Автомонография. Этюды о художниках. М., 2001. С. 43). Дебютировал сборником «Стихотворения» 1900 года, содержащим обширные травелоги; восстановленный по ним маршрут включает Финляндию, Помпеи, Тавриду, Капри, Париж; о реальности как минимум части описанных вояжей свидетельствует инскрипт соученику с кодой: «И ты среди житейской прозы / Не забывай былые дни / И как заветный дар храни / В душе студенческие грезы!» и пометой: «Интерлакен. 19.VIII/1.IX <19>00» (книжные фонды РГБ, шифр А 265/145). Еще значительнее ассортимент топонимов, сопоставленных стихам его второго сборника: «Мене Текел Парес. Стихотворения» (М.; СПб., 1906): Киев, альпийские озера (Леман, Лаго-ди-Комо), Чортов мост, Гримзель, Юнгфрау; с этим корреспондирует изобилие языков, с которых он переводил, – немецкий, французский, итальянский (переводы из Роденбаха и Жилькена вышли отдельными книгами).

Второй сборник был отрицательно оценен Брюсовым: «Крикливому заглавию нисколько не соответствует содержание. В книге собрано несколько десятков самых заурядных стихотворений. <…> Опытный глаз легко разлагает стихотворения на их составные элементы, отмечая: это из Лермонтова, это из Фета, это из Бутурлина, и от г. Головачевского как поэта не остается ровно ничего» (Брюсов В. Среди стихов. С. 201–202; приведенные филиппики не воспрепятствовали печатанию книги переводов Головачевского в контролируемом Брюсовым издательстве «Скорпион» в 1911 году). Схожим образом отозвался о книге В. Ходасевич: «Г. Головачевский, должно быть, полагал, что его сообщение „в стихах может выйти недурно“. Может. Но может и не выйти, а у г. Головачевского как раз именно и не вышло. Он упустил из виду, что стихи еще и чрезвычайно упрямы – они требуют непременного соблюдения одного условия: чтобы их писал поэт» etc (Сигурд. <Ходасевич В. Ф.> [Рец. на: ] Головачевский С. «Мене текел парес» // Золотое руно. 1906. № 5. С. 92).

В 1903 году Головачевский в соавторстве с актером Д. В. Гариным-Виндингом выпустил пьесу «Мученик» (М., 1903; аннотацию документов к ее сценической истории см.: Калантырская И. С. Материалы по истории русского театра XVIII–XX вв. в Отделе письменных источников Государственного исторического музея в Москве // Театр и музыка. Документы и материалы. 1963. С. 96). С начала 1910‐х годов его имя появляется в московских адресных книгах (с неизменным адресом: «Штатный пер., 25»; до этого его резиденцией служили меблированные комнаты Егоровой у Никитских ворот; см., напр., письмо в редакцию журнала «Север» от 22 марта 1902 года: РГАЛИ. Ф. 326. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 1–2), откуда пропадает после 1917 года.

Лев Горнунг

Горнунг Лев Владимирович (1902–1993) – поэт, мемуарист. Сын химика-предпринимателя, состоявшего в переписке с Толстым (ср. вежливый отказ последнего от посвящения беллетристических опытов: «Заключаю из вашего письма, что рассказ ваш имеет отношение ко мне, и потому полагаю, что лучше бы было не посвящать его мне» etc. – Письмо Л. Н. Толстого к В. И. Горнунгу от 8 июня 1895 года // Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 68. М., 1954. С. 102; единственный выявленный текст В. Горнунга – доклад «Современное положение терпентинного промысла» (М., 1911)). В 1912 году поступил в подготовительный класс 1-го реального училища, которое оставил, не закончив курса, после 4-го класса; по одной версии – из‐за событий 1917 года («<…> когда я посетил наше училище, занятий там никаких не было, учителей не было нигде видно, куда они подевались – не знаю. О занятиях никто ничего не знал. <…> Вопрос со школьными занятиями так и не разъяснился, и я перестал ходить в училище». – Горнунг Л. В. Мои воспоминания о профессоре Густаве Густавовиче Шпете // Шестые тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 172); по другой – «в 1917 году его отец Владимир Осипович оставил семью (жену с шестью детьми), и Лев Владимирович, окончив всего четыре класса реального училища, был вынужден начать работать» (Горнунг Л. В. Неизвестный портрет Н. С. Гумилева // Панорама искусств. Вып. 11. Л., 1988. С. 183 (предисл. К. М. Поливанова)). В 1918 году служил делопроизводителем во Всероссийском родительском союзе, годом позже вошедшем в состав Центросоюза: «Центросоюз объединил в одном учреждении всю кооперацию. Никаких пропусков не было, вход был свободный, и я по поручению своего Справочно-информационного отдела, бывшего на первом этаже, бегал по всем лестницам наверх, где размещались прочие отделы: рыбный, мясной и др.» (Горнунг Л. В. Мои воспоминания о профессоре Густаве Густавовиче Шпете. С. 172). Осенью 1920-го Горнунг был призван в армию; служил во 2-й Московской запасной тяжелой артиллерийской бригаде, что подразумевало возможность посещать университетские лекции (см.: Воробьева М. Хранитель памяти // Горнунг Л. Упавшие зерна. Горнунг А. Бегущие ландыши. Избранные стихотворения. М., 2004. С. 85).

В начале 1920‐х под влиянием старшего брата и его студенческой компании (ср. ретроспективную характеристику, принадлежащую перу одного из входивших в нее: «талантливая университетская молодежь: М. М. Кенигсберг, А. В. Чичерин, С. Д. Богдановский, Д. Е. Михальчи, А. И. Ромм, братья Горнунги и еще несколько человек. Всем им было тогда по восемнадцать – двадцать лет, все они учились на романо-германском отделении, увлекаясь кто романской филологией, кто санскритом, кто итальянским языком, и почему-то все поголовно – Э.-Т.-А. Гофманом». – Виленкин В. Воспоминания с комментариями. М., 1982. С. 405) началось его увлечение поэзией, вскоре принявшее методическую форму: «<…> с начала 20‐х гг. в свободное время по вечерам я начал бывать в уютном и тихом читальном зале Румянцевского музея на Моховой. Запись в эту библиотеку была в те годы без ограничений, и, получив заказанную книгу, я отправлялся в конец огромного зала, где было посвободней» (Горнунг Л. В. Немного воспоминаний об Осипе Мандельштаме. По дневниковым записям // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воронеж, 1990. С. 27). С 1922 года главным героем его ученых штудий становится Н. С. Гумилев; годами позже, делясь с единоверцем нюансами своего историко-литературного подхода, он подчеркивал: «Я же беру свою работу гораздо шире, вплоть до простых упоминаний, не говоря о посвящениях, цитатах, заметках и рецензиях. Включаю и иконографию как неизбежную часть библиографии» (письмо П. Н. Лукницкому от 3 июня 1925 года. – Н. С. Гумилев в переписке П. Н. Лукницкого и Л. В. Горнунга. Публ. И. Г. Кравцовой (при участии А. Г. Терехова) // Николай Гумилев. Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 525); ср. также: «Лучшее время моей жизни – когда я находил неизвестные и интересные куски его творчества, сидя в зале библиотеки Румянцевского музея, читая в первый раз „Колчан“ и „Костер“, списывая „Чужое небо“, расспрашивая впервые о Гумилеве, тогда еще мало знакомом и известном по его творчеству. Источник, теперь как будто иссякающий, но верю, бездонный и бесконечный» (Тот же корпус. Письмо от 24 марта 1925 года // Там же. С. 498).

Акмеистические корни собственных поэтических опытов Горнунга (отсчет которым ведется с 1921 года (ср. подзаголовок отпечатанного в 12 экземплярах на машинке сборника «Валгала»: «Стихи 1921–1922». – Турчинский Л. М. Русские поэты XX века: 1900–1955. Материалы для библиографии. М., 2004. С. 199; единственный разысканный экземпляр – № 2, В. О. Горнунга (отца) – Музей Ахматовой. Ф. 10)) были опознаны одним из первых их критиков – О. Э. Мандельштамом:

«Спасибо за стихи. Читал их внимательно. Простите меня, если я скажу о них в этой записочке: в них борется живая воля с грузом мертвых, якобы „акмеистических“ слов. Вы любите пафос. Хотите ощутить время. Но ощущенье времени меняется.

Акмеизм 23-го года – не тот, что в 1913 году.

Вернее, акмеизма нет совсем. Он хотел быть лишь „совестью“ поэзии. Он суд над поэзией, а не сама поэзия. Не презирайте современных поэтов. На них благословенье прошлого» (Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Т. 3. М., 2011. С. 383).

В середине 1920‐х годов играет организующую роль в создании нескольких московских неподцензурных журналов-полуальманахов – «Гермес», «Мнемозина» и «Гиперборей» (последнее название – оммаж петербургскому прототипу): «Мое участие заключалось в сборе материалов, в переписке на машинке всех номеров журнала и в оформлении их графически. Я напечатал там цикл стихотворений, посвященных памяти Гумилева, и был переплетчиком всех номеров» (Горнунг Л. В. Мои воспоминания о профессоре Густаве Густавовиче Шпете. С. 175; подробнее см.: Поливанов К. М. Машинописные альманахи «Гиперборей» и «Мнемозина» (Указатель содержания) // De Visu. 1993. № 6. С. 46–49). Последнее обстоятельство весьма способствовало социализации: обладая редкой для поэта способностью к тщательному физическому труду, Горнунг выполнял множество переплетных (ср.: «В его <А. Тарковского> архиве осталась сброшюрованная книжка, переплетенная Л. В. Горнунгом в ситцевый переплет – пестрые цветочки на синем фоне». – Тарковская М. Осколки зеркала. М., 1999. С. 184), багетных («Вечером отнес Пастернаку акварель Волошина, окантованную мной». – Дневниковая запись Горнунга от 6 апреля 1926 года // Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 75) и даже парикмахерских («Потом дядя Лева долго подравнивал мне волосы. Я сидела, крепко зажмурив глаза, с ужасом слушая лязг ножниц возле уха, а мелкие волоски падали мне на нос и на щеки, противно щекочась». – Тарковская М. Осколки зеркала. М., 1999. С. 34) работ. Позже к ряду его практических умений прибавилось успешное посредничество в антикварной торговле: («Горнунг, который подрабатывал маклерством, взялся устроить продажу „Пряхи“. <…> Горнунгу удалось продать „Пряху“, но ее местонахождение теперь неизвестно». – Северцева О. С. Мои воспоминания о Габричевском // Александр Георгиевич Габричевский. Биография и культура: документы, письма, воспоминания. М., 2011. С. 650); ср. обстоятельный отзыв одного из его клиентов: «С чувством аналогичной благодарности <…> вспоминаю я московского моего доброго знакомого „поставщика“ Л. В. Горнунга. Он <…> сам не собирал, но приносил мне часто очень для меня приятные вещи, был готов по моей просьбе выяснить что-то, у кого-либо побывать, достать определенную, мне желаемую работу. Горнунг был поэт и безусловно знающий искусствовед; как многие москвичи, интересовался генеалогией, историей московских семейств и коллекций, художников, писателей и собирателей. Беседы с ним (он <…> давно умер) всегда нечто давали, и помню я, что, обладая и глазом и знаниями, Горнунг никогда бы мне не предложил фальшивую вещь <…>» (Сидоров А. А. Записки собирателя. Л., 1969. С. 114; на момент публикации книги Горнунг здравствовал и пережил автора на 15 лет).

Единственный из этой череды альманахов, добравшийся до печатного станка, – «Чет и нечет» (М., 1925), где Горнунг поместил несколько стихотворений и рецензию на посмертный сборник Гумилева; преподнося его экземпляр ленинградскому коллеге, он добавлял: «Сейчас я давно уже не пишу, но на днях вышел сборник поэзии и критики, в котором есть мои стихи прошлого года. Постараюсь прислать его, так как он едва ли скоро появится в Петербурге, так как петербургское отделенье Госиздата не решает брать на себя распространенье стихов» (письмо П. Н. Лукницкому от 24 марта 1925 года // Н. С. Гумилев в переписке П. Н. Лукницкого и Л. В. Горнунга. С. 497; ср. след подготовки несостоявшего альманаха 1927 года: «Если Вы не раздумали относительно участия в нашем сборнике и если для Вас приемлемы те условия, которые поставлены для каждого участвующего (т. е. 10 рублей), мы будем рады этому. Впрочем, Вы наверное раньше захотите ознакомиться тогда с содержанием сборника – это нетрудно сделать». – Письмо Горнунга к С. В. Шервинскому от 29 апреля 1927 года // РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 282. Л. 1). Несмотря на предпринятую два года спустя Г. Г. Шпетом попытку напечатать подборку горнунговских стихотворений в «Новом мире» («На днях я передал Шпету немного моих стихов, переписанных для него. Он сказал, что многие мои стихи ему нравятся, и добавил, что ему хотелось бы издать их отдельной книжкой за свой счет. Позже он сказал, что попытался предложить их в „Новый мир“, но редактор Полонский отказался принять их в журнал, хотя сказал, что стихи ему понравились». – Дневниковая запись Горнунга от 5 апреля 1927 года // Горнунг Л. В. Мои воспоминания о профессоре Густаве Густавовиче Шпете. С. 178), эта публикация на десятилетия останется единственной; впрочем, в кругу любителей поэзии обеих столиц опыты Горнунга продолжали циркулировать; ср.: «Конечно, стихотворения Льва Горнунга останавливают и мое внимание. Явственно слышный голос М. А. Кузмина сквозь строки Горнунга очень ценен и приятен. В присланных Вами стихах (большая за них благодарность!) я чувствую некоторое намерение поэта удержать себя на грани свежеющей, прекрасной сухости… На этой грани нежность становится строгой, едва раскрываемой, и поэтому влекущей и пронзительной. Прекрасно: „сумрачное блаженство“ рядом с „зодиакальным совершенством“, блаженство, пронизанное „глухой тоской“» (письмо Е. Я. Архиппова к Д. С. Усову от 25 ноября 1932 года. – Архиппов Е. Я. Рассыпанный стеклярус / Составление, подготовка текста, статья и комментарии Т. Ф. Нешумовой. Т. 2. М., 2016. С. 431).

С того же 1925 года Горнунг поступает на постоянную работу в ГАХН секретарем секции пространственных искусств; в практическом смысле это, среди прочего, подразумевало упаковку экспонатов для советских павильонов на международных выставках: именно в этом статусе произошел его единственный – дистанционный – контакт с Венецией: «Я рассчитывал еще в Марте получить по ликвидации Венецианской выставки, но из‐за льдов в Черном море экспонаты задержались в Одессе, а я в безвыходном положении. Если выручите до этой моей получки буду Вам очень благодарен» (письмо С. В. Шервинскому от 27 марта 1929 года // РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 282. Л. 4–4 об.). Возможно, опыт музейной деятельности в сочетании с потребностями собственной работы над биографией Гумилева побудил Горнунга к тщательной фиксации воспоминаний современников: им (вместе с Д. Усовым) были законспектированы устные мемуары М. Волошина об И. Ф. Анненском («Я и Усов вдвоем, наперебой, торопливо записывали рассказ Волошина почти стенографически, а после соединили свои записки в один общий текст». – Горнунг Л. Дневниковые записи // Воспоминания о Максимилиане Волошине. М., 1990. С. 495; текст воспоминаний: ПКНО. Ежегодник. 1981. Л., 1983. С. 69–71 (публ. А. В. Лаврова и Р. Д. Тименчика)); записаны воспоминания С. Ауслендера (ср. попутный комментарий: «Рассказывал он спокойно, не возвращаясь к пропущенному, не напрягая памяти, шагая по комнате». – Письмо к П. Н. Лукницкому от 14 июля 1925 года // Н. С. Гумилев в переписке П. Н. Лукницкого и Л. В. Горнунга. С. 527; текст: Панорама искусств. Вып. 11. 1988. С. 197–202; публ. К. М. Поливанова), инициировал создание воспоминательной книги А. И. Ходасевич (см.: Ново-Басманная, 19. М., 1990. С. 388). В этом же ряду – тщательная организация чествования Ю. Н. Верховского, с которым его, несмотря на разницу в возрасте, связывала многолетняя дружба (ср. рекомендацию: «Не откажи в любезности, дай совет и указания приятелю моему Льву Владимировичу Горнунгу» etc. – Письмо Ю. Н. Верховского к Н. С. Ашукину от 5 октября 1931 года // РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 221. Л. 1). Вероятно, ради сбора мемуарных сведений состоял в переписке с Д. Бурлюком (ср. приписку к его письму 1957 г., начертанному на обороте послания Горнунга тридцатилетней давности: «Имели от него много писем! Горнунг искусствовед». – Бурлюк Д. Д. Письма из коллекции С. Денисова. Тамбов, 2011. С. 77), который обеспечил его экзотической строкой в поэтической библиографии: «Борис <Б. В. Горнунг, брат> принес из Академии мне два пакета от Бурлюка. Оказалось, 2 номера „Русского голоса“, где он напечатал 2 моих стиха, и, главное, не получив разрешения и по своему выбору, неожиданно для меня. Чудак, он думает, что трансатлантическое расстояние разрешает подобные вольности. Одним словом, я имел возможность увидеть свое имя, вернее одну фамилию, на страницах американской газеты. Впечатление странное, стихи звучат чужими, и как-то даже неприятно еще печататься. Или это с непривычки?» (ГЛМ. Ф. 397. Оп. 2. Ед. хр. 30. Л. 22; запись 10 ноября 1928 г.); ср., впрочем: «Номера „Русского Голоса“ с моими стихами получил и благодарен за них. Как-то странно и неожиданно видеть свои стихи пришедшими оттуда, из‐за океана. Здесь в Москве печататься не приходится, стихи не в моде. Советский читатель слишком практически, я бы сказал – прозаически смотрит на литературу. И действительно, проза сейчас на повестке дня. Два романа, о которых говорят сейчас – это „Братья“ К. Федина и „Тихий Дон» Шолохова“ (письмо к Д. Бурлюку от 11 декабря 1928 года // РГБ. Ф. 372. Карт. 10. Ед. хр. 63. Л. 3 об.).

Другое специфическое увлечение Горнунга – фотография – также оставило значительный след в документированной истории литературы: известны его фотопортреты Ахматовой (ср. ее дарственную надпись: «Милому Льву Владимировичу Горнунгу от его модели». – Горнунг Л. В. Записки об Анне Ахматовой // Воспоминания об Анне Ахматовой. М., 1991. С. 203), Пастернака (ср. излишнюю рекомендацию – через четверть века личного знакомства: «Сегодня встретилась с Л. В. Горнунгом. Он, оказывается, всю жизнь мечтает Вас снимать, но, увы, не обладает моей храбростью». – Письмо М. К. Баранович от 19 мая 1948 года // Переписка Б. Пастернака с М. Баранович. М., 1998. С. 61), Тарковского.

В 1930‐х годах, после разгрома ГАХН, живет по преимуществу переводами; отсутствие регулярной работы оборачивается возможностью для путешествий по России, начало которым положено поездкой в сибирский Кунгур на похороны отца («Солнечно-каменный Кунгур, / Холмов лесистых мир суровый, / Твой известняк высок и хмур, / В цветах – то желтый, то лиловый»). Несколько лет спустя он отправляется в Среднюю Азию, где отбывает ссылку его будущая жена – А. В. Петрово-Соловово, с которой он познакомился летом 1936 года на даче у Шервинских (см.: Воробьева М. Хранитель памяти. С. 93–94).

В 1942 году был призван на фронт и после ускоренных курсов назначен командиром взвода боепитания 13‐й отдельной пулеметно-артиллерийской бригады; год спустя из‐за обнаружившихся признаков туберкулеза отправлен в офицерский резерв. Начиная с 1950‐х годов работал над мемуарными очерками, однотипно выстроенными на основе собственных дневниковых записей (что почти полностью освобождало их от оптических искажений; ср., кстати: «С детства я всегда отличался большой наблюдательностью, был замкнут и молчалив, всегда очень внимательно схватывал и запоминал все, вплоть до деталей. Это свойство у меня осталось на всю жизнь, пока сохранялось зрение». – Горнунг Л. В. Встреча за встречей. По дневниковым записям // Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 67). К концу десятилетия почти полностью потерял зрение; ср. впечатление коллекционера, обращавшегося к его посредничеству: «Позавчера Лев Владимирович Горнунг, полуслепой и горбатый корешок старомосковского интеллигентского древа, сводил меня к вдове поэта Ходасевича Анне Ивановне» (Голубков Д. Это было совсем не в Италии… М., 2013. С. 230). В 1980‐х годах, поневоле представительствуя за эпоху, стал пользоваться известной популярностью, бюрократически запечатленной принятием в Литфонд (1986), а практически – чередой интервью для популярных изданий.

Сергей Городецкий

Первая поездка Сергея Митрофановича Городецкого (1884–1967) в Италию состоялась летом 1912 года; о стимулировавших ее обстоятельствах позже писал Георгий Иванов: «Страсть к Италии внушил недавно Городецкому его новый, ставший неразлучным, друг – Гумилев. После „разговора в ресторане, за бутылкой вина“ об Италии – с Гумилевым, Городецкий, час назад вполне равнодушный, – „влюбился“ в нее со всей своей пылкостью. Влюбившись же, по причине той же пылкости, не мог усидеть в Петербурге, не повидав Италию собственнолично и немедленно.

И вот через неделю Городецкий уже гулял по Венеции, потряхивая кудрями

и строя „итальянчикам“ козу. Ничего – понравилось» (Иванов Г. Стихотворения. Третий Рим. Петербургские зимы. Китайские тени. М., 1989. С. 329). 5 июня 1912 года Блок писал матери: «Сегодня заходил Городецкий, который завтра уедет с женой в Италию» (Блок А. Письма к родным. Т. 2. М.; Л., 1932. С. 200). Из очерка, открывавшего несостоявшийся цикл путевых заметок Городецкого, проясняется его маршрут:

Нет ничего пьянее аромата чужой культуры. Нет ничего понятнее желания пьянствовать именно так. Когда впервые попадешь в очаровательную, прочно сложившуюся Варшаву, прежде всего хочется постоять с обнаженной головой перед памятником Мицкевичу. Даже при всем стремлении попасть скорее за рубеж, эту минуту переживаешь полно и богато.

По той же причине Вена приносит острое разочарование. Ночью, оторвавшись от последней пяди русской земли и, тем не менее, в одной уже перемене ритма поезда почуяв сердце Европы – (вместо протяжного, беспредельно рвущегося и легко замирающего, он становится определенно дробным и в каждой своей части целесообразно напряженным) – ожидаешь от Вены многого – и попадаешь только на европейский сквознячок. Откуда-то тянет чем-то, и больше ничего. Увидев на большом аптекарском магазине в качестве вывески крупное, недурное изображение Сикстинской Мадонны, почти не удивляешься. А когда испитые, махонькие, несчастные солдатики промаршируют по улицам, а на вокзал, махая шляпами с перьями, вбегут в тирольских костюмах круглобрюхие люди, тоже целой армией, впечатление сплошного сквозняка совсем укрепится.

И опять-таки, стоит только перемчаться через горы и из Понтаффеля – последней австрийской станции, попасть в Понтеббу – первую итальянскую, – сразу хмель приливает к голове: насколько нелепо торчали австрийские станции на Божьих горах, настолько тесно слились с этими горами все итальянские постройки, переняв у них законы равновесия, окраску и структуру. И странно: с первого же взгляда на первое гнездо Италии, начинается ощущение чего-то родного, которое усиливается тем более, чем дальше и чем глубже проникаешь в Италию и многообразные ее чудесные сердца – ибо сердец у Италии много.

(Городецкий С. Сердца Италии. 1. Преддверие (Джотто) // Новая студия. 1912. № 9. С. 12; см. также вступление и комментарий Т. В. Щербаковой к републикации этого текста: Долг и любовь. Сборник филологических работ в честь 65-летия профессора М. В. Михайловой. М., 2011. С. 322–330). Очерк заканчивается подробным описанием Падуи; дальнейшие пункты, восстанавливаемые из стихов 1912 года, – Пиза, Флоренция (помеченная при публикации датой «4 июля 1912 года». – Городецкий С. М. Стихотворения и поэмы. Л., 1974. С. 423), Сиена (там же – «27 июля 1912»), Болонья, Рим – и Венеция, которой был посвящен отдельный очерк:

«Когда поезд мчится по узкому и длинному мосту, соединяющему Венецию с сушей, путешественник уже предчувствует необычайные впечатления.

И в самом деле, выйдя из вокзала на маленькую набережную, он видит с трех сторон дома, а с четвертой – воду, Большой Канал.

Путешественник садится в гондолу.

Гондола – это редкой красоты лодка, с высоко поднятыми кормой и носом, вся черная, с резьбой и медными украшениями по бортам, с мягким сиденьем и навесом, защищающим от солнца. По гондоле можно судить, какая роскошь царила в Венеции во времена ее расцвета» и т. д. (Городецкий С. Сказочный город // Галчонок. 1912. № 30. С. 10).

В следующий раз Городецкий оказался в Италии меньше года спустя. В письме 9–10 марта 1913 года его давний приятель В. Юнгер сообщал Б. А. Садовскому: «Сережа Г. уехал в марте в Италию, пробудет там месяц с неделей» (РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 1. Ед. 151. Л. 2 об.; отметим, что в той же форме Городецкий будет обозначен в дедикации единственного сборника стихов Юнгера; по некоторым сведениям, как минимум часть пути он проделал в сопровождении М. М. Гаккебуша; см.: Азадовский К. Эпизоды // НЛО. 1994. № 10. С. 135). Напутствием Городецкому служило написанное на его отбытие стихотворение Гумилева «Отъезжающему»: «Нет, я не в том тебе завидую / С такой мучительной обидою, / Что уезжаешь ты и вскоре / На Средиземном будешь море. // И Рим увидишь, и Сицилию, / Места, любезные Вергилию, / В благоухающей лимонной / Трущобе сложишь стих влюбленный» etc.

В соответствии с прогнозом Городецкий побывал в Риме, где встречался с жившим там Вяч. Ивановым (см. в недатированном письме В. Шварсалон к Е. Иолшиной: «Вячеслав работает к<а>к всегда преимущественно ночью, а день очень часто проводит за религиозн<о->философскими беседами с Эрном и с его католическими друзьями. <…> Приезжали Бородаевский и С. Городецкий». – РГБ. Ф. 109. Карт. 38. Ед. хр. 7. Л. 3; в описи и каталоге – «Письмо к неизвестной»), нарекания которого пересказывал по возвращении: «Позвонил Городецкий – о векселях. Я спрашивал его о Вяч. Иванове, об Италии. Он опять привез „итальянские стихи“. Вяч. Иванов еще более ругал его (в Риме), чем я» (Блок. Т. 7. С. 238). Вероятно, в эту поездку во время пребывания во Флоренции Городецкий встречался и беседовал с Н. П. Оттокаром, которому посвятил восьмистишие: «Lungarno delle Grazie / Твой адрес мне поет / С пленительной вибрацией / О том, что счастье ждет – / Опять с тобой, ученейшим, / Бродить средь старины / По гнездам потаеннейшим / Флоренции-весны» (Городецкий С. Цветущий посох. Вереница восьмистиший. <Пг., 1914.> С. 103; ср. воспроизведенное по памяти: Вейдле В. Воспоминания. Публ. И. Доронченкова // Диаспора. Т. III. Новые материалы. Париж; СПб., 2001. С. 33; по словам мемуариста, адресат, припоминая их, «всегда морщился»). Судя по пометам под стихами, в эту же поездку были посещены Помпеи и Венеция. 7 апреля (вероятно – н. ст.) Городецкий был в Равенне, откуда писал Вяч. Иванову в Рим, рефлектируя по поводу недавних бесед и щеголяя местной терминологией:

«Ты хотел, Вячеслав, чтобы я написал тебе по возвращении. Мне хочется сделать это раньше. Я один в Равенне, сосредоточенный и грустный. Senta: 1) Ты из трагического стал идиллическим, и это очень хорошо. Но умоляю не становиться эмигрантом! Ты еще мягче чем я и на тебе уж розовеет грех зарубежного романтизма. А затем будь царственнее и смелее, не таи своей новой и прекрасной жизни. Возвратись в Россию и ратоборствуй за свое. В Риме башня еще больший провинциализм, чем в Петербурге. Ее уж нет, есть новое, которое и твори активнее. Целую тебя здесь нежно и Вере ручки.

2) Не относись к акмеизму так болезненно. Нет гнусности, которой ты бы в нем не заподозрил. Нехорошо. (Когда кто-то сердится, он неправ). Я не знаю, могу ли простить тебе твои ругательства. Кажется, не могу уже. В зале футуристов ты напал из‐за угла, как член маффии, и употребил во зло все, что нас связывает. Ты взял потом обратно свои термины. Это возвращает тебе право участвовать в полемике, но и только. И так это все было некстати именно в Риме! Шлю тебе эти равеннские скрижали и не знаю, примешь ли ты их лучше, чем иудеи – Моисеевы. Итак, будь больше, выше и сильней, будь справедливей, будь прекрасней. – Сергей» (РГБ. Ф. 109. Карт. 16. Ед. хр. 54. Л. 14). На следующий день он был уже в Венеции:

«Дорогой Аркадий!

Целую тебя крепко – делаю это в первый раз из Италии потому, что ритм путешествия был ультрахореический, и чернил я до сих пор не видел. Сколько очарований, сколько сказок! Сыт и пьян сверх меры. До скорого свиданья. Любящий тебя Сергей» (открытка А. В. Руманову от 8 апреля (н. ст.; дата по венецианскому почтовому штемпелю) // РГАЛИ. Ф. 1694. Оп. 1. Ед. хр. 190. Л. 11; открытка с изображением собора Св. Марка). В середине апреля Городецкий уже был в Петербурге (см. его письма Блоку от 16 и 18-го числа // ЛН. 92. Кн. 2. С. 59 и цитированную выше дневниковую запись Блока от 20 апреля; 4 мая Городецкий навестил его: «Он в Италии окреп, лицо милое, рассказы об Италии милые, упирается лбом в свой акмеизм». – Блок. Т. 7. С. 248).

Тем же летом обсуждался план новой поездки; ср. в письме Городецкого к А. В. Руманову от 5 июня 1913 года: «А мне каждая минута дорога, потому что, как ты знаешь, я уезжаю в Италию учить жену пению» (РГАЛИ. Ф. 1694. Оп. 1. Ед. хр. 190. Л. 14). Если эта поездка состоялась, то, вероятно, именно тогда среди прочего был приобретен предмет обихода, продемонстрированный гостям по возвращении:

«Сегодня, по договоренности, посетил Сергея Городецкого. Я пришел на полчаса раньше назначенного времени, когда он еще не вернулся с прогулки. Его жена (он зовет ее Нимфа, на самом деле ее имя – Анна Александровна) давала мне пояснения к картинам мужа, висевшим на стенах (портреты, карикатуры, итальянские виды) и прочла нараспев несколько своих стихотворений (она выступает в литературе под псевдонимом Бел-Конь Любомирская). Показала мне также сплетенную из соломы плеть, приобретенную в Венеции. „Этим Сергей Митрофанович стегает меня“, – сказала она с улыбкой» (Фидлер. С. 655–656).

Поездки в Италию, ознаменовавшие в поздней схеме к автобиографии один из жизненных переломов («VI период. Книга „Цветущий посох“. Уход от символизма. Теория поэзии. Акмеизм. Италия». – Автобиография С. М. Городецкого. Публикация Н. А. Такташевой // РЛ. 1969. № 3. С. 189; см. также: Хомчук Н. И. Досадная неточность (по поводу сообщения Н. А. Такташевой «Автобиография С. М. Городецкого») // РЛ. 1970. № 2. С. 191–192), многократно отозвались в последующей биографии и творчестве Городецкого; варьируясь в ретроспективном восприятии от источника разочарования («Две поездки в Италию, где я надеялся – в эпохе Ренессанса – найти что-то для себя новое в познании России, ничего мне не дали, кроме цикла стихов, в которых торжествовала тоска по родине». – Городецкий Сергей Митрофанович. <Автобиография> // Советские писатели. Автобиографии: В 2 т. Т. 1. М., 1959. С. 325) до своего рода фетиша – ср. в явно рассчитанном на взаимность послании жены:

«До Москвы мне было очень приятно беседовать о войне с офицером, георгиев<ским> кавалером (моим соседом по купэ), но после Москвы вагон наш представлял собой Одессу и ты можешь себе „таки“ представить, что я слышала, и что я видела: ой-вай-вай! Особенно когда еврейчики и их хорошенькие глазастые с таким поганым томным выражением глаз хаечки у которых все время подрагивали незаметно жирные плечики, предавались воспоминаниям о… Сиене и Флоренции! И говорили при этом: Это что-нибудь особенное эта Сиена!“ Меня тошнило от них и я не отвечала на их вопросы, когда они дерзали ко мне с чем-нибудь обращаться» (письмо А. Городецкой к мужу от 27 июня 1915 года из Джанкоя: РГБ. Ф. 109. Карт. 16. Ед. хр. 49. Л. 3–3 об.).

Итальянские стихи Городецкого должны были составить сборник «Canti d’Italia. Седьмая книга стихов» (см. коммент. Е. И. Прохорова. – Городецкий С. М. Стихотворения и поэмы. Л., 1974. С. 594), но из‐за войны издание не состоялось; опробованные в стихах и подсказанные традицией российско-итальянские параллели были, в частности, запечатлены в недатированном письме к Г. И. Чулкову: «Город <Петербург> пустынен и прекрасен. Вчера бродил под дождем, ждал рассвета. Все мне болезненно напоминает Италию. Соловьевский пер. – пизанские улочки, Балтийский вокзал – тоже вокзал, в Риме, Мойка – Венецию. Чуть не символистом становлюсь – ужас какой! – в этих „соответствиях“» (РГАЛИ. Ф. 548. Oп. 1. Ед. хр. 322. Л. 1; ср., кстати, в мадригале адресата автору: «Страстей кладбище будет то же, / Как ни меняешь ты цвета: / В дворце венецианских дожей, / И там, где жизнь совсем проста; // И в растревоженной деревне / Среди непаханных полей; / и где-нибудь на пьяцце древней / В толпе пресыщенных людей». – Чулков Г. И. Сергею Городецкому. – В его кн.: Стихотворения. М., 1922. С. 45).

На венецианском материале построены два рассказа Городецкого – синхронный путешествиям «Венецианский сон» (За 7 дней. 1912. № 38. С. 966–968) и поздняя (отягощенная, среди прочего, социальной проблематикой) «Черная шаль» (Городецкий С. Избранные произведения. Т. 2. М., 1987. С. 421–440). Значительный венецианский эпизод присутствует также в рассказе «Невеста из Пизы»:

«В гондоле, черной и торжественной, управляемой стариком-гондольером, плавая по Большому каналу, выплывая в лагуну и опять вплывая в бесчисленные, неправдоподобно-узкие каналы, Вадим впервые почувствовал, что кроме внешних, неглубоких тем, бледно отражающих теперешнюю или прежнюю жизнь, в искусстве есть нечто иное, загадочное, неизъяснимое, бесконечно далекое от всего, что он делал. Вадиму внезапно открылось, что искусство только и сильно проникновением в эти загадочные области. Взволнованный, встревоженный, он со всей простотой своей души тут же дал себе клятву посвятить всю свою работу передаче того высшего трепетания жизни, которое он впервые узнал в Венеции.

Дни, проведенные в этом легендарном городе, укрепили его решение.

В блаженные, безоблачные утренние часы, когда, после созерцания сложенного как будто из драгоценных камней собора св. Марка или кружевного палаццо дожей, Вадим поднимал глаза в сияющее бледно-голубое небо, казалось ему, что он скоро почувствует темы своих будущих картин, и тогда сладостный восторг охватывал его» (Городецкий С. Невеста из Пизы // Нива. Ежемесячные литературные и популярно-научные приложения. 1912. № 11. Стб. 421–422).

Впечатления от итальянских путешествий вспоминались вскользь и в других вояжах («<…> прожорливость гида можно всегда наблюдать в Италии, где туристы летают мимо памятников, не поднимая глаз от путеводителя». – Городецкий С. Древности Вана. – В его кн.: Жизнь неукротимая. М., 1984. С. 161), а также – по прихотливой ассоциации – и в обыденной жизни:

«Светлана Степановна <Плетенец>, будучи совсем юной, шла по будущей улице Парковой нашего закрытого режимного города Обнинска, шла и ела мороженое. А навстречу ей шел улыбающийся, пожилой мужчина, одетый непривычно для того времени: в широкополой шляпе, в вельветовой куртке. Светлана, удивленная его одеждой, особенно вельветовой курткой, которая в ту пору была редкостью, так же, как и встречей с незнакомым человеком, постаралась отойти в сторонку от него. А он, глядя на нее молодыми лучистыми глазами и, улыбаясь, неожиданно заговорил с ней:

– Здравствуйте! Что мороженое вкусное?

– Да-а! – ответила удивленная Светлана, с недоумением глядя на него.

– А, знаете, где я ел самое вкусное мороженое на свете?

– Где?

– На самой главной улице Венеции!

Светлана была совершенно сражена его ответом. Человек, идущий по улицам нашего режимного города, бывал за границей!

– А Вы были в Венеции? Когда?

– Давно! В 1916 <sic> году!

Тут от удивления она чуть дар речи не потеряла.

– Кто же Вы? – еле слышно спросила она. Видя ее замешательство, он добродушно рассмеялся:

– Я – поэт, Сергей Городецкий! А Вы знаете, что венецианки тоже златоволосые и что они тоже в основном славянки?

Конечно, откуда же Светлана в то время могла знать, что в Венеции самое вкусное мороженое и что венецианки – тоже славянки…» (Эпатова Н. М. Сергей Городецкий в Обнинске // Обнинский краеведческий сборник. Материалы научно-практической конференции. Обнинск, 1999. С. 84–85).

Ирина Грицкат-Радулович

Грицкат-Радулович Ирина Георгиевна (1922–2009) – ученый, поэт. Родилась в Белграде в семье русских эмигрантов: «Хоть оба они и чувствовали себя русскими, но отец мой был и по крови и по крещению не русского происхождения и не православным, а лютеранином. В жилах матери текла, помимо русской и польская кровь. Важнее же было то, что они являли собою представителей двух различных духовных укладов: отец стоял ближе к старым западникам, мать к славянофилам. Отец был олицетворением интеллектуального взгляда на жизнь, тогда как мать была художественной натурой. Отец старался знать, а мать верила; отец считал себя близким к буддизму, мать к православию, однако увлекалась и теософией» (Грицкат И. На зарубежной родине. Цит. по: Арсеньев А. Б. Заметки о билингвизме Ирины Георгиевны Грацкат-Радулович // Русский язык как инославянский. Вып. 2. Современное изучение русского языка и русской культуры в инославянском окружении. Белград, 2010. С. 85).

Училась в Белграде – сначала в сербско-немецкой начальной школе, потом в сербской женской гимназии, затем – на отделении сербско-хорватского языка и южнославянской литературы при философском факультете Белградского университета, который окончила в 1949 году (см.: Руска емиграциja у српскоj культури ХX века. Зборник радова. Т. 2. Београд. С. 248). Несмотря на безупречную ассимиляцию, не оставляла положения посредника между двумя культурами (ср. зафиксированный опыт авторефлексии: «В Сербии русские живут и хорошо, и плохо, и на уровне своих возможностей, и ниже его, порой нечисто и комично, бедно и убого. Но им в этой стране все-таки досталось меньше всего унижений. Тут почти и нет той кабацкой распоясанности и слезливости, которую мы достаточно часто можем встретить там, у парижских шоферов или нью-йоркских ночных сторожей». – Цит. по: Танин С. Ю. Русский Белград. М., 2009. С. 131; ср.: Йованович М. Русская эмиграция на Балканах: 1920–1940. М., 2005 (ук.)), в частности – переводя на сербский стихи Бальмонта, Гумилева, Гиппиус и др.

Грицкат работала в Институте сербско-хорватского языка; с 1969 года – завотделением археографии Народной библиотеки Сербии. С 1978 года – член-корреспондент, а с 1985 года – действительный член Сербской академии наук и искусств. Оригинальные ее стихотворения при жизни не печатались.

Леонид Гуляев

Гуляев Леонид Иванович (1848–?) – артист балета, поэт. Родился в семье московского мещанина Семеновской слободы Ивана Михайловича Гуляева и его жены Анны Петровны. В возрасте девяти лет был взят в Московское театральное училище, окончив которое в 1868 году «определен на службу в балетную труппу, корифеем, с жалованием по 250 руб. в год, с зачислением службы с 16 летнего возраста, т. е. с 3 июня 1864 г.» (Московская контора Императорских театров. Личное дело // РГАЛИ. Ф. 659. Оп. 3. Ед. хр. 1014. Л. 10). Этот же источник фиксирует медленное восхождение по балетной карьерной лестнице: с 1871 года годовой оклад увеличен до 350 рублей, с 1873 года переведен в танцовщики-солисты. «По случаю преобразования балетной труппы уволен вовсе от службы при Импер<аторских> Театрах с 1 окт. 1883 г., с назначением ему Всемилостивейше пожалованного пенсиона из Каб<инета> Е<го> Вел<ичества> по 350 р. в год, с 1 мая 1884 г.» (Там же; см. также: Высшее театральное училище (институт) имени М. С. Щепкина. Два века истории в документах. М., 2013 (ук.)).

Незадолго до выхода на пенсию в возрасте 36 лет Гуляев оказался героем криминальной хроники журнала «Осколки», которую в этом году вел начинающий репортер А. П. Чехов:

Сегодняшним моим заметкам суждено украситься описанием одного знаменательного события. Это событие названо в полицейском протоколе буйством и сопротивлением властям, на языке же Лентовского и подданных его величества короля Миклухо-Маклая оно именуется просто «приятным времяпрепровождением». Главное действующее лицо полицейского протокола сам «генерал от драки», артист художеств и кавалер М. В. Лентовский; вторым лицом скандальной феерии удостоился быть состоящий при особе Михаила Валентиныча, в качестве не то секретаря, не то пятого колеса в возе, московский поэт, жирный и малодушный Марк Ярон; обязанности третьего лица любезно принял на себя тоже поэт, тоже секретарь, комик, худой и бритый Леонидов-Гуляев. Все трое сделались героями полицейского «пленной мысли раздраженья» вот по какому случаю. В один прекрасный вечер Лентовский, плотно покушавший и, стало быть, сильно трахнувший себе за галстух, подкатил на своих вороных к театру. За ним на извозчиках подъехали и его секретарствующие поэты.

– Жандарррм, отстегни полость! – обратился сам к жандарму, торчавшему у подъезда.

Жандарм, с присущею его сану находчивостью и мягкостью в тоне, заметил:

– Я не для эфтого поставлен на эфтем месте!

– Не рррассуждать! Отстегни полость, рракалия!!

– Потише-с!

Лентовский выскочил из саней, размахнулся и – трррах!! Театральная площадь огласилась звуком, приятным охотнорядскому сердцу. В тот же момент последовал новый «тррах!», на сей раз ответный. Услышав красноречивый «ответ», поэты-секретари подскочили к принципалу и, в помощь ему, замахали своими непривычными кулаками. К их противнику тоже подоспела помощь, и «грянул бой, Полтавский бой!.. Тяжкой тучей отряды конницы летучей, браздами, саблями звуча, сшибаясь, рубятся сплеча». Кончилось тем, что на голову Лентовского накинули воротник его шубы, обхватили его сотнею рук, сжали и усадили на извозчика. Поэты тоже были посажены на дарового извозчика и – фюйть!

(Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 16. М., 1987. С. 83–84). Титулование Гуляева поэтом основывалось, вероятно, на знакомстве Чехова с его стихотворением, помещенным в альбоме «Весна-Красна. Аллегорическое шествие, устроенное на народном гулянье в Москве, 21 мая 1883 г. М. Лентовским, по случаю священного коронования их императорских величеств. Рисунки Ф. Шехтель. 2-е исправленное и дополненное издание» (М., 1883), каковое стихотворение он в одном из предыдущих номеров «Осколков» предлагал удалить из книги («Стихи хороши, но… бывают и лучше». – Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 16. С. 47).

С именем М. В. Лентовского, соответчика Гуляева по упомянутому эпизоду, связано большинство известий о последнем: вдвоем они сочинили «интермедию-фарс» «Ба! Москве знакомые все лица!» (М., 1877), составили из текстов Крылова «баснословное попурри» «Собрание зверей в очарованном лесу» (М., 1894), написали водевиль «Сарра Бернард, или Бельэтаж № 2» (М., 1891) и др. В соавторстве с А. Крюковским Гуляев перевел пьесу М. Бушерона «Мисс Гелиэтт» (М., 1891); самостоятельно сочинил комические куплеты «Скромный гражданин» (М., 1878; нотное издание).

В качестве сотрудника Гуляев (в том числе под псевдонимами Гуляев-Леонидов, Фигаро из Сущева, Леони Гуля и Леонид, но не Фермопильский) значился во многих журналах 1880‐х годов: «Новости дня», «Колокольчик», «Московский листок», «Зритель», «Свет и тени», «Мирской толк» и мн. др. Самая поздняя из разысканных его публикаций – «Игрушечка (Die Puppe): Оперетка в 3 д. и 5 карт. с прологом» (М., 1903).

Николай Гумилев

Сведения о первых планах итальянской поездки Николая Степановича Гумилева дошли до нас в двойном пересказе: А. Б. Давидсон, передавая беседу с Ахматовой, в частности, пишет: «По ее словам, его первая поездка в Африку состоялась осенью 1908 года. Решил он отправиться в Египет, а оттуда или на восток – в Палестину, или на запад – в Италию. Планы не особенно определенные. Денег было мало, и путешествие оказалось коротким. Только в Каир и Александрию» (Давидсон А. Муза странствий Николая Гумилева. М., 1992. С. 15–16). Столь же опосредованно и свидетельство о ранних источниках этого влечения: «Он <Гумилев> мечтательно улыбается, снова глядя в огонь, и продолжает: – Это было летом в деревне. Мне было шесть лет. Моя мать часто рассказывала мне о своих поездках за границу, об Италии. Особенно о музеях, о картинах и статуях. Мне казалось, что она скучает по музеям» (Одоевцева И. В. На берегах Невы. М., 1989. С. 59).

Планы стали приобретать определенность в начале 1910‐х годов: «<…> мятежную натуру поэта патриархальная спокойная семейная обстановка надолго удовлетворить не могла. Он задумал путешествие в Италию. Но всегда его что-то задерживало: осенью этого же года он основал с Сергеем Городецким Цех Поэтов. Только весною 1912 года ему удалось исполнить свою мечту и поехать в Италию. Он давно хотел побывать в Венеции и воочию увидеть красоту этого города <…>» (Гумилева А. А. Николай Степанович Гумилев // Жизнь Николая Гумилева. Воспоминания современников. Л., 1991. С. 69–70).

Итальянское путешествие Ахматовой и Гумилева продлилось с 3 апреля по 17 мая (по старому стилю) 1912 года; его частично реконструированную хронику см. на с. 537–538 наст. изд. Примерно на середине пути супруги ненадолго разлучились: Ахматова осталась во Флоренции, а Гумилев один ездил в Сиену и Рим, сохранив при этом для довольно значительной корреспонденции флорентийский адрес «до востребования»; ср. в недатированном письме К. Чуковскому:

«Деньги за Сфинкса я уже просил секретаря отослать в Царское Село; а за стихи (17 р.) я очень бы просил выслать возможно скорее на мое имя во Флоренцию, Главное Бюро, до востребованья. <…> Писать мне можно пока тоже во Флоренцию» (Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений. Т. 8. М., 2007. С. 164; предположительно датировано «Царское село. Конец марта – начало апреля 1912 г.»; ср. более логичное предположение републикатора: «1912, апрель-май, Флоренция». – Иванова Е. В. Чуковский и Гумилев (К истории отношений) // Некалендарный ХX век. Великий Новгород. 2011. С. 63; ср., кстати, упоминание в новейшей биографии флорентийской телеграммы Гумилева Чуковскому с требованием 9 руб. 50 коп. (Шубинский В. Зодчий. Жизнь Николая Гумилева. М., 2014. С. 375): ни в одну из упомянутых публикаций она не включена. На этот же адрес был, по всей вероятности, направлен и ответ Чуковского (Иванова Е. В. Чуковский и Гумилев (К истории отношений). С. 63).

Из Флоренции же почти наверняка было разослано некоторое количество экземпляров сборника «Чужое небо»: так, 14 апреля датировано (вероятно, адресованное во Флоренцию) письмо Блока:

«Многоуважаемый Николай Степанович.

Спасибо Вам за книгу; „Я верил, я думал“ и „Туркестанских генералов“ я успел давно полюбить по-настоящему; перелистываю книгу и думаю, что полюблю и еще многое.

Душевно преданный Вам Ал. Блок» (Блок. Т. 8. С. 235); ср. запись в дневнике Блока три дня спустя: «Когда мы („Новый путь“, „Весы“) боролись с умирающим плоско-либеральным псевдореализмом, это дело было реальным, мы были под знаком Возрождения. Если мы станем бороться с неопределившимся и, может быть, своим (!) Гумилевым, мы попадем под знак вырождения» (Блок. Т. 7. С. 140); экземпляр с инскриптом («Александру Александровичу Блоку с искренней дружественностью. Н. Гумилев») и многочисленными маргиналиями адресата сохранился и описан; см.: Библиотека А. А. Блока. Описание / Сост. О. В. Миллер и др. Кн. 1. Л., 1984. С. 254.

Здесь, впрочем, есть довольно труднопреодолимая несостыковка в датах:

a) Сама книга была зарегистрирована вышедшей между 10 и 17 апреля (Книжная летопись Главного управления по делам печати. 1912. № 16. С. 7 (№ 10 434)); первые экземпляры были получены автором во Флоренции («Сборник вышел во время отсутствия Н. Г. Первый экземпляр был послан Н. Гумилеву в Италию; Н. Г. получил его во Флоренции». – Лукницкий П. Н. Труды и дни Н. С. Гумилева. СПб., 2010. С. 284).

б) Для того чтобы Блок мог получить экземпляр 14 апреля, он должен был быть отправлен из Флоренции не позже 11-го (по старому стилю): почта между итальянскими городами и Санкт-Петербургом шла три дня (при этом мы исходим из довольно натянутого предположения, что Блок пишет отзыв немедленно по получении «Чужого неба»).

в) При этом не подлежит сомнению, что Гумилев и Ахматова выехали из Петербурга только 3 апреля – и до прибытия во Флоренцию проделали довольно длинный путь (подробнее см. на с. 538 наст. изд.), так что прибытие их во Флоренцию даже 11/24 апреля кажется довольно малореальным.

Вероятно, мы имеем дело или с опиской Блока (например, «14» вместо «17» – даты, когда он оставил суждение о Гумилеве в своей записной книжке), или с ошибкой памяти Ахматовой (тогда можно предположить, что Гумилев получил, подписал и отправил Блоку сигнальный экземпляр еще до отъезда).

Находясь в последней фазе путешествия (вероятно, в Венеции), Гумилев писал Брюсову:

«Дорогой Валерий Яковлевич, я проехал почти всю Италию, написал с десяток стихотворений. Посылаю Вам несколько. Может быть, Вы захотите что-нибудь напечатать в „Русской Мысли“. <…> Относительно моих стихов, может быть, Вы напишете мне в „Аполлон“, я буду там недели через полторы» (Недатированное письмо // Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений. Т. 8. М., 2007. С. 164). Ответ Брюсова не сохранился, но в нем было явно выражено согласие на публикацию; ср. письмо Гумилева, написанное им 22 мая, уже из Царского Села: «Дорогой Валерий Яковлевич, я уже вернулся и получил Ваше письмо. Для меня было большой радостью узнать, что мои итальянские стихи Вам понравились» (Там же. С. 165). Результатом этого эпистолярного диалога сделалась публикация «Русской мыслью» («Итальянские стихи» // РМ-1. 1912. № 7. Отд. I. С. 1–3) отдельного цикла, куда вошли «Рим», «Пиза» и «Генуя». Следующая подборка травелогов («Флоренция», «Венеция», «Болонья») была опубликована весной 1913 года в № 6 «Гиперборея» (С. 8–11). Вероятно, примерно в это же время возникает замысел книги Гумилева «Итальянские стихи» – но анонсируется она на последней странице сборника Мандельштама «Камень» как готовящаяся к выходу под маркой издательства «Акмэ» (март 1913 г.; см.: Мец А. Г. «Камень» (к творческой истории книги) // Мандельштам О. Камень. Л., 1990. С. 279). Характерно, что в это же самое время в номерах «Гиперборея» рекламируются в качестве готовящихся к печати две другие книги Гумилева – «Одноактные пьесы в стихах» и «Книга баллад»; ни одно из трех перечисленных изданий не воплотилось.

От итальянского цикла отсоединилось написанное сразу по возвращении стихотворение «Сказка» («На скале, у самого края…»), о котором Гумилев писал Ахматовой: «Я написал одно стихотворенье вопреки твоему предупрежденью не писать о снах, о том моем итальянском сне во Флоренции, помнишь. Посылаю его тебе, кажется, очень нескладное. Напиши, пожалуйста, что ты о нем думаешь» (Недатированное письмо // Гумилев Н. С. Полное собрание сочинений. Т. 8. М., 2007. С. 168; о каком стихотворении идет речь, выяснено по маргиналии Ахматовой на экземпляре сборника «Колчан», подаренном Лукнцикому; см.: Там же. С. 501).

Итальянские стихи (не выделенные в особый цикл) были растворены в составе книги Гумилева «Колчан» (Пг., 1916); несмотря на это обстоятельство, они были отмечены большинством первых критиков сборника: «В творчестве Гумилева совершается, по-видимому, перелом – ему открылись новые пути. Недаром грустью овеяны его итальянские стихи, недаром срываются горестные афоризмы: „Все проходит, как тень, но время остается, как прежде, мстящим“ <…>» (Эйхенбаум Б. Новые стихи Н. Гумилева // РМ-1. 1916. № 2. Отд. III. C. 19); «Гумилеву, так же как и Мандельштаму, даже в большей степени, все равно, о чем писать – о старых ли усадьбах, о Венеции, о Риме. И ничему-то он не может сказать „да“, и ничего-то он не может отвергнуть. Гумилев не холоден и не горяч. Оттого-то в его стихах в сущности нет ни России, ни античности – ибо поэт блестяще-поверхностен, и совсем не по плечу ему Инн. Анненский, учеником которого он себя считает» (Оксенов И. [Рец. на: ] О. Мандельштам. Камень; Н. Гумилев. Колчан; Г. Адамович. Облака // Новый журнал для всех. 1916. № 2/3. С. 74); «Зато какое великолепие, какое ослепительное богатство названий, знаменитых мест всего мира, прекрасных слов и великих имен рассыпано по всей книге! Кажется, нет ни единого стихотворения, в котором не было бы серафимов, муз, архангелов, италийских городов и других эстетических украшений! Венеция, Фра Беато Анжелико, Рим, Пиза, Юдифь, Персей, Падуанский собор, Африканская ночь, Генуя, Китайская девушка – это все только названия отдельных стихов (далеко не всех!), а что в самих стихах!..» (Венгров Н. [Рец. на: ] Н. Гумилев. Колчан // Летопись. 1916. № 1. С. 416).

Особняком стоит отзыв С. Городецкого, полемизирующего с последним откликом:

В «Колчане» экзотический талант Гумилева дает много прекрасных своеобразных цветов. К сожалению, план книги несколько сумбурен. Книга включает стихи, главным образом, двух типов: итальянские и военные.

Обе темы близки Гумилеву.

Какой-то невежественный мальчик из «Летописи» издевается со свойственной этому серому журналу развязностью над Гумилевым в обеих его темах. Пусть ему будет стыдно. Гумилев, прирожденный путешественник, во-первых. Во-вторых, он – кавалер двух степеней ордена Св. Георгия, полученных за нынешнюю кампанию. И право его рассказывать про Италию и про войну неотъемлемо.

В стихотворении, посвященном неизвестному «Отъезжающему» (заглавие это, конечно, – неопрятный прозаизм), Гумилев говорит:

Что до природы мне, до древности,

Когда я полон жгучей ревности:

Ведь ты во всем ее убранстве

Увидел Музу Дальних Странствий!

Верный рыцарь этой капризной Музы, Гумилев скользит по итальянским городам взором, хотя и зорким, но все же слишком туристическим. Венеция, Пиза, Падуя, Генуя, эти столь индивидуальные очаги многоликой итальянской культуры, изображены им без достаточной углубленности.

(Городецкий С. Поэзия как искусство // Лукоморье. 1916. № 18. С. 19–20).

Спустя недолгое время после публикации последней заметки Гумилеву вновь представилась возможность побывать в Италии: во время его пребывания в Лондоне летом 1917 года возник план отправки через Милан и Рим на Салоникский фронт. В его записной книжке сохранились лаконичные рекомендательные письма, адресованные английским корреспондентом «Аполлона», оксфордским преподавателем Арунделем Дель Ре (ср. запоздалое сетование знакомого с ним Г. П. Струве о том, что он не успел его опросить по поводу встреч с поэтом: Гумилев Н. Отравленная туника и другие неизданные произведения. Н.-Й., 1952. С. 7–8), к итальянским писателям Джованни Папини, Л. Джованола и П. Сгабеллари:

«Дражайший Папини,

Представляю тебе г-на Гумилева, русского поэта, который весьма интересуется литературными течениями у нас в Италии. Пожалуйста, представь его нашим друзьям и окажи ему посильную помощь.

Привет.

Арундель Дель Ре

Libreria della Voce, Via Cavour – Флоренция» (цит. по: Степанов Е. Поэт на войне. Николай Гумилев. 1914–1918. М., 2014. С. 357; там же – итальянский оригинал и подробное изложение контекста).

Одно из последних зафиксированных обращений к воспоминаниям 1912 года – в шуточном стихотворении, написанном на заседании «Всемирной литературы», где обсуждался предстоящий репертуар переводов: «Уже подумал о побеге я, / Когда читалась нам Норвегия, / А ныне горшие страдания: / Рассматривается Испания. / Но к счастью предстоит нам далее / Моя любимая Италия» (Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М., 1999. С. 231). Еще одно вещественное свидетельство путешествия было преподнесено Гумилевым примерно в это же время: «В начале моего „ученичества“ Гумилев подарил мне маленький in octavo, очень толстый альбом из пергамента, купленный им, по его словам, еще когда-то в Венеции.

– Я буду в него записывать стихи, посвященные вам, – сказал он, подавая его мне. – Он пергаментный, вечный. Он перейдет к вашим внукам и пра-пра-пра-внукам. Берегите его» (Одоевцева И. В. На берегах Невы. М., 1988. С. 265).

Итальянская (и прежде всего – венецианская) тема плотно корреспондирует с собственной мифологией Гумилева: в редких случаях – как контраст с экзотикой его прославленных маршрутов («Все люди в шляпе – он в цилиндре. Все едут во Францию, в Италию – он в Африку. И стихи так же, по-моему… в цилиндре». – Слова Блока в передаче свидетельницы: Книпович Е. Об Александре Блоке. Воспоминания. Комментарии. М., 1987. С. 73) или в юмористическом контексте («Венецианским аграфом / Южный Крест нам в пути светил – / Я долго бился с жирафом / И его наконец победил». – Мочульский К. Страна Утанги // Образ Гумилева в советской и эмигрантской поэзии / Сост. В. Крейд. М., 2004. С. 217), но чаще – как составная часть героического облика: «Парк Царскосельский был исхожен / Давно им вдоль и поперек. / Стремился он в Палаццо Дожей / И на мифический Восток. // Мельком взглянув на Монну Лизу, / Заехав в Геную и Рим, / Бродил он долго по Тавризу, / Поэт и страстный пилигрим» etc. (Плюшков А. И. Н. С. Гумилев // Петербург в поэзии русской эмиграции (Первая и вторая волна / Сост. Р. Тименчик и В. Хазан. СПб., 2006. С. 291–292).

Юрий Данцигер

Данцигер Юрий Борисович (1882–1960) – поэт, преподаватель музыки, сценарист. Согласно анкете советских времен – сын ростовского мещанина, служившего в вагонных мастерских Оренбургской железной дороги; по другим сведениям – сын московского чиновника. Окончил юридический факультет Московского университета. «С 1908 по 1915 состоял в сосл<овии> прис<яжных> пов<еренных> Окр<ужной> Моск<овской> Суд<ебной> Палаты. С 1915 служил в Кр<асном> Кресте на Кавказском Фронте, с какового времени по 1921 г. служил на Кавказе, в Тифлисе, работая в периодич<еской> печати как муз<ыкальный> рецензент.

Служил в Отд<ельной> Кавк<азской> Армии как инструктор Великорусск<ого> оркестра. <…>

Участия в Окт<ябрьской> революции не принимал, находился в это время в Тифлисе. После переворота в Грузии работал в литературно-агитационном Отделе Грукавроста, состоял редактором „Живой газеты“, затем служил в музотделе Политпросвета ОКА» (Личное дело // ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 138. Ед. хр. 1296. Л. 1).

Участник литературной жизни Тифлиса конца 1910 – начала 1920‐х годов (см.: Никольская Т. Л. Фантастический город. М., 2000. С. 138, 146; Из жизни русских поэтов в Закавказье // Русская книга. 1921. № 1. С. 12–13), вхожий в местный «Цех поэтов», организованный Сергеем Городецким (среди прочих – поименован в его обзорной статье: Городецкий С. Искусство и литература в Закавказье в 1917–1920 гг. // Книга и революция. 1920. № 2. С. 12–13). В альманахе «Акмэ» (Тифлис, 1919) поместил пять сонетов, один из которых посвящен Василию Зота (тифлисскому поэту, издававшему сатирический листок в виде салфетки), другой – Шопену, а третий – Эроту; в том же альманахе Данцигеру адресован сонет В. Сапожникова, с которым он был связан совместным проектом; см. в мемуарах их общего знакомого: «С Юрием Борисовичем Данцигером мы писали сценарий для кино по интересной повести В. Сапожникова „Человек с червонцем“, а совместно с Данцигером и Эльснером большую историческую трагедию в стихах „Болотников“ (Данцигер написал 1 акт, я второй, остальное должен был написать Эльснер), но судьбу этой трагедии я не знаю» (Эристов Г. Тифлисский цех поэтов (Из воспоминаний) // Современник (Торонто). 1962. № 5. С. 33; сценарий не разыскан; «Болотников» («Драматические сцены из народной жизни XVII века») издан в 1925 году в Тифлисе; подробнее см. на с. 1053 наст. изд.). В 1919 году участвовал в тифлисском журнале Ars, где помимо приведенного сонета поместил «Письмо о поэзии» (названное и построенное не без оглядки на петербургский прототип), в котором отрецензировал новые сборники Ю. Дегена, Б. Корнеева, А. Чачикова, Т. Вечорки, а также два эфемерных журнала.

Не позже 1924 года переехал в Москву, где в соавторстве с В. Инбер и В. Типотом написал обозрение «Смешанное общество» для театра «Кривой Джимми» (см.: Куферштейн Е. Странник нечаянный. СПб., 1998. С. 66); в последующие годы работал для театра (в частности, совместно с В. Г. Заком писал либретто для оперы Л. Половинкина «Сирокко», поставленной в Камерном театре. – Таиров А. Я. Записки режиссера. 1970. С. 519; премьера 28 января 1928 года), сочинял совместно с В. Ардовым эстрадное обозрение «А не хулиган ли Вы, гражданин?» (см. подробности: Алексеев А. Серьезное и смешное. 1972. С. 179–183), вместе с В. Заком – сатирический спектакль «Москва – Варшава – Берлин – Париж» (Эстрада России. ХX век. Энциклопедия. М., 2004. С. 656).

В 1927 году выпустил книгу стихов для детей «Разные человечки», содержащую краткий этнографический экскурс в форме познавательного путешествия главного героя: «Захотелось очень Ване / Полетать в аэроплане, – / Посмотреть какой народ / И в какой стране живет» и т. д.

На рубеже 20‐х и 30‐х годов пишет череду невзыскательных агитационных скетчей, по преимуществу антирелигиозной направленности, напр.: Данцигер Ю., Долев Д. Будь на чеку. Комедия в 3 картинах. М., 1932; Данцигер Ю., Долев Д. Безбожник, на оборону. М., 1932; За агротехнику против религии. Программа малых форм для весенне-посевной кампании / Составлена Бригадой в составе Ю. Данцигера, Деда Безбожника и Д. Долева. М., 1932; Данцигер Ю. Б., Долев Д., Иванов П. Когда мы смотрим в даль. М., 1935.

По условиям времени не слишком документирована его деятельность в качестве коллекционера живописи, но даже по отдельным каталогам, где упоминается провенанс описанных картин (Государственная Третьяковская галерея. Живопись конца XIX – начала ХX веков. Т. 5. М., 2000. С. 194; Третьяков Н. Н. Константин Федорович Юон. М., 1957. С. 102; Грановский И. Сергей Васильевич Иванов. М., 1962. С. 458; Грабарь И. Валентин Александрович Серов. Жизнь и творчество. 1865–1911. М., 1965. С. 429 и далее), можно составить общее представление о масштабах собрания; ср., кстати, несвоевременное намерение: «Данцигер хочет организовать Общ<ество> коллекционеров, наподобие Общ<ества> поощ<рения> худ<ожеств>» (дневниковая запись Е. Лансере от 30 декабря 1934 года // Лансере Е. Дневники. Книга третья. М., 2008. С. 125).

В 1940‐х годах зафиксированы его эпизодические выступления в Союзе писателей на возглавляемом им собрании драматургов, «работающих в области эстрады и малых форм»; в том числе по принципиальным вопросам: «Данцигер указывает, что не использовано в первых двух стихотворениях развитие фабулы, противопоставляющееся и оттеняемое постоянством рефрена. Рефрен должен звучать каждый раз по-новому. Адуев согласен с Данцигером» (Между молотом и наковальней. Союз советских писателей СССР. Документы и комментарии. Т. 1. М., 2011. С. 905).

Начиная с 1930‐х годов сочинял песни для кинофильмов, среди которых – растворившаяся в фольклоре «Молодость» («Много славных девчат в коллективе…»; совм. с Ю. Долиным, муз. М. Блантера).

Александр Дехтерев

Дехтерев Александр Петрович (1889–1959) – поэт, прозаик, моряк, педагог, священнослужитель. Родился в Вильне; учился в местной гимназии (окончил в 1908 году). «Еще будучи гимназистом, А. П. сотрудничал в виленской прессе, помещая в местных журналах и газетах свои стихи» (Юбилей А. П. Дехтерева // Меч. 1938. № 38. 25 сентября. С. 5; самое раннее из разысканных – в детском журнале «Зорька» в 1905 году); входил в виленские литературные объединения (см.: Лавринец П. Русский литературный кружок «Голубая келья» // Vilniaus kultūrinis gyvenimas: Draugijų reikšmė 1900–1945. Vilnius, 2009. С. 139–158); один из свидетелей его юношеской поры, быть может не без ретроспективного глянца вспоминал полтора десятилетия спустя: «Ну, конечно, я помню Вас. Помню романтичного юношу-поэта, исключительного благоговения и любви к литературе» (письмо Л. Кормчего (Короля-Пурашевича) июня 1926 года. – Письма русских писателей А. Дехтереву. Публ. Е. Бахметьевой // Вильнюс. 1993. № 8. С. 113). Там же в 1906 году напечатал книгу стихов «Неокрепшие крылья». В 1911 году окончил Морское училище дальнего плавания в Либаве, после чего в течение трех лет состоял членом экипажа пассажирского парохода «Бирма» (впоследствии переименованного в «Митаву»), совершавшего в основном трансатлантические рейсы для Русской восточноазиатской компании. В 1913–1914 году работал в Статистическом отделе по обследованию флоры субтропиков Закавказья; в войну служил в Техническом отделе 12‐й армии; позже – заведовал верфью в Риге (по поздним сведениям: «Всю Великую войну А. П. провел на фронте» (Юбилей А. П. Дехтерева // Меч. 1938. № 38. 25 сентября. С. 5)). В 1915 году при посредничестве Ф. Сологуба печатался в петербургском журнале «Вершины» (письма Дехтерева к нему: ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 233; ответные: ИРЛИ. Ф. 821; фрагмент обнародован по копии рукой адресата: «Рассказ, который Вы мне прислали, я передал редакции журнала „Вершины“, где он и напечатан. Надеюсь, что редакция уведомила Вас об этом. Думаю, что Вы будете продолжать, и желаю Вам успехов и душевной ясности» (Вильнюс. 1993. № 8. С. 112)).

В 1915–1917 году жил в Вильне:

«Я – старший техник Виленского округа путей сообщения по судоходному отделу. Мне поручены охрана с водной поверхности и освещение военных мостов в районе XII армии. <…>

Переворот в Петрограде – не фантазия досужих умов… 2 марта Государь отрекся от престола в пользу брата своего Михаила.

27 февраля был организован Комитет Государственной думы под председательством Родзянко.

Как отнеслась к этому Рига?

Русское население пока еще в недоумении, не зная подробностей совершившегося переворота.

Немецкая часть населения (и мой хозяин) отнеслись <sic> определенно враждебно.

Латышская часть населения, наоборот, возликовала» (Дехтерев А. П. В прифронтовой полосе // ГАРФ. Ф. 5976. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 4–17 об.).

В 1918 году недолгое время жил в Воронеже, откуда перебрался в Ростов-на Дону; предпринятые им там попытки консолидации литературных и художественных сил хронометрированы благодаря сохранившемуся дневнику (см.: ЧВ. С. 35–60); результатом их стало издание единственного номера журнала «Лучи солнца». В 1918–1920 годах сосредоточился на педагогической и скаутской деятельности; вероятно, среди первых питомцев был новочеркасский гимназист, а впоследствии крупный ученый В. А. Мануйлов, которому 20 лет спустя Дехтерев ошибочно приписал роль адресата предсмертного есенинского стихотворения (см.: Дехтерев А. О последнем стихотворении Есенина // Числа. 1934. № 10. С. 240–241).

В 1920 году Дехтерев был командирован в Англию, но из‐за тифа ссажен с корабля на Халки, одном из Принцевых островов (см.: Дехтерев А. История одной организации (дневник старшего скаута Дона) // ГАРФ. Ф. 5976. Оп. 1. Ед. хр. 5) близ Константинополя. Позже (в рамках межконфессиональной полемики, чем объясняется ракурс мемуаров) он вспоминал: «В Константинополе – в 1920–1922 гг. – особенно сильно сказывалось влияние Рима в среде эмиграции. Эмигранты чрезвычайно нуждались. Работы не было никакой. И вот тут-то Рим – постепенно и очень осторожно – стал втягивать в свою орбиту бедствующее эмигрантское население» (Архимандрит Алексий (Дехтерев). Именем Божиим… (О деятельности Рима в наши дни) // Журнал московской патриархии. 1950. № 1. С. 51). В 1920–1923 годах работал воспитателем в русских школах Турции; с осени 1922 года поселился в Болгарии, где работал в русских гимназиях (см., напр., подробную хронику: Дехтерев А. П. Галлиполийская русская гимназия. Быт. К пребыванию в Тырново-Сейжен (Болгария). 1923–1924 уч. г. // ГАРФ. Ф. 5976. Оп. 1. Ед. хр. 1); затем организовал собственный интернат («Моя маленькая Россия»), позже жил в Чехословакии и Закарпатской Руси. Несмотря на обильные публикации (по преимуществу, впрочем, в детских и провинциальных изданиях диаспоры), питал надежду оставить педагогику и сосредоточиться исключительно на литературе; в беспочвенности этих устремлений его убеждал Ходасевич: «Не возлагайте надежд на литературную работу, как способ „выкарабкаться“ из „юдоли“. Как бы ни были велики Ваши дарования, какой бы успех ни выпал на Вашу долю (а он в эмиграции требует такой личной ловкости, которой, к чести Вашей, я в Вас не предполагаю) – все равно Вы всегда должны будете жить не литературным трудом» (письмо 27 декабря 1928 года. – Малмстад Дж. На окраине русского зарубежья // От Кибирова до Пушкина. Сборник в честь 60-летия Н. А. Богомолова. М., 2010. С. 263). Несмотря на это, был склонен к осторожному оптимизму: «На литературном поприще понемногу продвигаюсь вперед. В Софии я состою действительным членом Союза Русских Писателей и Журналистов. В новом году буду сотрудничать – по прежнему в „Голосе“, в „Новом Русском Слове“, и еще – в „Возрождении“ и в „За свободу“. <…> Вот так и живу, не мудрствуя лукаво» (письмо С. Ф. Сулину от 5 января 1931 года // РГАЛИ. Ф. 2273. Оп. 1. Ед. хр. 79. Л. 33).

Около 1932 года переживает душевный кризис, о котором сообщает тому же адресату: «Да, я вот еще что хотел тебе сказать: все свое прошлое я вычеркнул: его больше нет. И – начал жить наново – более живой и действенной жизнью. Мой идеализм стал реальнее, мое бедное „я“ стало естественнее, стало ближе к почвенности, вне которой пребывало долгие годы зарубежья. И – мне кажется – я от этого только выиграл, так как стал полнее жить и, что не менее важно, – теперь мне стало легче писать (точно прозрел я)… Был в коконе (каким ты узнал меня), а вот теперь отрастил крылья… жить стало острее и опаснее, зато – это жизнь, а не бледное ее отображение» (письмо от 25 апреля 1932 года // Там же. Л. 37 об.). Переменам способствовало и неожиданное закрытие школы, в которой он преподавал: «Волею судьбы из числа 50-ти лиц персонала устроены только 3. 47 – на улице безо всяких средств к существованию, т. к. Русская Акция не выплатила нам содержание за 5 месяцев. Я – в числе 47, несмотря на двадцатилетие безупречной педагогической деятельности» (письмо от 20 августа 1934 года // Там же. Л. 42).

В 1935 году в Чехословакии принял постриг; в 1938‐м – рукоположен в настоятели православного прихода в Ужгороде; в 1941‐м становится настоятелем русского храма в Александрии (Египет). Сделавшись монахом, Дехтерев не порывает полностью контактов с литературным миром и, даже наоборот, своей живостью вызывает упреки отдельных его представителей: «Смущает меня и Ваше тяготение к шуму городов, тогда как Египет, именно заброшенная русская паства, так нуждается в благочестивом монашеском подвиге и окормлении православных» (письмо Г. Гребенщикова к Дехтереву от 15 мая 1945 года. – Знаки судьбы. Из писем Георгия Гребенщикова отцу Алексию Дехтереву. Публ. А. А. Санниковой // ЕРОПД на 2007–2008 гг. СПб., 2010. С. 653). В 1945 году вместе с храмом, причтом и приходом переходит под юрисдикцию московского патриархата. Неоднократно высказывавшаяся им печатно и вскользь мысль о переезде из Африки (напр.: «Мне хотелось бы написать о М. А. Осоргине более подробно, но к сожалению у меня под рукой нет нужных материалов. Но когда-нибудь, в Европе, я напишу об этом отшельнике целую монографию, и тогда приведу в ней и замечательные письма ко мне». – Иеромонах Алексей (Дехтерев). Сентиментальный воин… Памяти Михаила Андреевича Осоргина // Новая заря (Сан-Франциско). 1948. № 4804. 31 января. С. 4) сбылась неожиданным образом: «В августе 1948 года я был арестован на дому арабской полицией и препровожден в арабскую крепость Ком Эль Дик (в Александрии). Арестован я был обманным путем, т. к. мне было заявлено, что я еду в гувернарат для делового свидания <…>» (Архимандрит Алексий (Дехтерев), бывший настоятель Русской церкви в Александрии (Египет). Мой путь на Родину // Журнал московской патриархии. 1949. № 10. С. 58). Дехтерев был освобожден почти год спустя, в мае 1949 года, после вмешательства Патриарха Алексия и советского правительства – и немедленно под вооруженной охраной препровожден на советский пароход «Вильнюс». Работал библиотекарем в Троице-Сергиевой лавре; в 1950 году был хиротонисан во епископа и назначен на Пряшевскую кафедру, в 1955‐м переведен на Виленскую и Литовскую кафедру, в 1957‐м возведен в сан архиепископа (см.: Буевский А. С. Алексий (Дехтерев) // Православная энциклопедия. Т. 1. М., 2000. С. 665). Умер в Вильнюсе.

Анатолий Доброхотов

Доброхотов Анатолий Павлович (1874 – после 1918) – поэт, журналист. Сын полицейского пристава; учился в Коломенской гимназии, позже – на юридическом факультете Московского университета (безуспешно пытаясь перейти на медицинский; см.: Чуваков В. Н. Доброхотов Анатолий Павлович // РП. Т. 2. С. 144). В юности был увлечен идеями народничества и марксизма (см. реферат анкеты 1913 года: Русская интеллигенция. Автобиографии и биобиблиографические документы в собрании С. А. Венгерова. Т. I: А – Л. СПб., 1901. С. 378); вероятно, из‐за этого подвергался преследованию (ср. попутное упоминание каторжной тюрьмы для политических: «Помню – однажды, в Акатуе, куда загнала меня судьба, был один эс-эр, признававший только идейную поэзию. Зимний вечер… Завывание пурги за окном… а там, за снежными горами далекая родина…» – Доброхотов А. Памяти гения // Газета копейка. 1912. № 24. 29 января. С. 2).

Был присяжным поверенным; написанный под впечатлением от юридической практики очерк (Доброхотов А. Рутина наших уголовных защитников (Заметка начинающего адвоката). М., 1901) вызвал иронический отзыв Л. Андреева (Л. <Андре>ев. Впечатления // Курьер. 1900. № 338. 6 декабря. С. 4), положивший начало многолетней, хотя и асимметричной вражде: два года спустя Доброхотов напечатал недружелюбный до грубости фельетон «Талант Леонида Андреева»: «Когда жаждущие славы поймут, что им пороху не выдумать, они выкидывают какое-нибудь коленце, обращают не надолго внимание других, а затем, блеснув метеором, исчезают с горизонта» (Харьковский листок. 1902. № 835. 30 августа. С. 3) и др. В 1909 году значительно возросшая слава Андреева стимулировала издание расширенного варианта памфлета (Доброхотов А. Карьера Леонида Андреева. М., 1909); в этот раз тон и отдельные выпады его (напр.: «Нельзя сказать, чтобы злободневные литературные труды Л. Андреева сверкали юмором Джером-Джерома, но все же порой они вызывали улыбку у невзыскательного тогдашнего подцензурного читателя – что и требовалось доказать») вызвали почти единодушное осуждение в прессе: «Г. Доброхотов – представитель того уравновешенного читателя, которому режет глаз исключительный успех и который при виде этого успеха весь превращается в ежа» (Б. п. «Долой Леонида Андреева» // БВ. 1908. № 10 823. 21 ноября. С. 4).

Чрезвычайная литературная плодовитость Доброхотова определила внушительный список изданий, числивших его сотрудником; двенадцатилетний итог поэтической деятельности, сочетавшей декларации «Свободы жрец, прекрасного вассал – / Таков удел пленительный поэта» с участием в конкурсе журнала «Золотое руно» на тему «Дьявол» (см. премированное стихотворение «Он в детстве радостном являлся мне сначала…»: Золотое руно. 1907. № 1. С. 30) был запечатлен в трехсотстраничной книге «Песни воли и тоски: 1900–1912 гг.» (М., 1913). Объем и содержание ее вызвали отрицательный отзыв С. Городецкого: «Двенадцать лет литературной работы Анатолия Доброхотова в результате дали толстый том в 336 страниц, украшенный пошлейшей виньеткой. Могли бы дать и десять таких томов, потому что А. Доброхотов обладает дурною легкостью стиха. <…> Наспех взятые эпитеты, вульгаризмы, прозаизмы встречаются ежеминутно» (Городецкий С. Пучина стиховная // Речь. 1913. № 48. 18 февраля. С. 3). Раздел «Города и страны», посвященный путешествиям и впечатлениям от них (преимущественно наподобие таких: «На Unter den Linden Берлина / Где наглая роскошь смеялась, / Панельная жалкая Фрина / В час полночи мне повстречалась» etc), иллюстрирует сложные маршруты европейских поездок лирического героя в 1907, 1909, 1912 годах и недатированных: Афины, Рим, Генуя, Флоренция, Венеция, Капри, Наугейм, Франкфурт, Берлин, Неаполь, озеро Гарда, остров Мадера и мн. др.

В середине 1910‐х годов сотрудничал в уральских газетах (см. краткий обзор публикаций: Шмаков А. А., Шмакова Т. А. Урал литературный. Краткий биографический словарь. Челябинск, 1988. С. 91; Голдин В. Поэзия конца XIX – начала ХХ столетий в периодических изданиях Урала. Книга первая. Екатеринбург, 2006. С. 76). Во второй половине 1910‐х годов следы его теряются.

Евгений Долматовский

Долматовский Евгений Аронович (1915–1994) – поэт. Сын московского адвоката, расстрелянного в 1939 году, был с детства вхож в литературно-художественную среду; ювенилии были насмешливо оценены Маяковским («Что это за Ахматова в коротких штанишках?» – Долматовский Е. Было. Записки поэта. М., 1982. С. 284), но отчасти реабилитированы Пастернаком (Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Материалы для биографии. М., 1989. С. 453). По воле отца и по собственной склонности был противником преференций, отказавшись от протекции Мейерхольда при поступлении в университет (см.: Долматовский Евг. Из жизни поэзии. М., 1967. С. 107); работал корреспондентом в детских и юношеских изданиях, на строительстве метро; учился в Литературном институте. Рассеянные по периодике поэтические опыты, впервые собранные в сборнике 1934 года, обратили на себя внимание взыскательного критика: «В задачу настоящего обзора не входит рассмотрение многочисленных молодых поэтов, у которых есть те или иные обещания, но которые еще не перешли черту, за которой начинается самостоятельный поэт. Отмечу из них только самого активного Е. Долматовского, в котором растет будущий соперник В. Гусеву» (Святополк-Мирский Д. П. Поэты и Россия. СПб., 2002. С. 193). Войну прошел корреспондентом армейской газеты; по неподтвержденным данным, был в плену (ср.: «Иногда вести были, наоборот, радостные. Отыскался Женя Долматовский. Попал в плен, но выкарабкался. Дважды бежал». – Бершадский Р. Редактор // Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове. М., 1963. С. 280); его написанная по военным впечатлениям поэма была осуждена советскими писателями: «Редакция <журнала „Знамя“> подготовила к опубликованию в № 5–6 журнала (майско-июньском) поэму Евг. Долматовского „Вождь“, в которой неверно изображалось отступление Красной Армии в первые месяцы войны. Судя по этой поэме, Красная Армия беспрерывно отступала, не оказывая сопротивления немцам, начиная от наших границ почти до Москвы» (Г. Ф. Александров, П. Н. Федосеев, Д. А. Поликарпов – Г. М. Маленкову 7 августа 1944 года // «Литературный фронт». История политической цензуры. 1932–1946 гг. Сборник документов. М., 1994. С. 142).

После войны известность и благополучие Долматовского стремительно нарастают, воплощаясь в череде стихотворных сборников (29 книг за 20 лет) и подпитываясь чрезвычайной популярностью его песен, в том числе для кинофильмов. Номенклатурная должность (заместитель председателя Советского комитета защиты мира) раньше других открыла ему возможность зарубежных поездок и определила чрезвычайно широкую их географию: Гвинея, Гана, Того, Нигерия, Либерия, Индия, Вьетнам, Филиппины, Венесуэла, Исландия, Венгрия, Турция, Дания, Норвегия и мн. др.; служебные обязанности налагали определенный ракурс взгляда («Мы видели склеротических стариков, нервно грызущих кончики сигар, видели бесстрастных богачей, все умножающих ставки и девочек школьного возраста, поставивших на зеленое поле двести франков, тут же подгребенных <так> лопаткой крупье». – Долматовский Е. По Франции // Новое время. 1956. № 44. 25 октября. С. 23; см. поздний, очищенный от злобы дня рассказ об этой поездке: Долматовский Е. А. Очевидец. М., 2014. С. 135) и определяли специфику маршрута («Мы кочуем по степям Монголии на автомобиле-вездеходе – молодой литературовед Хасбатор Цевегжавын, поэт Чойжилын Чимид и ваш покорный слуга». – Долматовский Е. Из жизни поэзии. М., 1965. С. 196); некоторые детали путешествий становились достоянием окололитературного фольклора: «История с Долматовским и чучелом крокодила, которое вывозил он из Бразилии (еще при Никите) в самолете с гробом посла» (аннотация одной из тем застольного рассказа З. Паперного. – Паперный З. С. Бывали дни веселые… Вступительная статья М. Чудаковой // Тыняновский сборник. Вып. 10. Шестые – седьмые – восьмые тыняновские чтения. М., 1998. С. 716).

Итальянская поездка состоялась в 1963 году; маршрут ее и эмоциональный фон были позже описаны самим автором: «Путь Одиссея вдоль берега Южной Европы / На теплоходе прошел я по морям и проливам / Радиограммы ловя от своей Пенелопы, / Плыл я от русских берез к итальянским оливам. / Так началось – от Одессы, от взорванных дотов, / Через Констанцу, где след от бомбежек заметен и ныне, / Через Босфор, где виднеются мачты погибшего флота, / Плыл я, вдыхая ветра Аравийской пустыни. / В плаванье этом задумчив я был и печален. / Не ублажили меня Средиземья лазурные виды. / Если б вы знали, товарищи, сколько развалин / Мне показали болтливые, смуглые гиды» и т. д. (Октябрь. 1963. № 11. С. 13; в сложившихся по ее итогам травелогах из итальянских городов упомянуты только Рим и Венеция).

Особенности взгляда автора на зарубежную действительность были отмечены рецензентом «Литературной газеты»: «В сборнике много стихотворений, навеянных зарубежными поездками. „Сахарные облатки“ не скрыли от глаз поэта духовной нищеты капиталистической цивилизации. Заграница для поэта – не предмет туристического любования пейзажами и редкостями, а история войны с фашизмом и возможность новой катастрофы» (Гурьев А. Петь свою песню // Учительская газета. 1964. № 92. 4 августа. С. 4).

И. Донской

Под именем И. Донской напечатана единственная книга: Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. На экземпляре РНБ (собственно, единственном разысканном) начертан инскрипт: «Глубокоуважаемой Марии Николаевне Зайцевой на добрую память от автора. И. Болотников. 1907 год. Мих. Арт. Училище» (книжные фонды, шифр: 17.145.3.4). Это позволяет идентифицировать сочинителя с Иваном Николаевичем Болотниковым (1870 – после 1916), автором труда: «Опыт настольной книги для гг. офицеров» (СПб., 1910; 2-е изд.: Варшава, 1911), содержащим подробные рекомендации по воспитанию рядовых, напр.: «На Рождественских праздниках, кроме елки, хорошо устроить солдатский спектакль, который чрезвычайно займет казарму и пополнит ее досуг новым приятным развлечением».

Его краткий послужной список реконструирован военными историками:

«Православный. Общее образование получил во 2-м кадетском корпусе. В службу вступил 31.08.1888. Окончил Михайловское артиллерийское училище. Выпущен в 1-ю гренад. арт. бригаду. Подпоручик (ст. 10.08.1889). Поручик (ст. 10.08.1893). Штабс-Капитан (ст. 13.07.1897). Мл. офицер Михайловского арт. училища (с 26.08.1898). Капитан гв. (ст. 14.12.1904). Подполковник (ст. 14.12.1904). Окончил Офицерскую арт. школу „успешно“. Командир 6-й батареи 8-й артиллерийской бригады (с 01.08.1910). На 15.05.1913 в том же чине и должности. Полковник (пр. 20.03.1914; ст. 20.03.1914; за отличие) с назначением командиром 10-го мортирн. арт. дивизиона. Участник мировой войны. На 01.1915 и 29.05.1915 в том же чине и должности. Состоял в резерве чинов при штабе Минского ВО (с 05.05.1916). На 01.08.1916 в том же чине (ст. 20.03.1912) и должности» (http://ria1914.info/).

За пределами формуляра осталась заграничная поездка, подробно им описанная:

Неожиданно на горизонте засверкали огни с каким-то особенным отблеском; то появлялась Адриатическая красавица Венеция.

Была теплая темная ночь, мы неслись среди лагун со скоростью 60 верст в час, по узкой дороге, окруженной морем и отделенной от него аршинной каменной стенкой. Кругом была вода – море; казалось, что оно должно нас поглотить, а мы безумно мчимся все дальше и дальше в его ширь.

Поезд стал. Перед нами был темный, дурно освещенный вокзал. Итальянец схватил наши вещи и следом за ним мы пошли под какие-то своды.

Снова заблестела вода и на ней целый ряд черных гондол с фонариками на носу. Гондолы ужасно длинные – сажень шести; сидеть в них очень удобно; гондольер стоит сзади и управляет одним веслом.

Мы тронулись; каналы узки, темны, на поворотах гондольер как-то особенно рычит. На пути много мостов, через которые переходят одинокие фигуры, как в театре на сцене злоумышленники, – и странно и жутко. Первое впечатление въезда в Венецию подавленное.

Но вот и краса Венеции – Канал Гранде: он тоже плохо освещен.

Вдали показалась иллюминированная гондола, окруженная целым роем слушателей, из нее неслось стройное пение.

«Это серенады, синьоры», – сказал гондольер, как бы приглашая нас послушать; но синьоры были утомлены духотой вагона, запылены и как-то подавлены окружающей обстановкой. Отель «де ла Луна» принял нас в свои объятия и, поужинавши, мы уснули крепким сном.

(Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 135–136).

Василий Дряхлов

Дряхлов Василий Яковлевич (1862 – после 1929) – поэт. Анонимное предисловие к первой книге стихов содержит краткие сведения о его биографии:

«Автор стихотворений, В. Я. Дряхлов, сын бедного мещанина, родился в городе Сызрани, Симбирской губернии, 26 декабря 1862 года; первоначальное воспитание, как и все бедные мальчики, получил дома, потом был отдан в местное реальное училище, где начал свои поэтические опыты. Вполне преданный поэзии, он много трудился, часто проводя целые ночи за чтением, но за отсутствием опытных руководителей ему было крайне трудно выбраться на этот многотрудный путь.

Материальные затруднения заставили его оставить училище и стать работником в семье. И вот теперь, отведав из горькой чаши жизни, он грустно поет в непроглядной глуши» (Стихотворения В. Я. Дряхлова. Самара, 1888. Непагинированные страницы).

Понятие «непроглядной глуши» отчасти конкретизируется пометами под некоторыми стихами – дер. Семионовка, с. Ивашевка, с. Козьмино Сызранского уезда. Традиционные автоописания («Окружают меня паразиты, / Сердце местью и злобой кипит, / Все заветные мысли разбиты, / Жизни даль мне мученьем грозит»), ведущие к испытанным рефлексиям («Мученье!.. провинция тонет в помоях, / Таланты в ней гибнут тайком») сменяются у него визионерскими опытами (напр.: «Видение Петербурга»), к числу которых принадлежит и приведенное стихотворение. Нечетко эксплицированная в стихах Дряхлова позитивная программа вызвала резкую критику будущего «поэта с эллинским именем и эллинским пониманием красоты, но „только с русскою душой“» (по выражению Ф. Сологуба // РГБ. Ф. 438. Карт. 5. Ед. хр. 2) – Аполлона Коринфского. Будучи на тот момент начинающим критиком, не полностью освободившимся от влияния своего экс-одноклассника В. И. Ульянова, он отозвался о сборнике Дряхлова чрезвычайно недружелюбно, отметив, что тот «далеко не чета» Кольцову и что от него следовало бы ожидать, что он будет описывать «ненормальный строй жизни, борьбу с этим строем»; еще более жесткие пассажи («не время слагать лишь идиллии о пленительном небе Сицилии, если жизнь столько горя гнетущего, столько зла вопиющего и страданий дает») были вычеркнуты цензурой (см. описание цензурного экземпляра из казанского архива: Нафигов Р. И. Тайны революционного подполья. Казань, 1981. С. 65; рецензия предназначалась для газеты «Волжский вестник» (1889. № 150. 21 июня), но в наличных экземплярах она отсутствует).

Атрибуция ему псевдонима В. Бобыль, сделанная И. Ф. Масановым по картотеке Московского общества драматических писателей, представляется небесспорной: подписанные этим именем водевили середины 1900‐х годов («Сплавила…. Шутка в 1-м д. в стихах. Соч. В. Я. Бобыля. М., 1905»; «С милым рай и в шалаше. Драм. этюд в 1-м д., в стихах. В. Бобыль (псевд.). М., 1905»; «Поквитались. Водевиль в 1 д. В. Бобыль. М., 1905») теоретически могут быть ему приписаны, но сборник «Бобыль В. Белому цветку. Стихотворения 1908–1913» (Сызрань, 1914) категорически отстоит по поэтике и просодии от дебютной книги.

Последние сведения о нем восходят к базе данных самарского «Мемориала»:

«Дряхлов Василий Яковлевич. Родился в 1862 году. Уроженец и житель Сызрани. Русский, беспартийный, служащий. Арестован 15 ноября 1929 г. по ст. 58–10 (контрреволюционная пропаганда или агитация). Постановлением ПП ОГПУ по Средне-Волжскому краю от 18 декабря <так!> уголовное дело прекращено за отсутствием состава преступления. Реабилитирован по Закону от 18 октября 1991 г.» (http://www.memo.ru/memory/samara/sam.htm).

Михаил Дудин

Дудин Михаил Александрович (1916–1993) – поэт. Родился в Иванове, в семье «полукрестьян-полурабочих» (Ленинградские писатели-фронтовики. 1941–1945. Л., 1985. С. 135); учился в бибиревской сельской школе, каликинской школе рабочей молодежи, Ивановской текстильной школе ФЗУ; позже, уже в конце 1980‐х, он припоминал эстетические ориентиры молодости: «И я четырнадцатилетним мальчишкой с восторгом читал соседу по парте в Ивановской школе ФЗУ Грише Рябинину запомнившееся наизусть со второго прочтения в антологии Ежова и Шамурина (тогда библиотечной!) ошеломившее своей таинственностью „Шестое чувство“ <Гумилева>» (Дудин М. Охотник за песнями мужества // Гумилев Н. Стихотворения и поэмы. <Волгоград, 1988.> С. 8). Дебютировал в ивановской прессе в начале 1930‐х годов; не дождавшись выхода первой книги («Ливень». Иваново, 1940), был призван в армию; участвовал в советско-финской войне; в Великую Отечественную войну был на Ленинградском фронте; сотрудничал во фронтовой печати.

Ранние стихи Дудина, написанные под очевидным влиянием Киплинга (однотомник которого он, по собственному признанию, «пронес в своем вещевом мешке» через всю войну. – Фридман Н. В. Из воспоминаний о Багрицком // РЛ. 1976. № 2. С. 160), пользовались популярностью в том числе у искушенных читателей («Популярен Дудин. Он талантлив, но, по-моему, неглубок». – Письмо Д. Е. Максимова к Д. Н. Семеновскому 21 июня 1945 года // Дмитрий Евгеньевич Максимов в памяти друзей, коллег, учеников. М., 2007. С. 369; «Вернулась из Союза писателей, где состоялось открытие клуба; ждали из Москвы Назыма Хикмета, но он заболел и не приехал, а т. к. вечер был посвящен миру, то все молодые поэты прочли свои стихи, по большей части плохие, талантливее всех М. Дудин, у него свежесть, молодость и искренность» (Шапорина Л. Дневник. Вступительная статья В. Н. Сажина. Подготовка текста и комментарии В. Ф. Петровой, В. Н. Сажина. Т. 2. М., 2011. С. 187). Несмотря на педалированную ортодоксальность, не избежал универсальных политических упреков; ср. в не напечатанном при жизни стихотворении 1944 года: «Сухая канцелярская доска, / Очередной переходящий дядя, / В мои стихи с какой-то стати глядя, / Сказал, что в них присутствует тоска / Безвыходность, уныние, потеря / Того, сего. Что я живу, не веря / В грядущее. Что оптимизма мало. / А говоря короче, из журнала / Он вымарал стихи мои. И вот / Перед собраньем открывая рот, / В кипучих выражениях неистов, / Меня причислил к лику пессимистов…» (Дудин М. Стихи. Публикация и предисловие Б. Г. Друяна // Нева. 2006. № 11. С. 58).

По словам биографа «В пятидесятые годы Дудин много ездит как по нашей стране, так и по Европе. Путевые впечатления поэта отразились в сборнике „Мосты“ (1958), включившем стихи о дружеских встречах в Польше и Чехословакии, об увиденном в Швеции и Дании, Италии и Франции. В них есть достоинство мгновенных зарисовок в записной книжке <…>» (Лавров В. Михаил Дудин. Л., 1988. С. 115–116); творческий метод отображения иностранной действительности был проанализирован одним из рецензентов: «Сквозь изображение непременно просвечивают раздумья поэта о человеческих отношениях, живая реакция его на события современности. Чувствуя себя „сыном Земли“, М. Дудин пишет о жаркой Молдавии и высокогорном Кавказе, о кровно близкой ему России и даже о далекой экзотической Венеции» (Лавлинский Л. Как сыновья одной земли // Известия. 1974. № 59. 11 марта. С. 5). К 1970‐м годам Дудин занимал ряд высоких общественных постов (депутат Верховного Совета РСФСР, председатель Ленинградского областного комитета защиты мира, секретарь правления Ленинградского отделения Союза писателей РСФСР и др.), во многом определивших стиль и образ его действий.

Первая из документированных поездок Дудина в Италию произошла в составе писательской делегации в конце октября – начале ноября 1963 года. Один из его спутников по возвращении представил в Иностранную комиссию Союза писателей отчет, где, в частности, был изложен приблизительный хронометраж вояжа:

«Группа в составе 20 человек вылетела из Москвы 23 октября с Шереметьевского аэродрома ранним утром. В Будапеште была сделана остановка, почти на сутки. Венгерская столица произвела на всех прекрасное впечатление.

24 октября утром, на самолете венгерской авиакомпании „Малев“ мы покинули Будапешт и через два часа с небольшим прибыли на римский аэродром „Фьюмичино“ <…>

После Рима – Флоренция. Затем Венеция и, наконец – Милан. Из Милана через Прагу мы вернулись домой.

<…>

Встреча с рабочими <недалеко от Флоренции> оставила неизгладимое впечатление: сначала был обмен мнениями, затем ответы на вопросы. Потом мы вместе с нашими хозяевами пели песни – советские и итальянские» (Отчет П. А. Сажина о поездке в Италию группы советских писателей в октябре 1963 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1880; за границами цитаты осталось посещение Помпей и Неаполя). Можно предположить, что его венецианское стихотворение, впервые напечатанное за год до поездки, написано либо по мотивам неизвестного нам путешествия, либо с опережением впечатлений; последнее могло быть связано и с повлиявшей на него в юности антологией Ежова-Шамурина (где, среди прочего, была помещена «Венеция» Волошина), и с опытом перевода стихотворения А. Исаакяна «Я на мосту Риальто встретил…»; см.: Дудин М. Стихи великого гуманиста // Вечерний Ленинград. 1975. № 35. 11 февраля. С. 3; перевод напечатан: Дудин М. Лирика. М., 1976. С. 84.

Бенедикт Дукельский

Дукельский (Дукельский-Диклер) Бенедикт Шмулевич – поэт. Сын петербургского купца; мать, приходившаяся теткой поэту Б. К. Лившицу, оставила скользящий след в истории литературы – по преданию, именно она, подарив племяннику бисквитный бюст Лютера, сделалась героиней совместного шуточного стихотворения Мандельштама и Лившица «Куда как тетушка моя была богата…» (сообщение Е. К. Лившиц зафиксировано в: Шуточные стихи О. Мандельштама. Публ. С. Богатыревой и П. Нерлера // ВЛ. 1991. № 1. С. 253; ср.: Лившиц Е. «Я с мертвыми не развожусь!..» Публ. П. Нерлера и П. Успенского // Новый мир. 2015. № 9. С. 127). В мемуарах Лившица содержится выразительный портрет кузена: «<…> мой двоюродный брат <…> был действительно примерным „служакой“ и от избытка усердия порою утрировал предписания устава, что приводило иногда к обратному эффекту. Так, например, отправившись во время отпуска в Эрмитаж и проходя сзади генерала, рассматривавшего картину, он „дал ногу“ так энергично, что наполнил грохотом весь зал: стоявшие поблизости с перепуга шарахнулись, а генерал, сочтя подобный способ отдания чести издевательством со стороны „вольнопера“, приказал ему в два счета убраться к черту» (Лившиц Бенедикт. Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л., 1989. С. 377–378; вольнопер – вольноопределяющийся).

Об обстоятельствах биографии Дукельского известно чрезвычайно мало: в адресной книге 1917 года он значится помощником присяжного поверенного. В 1922 году в Петрограде он выпустил сборник стихов «Apassionata», содержащий обширный цикл травелогов (Франция, Швейцария, Греция, Cеверная Европа) и настойчивые декларации италофильства: «Пишу тебе, Италия! Пишу любя. Лишь ты / По-прежнему владеешь мной для нежного признанья. / Лишь страсть еще волнующая в грусти увяданья / Зовет к тебе. Без солнца дни мне чужды и пусты»; здесь же в серии посвящений очерчен круг его кумиров в области поэзии: Шенье, Пушкин, «Дант, печальный дух-аскет». Итальянский цикл книги изобличает глубокое знакомство с географией, вероятно, достигнутое подробными путешествиями: отдельные стихи посвящены или помечены Амальфи, Castellamare di Stabia, Милан, Генуя etc.

Следующая книга Дукельского – «Сонеты» – была издана в 1924 году в Париже и неожиданно вызвала многочисленные и однотипные отклики в эмигрантской прессе. «По тону, который в данном случае еще не делает музыки, сонеты Дукельского отдаленно напоминают классическую торжественность Мандельштама и торжественную образность Максимилиана Волошина. <…> Его первые строчки напоминают порой классическую ясность Эредиа. Но муза Дукельского – неопытная маленькая девочка. Она еще не задумывалась над проблемой формы. Если рифма дается ей сравнительно легко, то ритмика и размер доставляют ей трудности непреодолимые» (Комнин Е. <Кумминг Е. А.> [Рец. на: ] Бенедикт Дукельский. Сонеты. Париж, 1924 // Руль. 1925. № 1268. 4 февраля. С. 5); «„Сонеты“ г. Дукельского написаны не по-русски. Это плохой перевод негодных стихов с языка, переводчику незнакомого, на язык, ему неизвестный» (В. П. [Рец. на: ] Бенедикт Дукельский. Сонеты. Париж, 1924 // Дни. 1925. № 702. 27 февраля. С. 6); «Дукельский, конечно, недоразумение; читать его взбухшую книгу не будут и там, куда он ее направляет (недаром позаботился, чтобы орфография была законная). Но писать по сонету в день, как пишет здесь, Дукельский может и там вполне невозбранно» (Гиппиус З. Поэты наших дней // Последние новости. 1925. № 1482. 22 февраля. С. 2); «Критика уже отмечала необычайную плодовитость поэта, больше 300 сонетов, написанных г. Дукельским в течение одного года, apriori создают некоторое недоверие к ним, заведомо возбуждают подозрения в их „величавости“. Действительность оправдывает эти подозрения» (Ховин В. [Рец. на: ] Бенедикт Дукельский. Сонеты. Париж, 1924 // Народная мысль (Рига). 1925. № 17. С. 4).

В 1926 году книга была отпечатана вторым изданием, претерпев ощутимые изменения в составе: были добавлены стихотворения 1925 года, а часть прежних – удалена; многие из оставшихся подверглись редакторской правке (часть ее насмешливо пересказана в отрицательном отзыве: Г. Л<озинский> [Рец. на: ] Бенедикт Дукельский. Сонеты. Париж, 1926 // Звено. 1926. № 190. 19 сентября. С. 13–14). Географические и художественные ориентиры автора остались неизменными, хотя к изобилию итальянских топонимов (Равенна, Кремона, Рим, оз. Нэми, Браччианское озеро) добавились индийские; набор удостоенных панегирика живописцев остался практически прежним: Боттичелли, Веронезе, Тициан, Мурильо и Леонардо.

Отзывы на сборник 1926 года мало отличались по тону от позапрошлогодних: «Безграмотный набор слов, неправильные ударенья, почти полное отсутствие смысла (и какие-то беспомощные клише, когда и есть проблеск мысли!), насилие над цезурой и женской рифмой – и все это в ореоле какого-то наивнейшего провинциализма – вот что приходится сказать о творчестве Бенедикта Дукельского. Эпиграфом к „Сонетам“ взят стих Пушкина „Прекрасное должно быть величаво“. Но должна ли быть величава безграмотная чушь» (Сирин В. <Набоков В. В.> [Рец. на: ] Бенедикт Дукельский. Сонеты // Руль. 1926. № 1801. 3 ноября. С. 4). Существенная брешь в единодушии критики появится год спустя – когда Георгий Иванов будет рецензировать новую книгу Дукельского «Душа в заветной лире» (Париж, 1927): «Поэзия Дукельского – смутное, торжественное дыхание, похожее на плеск моря или шум ветра. Смутные или торжественные образы сталкиваются и расходятся в плавном течении классического „александрийца“ – шестистопного ямба. Эти образы возникают и гаснут, уступая место другим таким же торжественным, таким же сияющим и бесплотным. Темы Дукельского? Но во всех ста семнадцати сонетах книги в сущности одна тема: мучительное усилие души „припомнить“ песню Лермонтовского ангела. <… > Критики любят быть генеалогами и предсказателями. Можно бы проследить генеалогию Дукельского, погадать о его будущем… Но нужно ли это? В мою задачу это, во всяком случае, не входит. Я просто приветствую поэта» (Иванов Г. Сонеты Бенедикта Дукельского // Сегодня. 1927. № 191. 27 августа. С. 6).

Последующие сборники Дукельского, не поменявшего творческой манеры (ср. изложение метода, сделанное в 1929 году: «Я соберу стихи как утренний букет / Из лилий сумрака; и в голубом тумане / Печальной страстности возвышенных исканий / Задумчиво сложу мой искренний сонет») по большей части оставались не замеченными критикой: «Моей души предел желанный» (Париж, 1928–1929), «Разуверенье» (Париж, 1930), «Кораллы» (Париж, 1931). Дальнейшая судьба его неизвестна.

Владимир Дукельский

Дукельский Владимир Александрович (псевд.: Vernon Duke; 1903–1969) – композитор и поэт. Родился на ст. Парафьяново Минской губернии в семье железнодорожного служащего (в официальных документах местом рождения указан Псков; коллизия объяснена в автобиографии: Passport to Paris by Vernon Duke. Boston; Toronto, 1955. P. 6–7). Из-за профессии отца семья регулярно переезжала из города в город, осев наконец в Киеве, где Дукельский учился в гимназии В. Науменко (см.: Максимова А. С. Творчество Владимира Дукельского – Вернона Дюка в контексте музыкальной культуры США первой половины ХX века. Диссертация на соискание ученой степени кандидата искусствоведения. Петрозаводск, 2015. С. 29); посещал вольнослушателем консерваторию. Официально он был зачислен туда в 1918 году – к Б. Яворскому по классу фортепьяно и Р. Глиэру по классу композиции. С 1920 года – в Константинополе, где работал в местном отделении Красного Креста; к этому же времени относятся и первые литературные знакомства – вместе с А. Аллиным и Б. Поплавским Дукельский организовал Константинопольский (он же Цареградский) цех поэтов (ср. в некрологическом стихотворении «Памяти Поплавского»: «Я знал его в Константинополе, / На Бруссе, в Русском Маяке, / Где беженцы прилежно хлопали / Певцу в облезлом парике, / Где дамы, вежливо грассируя, / Кормили бывших богачей, / Где композиторскую лиру я / Сменил на виршевый ручей» etc). В начале 1920‐х годов переехал в Америку.

Представленный Артуру Рубинштейну начатый еще в Киеве фортепианный концерт Дукельского вызвал его недвусмысленную рекомендацию: «Нет, место для вас и вашего концерта в Европе. Поезжайте в Париж <…>» (цит. по: Passport to Paris by Vernon Duke. Boston. – Toronto, 1955. P. 102). В первые дни после приезда в Париж произошло знакомство с Прокофьевым (ср. его реакцию на услышанную музыку: «Очень недурно. Есть немного моего влияния». – Прокофьев С. Дневник 1907–1933. Ч. 2. Париж, 2002. С. 267 (запись от 16 июня 1924 г.)), а еще спустя несколько недель – встреча с Дягилевым:

«С Дягилевым познакомился и играл ему свой концерт в весьма для меня лестной обстановке (Дягилев сам напросился слушать). Дягилев человек очень крупный, блестящий и с большим шармом; в отношении ко мне он очень мил, внимателен и без всякого неприятного привкуса, который испытали многие другие. Моя музыка Дягилеву чрезвычайно понравилась, – он нашел в ней много силы и свежести, но ругнул за сходство с Прокофьевым, который здесь теперь не в моде. Во всяком случае, он настолько заинтересован, что сказал, что займется приисканием сюжета для балета с моей музыкой. Не знаю, что, как и когда с этим выйдет – пока можно только гадать, – но я началом более чем доволен. (Плюю через оба плеча и держу в кармане два кукиша)» (письмо к матери от 20 июня 1924 года // Цит. по: Вишневецкий И. Г. Владимир Дукельский и его балеты для Дягилева // С. П. Дягилев и современная культура. Материалы международного симпозиума «VII Дягилевские чтения». Пермь, 2009. С. 104–105; ср. ретроспективный отзыв: «Париж летом 1924 и встреча с Дягилевым были началом моей музыкальной жизни». – Дукельский В. Дягилев и его работа // Версты. 1928. № 3. С. 252; ср. процитированный Лифарем отзыв Дягилева, называвшего Дукельского своим третьим сыном – после Стравинского и Прокофьева: Лифарь С. Дягилев и с Дягилевым. Париж, <1939>. С. 232 («Дягилев считал своим первым сыном Стравинского, вторым – Прокофьева и третьим… Дукельского»).

Во второй половине 1920‐х годов жил в Лондоне и Париже; написал музыку для дягилевского балета «Зефир и Флора»; по рекомендации Прокофьева его сочинения были приняты для публикации в Российское музыкальное издательство (ср. в рекомендательном письме: «<…> играл мне Дукельский свой балет, который пойдет у Дягилева. Очень здорово! Хорошие темы, хороший дух и хорошо разработано» (письмо С. Кусевицкому от 25 марта 1925 года // Цит. по: Юзефович В. Российское музыкальное издательство // Диаспора. Т. VII. Новые материалы. Париж; СПб., 2005. С. 305). В 1928 году работал над оперой «Барышня-крестьянка», замысел которой был одобрен Дягилевым; они планировали встретиться в Венеции, чтобы продолжить обсуждение и начать работу над постановкой, но смерть Дягилева помешала исполнению этого плана; Дукельский побывал в Венеции только в 1940‐х годах (см.: Максимова А. С. Творчество Владимира Дукельского – Вернона Дюка в контексте музыкальной культуры США первой половины ХX века. С. 173–175).

С 1929 жил в Америке; взяв псевдоним Vernon Duke («Это С. Кусевицкий посоветовал Дукельскому стать Дюком – для „легкой“ музыки, а Гершвин „англизировал“ новое имя, иначе – Vernon Duke без „е“ на конце был бы Вернон Утка. Таким образом, у Дюка было два знаменитых крестных, в то время, как сам он породил первое „дюковинное детище“». – Даров А. Владимир Дукельский и Вернон Дюк // НРС. 1969. № 20 390. 5 января. С. 2), Дукельский легко инкорпорировался в местную музыкальную жизнь: «Ни модернист, ни консерватор, Дюк написал 17 музыкальных комедий и ревю, среди них несколько бродвейских „боевиков“, музыку ко многим фильмам. Знамениты песенки из его оперетты „Хижина на небе“, а песенку „Апрель в Париже“ с 1932 года и до сих пор поет вся Америка» (Там же; ср. насмешливые упреки издателя: «Плохо сделали Вы корректуру „Весны“ и „Темы с вариациями“. Одно несчастье иметь таких беспечных композиторов. Вы, наверное, когда изволили делать корректуру, занимались попутно тем, что гладили круглые места какой-нибудь полной американки. Не этим ли объясняется запоздалое посвящение „Весны“ некоей Mademoiselle?) Очень было бы желательно, чтобы Вы занимались корректурой в свободное от других занятий время» (письмо Г. Г. Пайчадзе к Дукельскому от 2 мая 1933 года // Цит. по: Юзефович В. Российское музыкальное издательство // Диаспора. Т. VII. Новые материалы. Париж; СПб., 2005. С. 308–309). В годы войны служил в береговой охране. В 1955 году выпустил англоязычные мемуары, аккуратно отреферированные в русской рецензии: Свет Г. Паспорт в Париж // НРС. 1955. № 15 765. 26 июня. С. 8. Попытки налаживания отношений с диаспорой осложнялись непростым характером автора: «Недавно получил письмо на 17 стр. от Дукельского. Знаете Вы его? Он калифорниец. Это целый памфлет (в русском значении этого слова). Д. ругает Адамовича, Набокова, отчасти Маркова и мн. других. Иногда он остроумен, но все же это остроумие низкого пошиба. Вот о Набокове: хочется вытянуться перед ним во фрунт – хороший писатель! Но все же он „пренеприятный господин“. Читал его памфлет даже с некот<орым> удовольствием и сперва решил его поместить в ОПЫТАХ, но все же не хотелось бы уподобиться унтер-офицерской вдове, которая сама себя высекла… А что скажут сотрудники, что скажут жены сотрудников?..» (письмо Ю. Иваска к Г. Струве от 29 апреля 1958 года // АГИ).

Первая книга стихов Дукельского («Послания») вышла в Мюнхене в 1962 году и была встречена критикой с осторожной приязнью: «Неопытности на этих страницах нет. Мысли, люди, встречи, разговоры, события, города, горизонты с умением вложены в строки и строфы, подчас даже с мастерством» (Горбов Я. Н. [Рец. на: ] Владимир Дукельский. Послания // Возрождение. 1963. № 144. С. 145); «<…> среди пресных блюд нашей сегодняшней поэтической кухни, кажется такой экзотической снедью, с перцем и пряностями, книга Владимира Дукельского – „Послания“» (Елагин И. [Рец. на: ] Владимир Дукельский. Послания // Современник. 1965. № 11. С. 97); «Лирический герой Дукельского, двоюродный или даже троюродный брат Кузмина, имеет черты общие, знакомые – это русский эмигрант, скиталец с пестрой международной биографией, лицо всем нам хорошо известное. Юность – в Константинополе, потом Париж, Нью-Йорк, наконец Калифорния, рай земной в Пасифик Палисейдс. Только удач у него было больше, чем неудач, что для беженца не „типично“» (Иваск Ю. [Рец. на: ] Владимир Дукельский. Послания // НЖ. 1963. № 73. С. 304). Череда рецензий была продолжена в частной переписке: «Не все здесь одобрили и послания, слышал, что Адамович ими не очень доволен» (письмо Ю. Терапиано к В. Маркову от 25 сентября 1962 года // Если чудо. С. 339); «Кстати, о друзьях. Из послания Дукельского я поняла, что он Ваш друг. И мне кажется, что очень стоящий. Мне чрезвычайно нравятся „Послания“ находчивостью, свободой и оригинальностью. Они даже удивили меня – чтобы не поэт, а композитор мог так писать. <…> Некоторые рифмы, повороты стиха и аллитерации просто очаровательны» (письмо И. Одоевцевой к В. Маркову от 30 июля 1962 года // Там же. С. 779). Осенью того же года представители парижской диаспоры могли скорректировать заочные впечатления: «Приезжал сюда музыкант Дукельский (автор „посланий в стихах“ и эпиграмм, выпущенных не так давно отдельной книжкой). С. Ю. <Прегель> привела eго в кафе около „Р. Мысли“, где мы теперь встречаемся, – но он сразу стал читать, читал, читал, так что рассмотреть его не удалось, а внешне он похож чем-то в лице на Смоленского. Вот и все наши не сладкие новости» (письмо Ю. Терапиано к И. Чиннову от 10 ноября 1962 года // Письма запрещенных людей. С. 334).

Значительно меньше читательских откликов вызвали последующие книги Дукельского: «Страдания немолодого Вертера» (1962; ср. отклик Ю. Иваска: «Поэзия Дукельского иногда напоминает кузминскую. Однако, – подражания Кузмину нет, Дукельский вообще никому не подражает. Легкость и быстрота движения, чуть скользящая по поверхности, но меткая наблюдательность, тоска, скрываемая улыбкой – вот качества, вот прелести музы Дукельского». – Современник. 1965. № 12. С. 103), «Картинная галерея» (1965) и «Поездка куда-то» (1968).

Умер в Санта-Монике во время хирургической операции.

Маргарита Дьяконова

Дьяконова (урожд. Кюзис) Маргарита Ивановна (1909–1969) – поэт. Родилась в Томске, в семье недавнего выпускника юридического факультета местного университета (Kuzis Janis; 1881–1952). В 1920 году, после краткосрочного ареста отца, семья переберется в Омск, где глава ее недолго будет работать латышским консулом, откуда в 1923 году отправится в Москву и позже в Латвию, на историческую родину; путешествие, стремительное в стихах («Я помню дальний путь в теплушке. / Снега, леса, потом Урал, / Москву, пустые деревушки / И рижский, наконец, вокзал»), растянулось на несколько лет: в 1923–1926 годах отец, по данным биографической справки, работает в Москве дипломатическим секретарем латвийского посольства (Незабытые могилы. Т. 3. С. 674), но числится при этом в Московской адресной книге сотрудником Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции (НКРКИ; см.: Вся Москва. Адресная и справочная книга на 1927 год. М., <1926>. С. 430; по др. сведениям, пребывание его в Москве окончилось в 1925 г.; см.: Latvijas ārlietu dienesta darbinieki, 1918–1991: biogrāfiskā vārdnīca / Latvijas Valsts vēstures arhīvs, Latvijas Republikas Ārlietu ministrija, Latvijas Arhīvistu biedrība. Sast. Ēriks Jēkabsons, Valters Ščerbinskis; Rīga: Zinātne, 2003. L. 186–187; ср., кстати, в некрологе: «Кто из рижан, да и не только из рижан, не знал его, всегда интересного собеседника, человека богатой эрудиции, активного общественного деятеля, обладавшего к тому же чутким сердцем, открытым каждому, кто бы ни обратился к нему за помощью». – Е. К. Памяти И. И. Кюзис // НРС. 1952. № 14 720. 15 августа. С. 3). Точная дата прибытия ее в Латвию неизвестна, но в 1926 году подтверждено окончание ею рижской средней школы (Latvijas Universitātes Tautsaimniecības un tiesību zinātņu fakultātes Tiesību zinātņu nodaļas absolventu dzīves un darba gaitas (1919–1944): biogr. materiālus vācis, kārtojis un red. Leonards Lapiņš, Rīga: Senatora Augusta Lēbera fonds, 1999. L. 227.

В 1920–1930‐х годах принимала участие в литературной жизни русской диаспоры Латвии; печаталась в «Балтийском альманахе», «Новой неделе», газете «Слово» и журнале «Для вас» (см.: Абызов Ю. А издавалось это в Риге. М., 2006 (ук.)); в 1930–1934 годах состояла в браке, взяв себе фамилию Skanstiņš, отринутую после развода. В 1938 году окончила юридический факультет Рижского университета. Следующие годы в биографии описываются скупо: «С 1944 года – беженка. Жила в Германии. В 1949 году приехала в Австралию. В течение двадцати лет работала на тяжелых физических работах, в том числе в госпитале» (Антология русских поэтов Австралии, Сидней, 1998. С. 28; ср. реплику современника: «Тасмания – теперешнее местожительство автора – которая находится в конце долгого и длинного, начавшегося в 1928 г. пути – ему чужда и едва ли не страшна». – Горбов Я. Н. Литературные заметки // Возрождение. 1966. № 74. С. 143; известно, что отец ее состоял в должности юрисконсульта городского управления Риги до 1 октября 1944 года – после чего также отправился в Австралию). Не исключено, кстати, что и сама она жила в Риге до 1944 года, позже переменив даты из практической надобности. В 1945 году она была в Берлине: «Да, я знала Маргариту Кюзис как мать моего соученика Юры. В Риге мы жили неподалеку друг от друга и я бывала в их, как мне тогда казалось, очень шикарной квартире. Последний раз наши пути пересеклись в начале 1945-го на одном из беженских этапов в Берлине, в отеле Кант, где многие тогда нашли себе временное пристанище. Помню, нам с Юрой были выданы талоны, чтобы мы пообедали в китайском ресторане, где за 5 граммов жиров выдавали приличное количество еды. Но в течение одного обеда нам трижды приходилось спускаться в бомбоубежище. С тех пор мы больше не встречались и второго мужа Маргариты, Дьяконова, я не помню» (письмо Л. С. Флам к Б. А. Равдину; печатается с разрешения обоих корреспондентов).

В 1950‐х годах публиковалась в мельбурнском «Единении» и журнале, который в краткой биографии обозначен как «Бюллетень» (Антология русских поэтов Австралии, Сидней, 1998. С. 28; на австралийской территории это могут быть «Бюллетень Российского центра антикоммунистов штата Новый Южный Уэльс» и «Бюллетень Австралийского отдела Российского демократического союза»). В 1962 году участвовала в литературном состязании, проводимом журналом «Грани»: «4 ноября 1962 года в Сиднее был организован друзьями нашего журнала литературный вечер. Десять рукописей, присланных из разных концов Австралии, были представлены на конкурс. <…> После чтения представленных к конкурсу произведений и концертного отделения председатель литературного жюри С. Ф. Романов огласил решение жюри. Первая премия была присуждена Клавдии Пестрово, вторая – Михаилу Волину, третья – Андрею Кривицкому и четвертая – Маргарите Дьяконовой» (Грани. 1963. № 54. С. 77; здесь же помещены два ее стихотворения). Почти полная ее замкнутость в пределах диаспоры была односторонней: в ее стихах очевидно знакомство с образцами современной поэзии: «Иссушена душа моя, дика, / Но кованые строки Пастернака, / Живительною влагой родника / Касаясь засыхающего злака, / Росток зеленый гонят из-под шлака»; ср. в стихотворении «Читая Ахматову»: «Сейчас они со мной заговорят – / Страницы этой драгоценной книги, / В которой столько выполненных клятв. / В которой отреченье и вериги, / В которой лица превратились в лики, / Которую я каждый день подряд / Читаю с жадностью великой».

В 1965 году была напечатана ее единственная книга «Как это перенесть?» (Хобарт (Тасмания); в вых. данных: Publisher: M. Djakonow, т. е., вероятно, она сама). В первом ее разделе содержится несколько ностальгических зарисовок (перепечатаны: Тименчик Р. Отголоски. Латвия в русской поэзии // Даугава. 1994. № 3. С. 135–136); третья часть, снабженная числовым подзаголовком «1956–1965», представляет собой некрологический цикл, одно из стихотворений которого дало название сборнику: «Вот на крючке висит халат его, / Очки на столике, / Вот кресло, только сесть / Уж некому в него. / Как это перенесть?» (вероятно, оно посвящено Борису Николаевичу Дьяконову, умершему в том же Хобарте – но в 1957 году (см. некролог: НРС. 1957. № 16 188. 23 октября. С. 1)). Сборник был тепло встречен критикой:

«По каким зигзагам, по каким подъемам и склонам прошел путь Маргариты Дьяконовой, какие она посетила страны, какие выпали на ее долю скитания – и неизвестно, и несущественно. <…> Признаки дарования подлинного – многообразны. Одно из них это – умение вкладывать в немногие строчки и строфы много точных образов и глубоких переживаний» (Горбов Я. Н. Литературные заметки // Возрождение. 1966. № 74. С. 144). Ср. в обзорной статье, написанной спустя четыре года:

«Уроженка Сибири, гимназию она окончила в Риге (Латвия), а в 1937 <sic> году – юридический факультет Латвийского университета.

Стихи она начала писать в 15 лет, печаталась в рижских изданиях в Латвии, а после войны, оказавшись в Австралии в 1949 году, продолжала там свою литературную работу и в 1965 году выпустила книгу стихов „Как это перенесть!“ <sic>, хорошо встреченную зарубежной критикой во всех странах. <…>

У Маргариты Дьяконовой все критики отметили „свой голос“, неповторимо-личные интонации, много чувства, ее стихи композиционно стройные были всегда ясны и просты, она избегала внешних эффектов и погони за новизной во что бы то ни стало, часто не приводящей ни к чему.

О смерти она думала, судя по ее некоторым стихам, без страха и, несмотря на свою тяжелую болезнь, спокойно относилась к мысли о переходе в иную жизнь» (Терапиано Ю. М. И. Дьяконова // РМ-2. № 2774. 1970. 22 января. С. 11).

Лев Жданов

Под этим именем были изданы как минимум две книги стихов: «Из прежних дней» (М., 1913) и «Звуки прошедшего» (Одесса, 1914), причем на титульном листе второй из них автор значится с обоими инициалами – «Л. Л.» Это делает бесспорной интуитивно очевидную дифференциацию его с известным и плодовитым писателем Львом Григорьевичем Ждановым (наст. имя: Гельман Л. Г.; 1854–1951), но оставляет открытым вопрос о его собственной личности. Из текстов, составивших книги, очевидна неравнодушная начитанность автора в западной литературе: «На мне Уайльда плащ широкий, / Брожу один я в пустоте. / Я презираю свет далекий. / На мне Уайльда плащ широкий, / Я покоряюсь лишь мечте»; «Лежу и скучного Бодлера / Я перечитываю вновь»; эпиграфы из Ростана и – почти невероятно для Москвы 1913 года – Ж. Кокто (строка из стихотворения «Un ami» («Un ami, c’est la main qui dans la main se pose…»), см.: Cocteau J. Œuvres poétiques completes. Paris, 1999. P. 1315). Легкая манерность лирического героя («Меня бросил маркиз. Я одна и грустна»; «Целый день мы прогуляли, / Трости, зонты покупали, / Воротник, в цветах коллет, / Белых роз шутя букет» etc) свидетельствует и о его знакомстве с лучшими образцами современной петербургской поэзии. В первой книге единственный топоним – Москва; во второй – Венеция, Милан и Неаполь; все под стихами 1913 года. Полиграфическое исполнение первой из книг выдержано чрезвычайно высоко.

В московских справочниках 1900‐х годов значится единственный Лев Жданов (без отчества) – проживающий в Воротниковском переулке секретарь Всероссийского союза сценических деятелей; впрочем, возможно, это Лев Петрович Жданов, актер и режиссер, мельком упомянутый в воспоминаниях Н. Ф. Скарской (Павел Павлович Гайдебуров. М., 1977. С. 90, 108).

Николай Заболоцкий

Документированная история итальянского путешествия Николая Алексеевича Заболоцкого (1903–1958) началась с письма, отправленного 11 июля 1957 года президентом итальянского Общества дружбы с Советским Союзом Антонио Банфи в Союз писателей:

После обмена мнениями, который состоялся в мае 1957 г. в Москве с нашим секретарем – депутатом парламента <Г.> Барбьери, мы <…> тотчас же приступили к подготовке встречи русских и итальянских поэтов.

Как вам известно, эта встреча входит в план мероприятий, намеченных к сорокалетию Октябрьской социалистической революции. <…>

Мы намерены провести эту встречу в Виареджо, известном курорте на побережье Тосканы, который имеет определенное значение для итальянской культуры, поскольку здесь ежегодно происходит присуждение одной из наиболее значительных в Италии литературных премий. Встреча должна состояться с 14 по 16 сентября <…>

В целях лучшего взаимопонимания и сплочения будет полезным ограничить участников этой встречи русскими поэтами с одной стороны и итальянскими – с другой, поскольку культурное прошлое позволит этим поэтам лучше сблизиться друг с другом и поскольку именно поэты русского языка наиболее известны итальянским читателям.

Исходя из опыта организации подобных встреч, учитывая интересы итальянских литературных кругов и общественного мнения, мы позволяем себе сообщить вам имена тех советских поэтов, чье участие во встрече было бы весьма целесообразным, поскольку этих поэтов в Италии знают и ценят. Вот почему мы считаем возможным предложить на ваше рассмотрение имена следующих поэтов: Алигер, Ахматова, Инбер, Мартынов, Пастернак, Слуцкий, Тихонов, Твардовский, Заболоцкий, а также из числа молодых – Евтушенко и Рождественский. Эти русские поэты принадлежат к числу наиболее переводимых в Италии, и их имена стали также в последнее время известны широкому кругу читателей, а не только в литературных кругах. <…>

Группа советских поэтов смогла бы задержаться в Италии дней на десять, чтобы установить личные контакты с деятелями культуры и принять участие в проведении лекций, сопровождаемых чтением стихов, в таких итальянских городах, как Венеция, Флоренция, Рим, Милан. Кроме этого предстоит посещение могилы Данте в Равенне.

(Романова Р. Александр Твардовский. Труды и дни. М., 2006. С. 465–466).

Параллельно с этим в Союзе писателей в продолжение той же беседы, о которой упоминает Банфи (или даже по следам неизвестных дискуссий, инспирировавших ее), происходило обсуждение состава предстоящей делегации; в рабочем календаре Заболоцкого зафиксированы записи марта и апреля того же года, могущие иметь отношение к планам поездки: имена трех итальянских писателей и помета «В первый час дня – Иностранная комиссия СП СССР» (Заболоцкий Н. Н. Влияние поездки в Италию на творчество Н. А. Заболоцкого // Образы Италии в русской словесности. Томск, 2011. С. 574). Участие Заболоцкого потребовало санкции заведующего отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпова, позже благосклонно отзывавшегося о нем: «Он <Н. З.> вообще был честен: очень хорошо вел себя в Италии и отлично выступал как общественник» (Чуковский К. И. Дневник 1930–1969. М., 1994. С. 277).

Персональный состав сложившейся делегации принципиально отличался от предложенного принимающей стороной: с 27 сентября в итальянской прессе появляются анонсы предстоящего визита с перечислением прибывающих гостей (см.: Романова Р. Александр Твардовский. Труды и дни. С. 468), а на следующий день после отъезда соответствующее сообщение появилось в советских газетах:

«По инициативе итальянского общества дружбы с Советским Союзом, в Риме состоится встреча советских и итальянских поэтов на тему „Поэзия и общество“. Для участия в ней 6 октября в Рим вылетела делегация советских поэтов, возглавляемая Алексеем Сурковым. В составе ее – Микола Бажан, Вера Инбер, Александр Твардовский, Николай Заболоцкий, Михаил Исаковский, Леонид Мартынов, Александр Прокофьев, Борис Слуцкий, Сергей Смирнов» (Отъезд советских поэтов в Рим // Вечерняя Москва. 1957. № 237. 7 октября. С. 1; тот же текст: ЛГ. 1957. № 121 (3777). 8 октября. С. 4; отъезд произошел позже запланированной даты из‐за задержки с итальянскими визами; ср.: «Это было осенью прошлого года. Но можно ли отнести к осенней поре то солнце, ту землю, всю в зелени садов, то синее небо и ту горячую заинтересованность, которыми нас встретила Италия? Не без опоздания (хотя и не по нашей вине) прилетели мы в древний город Рим на первую встречу с итальянскими поэтами, и встретили нас по-итальянски тепло, гостеприимно». – Смирнов С. Поэты за круглым столом // Иностранная литература. 1958. № 5. С. 87). В этом списке не назван сопровождающий делегацию переводчик и функционер Г. Брейтбурд.

Делегация советских писателей двигалась двумя неравными группами. Все, за исключением Заболоцкого и Слуцкого, летели самолетом с тремя пересадками: первый рейс до Праги (в пути произошло событие, припомненное лишь одним из участников: «Мы летели над облаками. Вдруг по знаку одного из пилотов несколько чехословацких и советских командиров бросились (буквально!) в штурманскую рубку. Оттуда они вышли через несколько минут чрезвычайно довольные и сказали всем пассажирам: „Мы сейчас слушали позывные спутника…“ Скажу кратко: нам было легко путешествовать по прекрасной Италии – над нами был Спутник. Нас приветствовали на встречах в разных городах мэры, и многие из них начинали свои речи словами о спутнике» (Предисловие А. Прокофьева к публикации его переводов // Звезда. 1958. № 7. С. 107; это же отобразилось в его стихотворных строчках: «По России шли тогда метели, / Видно Север трубку закурил, / Мы тогда в Италию летели, / Спутник со звездою говорил!» // Прокофьев А. Стихотворения и поэмы. М., 1986. С. 313). В Праге пробыли один день, после чего вылетели в Цюрих, откуда в тот же день отправились в Милан – и уже вечером (в 23:40 на аэропорт Чампино) прибыли в Рим (график и обстоятельства – по воспоминаниям: Мартынов Л. Заграничные знакомства // Арион. 1995. № 2. С. 71–73 (публ. Г. Суховой-Мартыновой)). (Не исключено, что трое из участников присоединились к группе на каком-то из промежуточных этапов – ср. в воспоминаниях руководителя делегации: «Кстати, самым представительным и ответственным для меня был выезд в качестве руководителя группы поэтов, куда входили Твардовский и Вера Инбер, Заболоцкий и Прокофьев, Мартынов и Слуцкий. Мы что-то около трех недель крепили дружеские контакты с поэтами Италии, где к нам присоединились и соучаствовали с нами поэтические старейшины Сурков, Исаковский и Микола Бажан, путешествовавшие тогда по благословенной земле Данте» (Смирнов С. Собрание сочинений. Т. 1. М., 1983. С. 28)).

Заболоцкий (которому врачи категорически не рекомендовали самолет) отправился днем позже (т. е. 7 октября) поездом в сопровождении Б. Слуцкого; см. в воспоминаниях последнего: «Три недели мы провели вместе, зачастую наедине – в купе международных поездов Москва – Вена – Рим и Рим – Вена – Москва и в итальянских отелях» (Слуцкий Б. О других и о себе. М., 2005. С. 208; ср. в стихотворении «Заболоцкий спит в итальянской гостинице»: «У пригласивших было мало денег / и комнату нам сняли на двоих. / Умаявшись в банкетах и хожденьях / мы засыпали тотчас, в один миг» и т. д. – Слуцкий Б. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1991. С. 394).

Обширные дискуссии под общим титулом «Поэзия наших дней» начались в палаццо Браски в Риме утром 8 октября и продолжались три дня; одна из участниц описывала антураж заседаний:

«Трудно придумать обстановку, более располагающую к поэзии, чем старинное, с величественной лестницей палаццо Браски, ныне превращенное в музей. В одном из его залов и происходила дискуссия.

Окна палаццо Браски выходят на площадь Навона, с великолепным фонтаном работы Бернини. Четыре мраморные фигуры олицетворяют собой главные реки четырех материков.

Еле слышный плеск „четырех рек“ подымался и проникал к нам сквозь открытые окна; стояли чудные, почти жаркие дни римской осени.

На дискуссии присутствовали виднейшие поэты Италии: Джузеппе Унгаретти, Сибилла Алерамо, Сальваторе Квазимодо, Пьер Паоло Пазолини и многие другие. Из прозаиков – Альберто Моравиа, Карло Леви и другие.

Из литературоведов выступал профессор Риппелино, не однажды побывавший в Москве, хорошо знающий русский язык и советскую литературу. Из критиков – Джанкарло Вигорелли, Карло Салинари и другие. Советская группа была здесь в полном составе <следует перечисление>» (Инбер В. Если поэты всего мира // ЛГ. 1957. № 153. 24 декабря. С. 6; см. также с. 695–696 наст. изд.; расширяет впечатление от программы попутный отзыв одного из участников: «К слову, нас взволновала и тронула сердечность, с которой Джузеппе Унгаретти в октябре прошлого года встретил приехавших в Рим советских поэтов и читал им в Палаццо Браски свои великолепные переводы Есенина». – Брейтбурд Г. Заметки об итальянской поэзии // ЛГ. 1958. № 58 (3869). 15 мая. С. 4).

Заболоцкий и Слуцкий поспели только к 11‐му числу, когда участники встречи перебирались во Флоренцию ради заключительного заседания (ср.: «По дороге из Рима во Флоренцию мы с Н. Заболоцким долго смотрели в окно вагона, все решали – что это за деревья. Потом выяснилось: вязы, обвитые виноградными лозами» (Инбер В. М. Страницы дней перебирая…: Из дневников и записных книжек. М., 1977. С. 266)). В этот же день Заболоцкий оставил помету в записной книжке:

11е окт. В 9^50 прибыли в

Рим и сразу поехали во

Флоренцию, где в о-ве

Ит<алия> – СССР собрались и диспут

на тему об оптимизме и

пессимизме. Мое выступл<ение>.

(Заболоцкий Н. Итальянская записная книжка. Публ. Н. Н. Заболоцкого. Подготовка текста и примечания И. Е. Лощилова // Образы Италии в Русской словесности. Томск, 2011. С. 605).

Стенограмма части докладов была по публикациям в итальянской прессе в обратном переводе перепечатана полгода спустя (Спор о поэзии // Иностранная литература. 1958. № 4. С. 194–219) с редакционным предуведомлением: «Редакция не разделяет некоторые положения, выдвинутые во время дискуссии нашими итальянскими коллегами. В связи с этим мы публикуем статью Корнелия Зелинского, точку зрения которого на основные вопросы, поднятые в дискуссии, редакция поддерживает». С советской стороны были помещены выступления А. Прокофьева, А. Суркова, С. Смирнова, В. Инбер, Л. Мартынова. Вопреки сложившемуся впечатлению (ср.: «Судя по всем статьям и заметкам, Заболоцкий на собраниях во время этой поездки не выступал». – Петров Г. <Филиппов Б.> Кандидат былых столетий, полководец новых лет. Поэзия Николая Заболоцкого // Мосты. 1958. № 1. С. 200), речь Заболоцкого была произнесена (ср. упоминание о ней: «<…> я унесся мыслью за пять лет назад, когда мы, большая группа советских поэтов, после дискуссии о поэзии во дворце Браски, разговор о поэзии перенесли во Флоренцию и Милан, в Венецию и Палермо на Сицилии. Твардовский и Прокофьев, Исаковский и Бажан, Инбер и Заболоцкий, Мартынов и Слуцкий скрещивали шпаги в дискуссии с крупными итальянскими поэтами – Унгаретти, Квазимодо, Буттита, Муччо и другими, а потом на совместных вечерах читали стихи» (Сурков А. Голоса времени. Заметки на полях истории литературы. <М., 1965.> С. 241), но не была напечатана. Несмотря на это, одно из выступлений с итальянской стороны содержало обширную полемику с ней:

«Я расскажу, например, о Николае Заболоцком, поэте, которого теперь у нас знают; он перешел от гротескных стихов в духе Хлебникова и близких манере Руссо к поэзии раздумья.

Он не похож на того человека, которого вы представляете себе, читая его стихи. Он выглядит, как спокойный фармацевт, он умерен, медлителен, рассудочен. Мы долго говорили с ним о рифме. <…> Заболоцкий говорит о своей формуле МОМ (мысль – образ – музыка), говорит о продуманной, созданной в труде и поту поэзии, о необходимости по десять часов не отходить от письменного стола, о том, что читателю нельзя давать ничего приблизительного, сырого, недоделанного.

Я вспоминаю трехчасовой разговор с поэтом Николаем Заболоцким, который в ходе нашего спора воскликнул: „Я оптимист!“ Что могли означать эти слова? Тот, кто знает последнего Заболоцкого, знает его как поэта сложной архитектоники, поэта богатой тональности, выражающего печаль и радость, выражающего человека во всей его сложности» (Иностранная литература. 1958. № 4. С. 213; см. также: Рипеллино А. М. Дневник с Заболоцким // Н. А. Заболоцкий: Pro et Contra. Личность и творчество Н. А. Заболоцкого в оценке писателей, критиков, исследователей / Сост. Т. В. Игошева, И. Е. Лощилов. СПб., 2010. С. 534–546; об обиде на сравнение с фармацевтом («Сам-то он похож на парикмахера») см.: Слуцкий Б. О других и о себе. М., 2005. С. 213). Последний процитированный абзац вызвал обширную отповедь в советской печати: «<…> учение наше почему-то не идет впрок иным иностранцам, даже таким, как Анджело Рипеллино» еtc (Перцов В. Да, мы оптимисты!.. // Октябрь. 1959. № 3. С. 202; ср. поздний комментарий мемуариста: «Все характерно в этом эпизоде – и вынужденность Заболоцкого говорить подобные слова, и готовность его вынужденности подчиниться; характерна и полярная противоположность этих слов его истинной натуре». – Роскина Н. Горькая судьба поэта // Время и мы. 1979. № 48. С. 187).

13 октября советская делегация, разделившись на две части, отправилась по городам Италии: Мартынов, Смирнов, Прокофьев и Твардовский полетели на самолете в Палермо, а оттуда на пароходе поплыли в Неаполь; Заболоцкий, Слуцкий и Инбер составили вторую группу (следует из воспоминаний Мартынова: Арион. 1995. № 2. С. 73; более точный персональный состав не выявлен). Вероятно, ко второй фракции принадлежал и М. Исаковский; ср. в его позднем письме: «Конечно же эта поездка была очень интересной и полезной для меня… Я видел, скажем, Миланский собор и собор святого Марка в Венеции» (Шаченко Ф. В думах о поэзии // Воспоминания о М. Исаковском. М., 1986. С. 278).

13 числа в 6.30 утра выехали поездом из Флоренции в Болонью, далее два часа на автомобиле до Равенны. Там пробыли три дня, затем поездом в Триест, оттуда выехали 18-го в 8.30 утра и к 11 утра прибыли в Венецию. Двухдневному пребыванию здесь посвящен обширный конспект в записной книжке Заболоцкого:

Венеция На паро-

ходе на Каналь Гран-

де. Пл. св. Марка, го-

луби. Узкие улицы,

мал. магазины с хру-

сталем, стеклом, кожей.

Узкие крутые лестницы

Отель [«Альберго де

Патриа»] «Albergo patria tre rose»

S. Marco, 905

Venezia

Площ<адь> св. Марка

IX–XI в., голуби

Собор, вид на

мостик вздохов

рядом «пьомбо» <…>

Мост в Венецию от

материка около 4 км.

222 пролета. Рядом —

автострада. Мост

оканчивается у небольшой

площади Пьяццале Рома.

Здесь оставляются ма-

шины. Пересаживаемся

на вапоретто.

Венеция – посреди вод

лагуны на 118 островах

Вместо улиц 160 боль-

ших каналов и мно-

жество мелких «рио».

212 тыс. жителей, не счи-

тая туристов. Позади

за домами сеть узеньких

уличек «кáлли». Канале

Гранде имеет форму «S»

делит город на 2 части,

через него 3 моста. Боль-

шинство палаццо продано

богачам и пустует. Сюда

хозяева съезжаются в

осен<ние> месяцы на сезон.

19 <октября> 10 ч. на гондоле

парох<оды> – вапоретто

дворцы, ступени

в воде, сушится

белье, цветы

на балконах, гондо-

ла стукается на

углах кирпичных

стен. Жил

Марко Поло

Рио Малибро

<…>

Медленно. Окрики

гондольера „Оль!“

Ставни. Зеленая

мутная вода. Порт у

км <каменных?> львов Венеции

Выезжаем на Канал

Гранде. Понте

де Риáльто (мост)

На нем магазины.

Длина Канала Гранде

4 км. Моторн<ая>

лодка с овощами

Кружевные кар-

низы и портики

балконов. Нос

гондолы как

шея черного лебедя

Меерия <Мерчерия?>.

Черное здание Три-

бунала.

Свернули с Кан<але>

Гранде в узень-

кий. Цветдомов <Sic>

розовый, серый

желтый Облезлая

штукатурка, потоки

плесени на камнях

Железн<ые> решетки

нижних окон.

Зеленая плесень

Непрерывно мости-

ки. Внизу скла-

ды для угля и

дров. Гербы на

гондоле. Черные

лакированные

Медные дельфины

на гондоле. Гондольер

кричит «О!» «Ой!»

Церковь. св. Моисея

Гондолы подъезжают

к самому отелю.

Опять Канал Гранде

Санта Мария дела

Салюте. Это бас-

сейн Сен-Марко.

Здесь дворцы на-

рядные. Здесь

Верди написал

Риголетто – «Джу-

стинян»

Вот и площадь

Сен Марко. Полчаса

ездили. Башня

Сен Марко с золотым

ангелом. Дворец

дожей. Две

колонны На перв.

св. Теодор – патрон

Венеции на второй

зел<еный> бронз<овый> лев

Палац<цо> дожей

с канала необычайно

красив.

Башня часов (XV в)

Мавры бьют в ко-

локола. Пристали

к прист<ани> у Дожей

Направо за каналом

о-в Сан-Джорджо.

19го в 2^40 дня

выехали в Рим

по изв<естным> причинам.

Вен. квестура

(Образы Италии в Русской словесности. Томск, 2011. С. 615–620; см. там же опущенные нами палеографические подробности). Из-за бюрократических или политических препон программа последнего дня была скомкана; ср.: «Вдруг итальянские власти решили выслать „русских коммунистов“ из этого волшебного города. То ли за какой-то проступок, то ли в связи с изменившейся международной обстановкой. Все огорчились и пришли в отчаяние. Но Заболоцкий бодро воскликнул: „А куда нас высылают? Ведь в Рим!“ Все одумались и с удовольствием двинулись в Вечный Город» (Синельников М. Там, где сочиняют сны // Знамя. 2002. № 7. С. 165; свидетельство основано на пересказе); ср. в мемуарном отрывке В. Корнилова: «Но и мой любимый Слуцкий, два года назад съездив в коммунистическую Италию, тоже тронулся.

– Меня и Заболоцкого, – гордился он, – выдворили из… (название города я тут же забыл) за коммунистическую пропаганду» (Виктор Некрасов и Владимир Корнилов. Письма и вокруг. Публикация и примечания Л. Беспаловой // Знамя. 2008. № 9. С. 162).

Известен эпизод последних часов перед отправлением римского поезда:

«В Венеции, когда оставалось уже час-два до отъезда, ему и Слуцкому нужно было зайти в полицию, чтобы сделать отметку в паспорте. Путь их лежал вдоль канала, на водной глади которого покачивались гондолы. Гостям уже показывали магистральный Канале-Гранде и вид на город с лагуны, но Николаю Алексеевичу очень хотелось еще раз одному проплыть по узким боковым улочкам, чтобы почувствовать колорит Венеции. Он остановил Слуцкого и протянул ему свой паспорт:

– Борис Абрамович, сходите в полицию один. Вы еще приедете в Италию и на гондоле покатаетесь. А для меня это последняя возможность.

Он неожиданно легко сошел в гондолу и, уже отплывая, улыбался счастливой и хитроватой улыбкой. Ему казалось, что он перехитрил судьбу» (Огонь, мерцающий в сосуде… М., 1995. С. 724).

24 октября Заболоцкий и Слуцкий выехали из Рима в Вену, 25-го пробыли там, 26-го в 12 часов дня поездом через Варшаву и Брест отправились в Москву, куда и прибыли в половине третьего ночи 28 октября.

О первых рассказах Заболоцкого после возвращения вспоминал мемуарист: «Вернувшись из Италии, Николай Алексеевич позвонил мне и предложил встретиться в ресторане „Пекин“. За столиком он рассказал мне о Флоренции, Равенне и главным образом о Венеции. Впечатления переполняли его, но он еще не находил слов для их выражения. Я знал это его свойство – ему нужно было время, чтобы переварить впечатления. Мысли еще бродили в нем, только зарождаясь. Я заметил, что мысли эти были не столько об Италии, сколько о России. Чужие страны пробудили в нем множество соображений о родине. Он говорил мне о том, как громадна наша страна, как громадна ее история, как громадны в ней события, мечты, люди» (Чуковский Николай. О том, что видел. М., 2005. С. 352).

Публикация венецианских стихов Заболоцкого и Прокофьева была предварена анонимным предисловием:

«В конце прошлого года произошло событие большого культурного значения – по приглашению итальянских писателей большая группа советских поэтов посетила Италию.

Они ездили по стране, знакомились с жизнью народа, ходили по земле, где все дышит историей.

Гости и хозяева читали друг другу свои стихи, разговаривали, а порой и спорили о литературе, обменивались книгами и автографами.

Завязавшаяся дружба уже приносит плоды: многие из поэтов, гостивших в Италии, пишут о ней, переводят итальянских друзей.

Ниже мы печатаем стихи об Италии, написанные А. Прокофьевым и Н. Заболоцким» (ЛГ. 1958. № 8. 18 января. С. 2).

Сергей Заяицкий

Заяицкий Сергей Сергеевич (1893–1930) – прозаик, поэт, переводчик. Младший сын выдающегося хирурга по женским болезням, на пятом десятке сделавшегося музыкантом; в одном из интервью, данном уже в новом качестве, он упоминает и разделяющих его увлечение сыновей: «С Сережей я играю дуэты из альбома А. П. Соловьева и специально для нас написанные. Есть у нас и трио, при этом Боря играет первую кварт-гитару, Сережа – вторую, а я на большой» (Русанов В. Современная летопись гитары. Вып. IV. С. С. Заяицкий (Биограф. очерк) // Гитарист. 1906. № 8. С. 170); мать – из купеческого рода Абрикосовых (см. генеалогический экскурс в биографическом очерке: http://literator.co.ua/journalism/referee/chapter_1/paragraph_1.php). Учился в гимназии Л. И. Поливанова; в обращенной к однокашнику поэме «Пречистенка» (1915) перечислял приметы ее выпускников: «Мы „ПОЛИВАНОВЦЫ“ и в этом / Ключ к нашей жизни и делам / Нас узнают по котелкам / Или по теннисным ракетам, / Хотя „предтечи“ нас спасли / От сатирических укусов / Из наших стен произошли / Лопатин и Валерий Брюсов» (собрание А. Соболева). Учился на историко-филологическом факультете Московского университета, позже перешел на философский. В 1914 году, через несколько месяцев после начала войны, анонимно выпустил книгу стихов, оговорив в предисловии: «Теперь не время писать и читать такие стихи, но теперь время каждому принести на алтарь отечества все, что он имеет. Поэтому я издаю эти стихи с тем, чтобы отдать сбор книги в пользу тех, кто защищает нас и нашу родину, а так как я считаю постыдным делать теперь малейший шаг для удовлетворения личного самолюбия, я не поставлю на книге своего имени» (<Заяицкий С.> Стихотворения. М., 1914. С. [3]).

В 1917 году закончил университет (см. личное дело: РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 232); после череды эпизодических работ (Управление кустарной промышленности; 81-я школа) в 1921 году поступил в свежесозданную Государственную академию художественных наук (ГАХН). С начала 20‐х годов квартира Заяицких (С. С. был женат на Елизавете Ивановне Поливановой, внучке основателя гимназии) в Долгом переулке в районе Пречистенки – важный пункт московской литературной топографии, а сам он – постоянный участник литературных чтений (см., напр.: Горнунг Л. Встреча за встречей. По дневниковым записям // Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 68; Зайцев П. Н. Воспоминания. М., 2008. С. 272–276). Среди его ближайшего окружения этих лет – М. Булгаков (подробнее см.: Чудакова М. О. Жизнеописание Михаила Булгакова. М., 1990. С. 220, 227; Шапошникова Н. Пречистенский круг: (Михаил Булгаков и Государственная академия художественных наук. 1921–1930) // Михаил Булгаков: «Этот мир мой…» Т. 1. СПб., 1993. С. 111–112), Е. И. Замятин, Ю. Л. Слезкин, М. Я. Козырев, Л. М. Леонов; в этом кругу зародилась мысль об организации кружка «фантастических» писателей, энергично развитая Булгаковым, но отвергнутая из‐за предчувствия подозрений в неблагонадежности (см.: Зайцев П. Н. Воспоминания. С. 274).

С начала 20‐х годов Заяицкий получает определенную известность как прозаик, чему способствует одновременное выступление в смежных жанрах авантюрного романа и сатирического бытописания (см. библиографию и вступление к ней: Обухова О. Заяицкий С. С.: материалы к биобиблиографии // Булгаковский сборник. Вып. 5. Материалы по истории русской литературы ХX века. Таллин, 2008. С. 299–306); среди перспективных дебютантов был особо отмечен Горьким: «Заметили Вы „Разгром“ Фадеева? Неплохо. Интересны Андрей Платонов, Сергей Заяицкий и Олеша, автор повести „Зависть“, начало которой напечатано в последней книге „К<расной> нови“. Очень люблю я наблюдать, как растет молодежь, и очень тревожно за нее, конечно» (письмо к С. Сергееву-Ценскому 15 августа 1927 года // Горький М. Собрание сочинений. Т. 30. М., 1955. С. 32). Занимался переводами во впечатляющем диапазоне – от сборников венгерской революционной поэзии до романтического цикла В. Мюллера (о последнем см.: Луценко Е. «Зимний путь» Мюллера-Шуберта в личном деле Сергея Заяицкого // ВЛ. 2011. № 4. С. 215–234). Единственные сохранившиеся стихотворные опыты Заяицкого 20‐х годов – две детские книжки, иллюстрированные художницей «пречистенского» круга – Н. А. Ушаковой; обе – с повторяющимся мотивом плена и бегства, причем в обоих случаях изловленные в Африке и предназначенные для развлечения советских детей животные пытаются добраться до утраченной родины; в одном случае – успешно («Кстати уж был виден Африканский берег, / То-то ликовали бедные звери. / Приказал капитан / Отпустить обезьян». – Заяицкий С. Клю и Кля: Поэма для детей. М.; Л., 1925), в другом – нет (Заяицкий С. Африканский гость. М., 1927).

В 1927 году по приглашению М. Волошина Заяицкий гостил в Коктебеле: «Наняли отдельный автомобиль, я сел с шофером, и мы понеслись грохоча, как черти, по действительно прекрасному шоссе. Тряски я не испытал никакой и за 3 года впервые получил удовольствие от быстрой езды. Ехали мы полчаса. Шофер указал нам на шпиль Карадага, а затем вскоре увидали мы и Коктебель. Он сразу произвел на меня приятное впечатление, ибо похож на итальянские местечки возле Равенны и Римини. Волошины встретили нас очень приветливо. Поселились мы в прекрасной комнате рядом с Вашей (б. Нимфовнике). Я очень рад, что это низко и кроме того не в главном доме» (письмо к С. Шервинскому 26 июля 1927 года // РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 317. Л., 19–19 об.); здесь же в очередной приезд три года спустя он умер от обострения многолетней болезни – туберкулеза костей (см.: Купченко. 1917–1932. С. 457–459; см. также письмо Н. Н. Лямина Булгакову 22 мая 1930 года // Из переписки М. А. Булгакова 1926–1939 годов. Публикация В. В. Бузник // Творчество Михаила Булгакова. Исследования, материалы, библиография. Кн. 3. СПб., 1995. С. 209; история отношений: Лавров А. С. Заяицкий – корреспондент Максимилиана Волошина // TSQ. 2012. № 40. С. 179–202). Близкий его приятель вспоминал: «Всякий, кто на жизненном пути встретился однажды с Заяицким, сохранит в памяти навсегда его внутренний радующий образ: юмор, приветливую жизнерадостность, ум, и печалящий облик физический, облик больного, изнуренного многолетним недугом, с искривленным позвоночником, с исжелта-землистым цветом лица. Удивительно, насколько телесная немощь не могла повредить впечатлению его своеобразной физической красоты! Юмор был отличительной чертой Заяицкого. Пусть за этим юмором раскрывалась иногда глубина раздумий, тяжелых или примиряющих, – юмор этот был неотразим в беседе – и составил лучшее качество литературных произведений Заяицкого. С. С. скончался на тридцать седьмом году, проболев около 10 лет мучительным туберкулезом костей» (Шервинский С. <Черновик некролога> // РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 3. Ед. хр. 169. Л. 1).

По замечанию того же мемуариста, «у Сергея Сергеевича была всегда тяга к путешествию, к поездам, передвижению, чужим странам» (Там же. Л. 1–2). Документирован его один (судя по обрывочным упоминаниям – не первый) вояж в Италию начала лета 1914 года. 20 июня (здесь и далее – н. ст.) он прибыл в Венецию, откуда отправил две открытки и одно письмо: на вокзале (почтовый штамп «ferrovia») в почтовый ящик было опущено короткое уведомление Шервинскому («Очень жалею, что мы в Москве так с тобою и не повидались. Послезавтра еду в Rimini откуда напишу не на открытке, а по-человечески». – РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 317. Л. 4); уже из города – открытка композитору Л. Половинкину с изображением типичной венецианки на обороте и сомнительной шуткой внутри («Я нахожусь в Венеции. Думаю завтра перекочевать в Равенну, а там заехать и в Пизу (грубый хохот). Ну, прощай, кланяйся от меня твоему Контрапункту. Твой Campanella». – РГАЛИ. Ф. 1947. Оп. 1. Ед. хр. 177. Л. 7), а позже, из отеля (Grand Hotel Luna), – подробное письмо родственнице (сестре?) того же Половинкина:

«Я очень жалею, Мария Алексеевна, что нам так и не удалось проститься с Вами в Быкове. Поэтому первое мое письмо направляется к Вам. Я сегодня набрался такого множества впечатлений, что не знаю даже, как начать письмо. Начну с того что здесь ужасная жара, что доставляет мне большое удовольствие. Залезал сегодня на новую башню и видел Венецию с птичьего полета. Зрелище поразительное, ибо улицы и каналы настолько узки, что их не видно. Видно только множество ярко красных крыш опоясанных голубой линией лагуны. Был уже во дворце Дожей и целый час бродил по подземельям. Среди надписей на стене видел надпись сделанную в 1642 году заключенным перед его о<т>правлением на суд совета трех. Это прощание. Назад он, конечно, не вернулся. Конечно все это надо видеть, чтобы понять какое мрачное впечатление производят эти каменные гробницы и люки почерневшие от когда-то лившейся крови…

Я пробуду в Венеции еще два дня, а потом уеду в Равенну. Оттуда поеду в Rimini, где и поселюсь. Я был бы очень рад получить от Вас письмо. Мой адрес:

Italia Rimini

Poste restante a S. Zaiaitzky

Желаю Вам всего хорошего и не скучать летом. Пока до свидания.

С. Заяицкий

P. S. Я очень извиняюсь за помарки и за свой почерк. Но перья в гостинице не отличаются чистотой, что в сложении с моим способом выведения букв и являет такое потрясающее зрелище» (Там же. Л. 5–6).

27 июня Заяицкий через Равенну переехал в Римини, намереваясь пробыть там месяц, после чего ехать в Рим и Неаполь, но планы переменились: по материальным соображениям последний пункт был вычеркнут, а намерение еще раз посетить Венецию («В Венеции я уже был в самом начале и прожил там три дня. Венецию я знаю очень хорошо по прежнему путешествию, теперь же я влюбился в нее окончательно» (письмо к Шервинскому 18 (?) июля // РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 4. Ед. хр. 317. Л. 2 об.; «Думаю еще раз заехать в Венецию» (письмо Л. Половинкину 7 июля 1914 года // РГАЛИ. Ф. 1947. Оп. 1. Ед. хр. 177. Л. 2 об.)), по всей вероятности, осталось неисполненным: начинавшаяся война сильно осложнила любые передвижения. 18 июля Заяицкий из Милана через Берлин приехал в Варшаву, откуда писал в Москву: «И тут-то был я поражен ужасной истиной: в Москву выехать возможности нет. Кругом меня кричат люди, умоляют дать билеты, плач и шум невообразимый. А поезда не идут! И вот я сижу в Варшаве, что со мной будет не знаю, когда я прибуду и куда, покрыто мраком неизвестности. Надеюсь, что это письмо ты получишь!? Не знал я, что так трагично кончится мое путешествие» (Там же. Л. 4).

Год спустя в автобиографической поэме он вспоминал подробности итальянской поездки:

Я в это лето в даль умчался

В страну палаццо и гондол

И нежным пеньем услаждался

Венецианских баркарол.

Там образ милый, но далекий

Повсюду следовал за мной.

Мне снился там простор широкий,

Простор моей земли родной.

Как я был счастлив, Боже правый,

А уж над миром вдалеке

Меч беспощадный, меч кровавый

Сверкал в закованной руке.

(Заяицкий С. Пречистенка. Л. 12).

Владимир Злобин

Злобин Владимир Ананьевич (1894–1967) – поэт, критик, мемуарист. Сын нотариуса Санкт-Петербургского окружного суда, позже служившего в Великих Луках и Пскове (широко распространенный в литературе сюжет об отце Злобина – богатом купце, странствующем по России, представляет собой род апокрифа: см. его формулярный список: ЦГА СПб. Ф. 7240. Оп. 2. Д. 1383. Л. 36–38). Учился в Петершуле; по окончании дополнительного класса отдельно сдавал в 7-й петербургской гимназии экзамен по латинскому языку; успешно выдержанные испытания позволили поступить на юридический факультет Петербургского университета в 1912 году. В середине 1914 года начинает разочаровываться в учебном процессе и будущей профессии: «В Петербург вернусь в конце июля, или в начале августа и, если будет настроение, то сдам осенью несколько экзаменов. Мне бы очень хотелось поместить несколько из своих стихотворений в журналы (ведь еще и не такую гадость печатают) и я надеюсь, что Вы поможете мне в этом трудном деле»; «Я постепенно начинаю приниматься за работу, литературную, конечно, – мои юридические занятия мне глубоко опротивели – и думаю, что может быть, к Рождеству мне удастся кончить вторую часть своей книги» (письма к П. Л. Вакселю 15 июля и 17 декабря 1914 года // РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 228. Л. 4, 6). В 1915 году участвует в работе Неофилологического общества (см. совместную с Г. Крыжицким публикацию четырех стихотворений И. П. Якобсена // Записки Неофилологического общества… Вып. 8. Пг., 1915; реферат «„Обрыв“ И. Гончарова и общественно-литературная борьба», вероятно имеющий сходное предназначение, остался неизданным: ИРЛИ. Ф. 47. Оп. 4. Ед. хр. 18). В этом же году сходится с университетским поэтическим кружком, формирующимся вокруг Л. Рейснер: «У нас был небольшой кружок поэтов в 1915 г. Мы были в оппозиции к акмеизму. Для нас существовали только хорошие и плохие стихи. Мы понимали, что акмеизм – здоровая реакция на плохие стихи символистов, но не одобряли его как лит<ературное> направление» (<Интервью В. Злобина 1960 г.> – Проект «акмеизм» / Вступ. статья, подготовка текста и комментарии Н. А. Богомолова. – В его кн.: Вокруг «Серебряного века». Статьи и материалы. М., 2010. С. 503).

Списочный состав кружка, лишь отчасти зафиксированный номенклатурой авторов его печатных изданий, склонен был к существенным трансформациям; один из первых биографов Рейснер описывал его так: «В 1915–16 гг. Лариса Рейснер слушала курс историко-филологического факультета Петроградского университета. В эти годы вокруг нее сгруппировался кружок молодых поэтов-студентов, в который входили: Вл. Злобин, В. Тривус, Всеволод Рождественский, Д. Майзельс, Георгий Маслов (автор поэмы „Аврора“, ныне покойный) и Анна Регат. Бывал в этом кружке также и Сергей Есенин, приехавший в Петроград весною 1915 г. „Душою“ кружка была Лариса Рейснер, носившая тогда характерное прозвище „ионийский завиток“. Собрания кружка происходили на квартире Рейснеров» (Оксенов И. Лариса Рейснер. Л., 1927. С. 8; ср.: Струве Глеб. К истории русской поэзии 1910‐х – начала 1920‐х годов. Berkeley, 1979. С. 16–20; Рождественский В. Страницы жизни. Из литературных воспоминаний. М.; Л., 1962. С. 127). Культивируемый в кружке род лафоргианского дендизма (см. портрет Злобина, вышедший из-под пера недоброжелателя: «самонадеянный, напудренный, раздушенный, в модной визитке, в атласном белом жилете, в лакированных башмаках» (Карпов П. Пламень. Роман. Русский ковчег. Книга стихотворений. Из глубины. М., 1991. С. 340)) определил имя и направление редактируемых Рейснер журналов – «Рудин» и «Богема»; Злобин принимал участие в обоих, в том числе финансовое (см. реестр пайщиков «Рудина»: РГБ. Ф. 245. Карт. 9. Ед. хр. 12. Л. 108 об.). Сложившийся вокруг них набор авторов предписывал маршруты вхождения Злобина в литературную среду; так, в частности, А. Лозина-Лозинский рекомендовал его Н. Гумилеву («Моментами он напоминает как-то вас, хотя en petit, конечно». – Гумилев Н. В огненном столпе. М., 1991. С. 227), заслужив специальную признательность неофита: «Благодарю за Ваше письмо к Гумилеву. Я буду очень рад с ним познакомиться. Напишите мне в какой из его книжек находятся те стихи, которые Вы мне читали» (письмо от 26 марта 1915 года // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 61. Л. 3). Около 1916 года при посредстве Н. Оцупа (см.: Злобин В. А. Литературный дневник // Возрождение. 1959. № 86. С. 138) происходит знакомство Злобина с Д. Мережковским и З. Гиппиус; духовное влияние последней (о специфике коего см.: Pachmuss T. Intellect and Ideas in Action: Selected Correspondence of Zinaida Gippius. München, 1972. P. 181 и сл.; Гиппиус З. Н. Воображаемое. Публикация, вступительная заметка и примечания М. Павловой // Звезда. 1994. № 12. С. 116–123) стимулирует его отход от дел литературного кружка. Неуверенная ситуация 1916 года отразилась в двух взаимоисключающих увещаниях: «Я глубоко верю в Ваше дело и в дело Вашего журнала и готов всей душой работать в этом направлении, что я и докажу в будущем. Для этого я решил уйти – как от Зинаиды Гиппиус, так и из Вашего кружка» (недатированное письмо к Л. Рейснер // РГБ. Ф. 245. Карт. 6. Ед. хр. 43. Л. 10–11); «Молодой салат „Рудина“ и все, что до него относится – совершенно вылетело из моей памяти» (недатированное (середина мая 1916 г.) письмо к З. Гиппиус // РНБ. Ф. 481. Ед. хр. 66. Л. 1).

В 1917 году Злобин получает свидетельство о курсах, прослушанных в университете, а 7 августа 1918 года подает заявление о поступлении на историко-филологический факультет (ЦГА СПб. Ф. 7240. Оп. 2. Д. 1383. Л. 47) – и даже успевает завизировать свое прошение. В этом же году выходит крупная подборка его стихов в альманахе «Арион», не без сочувствия оцененная Гумилевым: «У Владимира Злобина есть очень ценная для критика и читателя привычка ставить даты под своими стихотворениями. Из шести его вещей три, помеченные 1916 годом, страдают неврастенической расплывчатостью. Дыхание короткое, как у загнанного зверя, слишком сложно задуманные эффекты не удаются, слова тусклы и слабо прилажены друг к другу, чувствуется, что это начало. Стихи 1918 года значительно проще. Правда, и в них еще нет ни силы выражения, ни радости всепоглощающей мысли, и они звучат скорее как разговор с самим собой, чем как обращенье, но в них есть какая-то благая тишина, в которой дух может беспрепятственно развиваться, если ему это суждено» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 207). К концу этого же года мысль об эмиграции, присутствующая на периферии его переписки, становится магистральной: «Я уезжаю. Это твердо и определенно. Сегодня утром я совершенно ясно почувствовал, что остаться здесь – я не могу. И не только из‐за большевиков, но, главное, из‐за среды» (письмо к Гиппиус от 16 сентября 1918 года // РНБ. Ф. 481. Ед. хр. 67. Л. 9; ср. курортное замечание полугодовой давности: «Вот где воистину гидра контрреволюции поднимает голову и виляет хвостом»: Там же. Л. 1 об.). В действительности Злобин (как и Мережковские) покинул пределы России лишь в декабре 1919 года, нелегально перейдя польскую границу.

После недолгого пребывания в Варшаве Злобин вместе с Мережковскими поселяется в их парижской квартире, приняв на себя функции их литературного секретаря и домоправителя. В последней полукомической роли многократно описан мемуаристами: «Володя разливает чай. За столом он главнокомандующий. На нем вообще держится весь жизненный оборот Мережковских: как заправские писатели дореволюционных времен, сами они вполне в этом беспомощны, как дети» (Зайцев Б. Памяти Мережковского. 100 лет // Д. С. Мережковский. Рro et contra. СПб., 2001. С. 476); «Владимир Ананьевич Злобин, как всегда, ловко и быстро наливает и разносит чай, успевая в то же время любезно предлагать гостям бисквиты и сдобные булочки, как будто он, а не Зинаида Николаевна здесь хозяйка – очень внимательная хозяйка» (Одоевцева И. На берегах Сены. М., 1989. С. 56); «Злобин, петербургский недоучившийся мальчик, друг <Г.> Иванова, левша с мистическими склонностями, заменил Философова в хозяйстве Мережковских» (Яновский В. С. Поля Елисейские. СПб., 1993. С. 128) etc.

Самостоятельное творчество Злобина, несмотря на регулярные положительные отзывы (ср., напр., реплику Ходасевича: «Даровитая молодежь в эмиграции имеется. Таковы хотя бы поэты: Н. Оцуп, В. Злобин, Божнев» (Ходасевич В. Там или здесь? // Дни. 1925. № 304. 18 сентября. С. 2) оставалось в тени монументальной литературно-публицистической и общественной деятельности Мережковских; от этого первые отзывы на его дебютную книгу стихов («После ее смерти». Париж, 1951) объединены интонацией восхищенного изумления: «И вот создается впечатление, что появился новый поэт, уже давно печатавшийся, но еще никем неузнанный. Встреча с ним – настоящая радость. Конечно, это „петербургская школа“ (Кузмин, Анненский). Но есть в ней звук, мотив – незнакомый, неожиданный. Да, Петербург кончился, провалился… Однако, это не мешает Злобину как-то умудренно, бездумно принять жизнь. Почти благословить ее. Здесь – его своеобразие, еще не вполне проявившееся. И это хорошо – значит еще можно ждать от него многого» (Иваск Ю. Рифма (новые сборники стихов) // Опыты. 1953. № 1. С. 197). В 1950–1960‐х годах был распорядителем, публикатором и интерпретатором архива и наследия Мережковских: в частности, безуспешно пытался передать часть бумаг в РГАЛИ (см.: Серое с красным (Дневник Зинаиды Гиппиус 1940–1941 гг.) Публикация Н. В. Снытко // Встречи с прошлым. Вып. 8. М., 1996. С. 367–370). Много лет страдая от тяжелых депрессий (ср. замечание давней приятельницы: «В. А. мне всегда было жаль, но спася от физической гибели, не смогла я его спасти от духовной: пустота, беспочвенность, бесцельность так с ним и остались. Какое же тут творчество?» (письмо А. А. Ор к С. Маковскому 7 июня 1956 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 357. Л. 27–27 об.)), Злобин на фоне усиления симптомов попал в психиатрическую больницу (ср. в письме Ю. Терапиано к И. Чиннову: «Его буйная форма перешла в тихую, но это, пожалуй, еще хуже, т. к. буйные легче „выздоравливают“, чем тихие. „Союз писателей“ собирался хлопотать о переводе Злобина в Русский дом для „incurables“ в Chelles (очень хороший дом, там есть отделение и для психических больных)». – Письма запрещенных людей. С. 341) где, воображая себя собакой, умер в 1967 году.

Венецианское путешествие Злобина относится к началу его литературной биографии: июнь – июль 1914 года. Демонстративная бережливость в сочетании со складывающимся на глазах поведенческим каноном заставляла его использовать для черновиков обороты ресторанных меню и отельную почтовую бумагу; это дает нам возможность реконструировать начатки топографии его тамошнего ареала: Bauer Grünwald / Grand Hotel Italie, Caffè Aurora – Piazza san Marco плюс несколько пометок «Lido» (РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 1765). Находясь в Венеции, Злобин примкнул к своеобразной русской дипломатическо-богемной компании, запечатленной в его сатире «По вечерам гостей толпа…» (см. с. 264 наст. изд.).

За пределами злобинского текста (комментарий к которому см. на с. 481–482) остался человек, бывший негласным центром этого сообщества, – Платон Львович Ваксель (1844–1918) – сотрудник Министерства иностранных дел, коллекционер и музыкальный критик (не исключено, впрочем, что именно его Злобин называет Exсellence). Много лет живя в Венеции, он успел снискать признательность большинства перечисленных лиц, прославлявших его гостеприимство, ср.: «Спасибо еще раз, многоуважаемый и дорогой Платон Львович, за Ваше доброе отношение ко мне и за Ваше неутомимое руководство в течение тех 2 месяцев, без которого я никогда не оценил бы Венеции: и так, как я ее оценил теперь. А если бы Вы знали, как жаль мне было с ней расставаться!» (письмо И. А. Персиани от 8 сентября 1912 года (по почтовому штемпелю) // РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 351. Л. 3); «Сердечно Вас благодарю за доброе участие ко мне во время Вашего пребывания в Венеции <…>» (письмо П. В. Безродного от 6 окт. / 23 сент. 1911 года // РГБ. Ф. 123. Ед. хр. 96. Л. 7); «Все Вас в Венеции помнят и ценят» (Тот же корпус; 12 марта 1913 года // Там же. Л. 32) и др. В 1914 году Ваксель с Юргенсоном, приходившимся ему приемным сыном, прибыли в Венецию в апреле (ср. предуведомление: «Радуюсь перспективе скоро с Вами обоими вновь встретиться в Венеции». – П. Безродный, 4 апреля 1914 года // Там же. Л. 25); именно Вакселю адресовано единственное сохранившееся письмо Злобина венецианского периода:

«Дорогой Платон Львович,

Мне очень жаль, что я не могу сегодня утром быть у Вас, но вместо себя я посылаю вам кусочек своей души, который находится на следующей странице. Прочтите и я буду очень рад узнать Ваше мнение» (РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 228. Л. 1; приложено стихотворение «Я к вам пришел из темной глубины…»). Вакселю же Злобин пишет, покинув Венецию в середине июля и направляясь в Тироль на встречу с матерью, – и позже, чтобы напомнить о себе членам разъединившегося кружка: «Передайте мой сердечный привет и Флориану и нашей молочной»; «Передайте, пожалуйста, мой поклон всем Флориенцам» (письма 15 и 23 июля 1914 года // Там же. Л. 4, 5).

Борис Зубакин

Зубакин Борис Михайлович (1894–1938) – поэт, ученый, импровизатор. Отец – полковник Генерального штаба; мать – урожденная Эдвардс – из древнего шотландского рода, изобильного рыцарями и мистиками; последнее обстоятельство, сделавшись для Зубакина существенным в юности, предопределило его судьбу. По окончании 12‐й петербургской гимназии (из которой он вынес опыт декламации вольнолюбивых стихов – см.: Немировский А. И., Уколова В. И. Свет звезд, или Последний розенкрейцер. М., 1994. С. 51), Зубакин, отложив поступление в университет, сосредоточился на двух первостепенно интересующих его областях – литературе и философии. Спустя полтора десятилетия, обращаясь к одному из своих тогдашних знакомых, Б. А. Садовскому, он предложит ему припомнить обстановку писательского собрания 1913 года: «Туда, как будто бы для танцев – / Салонные съезжались львы, – / Недоброво забыли ль Вы? / И Пяста, призрака испанцев? / А Мандельштамский завиток, / Что вился прядью в потолок? / Моя усталая душа / Ведет свой счет по старым ранам… – / Шелка Ахматовой, шурша, / Дышали блоковским туманом; / Казался тенью Гумилев, / Что потеряла человека; / Цвел Жорж Иванов под опекой / Друзей, игравших „роль без слов“ / И Конгэ именем своим / Напоминал пустыню Конго, – / В гостиной рядом, вдоль chaise-longu’a, / Как брег обретший пилигрим, / Был Мережковский недвижим. / И о слонах совсем иных, / О тех, чей оттиск на резинке, – / Моравская свой детский стих, / С лицом отпущенной бегинки / Читала, кушая тартинки; / Чеботаревская – одна – / Сидела, в сон погружена, / И лил в тщету над нею ливни / Стиха тропического Ивнев» (Шумихин С. В. Материалы Н. В. Недоброво в ЦГАЛИ // Шестые тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 125–126; ср. в воспоминаниях об этом же сообществе: «<…> тут как-то, чуть ли еще не гимназистом, очутился известный в настоящее время в Москве поэт и импровизатор Б. М. Зубакин». – Пяст. С. 275). Упомянутый в стихотворном мемуаре Д. С. Мережковский, по некоторым сведениям, способствовал вступлению Зубакина в Религиозно-философское общество; впрочем, в его печатных документах (не исключая и списка членов) он не значится. Около 1912–1913 годов Зубакин создает мистический кружок «Свет звезд», объединивший нескольких гимназических друзей, который позже вливается в розенкрейцерскую ложу, возглавляемую А. К. Кордигом.

В 1916 году Зубакин окончил школу прапорщиков и был отправлен к прохождению службы в г. Невель Витебской губернии (ныне – Псковская обл.). После Февральской революции (которую приветствовал энергичным: «Пусть не гаснет народное пламя, пожирая остатки врагов!» – Зубакин Б. Народная Марсельеза: Написанная по желанию дружного гарнизона города Невеля // Новый сборник свободных песен «Пролетарий». Барнаул, 1917. С. 7; автор титулован как «прапорщик-сапер»; сведения об авторских декламациях ее: Шатских А. Витебск. Жизнь искусства. 1917–1922. М., 2001. С. 212–213) остался в том же городе, где образовался своего рода философский клуб, включавший в себя среди прочих В. Волошинова и М. Бахтина. В 1918–1920 годах неоднократно бывает в Москве, где, в частности, сдает экстерном экзамены в Московском археологическом институте и защищает там же в качестве диссертации свою работу «Опыт философии религии»; от литературных кругов демонстративно дистанцируется (ср.: «С 1913 по 1922 – я отказался печататься – ушел от литературы, – и только по приезде в Москву, с 1923 г. – под настоянием Брюсова вернулся» (письмо к Ф. Сологубу 21 января 1927 года // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 286. Л. 1)).

В 1920 году был мобилизован в Красную армию в качестве лектора; отдрейфовав с ее частями из Смоленска в Минск, на некоторое время там остался, вновь собрав вокруг себя группу жаждущих духовного просвещения; один из ее участников описывал личность патрона и их занятия: «Имел здесь очень интересную встречу – сейчас перешедшую в теснейшую дружбу нас троих с лицом совершенно необыкновенным: странствующим архиепископом ордена Рыцарей Духа. Человек совершенно необыкновенный. Начать с того, что он видит астральное тело всех и по нему может о человеке говорить самые его сокровенные мысли. Мы все испытали это на себе. Сейчас засиживаемся до 4–5 утра над изучением книг мудрости древнего Египта, Каббалы, Основ Высшей Магии, оккультизма… какое громадное количество лекций (вчетвером) он нам прочел об „извечных вопросах“, сколько сведений сообщил о древних масонах, розенкрейцерах, восточных магах, Египте и недавних (дореволюционных) тайных орденах! Тебя бы все это бесконечно заинтересовало, но всего писать не могу и прошу дальше никому не говорить. Сейчас проходим теоретическую часть практического курса выработки воли.

Вообще он излагает удивительно захватывающее учение. И опять же дальнейшее – Москва. Туда, вероятно, прибудет и он. Знания его прямо безграничны.

Да, не ожидал я столького от Минска» (письмо С. Эйзенштейна матери от 2 сентября 1920 года (цит. по: Никитин А. Московский дебют Сергея Эйзенштейна. Исследование и публикации. М., 1996. С. 37)).

Во время одного из краткосрочных визитов в Москву начала 1922 года познакомился с А. И. Цветаевой (впервые упомянутой в его альбомной записи 19 марта: «Анастасия Цветаева, брюзгливо <так> поджавши митенки / Чертит свои примечанья, лазурь размывая в оттенки». – Зубакин Б. Д. Шепеленке. Икспромт <так> о его тетради. Публ. О. Лекманова // Сохрани мою речь. Т. 3. Вып. 2. Воспоминания. Материалы к биографии. Современники. М., 2000. С. 273; первая встреча описана ею в стихах: «Он сидел у стола над тетрадью стихов, / Капюшона провал на плечах, / Темнокудрый ли бард, иль, над морем стихов / Наклонившись, отшельник-монах». – Цветаева А. Три поэмы // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1995. № 1. С. 130), на долгие годы сделавшись ее духовным наставником и ближайшим другом: «С Борисом Михайловичем Зубакиным она встретилась, когда ей было 28 лет. Летней ночью он провожал ее домой. Говорили у порога ее дома до рассвета. Зубакин открыл ей такие истины в ответ на ее проблемные вопросы о Добре и Зле, такие религиозно-философские перспективы, что, придя к себе домой, она провела черту между своим прошлым и будущим <…>. Все стало ей ясно. С тех пор она не нуждается ни в каких теоретических решениях и если обращается к духовникам за советами, то лишь по вопросам, имеющим практическое значение: как себя вести, как поступить в том или ином случае» (Ионас В. Я. Сложная и противоречивая натура // Последний луч серебряного века. Воспоминания об Анастасии Цветаевой. М., 2010. С. 214).

Осенью 1922 года вернулся в Москву; в конце декабря был арестован. В следственном деле, помимо автохарактеристики «свободомыслящий мистический анархист, христианин, в общем христианстве разочарован» и обширной автобиографии «Показания арестованного профессора Б. М. Зубакина», сохранились его записки к ведущему дело (наподобие такой: «В тюрьме я написал (в мыслях) 16 стихов (280 строк) и начинаю забывать. Разрешите бумагу, хотя бы для записи стихов. Некоторые о тюрьме и России, – заинтересуйтесь хотя бы, тов. следователь!»), чрезвычайно – вкупе со своеобразием личности пленника – озадачившие адресата: «Если Б. Зубакин не психопат (что по-моему, безусловно, проверить нужно), а если также он здоров и говорит правду, то ясно, что, как истый барин, который „с жиру бесится“, он для нас и его общество никакой опасности не представляют – но, если он не искренен, как, например, умалчивание о том, что он выступал в Орле против изъятия ценностей, что, как по его заверениям, в планы и цели „Розенкрейцеров“ вовсе не входит, то тогда он и его каламбурное общество психопатов безусловно опасно и имеет, очевидно, другие (а я думаю – политические) цели» (весь сюжет по: Должанская Л. А. Анастасия Цветаева и розенкрейцеры. Поиск духовного пути (По материалам следственных дел) // Последний луч серебряного века. Воспоминания об Анастасии Цветаевой. М., 2010. С. 590–592). Выпущенный под подписку о невыезде весной 1923 года, Зубакин быстро делается заметной фигурой в московской литературной жизни. Этому способствует и запоминающаяся внешность («человек, похожий на Шекспира, но заменивший холод его лица на пламень (в Москве его звали Калиостро)» (Цветаева А. Неисчерпаемое. М., 1992. С. 85); «небольшого роста человечек черный, шустрый, красивый, с черными волосами до плеч, перетянутый черным кожаным ремешком». – Дневниковая запись И. В. Евдокимова; цит. по: Пяст. С. 339); «У Зубакина приятное русское лицо, большой аристократический нос, но он крошечного роста. Очень образован, культурен и обаятелен» (Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 41); «Лысина, темные волосы, длиннее ушей, крупно на концах (и легко) вьющиеся. Великолепный (как у греческих философов) лоб! И когда он повернул лицо – зеленоватые, большие, ясные, очень особенные глаза» (Цветаева А. К переписке А. М. Горького и Б. М. Зубакина (цит. по: А. М. Горький и М. И. Будберг. Переписка (1920–1936). М., 2001. С. 382)); «Из проповедников запомнился некто Зубакин, шуваловский домовладелец – миниатюрный человек, ходивший как испанский принц в бархате и кружевах. На груди его висел золотой крест, а лицо было загримировано под христианское непротивление» (Горянский В. Крамольный берег. Публ. Д. И. Зубарева // Невский архив. Историко-краеведческий сборник. Т. 3. СПб., 1997. С. 282); приведенные портреты не синхронны), и редкий талант импровизатора, производивший на зрителей сильное впечатление; ср.: «Бывал в „Мансарде“ и поэт-импровизатор Борис Михайлович Зубакин, который по просьбе посетителей тут же за столом сочинял стихи, в которые должны были войти все подсказанные посетителями слова, причем публика обычно изощрялась в подборе самых нелепых и трудно сочетаемых слов. Однако Борис Михайлович, по крайней мере когда я слышала, всегда выходил из этого состязания победителем, сочиняя вполне разумные и даже музыкальные стихи. Это была какая-то фантастическая личность, которая могла появиться только в те фантастические годы» (Бибикова И. М. Из воспоминаний // Тыняновский сборник. Вып. 10. Шестые – Седьмые – Восьмые тыняновские чтения. М., 1998. С. 693; о «Мансарде» Зубакин оставил не слишком одобрительный отзыв: «Поэт читал о Пушкинском кинжале / И на мансардном глупом карнавале / Два дурака, с кем не сравним налим, / В чей остов острый нож они пихали / Поэта вдруг венком короновали» (Зубакин Б. Медведь на бульваре. М., 1929. С. 14)); отметим попутно неодобрительную реплику Андрея Белого («<…> слушал Зубакина, импровизатора: жарит-то как! Ни единого слова живого: пошлятина дохлая!» (Белый А. Начало века. М., 1990. С. 240)) и выразительную авторефлексию: «У меня – особо проклятый дар – импровизация. Брюсов впервые заставил меня импровизировать публично – и с тех пор пошло: импровизатор! Я импровизирую легче, чем пишу – трудными рифмами – любыми размерами и ритмами, записав на бумажку темы. Меня хотели показывать как аттракцион и ученую обезьяну – но я, разумеется, отказался от всяких „турне“» (недатированное письмо Горькому. – «А я? – Я не хочу на память остаться сказкой сам себе…» (Корреспондент М. Горького Б. М. Зубакин. Публ. Ю. М. Каган // Минувшее. 20. С. 193)).

В конце 1926 года вступает в переписку с живущим в Сорренто Горьким, стремительно подпавшим под обаяние его личности; два месяца спустя тот начинает письмо с развернутого панегирика: «Вы, сударь, изумительно талантливый человек, и – по-русски – безумно талантливый, думается даже, что Вы на границе гениальности. Впечатление это внушается не стихами Вашими, не великолепными рассказами художника-фантаста о коте, о собаке и Скрябине, а всем „тонусом“ Вашим, – всею „структурой“ души, как она чувствуется по письмам Вашим и стихам, по корявому почерку и по „своим словам“ стихов и писем. Уж такой, охмеляющий необычным, аромат исходит от Вас, так Вы поетесь для моей души, которую – напомню – волновали встречи и столкновения с такими людьми, как Лев Толстой, Владимир Ленин. Вот куда я Вас дерзко, но уверенно ставлю, понимая, однако, что Вы хаотичнее их» (Там же. С. 204–205). К концу апреля в переписке начинает звучать тема возможного визита Зубакина в Италию: «Высокопочтенный и глубокоуважаемый профессор! А – не решитесь ли Вы приехать ко мне в гости? Разумеется с А. И. Цветаевой, ибо я уверен, что без нее Вы вместо Италии окажетесь в Австралии. <…> Денег на проезд сюда и обратно, тысячи 2 рублев, я Вам достану. Жить Вы будете через дорогу от меня в отеле „Минерва“ <…> Борис Михайлович, сумасшедший человек – давайте говорить серьезно. В этом году я богат, как Самуил Ферд (которого, кажется, зовут Игнатом). Если б Вы приехали и пожили здесь лето – Вы отдохнули бы на 10 лет. Все мировые – и прочие – вопросы мы решили бы в трое суток. Ну – в четверо. Визы я Вам достану. В чем же дело, в чем?» (письмо Горького конца апреля /начала мая 1927 года // Там же. С. 263). Наполненная взаимными комплиментами переписка следующих недель («Конечно, я не смогу приехать: – Дорогой, у меня нет денег» «<…> служите ли Вы где-нибудь и где именно? И – каков может быть предлог для командировки за границу?» «Я сдаюсь: т. е. еду» etc) увенчивается практическими результатами: 7 июня 1927 года Горький подает запрос в Рим об итальянских визах для визитеров, 22 июня он сообщает Зубакину, что визы для него и Цветаевой направлены в итальянское посольство в Москве (Там же. С. 281). На рубеже июня и июля Горький передает через П. П. Крючкова 1200 рублей на дорожные расходы, присовокупляя: «Затем Вы сядете в вагон, затем – на пароход, затем – снова в вагон Неаполь – Кастелламаре, где встретит Вас мой собственный сын и доставит к месту жительства моего и Вашего» (письмо 29 июня 1927 года // Там же. С. 284). План этот с самого начала был нарушен: Цветаева и Зубакин поехали по отдельности, причем оба – кружным путем. 26 июля последний писал из Флоренции: «Уже два дня, как меня с неимоверным трудом выпустили в Италию. Я очень счастлив. Но прихворнул малость. Через 3–4 (вероятно, не больше, дня) – я буду уже у Вас. Хочу Вас видеть, но боюсь» (Там же. С. 289; к этому времени он, судя по пометам под стихами, уже побывал в Венеции). Зубакин добрался до Сорренто в последний день июля: «Вчера приехал Зубакин» (письмо Горького к А. Н. Тихонову от 1 августа 1927 года // Горький М. Полное собрание сочинений. Письма. Т. 17. М., 2014. С. 8); в письме к Валентине Ходасевич 2 августа Горький среди прочих новостей сообщал: «Сейчас живет проф. Зубакин – поэт, импровизатор, археолог и, кажется, бывший архиерей или что-нибудь в этом роде. Интересен» (Ходасевич В. Портреты словами. М., 1987. С. 209; ср. две недели спустя: «У нас живут <…> профессор Зубакин, он же епископ, и Анастасия Цветаева, сестра Марины» (письмо к В. М. Ходасевич от 19 августа 1927 года // Горький М. Полное собрание сочинений. Письма. Т. 17. М., 2014. С. 22); ср. итоговый отзыв в письме к А. Н. Тихонову от 9 сентября: «О Зубакине скажу так: сей профессор археологии, епископ церкви Иоанновой, каббалист, хиромант, иерофант по натуре своей – удивительно талантлив. Но – это – прежде всего – чудовищно невежественный человек. Он исповедует какую-то религию, в которой совершенно отсутствует этика. Свято чтит Франциска Ассизского и – так же свято – Игнатия Лойолу. <…> В общем – фигура интереснейшая, но – „опоздал родиться и в Калиостро не годится“» (Там же. С. 29)).

Находясь в гостях у Горького, Зубакин отправляет письмо живущему в Риме Вяч. Иванову – в надежде возобновить много лет назад прерванное знакомство: «Дорогой и драгоценный-нежно Вячеслав Иванович. Волею Судеб я временно нахожусь в Италии. Вырвался я с трудом (три раза запрещали выезд) с помощью друзей. Не писал Тебе по понятным причинам. Перед предстоящим мне отъездом из Италии, – непременно хочу переслать Тебе одну милую вещь: камею-печать с изображением Данте. Она очень мила и создана была для Тебя. Я долго ее хранил. Советую слегка смачивать маслом прежде чем делать оттиск. Я перешлю ее немедленно по указании Тобою точного адреса для посылки (опасаюсь, не пропадет ли, при адресе, кот<орым> я сейчас располагаю от А. И. Цветаевой?). Так как Ты не знаешь моих стихов, а ими легче прозы – сказаться душа душе, – то посылаю несколько строчек. Прости за них и не осуди сурово. Все это время я молился за Тебя, Твоего сына и дочь, чтоб Вы были счастливы в Боге и душою и сердцем. Твой навсегда» (цит. по: Гардзонио С. Статьи по русской поэзии и культуре ХX века. М., 2006. С. 174); среди приложенных к письму текстов было стихотворение «Василий Блаженный» с отчетливой антиитальянской декларацией: «И поутру – зарей омыты / Его былинные шатры. / И так ненужны и забыты / Чужие „Марко“ и „Петры“»; в ответном (несохранившемся) письме Иванов особо отметил это стихотворение, за что Зубакин, сменив тон и обращение, его благодарил: «Спасибо, что отозвались, что не забыли меня. Спасибо и за внимание к моему „Василию Блаженному“. Спасибо. За многое, многое хочу Вас поблагодарить – и делаю это мысленно, позвольте сказать – молитвенно» (письмо от 4/19 сентября // Там же. С. 178).

В августе же пребывание Зубакина и Цветаевой в Сорренто оказывается омрачено неожиданной ссорой с Горьким; о внешней канве ее можно судить по покаянной записке Зубакина: последний позволил себе какую-то шутку по поводу адресованного ему горьковского инскрипта: «И – вдруг. Это вроде землетрясения! – Вы обрушиваете на мою голову настоящий гнев по поводу моей шутки (не к Вам, вдобавок, а к воображаемым „историкам литературы“ адресованной!) – и, когда я, совершенно растерявшись (а потому изо всех сил стараясь внешне сохранить невозмутимое спокойствие – что-то нелепо объясняю, Вы даже крикнули мне „Вы что же, учите меня, как надписывать?“)» («А я? – Я не хочу на память остаться сказкой сам себе…» Корреспондент М. Горького Б. М. Зубакин. Публ. Ю. М. Каган // Минувшее. 20. С. 290). В орбиту разрастающегося конфликта поневоле оказались втянуты М. Цветаева и Б. Пастернак; последний, уже после возвращения Зубакина в Москву, старался дистанцироваться от него в глазах корреспондента: «Зубакина не видел, но о роде нашего знакомства вы успели догадаться по моим умолчаниям. Теперь, после ваших слов о нем, не будет с моей стороны предательством, если я скажу, что встреч с ним избегаю давно и насколько возможно. Я не знаю, что вы разумели, назвав его аморальным. Надо сказать, что о нем ходит сплетня, определенно вздорная, и мне кажется, что он сам ее о себе распускает. Я почти убежден в этом, да это и в духе его психологического типа. Ведь он из алхимической кухни Достоевского, легче всего его представить в Павловске на даче у Мышкина» (письмо от 25 октября 1927 года // Горький и советские писатели. Неизданная переписка. (ЛН. Т. 70). М., 1963. С. 302–303; упомянутая сплетня – слух о сотрудничестве с НКВД; именно к Пастернаку Зубакин попробует обратиться шесть лет спустя, ища заступничества перед этой организацией: «Если есть у Вас телефон или адрес Б. Пастернака, молю Вас сообщить ему, что Ася (сестра Марины), по невероятному недоразумению, арестов<ана> 23/IV (он в свое время обещал хлопотать). Знает ли он это? – Я узнал более чем случайно». – Письмо к И. М. Брюсовой от 6 мая 1933 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 148. Ед. хр. 83. Л. 1); ср. устойчивость этой репутации: «Я совсем забыл, что третьего дня ко мне являлся Зубакин, сатанист и провокатор, как его определяют в Москве. 10 лет тому назад мы встречались с ним у старовера Большакова. Явился как первый друг. Жирненькая грациозная фигурка, огромная бородатая голова с власами, рубашечка под пастуха, тон полу-Макса, полу-Клюева, полу-Тинякова, ханжит и задушевен. Даже если и не провокатор и не гадина, так меня тошнит от такой сердечности, я не выношу профессионально добрых людей. Говорит, что был в Италии, швыряется именами Вячеслава, Карсавина, толкует о траппистах, о своем шотландском происхождении, о Пронине. Юр. ушел с Панфиловым <…>. Меня же предоставили этому вампиру. Я даже не чувствую слабости и подлости ГПУ» (дневниковая запись М. Кузмина 28 июля 1928 года // Уцелевший обломок «потонувшей эпохи». Из дневниковых записей Михаила Кузмина / Предисловие, публикация и примечания Сергея Шумихина. – Независимая газета. 1996. № 45. 7 марта. С. 4).

По возвращении из Италии Зубакин постепенно отдаляется от литературной жизни; летом 1928 года он был в Ленинграде, где, в частности, гадал Кузмину и Юркуну: «Пришел Зубакин. Очень какой-то утешительный. Читали стихи. Потом он нам гадал по руке. И это производило настоящее впечатление <…> Да, Зубакин говорил точно по датам все прошлое, любви, предательства, путешествия, шатания, катастрофы, спячку и предстоящее пробуждение. Ждать 30-го и, особенно, 32-го года. И Юр. 30‐й год. Путешествие у меня на север. Сев<ер> Германии, Франция или, еще правдоподобней, Лондон. Почему? У Юр. в Туркестан. У него другая судьба. Тоже очень интересно и, по-моему, верно» (цит. по примеч. С. В. Шумихина: http://www.nasledie-rus.ru/red_port/prim/Kuzmin09_txt_comm.htm). Осенью 1929 года он был арестован и сослан в Архангельск; в ближайшие годы, вынужденно, хотя и не полностью изменив круг знакомств (так, например, в эти же годы здесь был в ссылке его давний приятель В. Пяст). Зубакин радикально переменяет направление своих занятий: изучает местную резьбу по дереву и кости, каковой учится и сам (да так успешно, что фигурирует в отчетах этнографов в качестве деревенского «костореза Зубакина». – Новиков А., Мельник Т. Матигорская ветвь Бобрецовых-косторезов // Генеалогический вестник. СПб., 2003. № 15. С. 51), практикуется в скульптуре, пишет новую биографию Ломоносова (см. в письме к Бонч-Бруевичу: «В 1932 году (при участии знатока биографии Ломоносова – Чл. К. Акад. Наук Н. М. Сибирцева) я закончил исследование – «Новое и забытое о Ломоносове». Книгу взялся издавать Сев. Краевой ОГИЗ, но „поднять“ издание не смог. Я не согласился на сокращения и взял книжку обратно. Хотел бы видеть ее поскорей напечатанной». – РГБ. Ф. 369. Карт. 274. Ед. хр. 22. Л. 1), с которым, вероятно, себя не без основания соотносит; исследует язык, литературу и фольклор Русского Севера и т. д.

Эпизодические наезды в Москву (во время одного из которых был замечен свидетельницей: «У Цаплина появились свои друзья: некто профессор Зубакин. Милейший человек, поэт-импровизатор и философ. У него упоительно красивая жена Елена Михайловна <sic! Надо: Сергеевна>, женственная, изящная блондинка, актриса Малого театра. Зубакин пришел в мастерскую к Цаплину и приволок с собой большого, выше себя – деревянного фавна, очевидно, работы крепостных. Изумительный фавн! Остановившись в дверях мастерской, Зубакин сымпровизировал в честь Цаплина целую поэму. Цаплин прослезился, обнял с благодарностью Зубакина – и они подружились». – Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 41) и Ленинград («В 1936 тайно приезжал из ссылки в Ленинград на похороны Волошинова». – Каган Ю. М. О старых бумагах из семейного архива // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1992. № 1. С. 79), возможно, оказались фатальными; одна из привечавших его москвичек записывала в дневнике: «Вести дневник больше не буду. Зубакин исчез. <…> О тех, о ком пишут в газетах, я ничего не знаю. Никого из них не знаю. И ни единая душа ни о ком из них мне ничего не говорит. Обо всем этом просто молчат. Как мне страшно!» (Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 44). 2 сентября 1937 года Зубакин был арестован, а 3 марта 1938 года расстрелян.

Сергей Зубов

Граф Сергей Платонович Зубов (1881–1964) – поэт, драматург, коллекционер. Потомок последнего фаворита Екатерины II; старший брат основателя Зубовского института; представитель богатейшего рода (см. родословную: Зубов В. П. Страдные годы России. М., 2004. С. 278–279). Окончил 2-ю классическую cанкт-петербургскую гимназию; учился на юридическом факультете университета (не закончил; см. выдержки из личного дела в: Исмагулова Т. Д. «Дай воскресить былого тень…»: граф Сергей Платонович Зубов – поэт, драматург, композитор, коллекционер // Берега. 2006. № 6. С. 15). Три его пьесы, поставленные в петербургских театрах в течение двух лет («Третий звонок» в Малом Петербургском (Суворинском) театре (1908); «Сад за стеной» в Малом театре (1909), «Тихая пристань» в Александринском театре (1909)), составили ему определенную литературную репутацию; обертоны ее проясняются из дневниковой записи М. Кузмина: «Поехали опять к <В. П.> Зубову. Сверху спустился Сергей Зубов в сиреневом халате с petits cris, потребовавший, чтобы потушили электричество, но потом показывал свою кожу на спине и вел себя tapeticamente assai a l’obastanza <весьма тапетически до нужной степени>» (запись 22 октября 1911 года // Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 307–308).

В 1909–1910 годах регулярно печатался в журнале «Обозрение театров»; позже часть опубликованных там текстов была объединена в два омонимичных сборника (Стихотворения. СПб., 1911, 1912). После скандального развода с первой женой, Е. А. Шереметевой (1909), существенную часть времени проводил за границей, где и был застигнут событиями 1917 года. Временами появляясь на страницах эмигрантской светской хроники (напр., 17 (30) января 1921 года в Каннах шафером на свадьбе М. Кшесинской. – Кшесинская М. Ф. Воспоминания. М., 1992. С. 229; в именной указатель он не попал), Зубов по большей части жил в Женеве, где в 1922 году женился на дочери аргентинского негоцианта Росарио Шиффнер де Ларечча (о ней см.: Бурляй Я. Влюбленная в Россию // Наше наследие. 1998. № 45. С. 106–113). Деля свое время между наследными владениями в Буэнос-Айресе и благоприобретенным особняком в Женеве, супруги собрали богатейшую коллекцию европейского и русского искусства, среди жемчужин которой – портреты предков графа кисти венецианцев отца и сына Лампи (см.: Тихонов А. Рынок и антиквариат. Русское искусство на Западе. М., 2006. С. 154–163); несколько работ К. Сомова (обстоятельства создания их см.: Письма К. А. Сомова к К. М. Животовской (1925–1938). Подгот. текстов и вступ. ст. Т. С. Царьковой, коммент. и биогр. справка Е. П. Яковлевой, пер. с англ. Е. А. Тереховой // ЕРОПД на 2002 г. СПб., 2006. С. 525–526) и мн. др.; ныне коллекция разделена на две части, описания которых см.: Розита Пунте Дель Эсте. Коллекция графа Зубова в Буэнос-Айресе // Пинакотека. 1999. № 1–2 (8–9). С. 42–47; Тихонов А. Музей Фонда памяти Татьяны Зубовой в Женеве // Там же. С. 48–52.

Несмотря на то что итальянские мотивы содержатся еще в ранних текстах Зубова (см., напр., стихотворение «Баркарола» («Серые тучи с собой нагоняя…») в рукописном сборнике «Из стихотворений. 1900–1903 гг.», отложившемся в фонде К. Р. (ИРЛИ. Ф. 137. Ед. хр. 150. Л. 2–2 об.)), с уверенностью можно датировать лишь путешествие 1907 года – по соответствующей помете под написанным в Неаполе стихотворением «Послесловие» («Залив как зеркало… Спадает тяжкий зной…»): ИРЛИ. РIII. Оп. 1. Ед. хр. 1135. Л. 28; ср. в том же рукописном сборнике: «Вот из Италии тоскливое письмо… / Чернила выцвели, бумага пожелтела – / Как много дней с тех пор мятежных улетело, / Как много писем грустных сожжено!» (Там же. Л. 12).

Вячеслав Иванов

Вопреки интуитивным ожиданиям, документированные венецианские визиты Вячеслава Ивановича Иванова (1866–1949) немногочисленны и мимолетны. В 1892 году во время своего первого большого итальянского путешествия, начавшегося весной и включавшего Геную, Рим, Неаполь, Таормину и др. (см. наброски путевых заметок «<Волшебная страна ITALIA>». – История и поэзия: Переписка И. М. Гревса и Вяч. Иванова / Изд. текстов, исследование и коммент. Г. М. Бонгард-Левина, Н. В. Котрелева, Е. В. Ляпустиной. М., 2006. С. 399–426), Иванов явно рассматривает возможность посещения Венеции, ср.: «Если Вы еще в городе старых дожей и молодых догаресс и носитесь в таинственных гондолах, то пожалуйста набросайте, как Вы это умеете делать, в письме поразившие Вас черты адриатической красавицы Венеции. О Флоренции выходит из Ваших двух писем очень цельное и яркое представление» (письмо Н. М. Сперанскому 2/14 июля 1892 года из Рима // РГБ. Ф. 601. Карт. 1. Ед. хр. 30. Л. 5–5 об.). В характеристике Венеции здесь очевидны рефлексы недавно прочитанного (и тщательно отрецензированного) продолжения знаменитого венецианского наброска Пушкина. В черновых бумагах Иванова сохранился текст осени 1888 года: «„Ночь светла. В небесном поле ходит Веспер золотой. Старый дож плывет в гондоле с догарессой молодой“.

Эти стихи сохранились в бумагах Пушкина. Майков написал к ним эффектное продолжение. Но странным образом это продолжение заключает в себе какую-то тайную дисгармонию с началом, и быть может, не требовалось бы большой проницательности или многих исследований для того, чтобы обнаружить в этом небольшом стихотворении присутствие двух различных талантов.

Майков выдает себя в сопоставлении с Пушкиным некоторою искусственностью изложения, несколько тяжелою ученостью, отсутствием грации и легкости во многих оборотах, некоторою деланностью рифмы и отчасти демократическою выразительностью драматических мест, которые Пушкин как-то умеет смягчать» и т. д. (Иванов Вяч. <Интеллектуальный дневник 1888–1889 гг.> Подготовка текста Н. В. Котрелева и И. Н. Фридмана, примечания Н. В. Котрелева // Вячеслав Иванов. Архивные материалы и исследования. М., 1999. С. 27).

В передвижениях 1893–1898 годов (в том числе и означенной круговым маршрутом по северу Италии поездке осени 1897-го, итог которой зафиксирован: «Здесь в Италии чувствуем себя на родине нашей духовной более, чем когда-либо, и здесь имеем больше сил и жару к работе, чем где-либо» (письмо Л. Д. Зиновьевой-Аннибал к И. М. Гревсу 17/20 января 1898 года // История и поэзия. Переписка И. М. Гревса и Вяч. Иванова. М., 2006. С. 207)) следов Венеции нет, но в 1899 году Иванов оказывается там при драматических обстоятельствах: официальные препоны, мешающие его церковному браку с Л. Д. Зиновьевой-Аннибал, по предварительным данным, могли быть преодолены в Венеции – и тамошний священник мог бы их обвенчать. Но в дело вмешался русский консул, затребовавший отсутствующие разрешения, и несостоявшиеся супруги вынуждены были уехать. Об этих обстоятельствах, в частности, говорилось в венецианском (с обратным адресом «Venceslao Ivanov, Hotel Belvedere, Veneta Marina, Venezia») письме к М. М. Замятниной от 17/29 июля 1899 года, где среди прочего было сказано: «Дорогой друг, Вы представляете себе, как нам живется худо, несмотря на красоту, здесь нас окружающую» (Вячеслав Иванов. Лидия Зиновьева-Аннибал. Переписка. Т. 2. М., 2009. С. 630; в архиве случайно сохранился еще один документ этих дней: счет венецианского ресторана с датой 21 июля 1899 года, на обороте которого рукой Иванова сделано несколько набросков; Римский архив Л. Д. Зиновьевой-Аннибал. Карт. 9. Ед. хр. 2).

Несмотря на не раз провозглашавшиеся проекты итальянской поездки (ср. в дневниковой записи 12 июня 1906 года: «Вырабатывался план поездки заграницу: ей <Л. Д. Зиновьевой-Анибал>, чтобы отдохнуть и понабраться сил в горах, где дети, мне – порыскать, быть может, по Италии. Удовольствию этих скитаний она не завидует; завидует лишь моим отношениям с другими людьми, для нее невозможным, ей как женщине – закрытым. Кончили день все же миром и гармонией». – Иванов Вяч. Собрание сочинений. Т. 2. Брюссель, 1974. С. 747), в следующий раз Иванов оказался в Венеции вновь проездом – в августе 1910 года. Обстоятельства этой поездки проясняются из письма М. М. Замятниной к М. А. Бородаевской от 24 июля 1910 года: «Не знаю ответила ли Вам Вера на ваше письмо, если Вы ей писали в Афины, и не знаю, получила ли даже она его, т. к. она уже не заезжала в Афины обратно, а проехала из Патраса прямо в Италию во Флоренцию уже вдвоем с Мейерхольдом; там Мейерхольд пробыл с нею дня три, четыре, а затем вернулся в деревню к своим, а Вера, пробыв еще одна во Флоренции дней 8, поехала к нашим друзьям Гриневским, которые теперь живут на своей вилле в Ментоне и у них будет ждать Вячеслава. Таким образом, решив не возвращаться в Россию пока, Вера и не смогла к вам приехать. Своей поездкой Вера очень довольна. Вячеслав Иванович думает уже теперь выехать из Петербурга приблизительно через неделю, т. е. или в самом конце июля, или в самом начале августа, только как наладится набор печатания его примечаний, корректуры уже будут ему посылаться за границу, в Рим, где он думает преимущественно поселиться на то время, пока будет за границей; но он должен будет вместе с Верой обязательно вернуться к 15 октября, т. к. оказалось, что это крайний срок, до которого его отпустили с Раевских курсов, а теперь он уже не вольная птица» (РГБ. Ф. 218. Карт. 1349. Ед. хр. 12. Л. 2–2 об.; по несовершенной копии напечатано: Глухова Е. В. Вячеслав Иванов и Валериан Бородаевский // Вячеслав Иванов. Исследования и материалы. Вып. 1. СПб., 2010. С. 529–530; дневник Шварсалон, который она вела в этой поездке: РГБ. Ф. 109. Карт. 47. Ед. хр. 30). Иванов выехал из Петербурга 31 июля (ср.: «Вяч<еслава> не провожал». – Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 229) – и две недели спустя, из Рима, описывал свой маршрут через Варшаву, Вену, Понтеббу – с проходным эпизодом: «В Венеции я воспользовался несколькими минутами остановки на вокзале, чтобы опять добиваться телеграммы – и опять без результата. Поехал дальше с душевными итальянцами, угощавшими меня вином, болонским хлебом (самым тонким на свете) и сигарами взамен моих угощений русскими папиросами и вашим вином, которое было найдено хорошим, но слишком крепким. Виды по этой линии <?> очаровательны» (письмо к М. М. Замятниной от 26/13 августа 1910 года // Богомолов Н. А. Сопряжение далековатых. О Вячеславе Иванове и Владиславе Ходасевиче. М., 2011. С. 86); стоит подчеркнуть, что проложенный здесь маршрут – мимо Венеции во Флоренцию – практически повторяет оппозицию, намеченную в посвященном В. Я. Брюсову стихотворении 1906 года: «Волшебник бледный Urbi пел et orbi / То – лев крылатый, ангел венетийский, / Пел медный гимн. А ныне флорентийской / Прозрачнозвонкой внемлю я теорбе».

Следующий – и первый сколько-нибудь продолжительный – визит в Венецию состоялся в 1924 году: командировка, позволившая Иванову с семьей покинуть СССР, имела формальной целью посещение советского павильона на Венецианской биеннале (ср. в письме М. Гершензона к П. Когану: «У нас здесь, кроме нестерпимого зноя и городской пыльной духоты, – событие: приезд Вяч. Иванова. И вообразите: почти на днях Вы обнимете его в Венеции. О. Д. <Каменева> в пять минут устроила ему командировку с 500 руб., с отнесением всех расходов по паспортам и визам на казенный счет, и пр. и пр. Он едет со всей семьей, т. е. с дочерью и сыном, и едет надолго; Венеция – только повод и первый этап, а жить он будет, вероятно, в Риме». – Цит. по: Проскурина В. Течение Гольфстрема: Михаил Гершензон, его жизнь и миф. СПб., 1998. С. 406–407; ср. в письме Гершензона Шестову от 16 июня 1924 г.: «Вяч<еславу> Ив<анов>ичу О. Д. Каменева в одно утро устроила командировку за границу, с хорошим содержанием, с паспортами и визами на казенный счет, и т. д. Он едет с семьею, т. е. с Лидией и Димой, сперва в Венецию, на неопределенный срок». – М. О. Гершензон. Письма к Льву Шестову (1920–1925) / Публикация А. д’Амелиа и В. Аллоя // Минувшее. 6. С. 302).

Командировка была выписана по ходатайству Азербайджанского университета (см. выписку из протокола с датой 26 мая 1924 года: РАИ. Оп. 6. Карт. 1. Ед. хр. 17); 4 июля в Москве был выдан заграничный паспорт, действительный до 15 июля 1925 года. Итальянская виза поставлена 31 июля 1924 года посольством в Москве; транзитная литовская виза – 20 августа; транзитная латвийская – 22 августа; транзитная немецкая – 22 августа; транзитная чешская – 23 августа. Выехали они, вероятно, 28 августа. 29 въехали в Латвию, 29–30-го ехали через Германию и 30-го же перешли итальянскую границу (оригинал паспорта: РАИ. Оп. 6. Карт. 2. Ед. хр. 8).

Сын Иванова вспоминал много лет спустя:

1924 год. Вячеслав приглашен на Пушкинские юбилейные празднества в Большой театр. Впервые после долгого перерыва он возвращается в Москву. Вдруг – как удар грома – телеграмма к Лидии: Вячеслав сообщает, что мы едем в Венецию, приказывает собирать вещи и спешить в Москву.

Венеция! Я представляю себе что-то невероятное, нереальное, чудесное. Моисей Альтман, взволнованный неожиданной вестью, дарит мне маленький альбом фотографий с гондолами на ярко-синем море и строго наказывает мне ни за что альбом не потерять (он, увы, где-то исчезает). Готовится экспедиция из Баку в Москву. А в Москве начинаются сборы, взволнованные прощания. Командировка, полученная Вячеславом, и включающая – это большая привилегия – всю семью, выписана для посещения советского павильона на международной выставке «Биеннале» в Венеции. Вячеслав после Венеции может поехать в Рим для продолжения своих академических занятий. Он не скрывает своего намерения поселиться в Риме окончательно («Я еду умирать в Рим!» – говорит он друзьям).

Этапы путешествия были: Рига, первый в те годы город «того», капиталистического мира, Берлин, Мюнхен и Венеция. Путешествие было не без сюрреалистических деталей. С нами в купе ехала грациозная карлица, которую мой отец на ночь аккуратно поднимал и укладывал в сетку для багажа. Жил с нами рядом в поезде и громадный, к счастью, благодушный сенбернар. Мой отец, несмотря на принадлежность собак к миру загробному, с ним, однако, дружил. Карлица и сенбернар были членами цирковой труппы, ехавшей на гастроли.

В Венецию мы прибыли в час ночи. Волшебная гондола поплыла через узкие, мертвые каналы. Полная луна освещала ярко сияющие дворцы. Посреди ночи под окнами гостиницы вдруг зазвучала серенада: бархатный голос тенора и робкая мандолина. На следующий день мы отправились на выставку-биеннале посетить советский павильон. В середине главного здания выставки покоилась на высоком пьедестале большая мраморная голова. Под бюстом была надпись – «Муссолини». Я смотрел на голову с любопытством и страхом. В Баку это имя иногда звучало как что-то страшное и странное, слегка сродное тем неуютным богам, о которых я так много слышал сквозь сон в разговорах отца. Я не подозревал, созерцая в Венеции мраморного Муссолини, что скоро стану его ближайшим соседом на улице Четырех фонтанов в Риме.

(Иванов Д. В. Из воспоминаний // Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М., 1996. С. 46; ср., кстати, лаконичное замечание самого Вяч. Иванова уже из Рима: «А старина еще величавее, чем прежде; с дружественною и уверенною ясностью глядит она, словно улыбаясь, на новую жизнь, и Венеция еще чудеснее, еще прекраснее Флоренция, еще вырос вечный город. „Весело мне“, – как сказал Пушкин при посещении мастерской художника, – весело веселостью художника, хотя прежнего счастья в душе нет, и благословенное солнце Италии лишь целебно ласкает мою усталую старость…» (письмо к О. А. Шор от 27 сентября 1924 года // Переписка В. И. Иванова и О. А. Шор. Предисловие А. А. Кондюриной, публикация А. А. Кондюриной, Л. Н. Ивановой, Д. Рицци и А. Б. Шишкина // Русско-итальянский архив. III. Вячеслав Иванов – новые материалы / Сост. Д. Рицци и А. Шишкин. Салерно, 2001. С. 166)). Ср. в воспоминаниях дочери: «Я без удовольствия думаю, что теперь придется смотреть на все эти до пошлости избитые картины Венеции.

И вот мы в нее попадаем поздно ночью. Чтобы проехать в гостиницу, единственное средство – нанять частную гондолу. Город сразу овладевает мною, как по волшебству. Плывем в тишине, как-то жутко – избитые картины Венеции отошли, как нечто, не имеющее ничего общего с реальностью. Едем долго, сложно. Приезжаем. Нас помещают в маленьком пансионе. Лежу в постели. Через открытое окно слышится гитара, кто-то поет – классическая серенада. На следующее утро веселый гам и крики: оказывается, что это площадь рыбного базара. В Венеции мы совсем закрутились, бегая по городу, так что вспомнили о нашей обязанности пойти в советский павильон (причина нашей командировки) лишь в последний день, за час до его закрытия» (Иванова Л. Книга об отце. Воспоминания. М., 1992. С. 130). 17 сентября Иванов уже был в Риме, поставив в паспорт отметку в Генеральном консульстве СССР (ср., впрочем, сведения о прибытии «14 сент<ября> после трехнедельного путешествия и после трехмесячных хлопот» (письмо Л. В. Ивановой к Е. А. Эрн от 24 октября 1924 года (цит. по: Котрелев Н. Из переписки Вяч. Иванова с Максимом Горьким. К истории журнала «Беседа» // Europa orientalis. 1995. Vol. 14 (2). С. 183)).

Димитрий Иванов

Иванов Димитрий Вячеславович (1912–2003) – журналист, поэт. Сын Вячеслава Иванова и В. К. Шварсалон; родился во французской деревне Невсель на границе Швейцарии, где родители обосновались за полтора месяца до его появления на свет («Вячеслав очарован озером и горами, находит озеро красивее гораздо, чем в Женеве» (письмо В. Шварсалон к М. Замятниной // РГБ. Ф. 109. Карт. 37. Ед. хр. 17. Л. 46)). Учился в бакинской школе, где вольным нравом и отсутствием прилежания вызывал неудовольствие учителей («Подумайте, – <…> ведь он сын профессора». – Иванов Д. В. Из воспоминаний // Вячеслав Иванов. Материалы и исследования. М., 1996. С. 41), потом, после переезда семьи в Рим, во французском лицее им. Шатобриана, затем в бенедиктинском колледже в Энгельберге и, наконец, в университете французского Экс-ан-Прованса.

Его память сохранила обстоятельства отъезда из СССР летом 1924 года: «Первой станцией свободного мира, где мы оказались, была Рига; пробежка по городу между двумя поездами, а потом – Мюнхен и Венеция. Это было волшебство. Мы прибыли в Венецию около часа ночи. Отец объявил: „К черту скупость!“ – и мы взяли гондолу. Впрочем, подозреваю, что в это время суток у нас просто не было другого выхода. Чтобы выудить у нас побольше денег, гондольер, вместо того чтобы следовать Большим каналом, повез нас извилистыми маленькими каналами. Это было великолепно: свет луны, каналы – всё как в кино, но настоящее. <…>

Единственная гостиница, которую помнил отец, – „Даниэли“, роскошный отель, поселиться там было бы крайне неразумно. Но, к счастью, свободных мест не оказалось. Нас направили в маленький пансион по соседству, там нам удалось снять номер, да еще и под окнами нашими спели серенаду. Словом, началась новая жизнь. <…> В Венеции мы пробыли несколько дней, потом уехали в Рим» (Обер Р., Гфеллер У. Беседы с Димитрием Вячеславовичем Ивановым. СПб., 1999. С. 58–59; ср. с. 681–682 наст. изд.; ср. почти одновременный взгляд со стороны: «Дима принарядился, причесался и подтянулся. Его правая рука обтянута перчаткой. С увлечением осматривает и изучает руины и музеи. Очень почувствовал Венецию, – меньше Флоренцию. Рим предпочитает всему увиденному». – Письмо В. И. Иванова к Ал. Н. Чеботаревской от 27 октября 1924 года. – Письма Вячеслава Иванова к Александре Чеботаревской. Публикация А. В. Лаврова // ЕРОПД на 1997 г. СПб., 2002. С. 287–288).

Первые литературные опыты Дм. Вяч. относятся еще к бакинским годам (его стихотворная эпитафия Людовику XVI сохранилась среди бумаг Вяч. Иванова: ИРЛИ. Ф. 189. Ед. хр. 93. Л. 14–14 об.); вероятно, некоторое их число было обнародовано в рукописном журнале, о существовании которого мы знаем из письма двенадцатилетнего Дм. В. к пятнадцатилетней И. В. Эрн, дочери В. Ф. Эрна:

«Извините, что я пишу Вам, совершенно не зная Вас. К этому меня побуждают две причины: во-первых, сильное желанье познакомиться с Вами, так как мы с Вами виделись, когда мне было 5–6 лет; во-вторых, я пишу Вам, как член редакции журнала „Школьник“.

Помню, как мы, я и Вы, сидели вместе на коленях Владимира Францевича <Эрна> в его комнате. Вы должно быть забыли этот эпизод, но мне он врезался в память. Больше этого (кроме рассказов), я ничего не знаю о Вас. Надеюсь, что я найду себе друга хотя бы и по переписке. Но к делу. Редакция просит Вашего разрешения напечатать в журнале и Ваши стихи» (письмо от 14 апреля 1924 года (собрание К. Д. Фомина)).

В начальные годы эмиграции он продолжал писать стихи на русском и французском языках, а прозу – на французском и немецком, встречая горячее одобрение отца: «Тебе, о Димитрий, желаем многия леты счастливы, от Музы твоей шаловливой высокия слова приливы» (письмо 6 ноября 1932 года // РАИ. Оп. 4. Карт. 14. Папка 4. Л. 31; при публикации фрагментов переписки это письмо опущено; в архиве сохранилась, среди прочего, тетрадь «Димины стихи декабрь 1928 года» и макет невышедшей книги «Jean Neuvecelle. Dix sonnets et chansons. Aracoeli MCMLII»). Один из его рассказов был отправлен на отзыв не склонной к излишним комплиментам З. Н. Гиппиус: «Ваши „Братья“ – интересная вещь, и написана очень интересно. Если чуть-чуть слишком тонко, то не мне ставить это в упрек, я вечно перетанчиваю. Говорю, конечно, о форме внутренней (и внутренней ее художественности)<,> так как о внешней судить так, как о русской, не могу, не зная „тайны“ французского языка. <…> С Вяч<еславом> Ивановичем мы говорили больше не об этом, о другом. О том, что мне, в какой-то мере, жалко было, что вы, при русской mentalité (а я ее чувствую) принуждены писать по французски, на языке остром, но слишком точном, за которым нет, как будто, возможности передать особенную, трепетную туманность; свой русский шарм. Это мое замечание нас завело далеко; и в таких далях, где уже разговор не о литературе, – об ап. Павле и т. д. – я, конечно, с Вяч. Ив. соглашаюсь… Он, если захочет, сам напишет Вам об этом споре; я же, здесь, замечу только, что апостолов Павлов, даже en herbe, пока не вижу и предпочитаю скромно говорить о литературе, даже и по поводу Вашего рассказа. И продолжаю жалеть, что русскую литературу вы любите и знаете меньше, чем французскую» (Шишкин А. Б. Неопубликованное письмо З. Н. Гиппиус к Д. В. Иванову // Пути искусства. Символизм и европейская культура ХX века. М., 2008. С. 319–320).

Дебютная публикация французских стихов Иванова состоялась в ноябре 1931 года, когда он, после обострения туберкулезного процесса, находился на излечении в швейцарском Давосе: «Издавался тогда один журнальчик, „Davoser Revue“, возглавлял его русский эмигрант, в прошлом тоже больной, – после исцеления многие стремились остаться в Давосе. Имя Вячеслава Иванова было ему знакомо. В один из приездов ко мне отца этот человек пришел с ним повидаться и спросил, не даст ли тот ему какое-нибудь стихотворение для журнала. Отец ответил: „Нет, у меня сейчас нет стихов, но знаете, может быть, у сына…“ – „Очень хорошо, замечательно!“ Для хозяина „Davoser Revue“ не было большой разницы между отцом и сыном, и он напечатал сына. Это был мой дебют… <…> Это получалось совершенно самопроизвольно. Мне просто хотелось себя выразить. Я написал несколько новелл, несколько стихотворений.

У меня не было четкого представления о том, чем я хочу заниматься. Я знал, что в любом случае должен получить среднее образование – ведь мои занятия внезапно прервались, – должен получить степень бакалавра, а что дальше, я не очень понимал. Я подумывал о литературном поприще, но довольно расплывчато» (Обер Р., Гфеллер У. Беседы с Димитрием Вячеславовичем Ивановым. СПб., 1999. С. 85; цикл «Sonnets Grisons» напечатан: Davoser revue. 1931. November. S. 34–35; ср. отклик отца: «Мне огромная радость видеть твои Sonnets Grisons напечатанными. Их можно так и сяк критиковать, но одного нельзя отрицать, в чем однако все дело: это безусловно – поэзия, и притом еще оригинальная, своя, подлинная. Это то, что сказал мне, прочтя мою рукопись, Влад<имир> Соловьев». – Письмо Д. В. и Л. В. Ивановым 5 декабря 1931 года. – Избранная переписка с сыном Димитрием и дочерью Лидией (1925–1941). Вступ. ст. Ф. Лесур, подгот. текста А. Кондюриной и О. Фетисенко, коммент. С. Кульюс и А. Шишкина // Символ. 2008. № 53–54. С. 613).

По окончании университета Дм. Вяч. получил диплом преподавателя и назначение в лицей Феликса Фора в Ницце, где проработал несколько месяцев, после чего переехал в Страсбург, чтобы готовиться к экзамену на звание агреже. После сдачи экзамена подвизался преподавателем в Шартре (где публиковал стихи в местной газете). После войны, не оставляя преподавательской работы, сделался журналистом, печатаясь по преимуществу под псевдонимом Жан Невсель («Жан – потому что я почитаю Иоанна Евангелиста, а Невсель – потому что в этом городке я родился». – Обер Р., Гфеллер У. Беседы с Димитрием Вячеславовичем Ивановым. СПб., 1999. С. 117). Был корреспондентом французской газеты Combat в Риме; с 1949 года, бросив преподавание, стал римским и ватиканским представителем крупной газеты France-Soir; в 1955‐м, исполняя редакционное задание, на несколько месяцев отправился в СССР. Здешние его маршруты, представлявшие собой результат компромисса между личными склонностями, газетными пожеланиями и временной толерантностью властей, включали в себя поездки в Ташкент, Бухару, Самарканд, Акмолинск, Киев, Петербург, Владимир и др. Среди прочего им были возобновлены семейные связи, расторгшиеся в 1924 году: с потомками М. О. Гершензона (дочь запомнила его: «…тонкий, изящный человек, говорящий по-русски с чудесной старомодной правильностью, похожий на отца, хотя и не отличающийся тем неотразимым мужским обаянием, каким, по маминым словам, отличался Вячеслав Иванов». – Гершензон-Чегодаева Н. М. Первые шаги жизненного пути: воспоминания дочери Михаила Гершензона. М., 2000. С. 278), семьей В. Бородаевского («Уже в зрелом возрасте, вскоре после первого молодежного фестиваля в Москве Дмитрий Вячеславович, римский корреспондент парижской газеты „Франс суар“, писавший под псевдонимом Жан Нёвсель, посещал нас в Сокольниках. Они подолгу говорили с бабушкой – о былом, о последних годах Вячеслава Ивановича в Ватикане, где он был хранителем папской библиотеки». – Бородаевский А. Пропажа, или альбом моей бабушки // Бородаевский В. Посох в цвету. М., 2011. С. 300) и др.

В последующие годы работал корреспондентом швейцарского радио в Риме и Ватикане, посвящая свое основное время обработке и публикации колоссального архива Вяч. Иванова.

Обстоятельства появления его стихотворения в советской книге не документированы; составитель ее, В. А. Мануйлов, был учеником Вяч. Иванова в Бакинском университете и входил в ближайшее его окружение (см.: Лавров А. В. В. А. Мануйлов – ученик Вячеслава Иванова // Вячеслав Иванов: Исследования и материалы. СПб., 2010. Вып. 1. С. 620–669). Вероятно, в одном из несохранившихся писем он получил текст Дм. Вяч. и в качестве небезопасного жеста признательности включил его в сборник: «Так, известен целый ряд попыток окончить известный набросок Пушкина:

В голубом эфира поле

Ходит Веспер золотой, —

Старый дож плывет в гондоле

С догарессой молодой.

Догаресса молодая…

Дм. Иванов в 1930 году дал следующее комментированное продолжение:

„У знаменитого немецкого писателя Т. А. Гофмана есть повесть ‘Дож и догаресса’, начинающаяся описанием картины одного берлинского художника. Картина изображает дожа, садящегося с женой в гондолу. Он – сосредоточенный, угрюмый старик, она – совсем юная женщина, почти ребенок, с грустно-мечтательным выражением лица. На раме картины итальянское четверостишие приблизительно такого смысла: ‘Ах, без любви нет отрады в прогулке по морю с самим супругом моря…’ (Дож как глава морской торговой республики ежегодно венчался с морем, бросая в него золотое кольцо). Возможно предположить, что пушкинский отрывок о доже и догарессе навеян именно этой повестью Гофмана, героями которой являются престарелый дож морской Фальери и его супруга Аннунциата. <…>“

Это предположение дает смелость следующим образом закончить те пять строк Пушкина, которые оставил без окончания сам великий поэт» (следует печатаемое нами стихотворение; Литературные игры. Сборник. Пособие для руководителей литературных кружков и библиотекарей / Сост. В. А. Мануйлов. Л.; М., 1938. С. 182–183). В семье и ближайшем окружении Дм. Вяч. Иванова жила память об этом эпизоде, печатно изложенная, в частности, в комментариях к работе: Шишкин А. Б. Неопубликованное письмо З. Н. Гиппиус к Д. В. Иванову // Пути искусства. Символизм и европейская культура ХX века. М., 2008. С. 321; здесь продолженным отрывком ошибочно названо «Близ мест, где царствует Венеция златая…».

Юрий Иваск

Иваск Юрий Павлович (1907–1986) – поэт. Сын московского негоцианта и библиофила («Мой прадед по отцу – эстонский мельник. Дед – агроном, женился на немке, и в семье говорили по-немецки. Отец юношей покинул Прибалтику, обосновался в Москве и совсем обрусел. Женился на моей матери, урожденной Фроловой. Она дочь московского ювелира и принадлежала к так называемому именитому купечеству Живаго – из настоящих Живаго». – Глэд Д. Беседы в изгнании. М., 1991. С. 28); племянник выдающегося книговеда, собирателя и библиографа У. Г. Иваска (генеалогическое древо семейства Ивасков – Живаго см.: Клюев Б. Г. Московские библиофилы из рода Живаго // Актуальные проблемы теории и истории библиофильства. СПб., 1995. С. 46). В 1920 году семья перебралась в Эстонию (см.: Пономарева Галина. Проблема национального самоопределения писателей-оптантов (случай Юрия Иваска) // Культура русской диаспоры: Саморефлексия и самоидентификация: Материалы международного семинара. Тарту, 1997. С. 339–353). Учился в русской городской гимназии Таллина (где заслужил у одноклассников прозвище Бледный ландыш (Шульц У. Иваск и Эстония // Иваск Ю. Похвала российской поэзии. Эссе. Таллин, <2002>. С. 247) и «теленок» (Пономарева Г. Печорский край в «Повести о стихах» Юрия Иваска // НЖ. 2012. № 267. С. 359)); входил в ее литературный кружок; по воспоминаниям однокашника «Иваск в тот период был в восхищении от всего, что было связано с Зинаидой Гиппиус и Мережковским» (Андреев Н. Е. То, что вспоминается. Из семейных воспоминаний Николая Ефремовича Андреева (1908–1982). СПб., 2008. С. 207). В 1924 году попробовал установить контакт с объектом восхищения, отправив супругам Мережковским письмо и стихи; Гиппиус отвечала подробным посланием: «Вам 17 лет, и с этим вопросом долгие годы ко мне обращается молодежь от 19–20 (и старше) лет, и ни с одним я молодым стихотворцем не лукавлю, всегда говорю, что думаю. Думаю же: если вы хотите оценки, разбора стихов, указаний, чего в них недостает и что нужно – это одно; если же вы хотите, чтобы вам сказали по нескольким строкам, „поэт ли“ вы, – это другое, и этого ни я, да и никто другой вам сказать не может» и т. д. (письмо от 20 декабря 1924 года. – Богомолов Н. Два письма Зинаиды Николаевны Гиппиус-Мережковской // Русская эмиграция. Литература. История. Кинолетопись. Иерусалим; Таллин, 2004. С. 19). Фрагменты писем Иваска были – без имени и ведома автора – использованы Гиппиус в статье «Новь» – вероятно, ему принадлежат слова: «<…> в нас много практического чувства, каждый знает, чем станет по окончании гимназии, – в особенности привлекают призвание инженера и доктора <…>» (Гиппиус З. Н. Мечты и кошмар. СПб., 2002. С. 385); в комментариях сюжет не упоминается; второе и последнее из сохранившихся писем Гиппиус (от 17 июля 1925 г.) содержало в себе напутствие: «В ваших первых письмах и была как будто эта простота, и мне это нравилось, оттого я и поставила вас в пример пражским оболтусам, которых съела литературщина и нечастное „презрение“ к „политике“. А тут и вы отправились за ними» (Богомолов Н. Два письма Зинаиды Николаевны Гиппиус-Мережковской. С. 20).

В 1926 году закончил гимназию и поступил на юридический факультет Тартуского университета. Входил в поэтическое объединение «Чугунное кольцо» при Ревельском литературном кружке; участвовал в организации Юрьевского «Цеха поэтов» (см. подробную характеристику русско-эстонской литературной жизни в собственной статье Иваска «Письмо из Ревеля». – Культура русской диаспоры: саморефлексия и самоидентификация. Материалы международного семинара. Тарту, 1997. С. 373–378 (републикация и комментарии Г. Пономаревой); ср. в рецензии на издаваемый объединением сборник:

«В настоящее время в „провинции“ наиболее активным является как раз Ревель. После же перехода к „Цеху поэтов“ сборников „Нови“ ревельцы стали, кажется, и наиболее независимым литературным объединением в зарубежьи. <…> Наибольшей поэтической культурой среди цеховиков обладает Ю. Иваск». – Гомолицкий Л. [Рец. на: ] Новь. Седьмой сборник под редакцией П. Иртеля. Таллин (Ревель), 1934 // Гомолицкий Л. Сочинения русского периода. Изд. подготовили Л. Белошевская, П. Мицнер и Л. Флейшман под общей редакцией Л. Флейшмана. Т. 3. М., 2011. С. 294); был соредактором журнала «Русский магазин» (единственный номер вышел в сентябре 1930 года), ориентированного на коллаборацию с парижской и пражской диаспорами.

В феврале 1932 года был арестован за организацию подпольного просоветского кружка; две недели провел в одиночной камере таллинской тюрьмы, после чего был выпущен с запрещением проживать в столице; ср. в письме 12 апреля 1935 года: «Я тогда (в сущности, очень невинно) проявил свою левизну и даже поплатился – меня выслали из Ревеля, и я должен был поселиться в Юрьеве» (письмо к И. Чиннову. – Чиннов И. Монпарнасские разговоры. Из писем 1930‐х годов Юрию Иваску // Новый мир. 2007. № 10. С. 159 (приводится в коммент. О. Кузнецовой)). В декабре 1935 года, оставаясь под надзором полиции, переехал в Печоры, где получил место податного инспектора; входил в Литературный кружок при Союзе русской молодежи в Печорах (факт приводится в рецензии С. Исакова на книгу: Русская печать в Эстонии 1918–1940. Сост. О. Фигурнова. М., 1998 // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. Т. 5. Рига, 1999. С. 209). Три года спустя тиражом в сто экземпляров вышла его первая книга стихов – «Северный берег». Отправляя экземпляр Вяч. Иванову в Рим, Иваск подробно излагал свою философскую и историософскую концепцию в сопроводительном письме:

Глубокоуважаемый Вячеслав Иванович, посылаю Вам мою книжку стихов Северный берег – может быть, Вы просмотрите этот сборник. Ваше внимание было бы для меня очень ценным: я давно привык чтить Вас.

Еще в гимназии – прочитав Переписку из двух углов, я, юнец, был весь на стороне Гершензона; но теперь гершензоновская точка зрения представляется мне неприемлемой. – Действительно – «опрощение – измена, забвение, реакция трусливая и усталая…» – Как это верно!

В стихотворении «Сосны» – неумело и сбивчиво я пытался выразить переход от «темной правды» (Диониса) к светлой вере <?> (Аполлона).

То, о чем я писал в стихах, занимает меня также вне всякого отношения к поэзии. Моя навязчивая идея: трагедия удачи.

Он исполнил. Он ждет.

Смерть, где твое жало.

Он сегодня с ума сойдет.

Победителю славы мало.

Эту тему я попытался наметить в философическом очерке, только что законченном – Провинциальные Записки (но едва ли мне удастся в ближайшем будущем издать эту книжку).

Если неудача – можно и нужно бороться или по крайней мере мечтать (о счастье); а если удача – «победитель» подходит к пределу желаний и воображения: и по-видимому, этого рода «состояние» – самое трудное, мучительное из всех возможных, мыслимых.

Может быть, новая война приведет к гибели европейской культуры, христианской и гуманистической Европы, и, тем не менее, мне кажется – сейчас на очереди не проблема неудачи, а проблема удачи.

Гибель, смерть (эмпирическая) – всегда перерыв, а не завершение. И если даже sub specie aeternitatis завершение невозможно, – всё равно, представляется мне, – именно завершение, попытка «увенчать здание» старой европейской культуры – является в настоящее время насущной духовной темой, задачей. Необходимо завершить то, что как будто уже почти доведено до конца (как в свое время, по-видимому, в Египте, Китае, Византии). Думается, именно на это «дело» должны быть направлены все усилия.

Больше ничего в Европе нельзя начинать; и большевизм, и фашизм – это своего рода третья молодость, т. е. очень сомнительная молодость. Можно только – всё разрушать или всё закончить (в плане историческом) и ждать («на пороге вечности»).

Но это, конечно, – очень грубый, схематический комментарий: однако, в этом письме я не решаюсь пускаться в более пространные рассуждения.

С совершенным уважением,

преданный Вам

Юрий Иваск

Ужасно, что не удалось защитить Австрию! Не под силу оказалось! Но «продумать» Австрию, австрийскую (культурную) идею, и увидеть эту идею в чистом виде – еще труднее.

(РАИ. Оп. 5. Карт. 5. Ед. хр. 5. Л. 1–2 об.).

В том же 1938 году Иваск побывал в Риге (где виделся с И. Чинновым), Париже, где познакомился с Цветаевой, Адамовичем, Г. Ивановым, Мережковскими, Ремизовым и др. Возможно, среди прочего эта поездка способствовала появлению череды положительных отзывов на дебютный сборник: «Редко появляющиеся в зарубежных журналах стихи Ю. Иваска давно обратили на себя внимание. Только что вышедшая первая книга его стихов – большая удача. „Обещания“ сдержаны и сомневаться в том, что Иваск настоящий поэт, не приходится.

Голос Иваска, негромкий и чуть монотонный (в том смысле, в каком слово monoton любил употреблять замечательный австрийский поэт гр. Леопольд Адриан), сразу заставляет остановиться. И не потому, что именем Баратынского неслучайно открывается первая страница и вслед за Баратынским в памяти встает еще и другое имя: Осипа Мандельштама. (О влиянии Мандельштама, впрочем, нет и речи, но почему-то кажется, что Мандельштам полюбил бы эти стихи)» (Штейгер А. [Рец. на: ] Ю. Иваск. «Северный Берег», 1938 // Круг. Альманах. Книга третья. <Париж, 1938.> С. 182–183; ср. рец. Г. Адамовича: «Дарование Юрия Иваска еще не вполне окрепло, как бы „не нашло себя“. Но доверие оно внушает полное, не только потому, что само по себе несомненно, но и по расположению автора к работе, и усилию, и „освоению уроков прошлого“…» (Последние новости. 1938. № 6179. 24 февраля. С. 3)). В годы войны был мобилизован в эстонскую дивизию СС (ср.: «Я чуть не умер, потому что не мог представить себе Юрия Павловича в СС – слабосильный, подлинный интеллигент, просоветски настроенный… Он никогда не умел стрелять и так и не научился». – Андреев Н. Е. То, что вспоминается. Из семейных воспоминаний Николая Ефремовича Андреева (1908–1982). СПб., 2008. С. 481); по другой версии (представляющейся менее вероятной) – служил в эстонской полиции (см.: Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944. М., 2004. С. 342). В конце войны оказался в Германии; был освобожден английскими частями; содержался в лагере для перемещенных лиц, где работал помощником санитара (ср.: «Я его помню еще с незапамятных времен, когда после войны мы жили в соседних бараках в дипийском лагере со звериным названием „Цоо камп“. Лагерь находился в британской зоне оккупации, в Гамбурге, лежавшем тогда в груде развалин». – Синкевич В. Мои встречи. Русская литература Америки. Владивосток. 2010. С. 20; ср.: «Весь цвет будущей „дипийской“ литературы находился в американской зоне, преимущественно в Мюнхене. Но у нас в лагере жили Юрий Иваск, от которого я впервые услышала имя Цветаевой, и семья Марченко <…>. В дипийском „Цоо-Кампе“ устраивались концерты, читались лекции, словом – жили „не хлебом единым“». – Синкевич В. Опыт краткой автобиографии // Судьбы поколения 1920–1930‐х годов в эмиграции. Очерки и воспоминания. М., 2006. С. 414).

С 1945 по 1949 год учился на отделении славистики Гамбургского университета; в 1949 году перебрался в США; защитил диссертацию в Гарварде (Ivask G. Vjazemskij’s literary criticism, dissertation. Harvard Cambridge Mass, 1955), начав отсчет своей почти тридцатилетней американской академической карьеры, вобравшей преподавание в университетах Калифорнии, Канзаса, Массачусетса и др. Равноудаленность и независимость от насущных проблем диаспоры обеспечили ему нейтрально-благожелательный тон отзывов в среде компатриотов: «…человек нервный, слишком впечатлительный и порывистый <…> чуть-чуть ребенок, вероятно, не без капризов и „заскоков“» (письмо Г. В. Адамовича к М. С. Цетлиной от 19 июля 1958 года. – «Мария Самойловна, не оставляйте „Опытов“!» (О прекращении издания журнала. По письмам из архива М. С. Цетлиной). Публикация, вступительная заметка и комментарии Михаила Пархомовского // Русские евреи в Америке. Кн. 1. Иерусалим; Торонто. 2005. С. 196); «<…> был ли у Вас милейший Ю. П. Иваск? Он мне чрезвычайно понравился» (письмо С. Маковского И. Чиннову от 28 августа 1958 года. – Из писем Сергея Маковского Игорю Чиннову. Публикация М. Миллер // НЖ. 1986. № 163. С. 251); «Иваск, действительно, цветок, одуванчик, и за него может стать страшно» (письмо Г. В. Адамовича к И. Чиннову от 16 декабря 1965 года // Если чудо. С. 73; помнил ли Адамович, что Иваск был «Кавалером обезьяньего знака 1-й степени с пушком одуванчика» (см.: Ремизов А. Кукха. Розановы письма. СПб., 2011. С. 519 (коммент. Е. Р. Обатниной))?; «<…> Иваск, хоть и переутомился, все-таки Страдивариус среди барабанов» (тот же корпус; письмо от 27 апреля 1957 года // Если чудо. С. 41); «Иваск мне пишет довольно часто – пространно, он по письмам – душка, хотя и с неврастенией. Но русский человек совсем без неврастении обычно – хам, или почти. Лучше быть Иваском» (письмо Г. В. Адамовича к В. С. Варшавскому от 20 января 1955 года // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. 2010. М., 2010. С. 287).

Большая часть приведенных отзывов связана с работой Иваска в качестве редактора журнала «Опыты» (1953–1958. № 1–9) – одного из центральных периодических изданий русской эмиграции (подробнее см.: Литературоведческий журнал. 2003. № 17 (специальный выпуск); Сто писем Георгия Адамовича к Юрию Иваску (1935–1961). Предисл., публикация и коммент. Н. А. Богомолова // Диаспора Т. V. С. 402–557). В 1959–1960 годах Иваск занимался масштабным интервьюированием свидетелей петербургской литературной жизни начала века, фиксируя беседы на магнитофонную пленку (см.: Богомолов Николай. Вокруг «Серебряного века». Статьи и материалы. М., 2010. С. 485–533); полученные сведения были отчасти им учтены при подготовке собраний сочинений В. Комаровского, М. Цветаевой, В. Розанова и др.; ср. изложение филологической методологии, сделанное им в полемической заметке: «Позволю себе сказать несколько слов о моем подходе к поэзии. Прежде всего, я анализирую лад и звук стихов (метрику и фонику). В этом смысле я формалист и многим обязан старым формалистам (Эйхенбауму, Тынянову), и не лишенным понимания структуралистам (вроде Лотмана). Далее я пытаюсь в общих чертах воссоздать эпоху, исторический фон. Касаюсь и биографий. Наконец, стремлюсь дать некоторый синтез: слагаю и поэта и его поэзию в один образ: это, конечно, уже мифотворчество, как в очерках Цветаевой, но, повторяю, о качестве моей критики судить не могу и только кое-что разъясняю» (Иваск Ю. Письмо в редакцию // НЖ. 1984. № 155. С. 302).

После войны напечатал пять книг стихов (посмертно, в 1988 году, вышла поэма «Играющий человек»); итог восприятию его лирики подвел его многолетний приятель И. Чиннов: «Теперь о поэте, на мой взгляд, недооцененном. Это Юрий Иваск. Правда, его третью книгу стихов „Хвала“ одобрили несколько критиков, но все еще Иваск-литературовед заслоняет Иваска-поэта. Между тем стихи его достойны пристального внимания. В них изысканная звуковая ткань, своеобразная рифмовка (чаще всего неточные, но поддержанные всей строкой и соседними строками краесозвучия)» (Чиннов Игорь. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. М., 2002. С. 101–102).

Маршруты его путешествий (включавших в себя среди прочего семикратное посещение Мексики и туристическую поездку в Ленинград) не всегда реконструируемы иначе как по травелогам; так, один из его спутников вспоминал: «Дважды приезжали мы в Рим, о котором написал он прекрасные стихи: стихи о Риме не парадном, а скорее плебейском, но полном живой истории. От Неаполя Юра тоже был в восторге. По разным достопримечательностям носился он в Италии длинноногим страусом. Я, коротконогий, в изнеможении кричал: „Да подожди ты, куда тебя несет?!“ Он отвечал: „Я волнуюсь“» (Там же. С. 121; как минимум одна из поездок была связана с обследованием архива Вяч. Иванова; ср. фрагменты его переписки с хранительницей ивановских бумаг О. А. Шор: Иванова Л. Н. Об архивном наследии Вячеслава Иванова // Литературоведческий журнал. 2001. № 15. С. 287–288). Достоверно известно о транзите через Венецию в 1960 году («Сегодня через Венецию едем в Канны». – Письмо Иваска С. К. Маковскому от 20 августа 1960 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 248. Л. 49).

Общий итог европейским вояжам был подведен в предсмертных набросках автобиографии: «Чувствую себя кровно связанным с Западной Европой и в моих стихах постоянно воспевал все европейские нации. Как-то даже страстно полюбил малоизвестную русским Португалию, но более всего утвердился в италофильстве. 1 октября 1980 года мне посчастливилось: я был представлен папе Иоанну Павлу Второму на площади Святого Петра. Я поднес ему русские стихи, ему посвященные. Люблю католичество, но, конечно, остаюсь православным» (Глэд Д. Беседы в изгнании. М., 1991. С. 29).

Олег Ильинский

Ильинский Олег Павлович (1932–2003) – поэт, филолог. Родился в Москве. Отец, П. Д. Пономарев, искусствовед и крупнейший специалист по стрелковому оружию, остался в 1941 году в занятом фашистами Полоцке (о чем впоследствии подробно рассказывал в анонимном интервью; см. расшифровку и атрибуцию: http://labas.livejournal.com/909944.html); обстоятельства бегства семьи на Запад не прояснены; ср., напр.: «Отец Ильинского Павел Дмитриевич примкнул к освободительному движению генерала Власова» (Флам Л. Олег Ильинский – поэт и прозаик // Судьбы поколения 1920–1930‐х годов в эмиграции. Очерки и воспоминания. М., 2006. С. 419); в автобиографии Ильинский писал: «Во время войны попал в Западную Германию» (Содружество. С. 525); по стихам можно предположить, что он был в Берлине в момент, когда его занимали советские войска: «Жили без тока. Ждали. Зевали / И ожидания развязал / Танк, подошедший к зданью вокзала, / С дулом, направленным на вокзал» (Ильинский О. Стихи. Франкфурт, 1960. С. 65). Учился в Мюнхене, в русской гимназии при доме «Милосердный самарянин», которую создал и возглавил его отец. В 1949 году, окончив гимназию, «слушал лекции по философии и литературе в Мюнхенском университете. Одновременно окончил в Мюнхене школу иностранных языков (по двум отделениям – русскому и английскому)» (Содружество. С. 525). Среди его учителей был Ф. А. Степун (не названный в импрессионистическом воспоминании о студенческих годах: «Мое время рассчитано по минутам. Город невелик и уютен, семимильные шаги долговязого студента одним махом перекрывают расстояние до университета. Английский парк шуршит зеленью деревьев где-то между завтраком и семинаром по Владимиру Соловьеву». – Ильинский О. Периметр памяти // Судьбы поколения 1920–1930‐х годов в эмиграции. Очерки и воспоминания. М., 2006. С. 426–427; ср. в стихах: «Кому нужна моя юность, / Студенческий миф о Мюнхене, / С травянистым дождем в июне, / Где бы грозы в каштанах бухали». – Ильинский О. Стихи. Книга четвертая. Мадрид, 1976. С. 12). В первой половине 1950‐х годов много путешествовал по Европе – в статусе деятельного участника Союза христианской молодежи («<…> участвовал в международных конференциях <…> в Ларене (Голландия), в Женеве (Швейцария) и в Марбурге (Западная Германия)». – Содружество. С. 525) и просто в качестве туриста: «Я буду еще лет пять кружить по Германии из одного университета в другой, перемахну через Альпы в Италию, зеленым селедочным рассолом плеснет на меня Голландия, оказавшись в Женеве, заеду к Вольтеру в Ферней» (Судьбы поколения 1920–1930‐х годов в эмиграции. Очерки и воспоминания. М., 2006. С. 429).

Рифмованные описания путешествий легли в основу его первого поэтического сборника (Стихи. Франкфурт-на-Майне, 1960); творческий метод с нескрываемой генеалогией («Я целую тетрадь напастерначил, / Каникулы без толку потеряв») в сочетании с европейскими пейзажами были благосклонно приняты рецензентами: «Олег Ильинский – самый молодой из четырех и впервые выпускает тоненькую, увы, книжку стихов. Он мальчиком был вывезен во время войны из России. <…> [О]н, пожалуй, ближе всего к Блоку, с его итальянскими стихами и налетом германского романтизма. Явление, редкое своим подлинным, неподдельно глубоким чутьем к сущности Европы» (Э. Райс. О четырех поэтах // Грани. 1960. № 47. С. 239). Итальянские стихи книги датированы 1957 и 1958 годами (что корреспондирует со строкой в автобиографии: «<…> дважды побывал в Италии». – Содружество. С. 525); в одном из них запечатлен фрагмент маршрута («Они проходили по галереям, / По солнечным, со стеклянным верхом. / Она была вся – полет и доверье / К полотнам и людям, к мненьям и меркам. / Болонья, Флоренция и Равенна / Прошли, преломляясь в зрачках палитрой. / Дорога была постоянной сменой / Туннелей, мостов, перегонов крытых»), в другом – постулирована связь между вояжем и сочинительством: «Равенна, двадцатого мая. / Всех впечатлений не передашь, / Комнату в пансионе снимаю, / Простите за слепой карандаш. / Погода прохладная. После Рима / Все простужаются и чихают. / Жизнь фантастически неповторима. / Тетради исписываю стихами».

Примечательно, что обе эти поездки были совершены в годы, когда основным местом жительства Ильинского сделались Соединенные Штаты, куда он переехал в 1956 году. Учился в Бруклинском колледже Нью-Йорка (окончил в 1964 году со степенью бакалавра философии); в 1965‐м получил в Нью-Йорке степень магистра по русской литературе (диссертация: «Стиль художественной прозы В. Ф. Одоевского в рамках русского романтизма»). Будучи географически и биографически далек от основных центров и действующих лиц русской литературной эмиграции, Ильинский упоминается в эпистолярии и критике нечасто и не слишком благосклонно: «Вот О. Ильинский в „Мостах“ II поместил два стихотворения – одно об университете, а другое – о телескопе – получилось не блестяще» (письмо Ю. Терапиано к В. Ф. Маркову 4 сентября 1959 года // Если чудо. С. 300); «Олег Ильинский – стихотворец несомненно даровитый, но дарованию его, по-видимому, еще далеко до зрелости» (Адамович Г. Новый журнал. Кн. 47 и 48 // РМ-2. 1957. № 1062. 30 мая. С. 4–5); ср. кстати, синхронный отзыв в партикулярном письме: «Какая страшная дрянь Олег Ильинский» (письмо Г. В. Адамовича к И. Одоевцевой 24 мая 1957 года // Если чудо. С. 503); «Ильинский „ниже ватерлинии“» (письмо Г. Иванова Р. Гулю от 14 февраля 1957 года // Тройственный союз. С. 237); «Поэтика Олега Ильинского консервативная, чуждая экспериментов, но тоже имажинистская, часто одушевляемая ностальгией, образами прекрасного прошлого в лесистой благодати Подмосковья» (Иваск Юрий. Американская нота // РМ-2. 1971. № 2838. 15 апреля. С. 6); «Я сам знаю фамилии некоторых поэтов, несомненно интересных, например, О. Ильинского, которого почему-то давно нигде не печатают, но у которого что-то есть» (письмо Э. Райса к И. Чиннову от 10 декабря 1970 года // Письма запрещенных людей. С. 447).

В 1970‐х годах преподавал историю русской литературы в Университете Хофстра, выступал с критическими очерками (часть которых собрана в: Ильинский О. Литературные очерки. Филадельфия, 2007), читал лекции в Нью-Йоркском и Колумбийском университетах. Выпустил пять книг стихов (последняя – Нью-Йорк, 1981) и одну, включающую кроме стихов раздел мемуарной прозы (Нью-Йорк, 1996). Среди многочисленных поэтических травелогов (большой греческий цикл, альпийские сонеты, Австрия, Брюгге, Зальцбург, Брюссель, Мюнхен) особенно заметны итальянские впечатления; в частности – датированное 1981 годом стихотворение «Венеция», хронологически остающееся за рамками настоящей антологии: «Венеция, как праздник, хороша, / Венеция – Минерва в строгой каске, / Когда она сквозь ткань карандаша / Проглядывает в мраморе и краске. / Когда она глядится с высоты / В лицо морей, блюдя свои затеи / И молодые развернув холсты / Любуется весельем светотени. / В косом качаньи корабельных рей, / Под свежим ветром памяти попутной, / Венеция – большая акварель – / Овеяна каким-то вечным утром. / Но, словно мир, Венеция стара; / Усталостью сквозит седая арка / И отблеск византийского двора / Остановился в прорезях Сан-Марко. / Устав от романтических румян, / В цветных медуз преображая виды, / Проходит Тернер, унося в туман / Прохладную улыбку Нереиды. // Но Муза от забвенья увела / И каждый раз по-новому встречала / Далекий плеск вечернего весла / И шорох волн у старого причала. / А в солнечном свечении лагун / И до сих пор еще звучит кому-то / Турецких ядер травленый чугун, / Старинный гром далекого салюта. / Фундамент опустился и размяк, / И гондольер почти уже нелепость, / Но оседает на сырых камнях / Морская соль Родоса и Алеппо. / Гермес твоим причалам изменил, / И сети позабыли об улове / Богатый грек и хитрый армянин / Вершат судьбу былых твоих сокровищ. / И волны набегают без конца / И светится поблекшая порфира / Непобедимой прелестью лица, / Венецианским золотом Шекспира» (НЖ. 1986. № 163. С. 117–118).

Вера Инбер

Начало писательской биографии Веры Михайловны Инбер (урожд. Шпенцер; 1890–1972) непосредственно связано с Западной Европой; в разных версиях жизнеописания, в зависимости от политического контекста и запросов аудитории, она говорила об этом периоде с существенными вариациями: «Окончив гимназию, поступила на Высшие женские курсы, на историко-филологический факультет, но после первого курса вышла замуж на журналиста и художественного критика Н. Инбера и уехала с мужем в Париж. Там мы прожили два года» (РГБ. Ф. 198. Карт. 13. Ед. хр. 62. Л. 7); «Промежуток между двадцатью и двадцатью пятью годами я провела за границей в Париже, и потом в Швейцарии. Париж показался мне ужасным: даже французские поэты, особенно Мюссе, которые были так хороши в Одессе, здесь стали чужими. Через год, когда я, хворая легкими, жила в Швейцарии, весной, вышел мой первый сборник стихов „Печальное вино“. Он был напечатан в Париже. Появлением его на свет заведовал Эренбург: он сам правил корректуру и поил наборщиков вином, чтоб скорее набирали» (Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. М., 1928. С. 151); «По окончании гимназии я поступила на Одесские высшие женские курсы, на историко-филологический факультет, но вскоре уехала в Западную Европу и провела там, с перерывами, около четырех лет: год в Швейцарии, где лечилась от болезни легких, остальное время в Париже» (Инбер В. Автобиография // Советские писатели. Автобиографии. Т. 1. М., 1959. С. 474). Настойчиво педалируемое галлофильство (ср. в недатированном письме к Брюсову: «В воскресенье или в понедельник я уезжаю в Париж, и я была бы Вам весьма признательна, если бы Вы соблаговолили до моего отъезда известить меня о судьбе моих стихотворений. Мой адрес: Петровка, Гостиница „Декаданс“, Вера Михайловна Инбер». – РГБ. Ф. 386. Карт. 88. Ед. хр. 25. Л. 1), распространившееся по всему пространству художественного существования – от французской подписи (Imbert Véra) до выбора магистральных тем («О больших и маленьких женщинах. Письмо из Парижа»; «О тканях. Письмо из Парижа»; «Mimi Pinson. Письмо из Парижа» и т. д. – См.: Русские советские писатели. Поэты. Биобиблиографический указатель. Т. 9. М., 1986. С. 367–368), плотно определило восприятие ее облика на ближайшие десятилетия; ср. в воспоминаниях соратника по классовой борьбе:

«Из чопорного католического пансион-отеля, что немного наискосок, в слегка интимном туалете, запахивая на ходу пестрый халатик, выбегает маленькая француженка. В ней столько изумительного парижского оживления, смеси беспричинного любопытства, грации и веселости, что две русские дамы, проходящие мимо, не могут не остановиться, чтобы, улыбнувшись, одна не сказала другой:

– Посмотри, вот это настоящая француженка. C’est une vraie parisienne.

Эта француженка была Вера Инбер» (Зелинский К. Европеянка // На литературном посту. 1928. № 11–12. С. 71). «Отравленная парижеядом» (как шутили в 1916 году в литературном кружке Высших женских курсов «Девичье поле». – РГБ. Ф. 653. Карт. 53. Ед. хр. 44. Л. 25), она снискала не только звание «жеманницы» (так была озаглавлена рецензия Иванова-Разумника на сборники стихов Инбер и ее «родной сестры <…> в области поэзии» – Ахматовой. – Иванов-Разумник. Жеманницы // Заветы. 1914. № 5. 3-я паг. С. 50; ср., кстати: «Последним аккордом в этом состязании московских амазонок была жеманная поэзия Веры Инбер, воспевавшей несуществующий абсент, парижские таверны и каких-то выдуманных грумов, которых звали Джимми, Тэдди и Вили». – Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь. М., 1994. С. 613), но и постоянное внимание критики к этой стороне своей биографии: «Веру Инбер многие помнят по ее „Печальному вину“, книжке вычурных стихов, насыщенных воздухом ночного Парижа» (Коковцев Д. Русская лирика в 1917 г. // Наш век. 1917. № 26. 31 декабря. С. 6); «Дуновение близкой смерти, проходящее красной нитью через творчество поэтессы, озаряет его глубокой печалью. Все остальные настроения минутны. В основе лежит печаль. <…> С другой стороны, эта обреченность, это ожидание медленного угасания заставляют поэтессу жадно хвататься за жизнь. Она вглядывается в природу, в людей, бросается путешествовать в экзотические страны – и перебирает все, что видит, как любимые, поломанные игрушки – нежно и с тихой болью» (М<оносзо?>н Л. [Рец. на: ] Вера Инбер. Горькая услада // Мысль. 1918. № 3. 15 января. С. 4). Эти же обстоятельства, оттенявшие ее гармоничный облик (ср. чеканную реплику издалека: «В писательнице четко сочетались / Легчайший юмор, вдумчивый анализ, / Кокетливость, печаль и острый ум». – Северянин И. Сочинения: В 5 т. Т. 4. СПб., 1996. С. 348), сделались позже излюбленной мишенью пародистов:

Итак, pardon, – немного скучной прозы.

О славе мысль тая,

Мои друзья поехали в колхозы,

Поехала и я.

Ах, этот день! Все было, как в романе.

Синела степь вдали.

Леса, поля, пейзажи и пейзане —

Все было tres joli и т. д.

(Эпиграмма Э. Кроткого; цит. по: Ардов В. Сатирический талант // ВЛ. 1966. № 3. С. 241).

Оформившееся в творчестве Инбер к началу 20‐х годов сопряжение прежних тем с господствующей идеологией было воспринято неоднозначно: «В. Инбер побывал в Генуе; хорошо там погулял и многое, кажется, видел, – но что он заприметил там? Занимаясь любовью, фланируя по городу, он с неудовольствием отметил „как зол лакеев был ареопаг в кафе еще неубранном и сонном“ и что контора Кука помещается в розовом дворце» (Полянский В. Две поэзии // Пролетарская культура. 1920. № 13/14. С. 43); рецензенту вторил другой радикально настроенный критик, который, процитировав целиком стихотворение «Уж моею Францию…», восклицал: «Не буду говорить о том, что эти стихи крайне слабы художественно. Но какой перл представляют они из себя со стороны идеологической! Отвратительное настроение типичной белогвардейской эмигрантки, „сменившей вехи“, но оставшейся по-прежнему тупою барыней. И это на страницах коммунистического журнала не как объект сатиры, а „всерьез“, как тема для восторженной лирики» (Лелевич Г. По поводу стихотворного отдела «Красной Нови» // Молодая гвардия. 1923. № 1. С. 274); ср. почти зеркальную критику с противоположной стороны будущего железного занавеса: «В „Литгазете“ Инбер Вера, / Романистка, поэтесса / Воспевает изувера, / Шефа, автора процесса. // До сих пор во всех изданьях / Эта Вера щебетала / О любовных трепетаньях / И о пользе „Капитала“…» (Lolo. <Мунштейн Л. Г.> Сов. поэты // Возрождение. 1930. № 2019. 12 декабря. С. 3). Несмотря на это, летом 1924 года Инбер в качестве корреспондента «Известий» через Берлин отправляется на несколько месяцев в Париж:

В 6 часов дня длинный серый поезд, вздохнув глубоко, покидает Москву. Остаток дня, ночь и две трети следующего дня он идет по советской земле. В вагоне носятся еще частицы московского воздуха, и муха, влетевшая в вагон на московском вокзале, жужжит по-русски, убедительно. Но постепенно являются другие мухи, к русским фразам примешиваются иностранные слова: приближается Себеж. В Себеже выносят наши вещи, кладут их на деревянные стойки в большой комнате, и вот уже звенят непокорные ключи в слегка неуверенных руках. Ибо все ключи, и большие, и маленькие, и круглые, и плоские, выходят из повиновения именно тогда, когда больше всего в них нуждаются.

– Золотые вещи? – спрашивают меня.

– Вот часы.

– Валюта?

– Столько-то. Немного.

– Книги? Рукописи?

– До… довольно много.

– Разрешение есть?

– Есть.

Первый таможенник зовет второго, второй зовет третьего, и они уносят куда-то прочь мои рукописи, захватив с собой «Прожектор» и две «Красные Нивы», и долго не возвращаются. Я думаю о том, что много книг есть у меня еще на дне чемодана, и не знаю, сказать ли о них или умолчать. В конце концов, умалчиваю.

Приходят. Возвращают все. Один из них пристально смотрит на очень скверный переводной роман из китайской жизни «Красные боги» <Ж. Д’Эсма>, который я читала в пути.

– И это вы повезете в Латвию?

Да. А что? Это же беллетристика. Но, впрочем, вы увидите сами.

Вот и все кончено. Сложив самым противоестественным образом белье и книги, захлопывают чемодан.

Я говорю носильщику:

– Вы присмотрите за вещами. Я пройду в буфет.

И в ответ на это какой-то чиновник с нерусским лицом, очень выбритый, говорит:

Вы можете оставить вещи совершенно спокойно. Здесь вам не Москва.

(Инбер В. Письма из Европы // Известия. 1924. № 176. 3 августа. С. 2). Ее регулярно печатаемые в центральной прессе французские реляции существенно отличаются по тону от сведений, расходившихся в частной переписке: «Я живу в Париже и собираюсь в Лондон. К началу октября буду в Москве… Здесь чудесно, но жить всегда не хотелось бы. Кроме того, я совершенно ясно ощущаю, что я здесь поглупела. Окружающие так любезны, что не дают мне этого почувствовать, но я сама прекрасно учитываю, что весь мой ум переселился в ноги ибо я ужасно много танцую и нахожу, что танцы единственное хорошее, что есть в буржуазном строе. Простите меня. Вы видите, как я глупа» (Недатированное письмо к Е. Никитиной // РГБ. Ф. 198. Карт. 6. Ед. хр. 31. Л. 1–1 об.). Впрочем, и в идеологически выдержанных очерках «Известий» иногда оказывались целые абзацы, ускользнувшие от внутренней цензуры:

«В осенний вечер, когда Париж пахнет прелым листом и недавним дождем, когда асфальт блестит и небо низко, – занятно посидеть на террасе „Ротонды“. Богема, настоящая богема, вымирает. Но там вы увидите еще такие лица, такие жилеты и такие шляпы, которые как бы сошли со страниц Мюрже.

Там вы увидите индийских поэтов, бразильских художников и негритянских скульпторов, единственных, которые в Париже сейчас не собирают негритянских масок. Там пройдут знакомые лица: толстый Ларионов, сутулый Эренбург с трубкой, без шляпы, пройдет много людей, как осенние листья, носимых ветром жизни» (Инбер В. Письма из Европы. Монпарнасс // Известия. 1924. № 254. 5 ноября. С. 2). В поздних автобиографиях об этом говорилось скупо: «Двадцатые и тридцатые годы были для меня наполнены впечатлениями от поездок по Советскому Союзу и по Западной Европе. Теперь я ездила за границу уже не как досужая путешественница, а в качестве советской журналистки» (Песня, мечта и любовь. Поэтессы Советского Союза. М., 1969. С. 220; ср. сходную интонацию: «Дорогие друзья, я писала не раз, / Что разлука – большая обуза, / Что разлука – змея. / И действительно, я / Не должна уезжать из Союза». – Инбер В. Избранное. М., 1950. С. 23).

В 1930‐х годах Венеция, постоянно присутствовавшая на периферии ее вселенной («Но с веками моря оживают: галеры, фелуки. / Торговый полощется флаг там. / И республика хищных купцов, Венеция, / Выступает как фактор, / Решающий судьбы разлуки». – Инбер В. Переулок моего имени. М., 1935. С. 23–24), становится местом действия в либретто оперы «Травиата», которое она готовит для Театра Немировича-Данченко, по мысли последнего переводя действие из Парижа на берега лагуны: «Сидя в плетеном кресле под бузиной, я продолжала думать о „Травиате“, над которой начала работать еще в начале весны. И тогда взамен кроткого и неяркого подмосковного пейзажа предо мной всплывала сказочная жемчужно-розовая Венеция, где вместо парома и лодки плавали бархатные гондолы» (Инбер В. За много лет. М., 1964. С. 264–265; о спектакле см.: Дехтерев А. Режиссерский театр в архитектурном аспекте // Пути и перепутья. М., 1995. С. 33–54; Костина Е. М. Художники сцены русского театра ХX века. М., 2002. С. 196–199).

Подготовка к итальянской поездке 1957 года (общую хронологию которой см. в очерке о Заболоцком: С. 659–665 наст. изд.; см. также свидетельства о том, что Инбер в списке делегатов заменила невыездную Ахматову: Тименчик Р. Последний поэт. Анна Ахматова в 1960‐е годы. Т. 1. Иерусалим; М., 2014. С. 131) началась для Инбер с попытки примирения с одним из будущих спутников – Леонидом Мартыновым (в 1946 году она разоблачительной статьей положила начало его десятилетней опале). «Через десять лет поэт был, так сказать, „реабилитирован“. <…> И вот тогда-то его путь вдруг как бы совпал с путем Инбер. Как он рассказывал мне, перед его поездкой в Италию у него дома раздался телефонный звонок:

– Леонид Николаевич, вы, наверное, удивитесь этому звонку. С вами говорит Вера Михайловна Инбер. Мы с вами вместе должны полететь в Италию… Не вечно же нам сохранять враждебное отношение друг к другу… Давайте забудем прошлые обиды… Я еду на аэродром Шереметьево на машине почти мимо вашего дома. И если вы не против заеду за вами…

И Леонид Николаевич согласился с этим предложением» (Старшинов Н. Лица, лики и личины. М., 1996. С. 132; здесь же излагается расхожее объяснение истовости ее большевизианства – родство с Троцким, которое грозило в любую секунду сделаться фатальным).

В напечатанном отчете о путешествии Венеция оказывается вторым по важности (после Рима) из посещенных итальянских городов:

<…> удивила продавщица кораллов в Венеции. Ее небольшой ларек весь был увешан недорогими ожерельями и браслетами. Узнав от переводчицы, что мы из Москвы, продавщица покачала головой:

– Не может быть.

– Почему же «не может быть»?

– Ведь они там все бедняки, поверетти. У них ни платьев, ничего нет. Разве они могут покупать кораллы? Потом они не верят в бога. Таким и продавать грешно.

В той же Венеции, в сырой и уже по-осеннему неприютный вечер, мы купили печеные каштаны у старика в длинной порыжевшей пелерине и ветхой шляпе. Казалось, он сам искал тепла и защиты у собственной жаровни. Тут же грелась взъерошенная кошка: их очень любят на севере Италии. Расплачиваясь за покупку, мы постарались завязать разговор. Сказали, что мы из советской страны, из Москвы. Вот тут-то, согласно заранее намеченной схеме, должна была последовать симпатичная сценка. Тепло улыбаясь, старый венецианец должен был подбросить нам лишнюю горсть каштанов и долго махать вдогонку широкополой шляпой. Ничего такого не произошло. Скрупулезно пересчитав полученные лиры, продавец даже не взглянул на нас…

И в той же Венеции встреча, устроенная нам представителями интеллигенции во главе с заместителем мэра, была так тепла, что воспоминание об этом до сих пор греет сердце. На этом вечере звучали дружественные речи, звучали и наши стихи, прочитанные сначала молодыми актерами по-итальянски, потом нами – по-русски.

Друзьями нашими оказались и служащие венецианского вокзала. Подъехав на багажной тележке, они жали нам руки, желали счастливого пути, передавали привет советским железнодорожникам.

Покуда мы оживленно беседовали, на перроне остановился роскошный транзитный поезд-люкс. В спущенном окне вагона-ресторана мы увидели красавца атлетического сложения с классическим римским профилем. Это был повар. В белоснежной куртке и высоченном колпаке, скрестив руки на груди, юный римлянин величаво взирал на быстробегущую жизнь.

– О-о! Буона сера, добрый вечер! Сколько побед в пути? – со смехом приветствовали его железнодорожники.

– Первый красавец и гордец всего наземного транспорта, – сообщили они нам. – Никогда не улыбается и никому не кланяется.

Но услыхав, что мы – советские люди, гордый красавец широко улыбаясь, снял свой колпак и низко поклонился нам из окна уходящего поезда…

(Инбер В. Встречи в Италии // Новое время. 1957. № 50. 12 декабря. С. 25; к конспекту последнего эпизода в записной книжке Инбер было сделано авторское примечание: «Вымышлено, но могло быть». – Инбер В. Страницы дней перебирая… М., 1977. С. 266).

За пределами публичных отчетов осталась предварительная ревизия впечатлений почти полувековой давности:

Воспоминания об Италии.

Первые впечатления об Италии: сказка Андерсена «Дикий кабан». Он действительно существует во Флоренции, мы видели его. Он из бронзы. Хорошо бы повторить здесь более позднее воспоминание также почерпнутое у Андерсена: могила Галилея во Флоренции и герб (?) над ней.

Второе впечатление: о Венеции. Девочкой, я плачу над рухнувшей колокольней святого Марка. Венеция это был город моих детских грез. И вот теперь, на склоне лет, я вижу Венецию наяву и вижу восстановленную башню.

Для большой статьи.

Опускание Аппенинского полуострова. Наклонные башни Пизы и Болоньи отнюдь не результат искусства зодчих как мы думали. Это просто особенности почвы.

Башня Болоньи (я видела ее) наклонилась сразу же после возведения. Но наклонившись, стоит в таком положении в теченье веков.

(РГАЛИ. Ф. 1072. Оп. 2. Ед. хр. 98. Л. 31) – и книга командировочных трат, которая ею скрупулезно велась:

Мои расходы в Равенне.

<…>

Туфли 4300 лир

Serposil – 1210 лир

Карандаши 900 лир

Джемпер

Чулки

Перчатки 3510 лир

Жанне джемпер 800 лир

<…>

Венеция.

Мои расходы:

Детские чулки <?> – 150 лир

Салфеточка – 150

Мои платки <?> 225

Тетради – 200

<…>

Чулки в подарок 350

(Там же. Л. 45, 47; серпозил – успокоительное). К этой же поездке относится и незавершенный набросок венецианского пейзажа:

Венецианские голуби

Шлют московским привет.

Одни из них очень молоды,

Другим по нескольку лет.

(Инбер В. Страницы дней перебирая… М., 1977. С. 267). Окончилось путешествие торжественной кодой, запечатленной в стихах: «Мы летели из Рима, на закате его покидали: / Солнца огненный шар окровавил небесные дали. / Кровли „Вечного города“ в мареве знойном тонули, / Итальянская осень была горяча, как в июле. / Мы над Альпами плыли, над хребтами их, вечно седыми: / Путь держали на Цюрих, где должны были ночь провести мы. / Вот и Цюрих. Как темен, как холоден он после Рима! / Как тут рано ложатся, лишь свет кое-где на витринах. / Но чужой этот город был с именем Ленина связан. / И при мысли об этом роднее нам сделался сразу» (Инбер В. Мы летели в Москву // Правда. 1960. № 80. 20 марта. С. 4).

Л. И. И-ст-м

Псевдоним не раскрыт, биографические данные не обнаружены. В единственной известной книге, напечатанной под этим псевдонимом, есть несколько рифмованных пейзажей Прибалтики, южного берега Франции и Центральной Швейцарии. Очевидно, что из русских дворянских фамилий единственная, без труда подходящая под это сокращение, – Игельстром, но ни один Игельстром с инициалами Л. И. обнаружен нами не был.

Вивиан Итин

Итин Вивиан Азарьевич (1894–1938) – поэт, прозаик, журналист. Родился в семье уфимского юриста (родословную см.: Итина Л. Поэт, писатель и путешественник // Вестник (Cockeysville). 2004. № 5: http://www.vestnik.com/issues/2004/0303/koi/itina.htm); по слабости здоровья много лет жил в крымском санатории, лишь последние классы проведя в реальном училище Уфы. Учился в Психоневрологическом институте одновременно с Л. Рейснер, которой был увлечен; перейдя год спустя на юридический факультет университета, не оставил сердечной склонности (ср. более позднюю эпистолярную метафору: «Сегодня Екатерина Александровна <Рейснер> сказала мне, что Вы больны, опасно больны и волны ее беспокойства передались мне и не утихают, как волны неаполитанской баркаролы в моем сознании и в Вашем». – Недатированное письмо // РГБ. Ф. 245. Карт. 6. Ед. хр. 50. Л. 1). В архиве Рейснеров сохранились рукописи его ранних стихов (ср.: «Издававшийся Рейснерами журнал „Рудин“, в котором должно было появиться мое первое стихотворение, закрылся» (Литературное наследство Сибири. Т. 1. Новосибирск, 1969. С. 85)), соединяющих декларативный солипсизм («Я буду жить затем, чтоб жить красиво») с образцами модернистской элоквенции: «Моя душа – то море восхищений, / Цветущий сад, роскошная страна, / То – молчаливость, бездна утомлений, / О дикий склон разбитая волна» (РГБ. Ф. 245. Карт. 11. Ед. хр. 11). Не дождавшись публикации в «Рудине», Итин сохранил памятливое внимание к своим счастливым соперникам, припомнив семь лет спустя: «<…> в № 4–1922 журнала „Красная новь“ мы читаем стихотворение О. Мандельштама

Уничтожает пламень

Сухую жизнь мою,

напечатанное в журнале „Рудин“, издававшемся в Петербурге в 1915–16 годах» (Б. п. Открытое письмо авторам // Сибирские огни. 1922. № 4. С. 199).

В недатированном письме к Л. Рейснер (1918?) Итин констатирует: «Что теперь говорят про людей? N – комиссар, я – большевик, Z – контрреволюционер. Это все; пусто. Меня окружает скука. Впрочем, я не скучаю» (РГБ. Ф. 245. Карт. 6. Ед. хр. 50. Л. 1). Отправившись летом 1918 года из Москвы в захваченную Чешским корпусом Уфу, Итин не мог вернуться обратно: дрейфуя с американской миссией через Сибирь в сторону Японии, он остановился в Красноярске: «В 1920 году я был „вридзавгуботюстом“ в Красноярске. Это был первый оседлый год, считая с октября 1917 г. Я подписывал смертные приговоры в коллегии Губчека и выручал спешно приговоренных к смерти, председательствовал в „Реквизиционной комиссии“ и вводил революционную законность, раздавал церковное вино – губсовнархозу и руководил „комиссией по охране памятников искусства и старины“, работавшей в связи с отделением церкви от государства» (автобиографическое письмо к М. Азадовскому цит. по: Мостков Ю. Портреты. Литературно-критические статьи. Новосибирск, 1981. С. 4–5).

В 1921 году Итин отправил в литературный отдел Наркомпроса подробный рапорт с описанием современной культурной ситуации в городе: «В Красноярске в текущем году образована Литсекция. Ей издается постоянный „Лит<ературно>-Художественный Отдел“. Раньше в газете „Красноярский Рабочий“ под моей редакцией издавалась страничка поэзии „Цветы в Тайге“. Нек<оторые> номера этих изданий прилагаются. Если литературный отдел коллекционирует подобные попытки, остальные номера могут быть высланы полностью.

Красноярская секция совершенно отрезана от центра и возникла вполне самостоятельно. Секция не может развить интенсивной деятельности главным образом ввиду того, что в ней участвуют только „ответственные работники“. <…>

Предположено, однако, приступить к изданию лит<ературно>-худ<ожественного> сборника. Поэтому указания Литературного отдела будут для нас чрезвычайно ценными. <…>

Выражая надежду, что Литературный отдел не оставит без внимания группу поэтов, заброшенных в суровую тайгу Сибири, прошу сообщить необходимые указания и передать ответ на перечисленные вопросы подателю письма, предревтрибунала Енис. губернии тов. Гринченко» (письмо от 12 марта 1921 года // ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 22. Ед. хр. 67. Л. 3–3 об., 4).

Редактируемое им литературное приложение к «Красноярскому рабочему» под названием «Цветы в тайге» вызвало гнев влиятельного местного большевика (см.: Парамонов С. У истоков новой литературы // Сибирские огни. 1977. № 5. С. 179), отчего издание было закрыто, а редактор делегирован в город Канск. В 1922 году им был издан фантастический роман «Страна Гонгури» (некогда одобренный Горьким), а годом позже, после переезда в «Новониколаевск» – единственная книга стихов «Солнце сердца». В предисловии к сборнику В. Правдухин отмечал «налет интеллектуализма» и «известную долю зараженности стихией А. Блока, Н. Гумилева»; неслучайность последней следовала из рецензии Итина на «Огненный столп», «Фарфоровый павильон», «Мик» и «Тень от пальмы»: «Значение Гумилева и его влияние на современников огромно. Его смерть и для революционной России останется глубокой трагедией» (Сибирские огни. 1922. № 4. С. 197). Другим декларированным литературным источником был Данте: сборник заканчивается обширным стихотворением в терцинах, прямо сопоставляющим сибирские урочища с пейзажами «Божественной комедии»: «Мы шли назад. Подъемы были резки. / Средь бездн, как луч, скользил метеорит / И плакал круг Паоло и Франчески. / Мы шли туда, где жизнь моя летит, / Где, как в Аду, я слышал больше стоны… / Блестит зарница. Спутник мой молчит».

Необычная фигура Итина – бессменного редактора «Сибирских огней» и одного из главных действующих лиц местной литературной жизни – запомнилась многим современникам: «Выглядел моложаво: всегда тщательно побритый, аккуратно подстриженный, модно одетый. Немногословный. У него был странный взгляд: смотрит на собеседника и будто не видит его. И – странная манера разговора: он не слышит то, чего не хочет слышать» (Шкерин М. Р. Время в лицах. Ефим Пермитин и его романы. М., 1981. С. 35–36); «У Итина слуховое восприятие было подобно фотопластинке: требовалось время, иногда немалое, для того чтобы услышанное слово проявилось в его сознании. Знакомые не обижались на него, не упрекали в бестактности, а шутливо называли то задумчивым сфинксом, то спящим царевичем, то заколдованным принцем» (Коптелов А. Л. Минувшее и близкое. Новосибирск, 1983. С. 68).

В 20‐х годах Итин, воплощая сюжет своего раннего стихотворения («Над ровным полем летчик, новый сын Дедала / Чертил волшебные восьмерки в облаках»), принимает участие в нескольких продолжительных авиаперелетах; позже – работает в гидрографических экспедициях, в том числе – в области Северного морского пути. В 1934 году, успешно преодолев проверку лояльности («С большим оживлением прошла чистка т. Итина, представителя старшего поколения сибирских писателей, неустанного собирателя литературных сил края. Очень интересны и творческий, и политический путь тов. Итина, выходца из либеральной интеллигенции, ее лучшей, революционно настроенной части, стремившейся, и через полосу колебаний и исканий, твердо пришедшей к революции». – А. С. Писатели-коммунисты на партчистке // Сибирские огни. 1934. № 4. С. 144), Итин, по всей вероятности, делается жертвой доноса, повлекшего специальное постановление бюро Запсибкрайкома ВКП(б) от 15 января 1935 года «О журнале „Сиб<ирские> огни“ № 4 и саморекламе редактора журнала т. Итина В. А.» (напечатано: Сибирские огни. 1934. № 6. С. 117; здесь же «Постановление редколлегии журнала „Сибирские огни“» и покаянное письмо самого Итина). В апреле 1938 года Итин был арестован, обвинен в шпионаже в пользу Японии и расстрелян несколько месяцев спустя.

Михаил Казмичев

Казмичев Михаил Матвеевич (1897–1960) – поэт, переводчик. Сын новочеркасского юриста, писателя и общественного деятеля (ср. его выразительный портрет революционных лет: «<…> М. М. Казмичев, председатель cовета присяжных поверенных, провинциальный beau parleur, неглупый, но одержимый страстью к беллетристике, – пишет видимо-невидимо стихов». – Амфитеатров-Кадашев В. А. Страницы из дневника. Публикация С. В. Шумихина // Минувшее. 20. С. 533–534). В 1910‐х годах семья жила попеременно в Новочеркасске и Ростове-на-Дону; вероятно, в первом из этих городов Казмичев окончил в 1916 году гимназию, а во втором – поступил в университет, где учился последовательно на историко-филологическом и юридическом факультетах, оставив оба незаконченными в 1921 году. Около 1925 года был в Баку, где готовился к защите его земляк и приятель В. А. Мануйлов; в письме к последнему будущий академик М. П. Алексеев присовокупляет: «Если Мих. Мих. Казмичев еще у Вас, приветствуйте его от меня и поблагодарите за обещание содействовать распространению сборника; с радостью ухватываюсь за это предложение. Впрочем, обо всем подробнее я пишу ему самому, по его ростовскому адресу, мне указанному» (Письма М. П. Алексеева В. А. Мануйлову. Вступительная заметка С. А. Фомичева // Пушкин и его современники. Сборник научных трудов. Вып. 1 (40). СПб., 1999. С. 77); филологическая карьера Казмичева не задалась, но среди важных его открытий – преподнесенное Г. И. Чулкову разыскание об источнике стихотворения Тютчева «Байрон» («Войди со мной – пуста сия обитель…») – см. его письмо от 8 декабря 1926 года // РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 341. В том же городе в следующем году выходит альманах «Норд», где помещены три стихотворения Казмичева. Еще годом позже он вместе с сестрой (о ней – библиографе, поэтессе, переводчице – см.: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры. Биографический словарь. Т. 3. СПб., 2003. С. 258–259) переезжает в Ленинград, где (не без посредства соседа по «Норду» В. А. Рождественского) делается вхожим в писательские круги – вступив в Союз поэтов (см.: Казмичев М. М. Стихи. Публикация Т. М. Двинятиной // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2003–2004 годы. СПб., 2007. С. 566) и сведя знакомство с В. Пястом, А. Ахматовой, М. Фроманом, П. Лукницким. Свидетель и участник его ленинградских дебютов вспоминал полвека спустя:

Был на моем пути в давние юные годы странный и милый человек – Миша Казмичев. Он буквально жил и дышал стихами. Глубокий провинциал по рождению, он сразу по окончании гражданской войны из сравнительно благополучного Ростова-на-Дону с большими трудностями добрался до голодающего Петрограда, бродил по его улицам и площадям в блаженном забытьи, бормоча вполголоса стихи поэтов XIX века. Но еще большее влечение было у него к западноевропейской классике. Зная несколько французский язык, он увлекся изучением и испанского, что впоследствии сослужило ему добрую службу: он стал довольно известным переводчиком стихотворных пьес Лопе де Вега и Тирсо де Молина. Одна из них была поставлена в Москве много лет спустя. Он не был филологом по образованию, служил на каких-то очень скромных должностях в хозяйственных учреждениях, совсем не интересуясь своей работой, жил бедновато и весь свой досуг отдавал книгам. Крайне болезненный, он, как южанин, с трудом переносил сырой балтийский климат. Был непритязателен, чрезвычайно скромен и безмерно доброжелателен. Стихи свои сочинял наизусть во время одиноких прогулок и очень редко показывал их немногим друзьям, каждый раз поясняя: «Это еще так… Не совсем готово…» Кажется, от него никогда и не слышно было ничего «готового».

Несколько общительнее стал он в последние годы своей недолгой жизни. И особенно в Коктебеле, где его примечали и любили в волошинской среде. Там долго помнились его стихи о радуге после грозы:

Ирида, пьяная от счастья,

На тучи стала босиком.

(Рождественский В. Записки. 1974–1975–1976–1977 // Нева. 1978. № 12. С. 129–130).

К Волошиным он впервые попал летом 1930 года, везя с собою передачу из ленинградской мастерской («Фигурка-портрет Анны Ахматовой едет к Вам. Везет ее юноша-поэт…» – Письмо Е. Данько цит. по: Хрулева Р. Статуэтка Ахматовой // Победа (Феодосия), 1981. 6 февраля. № 26. С. 3; там же – атрибуция нарочного); стихи его были посланы Волошину доброжелателями – Рождественским и Мануйловым – двумя месяцами раньше (см.: Купченко. 1917–1932. С. 455); в августе Казмичев благодарил хозяев за два месяца «блаженной и беспечной жизни» (Там же. С. 466).

В войну Казмичевы были эвакуированы в Душанбе: «<…> познакомился я с этим ленинградцем в Сталинабаде. Зашел я к нему в маленькую комнатку, где лежал он на узенькой девичьей кроватке, сраженный очередным припадком своей бронхоэктазии. Небольшой, слабенький, лицо – желто-серое, взгляд терпеливый, а вместе с тем – недоверчивый. Но с течением времени выражение его смягчилось, мы познакомились. Я был у него по делам театра, когда увидел Казмичева впервые. Он переводил для „Комедии“ кого-то из испанцев. Он был поэт и переводчик. <…> Стихи его нравились мне. Люди подобного душевного склада всегда казались мне понятными. А все-таки что-то разделяло нас, словно бы стекло. <…> Их квартиру в Ленинграде захватили прочно, и устроились Казмичевы в Москве. Сначала непрочно, а теперь как будто попрочней» (Шварц Е. Телефонная книжка. М., <1996>. С. 222, 223, 225).

В послевоенные годы вел в Москве уединенную жизнь (ср. автоописание в стихотворении на случай: «Что делать? я полупростужен, / Овьюжен, что ли. Я сижу: / Мой мир в пределы комнат сужен / И тихо я перевожу». – Из письма 1946 года к Н. Адуеву // РГАЛИ. Ф. 1847. Оп. 1. Ед. хр. 125. Л. 1), покидая город лишь ради Коктебеля, среди гостей которого был замечен в 1950 году тринадцатилетней дочерью давнего друга: «Сухой, с желтым больным лицом, М. М. Казмичев – переводчик Тирсо де Молины, знакомый отцу еще по двадцатым годам в Ростове, нежно любимый им поэт – читал свои тонкие, так и неопубликованные стихи» (Рождественская Н. В. У нас дома // О Всеволоде Рождественском. Воспоминания. Письма. Документы. Л., 1986. С. 328). Здесь же, на Карадаге, он завещал себя похоронить, что и было исполнено после смерти, наступившей в 1960 году.

Василий Каменский

Единственная известная заграничная поездка Василия Васильевича Каменского (1884–1961) произошла в начале 1911 года и была связана по преимуществу с его главным увлечением этого времени – летательными аппаратами. Городская хроника, более интересовавшаяся авиаторской, нежели писательской его ипостасью, фиксировала:

«Петербургское товарищество авиации продало на днях моноплан типа „Блерио XI“ писателю В. В. Каменскому, который усердно занимается теперь изучением теоретического курса воздухоплавания.

Весной, под руководством В. А. Лебедева, В. В. Каменский приступит к полетам на Гатчинском аэродроме, а затем уедет в Пермь, где совершит публичные полеты» (Б. п. Литератор В. В. Каменский – авиатор // Петербургский листок. 1911. № 38. 8 февраля. С. 3). Заказав собственный аэроплан и находясь в ожидании его прибытия (по техническим условиям он мог путешествовать лишь в теплое время года), будущий авиатор отправляется в Европу: «Уехал в Германию, Францию, Англию, Италию» («Двадцать пять лет труда…» (Автобиография В. В. Каменского). Публикация И. В. Литвиненко // Встречи с прошлым. Вып. 1. <2-е изд.> М., 1983. С. 182; ср.: Гинц С. Василий Каменский. Пермь, 1984. С. 74).

В стихотворении «Полет на Аэроплане» лирический герой преодолевает сходный, хотя и расширенный маршрут: «Калькутта – Бомбей / Петроград и Венеция / Крыловые пути / Небовых голубей» (Каменский В. Звучаль веснеянки. М., 1918. С. 143). В поздних воспоминаниях итальянская часть путешествия выписана с особенной тщательностью:

На день остановился в Милане, этом древнем, музейном, застывшем митинге густой массы античных статуй под председательством миланского собора. Даже тихие молящиеся итальянки в Санта-Мария деле Грацие кажутся статуями.

Несмотря на огромность, пышность и претензию казаться современным (над городом летал аэроплан), Милан – паноптикум, музей, наглядное пособие для любителей старины.

Наутро – Рим.

Но столица Италии еще стариннее, хотя убедительнее по части исторических воспоминаний о Ромуле, о берегах Тибра, о семи холмах, о пожаре при Нероне, о попах в Ватикане, о римском праве, о катакомбах.

Словом, Рим кажется давно знакомым и приятельским городом с явным провинциальным уклоном, как его ловко изображают на русских провинциальных сценах в опере и драме.

Право же, Рим такой и есть. <…>

Пробежал глазами Флоренцию – опять музейный город. Свернул в Венецию.

Ну разумеется, знакомый город: даже улыбаешься, когда смотришь на водяные улицы – каналы с гондолами, на сплошные мосты, на дворцы дожей с „лестницей исполинов“, на соборную площадь Марка с обязательными голубями, где обязательно фотографируют путешественников с голубями на плечах.

Голуби знают свою профессию: едва станешь перед фотографом, как дрессированные птицы, приятно обдувая счастливое выражение лица, садятся на плечи.

Для меня это было особенно приятно: запах голубей напоминал детство и дядю Ваню, когда он, как памятник на пьедестале, целые дни стоял на крыше и смотрел в небо.

Венеция – город небольшой, но удивительный по вечерам, при огнях; он кажется вдруг громадным, таинственным, фантастическим; и круговое пенье баркарол под гитары, в гондолах с фонариками, делает жизнь общим карнавалом густой романтики.

Но пора двигаться к цели.

(Каменский В. Танго с коровами. Степан Разин. Звучаль веснеянки. Путь энтузиаста. М., 1990. С. 459).

Впечатления 1911 года вновь понадобились почти четверть века спустя, когда писатель приступил к работе над поэмой «Иван Болотников» (ср.: «Я работаю одновременно, – сказал т. Каменский, – над несколькими произведениями. Сейчас я заканчиваю историческую драму в стихах „Иван Болотников“. Это большая пьеса в 5 актах 16 картинах в нынешнем сезоне будет поставлена в Московском театре им. Мейерхольда». – Над чем работает поэт В. Каменский // Звезда (Пермь). 1934. № 229. 16 октября. С. 2). В рецензиях на отдельное издание было особо отмечено: «В поэме Каменского имеются яркие, красочные картины, показывающие пребывание Болотникова в татарском плену, в Турции, в Италии» (Замотин Н. Иван Болотников // Что читать. 1938. № 8. С. 19). Одновременно с Каменским над образом предводителя крестьянского восстания работал, среди прочего, О. М. Брик, но у него венецианский эпизод биографии остался лишь в паре реплик:

Болотников: Ирина!

Есть город в Италии,

Венеция.

О нем слыхала ль ты?

Иринка: Венеция?

Ах, да!

Там вместо улиц

вода.

Там золоченый каждый дом.

Там площадь с мраморным дворцом.

Над нею голуби кружат.

Гуляют дамы в кружевах.

И с ними юные пажи.

Я там хотела бы пожить!

(Брик О. М. Камаринский мужик // Альманах с Маяковским. М., 1934. С. 130).

Упомянутая в интервью переделка поэмы в пьесу растянулась на несколько лет: еще в 1936 году Каменский пытался увлечь Мейерхольда масштабом сценического действия:

Любимый мой, дорогой мой, милый мой Всеволод, здравствуй!

Слушай и чуй рычанье из моей берлоги уральской, из хижины села Троицы, где я, как всегда, проживаю распрекрасно и даже удивительно, ибо занят охотой, рыболовством и пьесой для театра Мейерхольда «Иван Болотников». Ну, и пьеса будет! Решил сделать так гениально, насколько могу присесть от надсады до грыжи.

Прямо скажу: дни и ночи дышу, живу твоим новым театром, т. е. самым первым театром в мире. И для этого твоего и нашего единственного театра вкладываю в сундук репертуара первых спектаклей свою любимую работу.

Ну, вообрази.

Сигналы. Лай собак. Охотничий рог. Псарня бесчинствует.

Это будет первая картина у крыльца помещичьего дома князя Телятевского. Пacxa. Звон и лай собачий. На ковре куличи, окорока, цветы, яства. На золотом кресле пирует князь Телятевский, сидит у ковра со свиньей. <…>

Дальше – 3-я картина. Базар в Стамбуле. Рынок рабов – гребцов галерных. Тут Болотников и Пашка. Тут ослы и слоны. Рабов и слонов покупают венецианцы. И покупают Болотникова. И называют его Джиованни.

Джиованни устраивает бунт в Венеции – так начинается 2-е действие, нa сцене появляется красавица Мария Коломба, возлюбленная Болотникова, продавщица жареных бобов.

Вообрази.

Тюрьма инквизиции. У ворот (канал в Венеции) гондола. Мария Коломба, переодетая в форму крестоносного стража инквизиции, спасает от казни пойманного Болотникова. Спасает с помощью рыцаря Онорато. Все втроем бегут в Польшу.

<…>

Пожалуй, больше половины я сделал начисто. А вот далее у меня возникает целая гора к тебе режиссерских вопросов – в какую сторону крепче и ярче развернуться, чтобы ничего зря не наворачивать.

И, главное, хочу узнать – доволен ли ты будешь описанными картинами с точки зрения твоих сокрушительных возможностей. У меня проза переходит в стихи и обратно.

Напиши мне хоть несколько слов, как быть с массовыми сценами. Я стремлюсь дать их в малых дозах, очень малых. Или же не надо стесняться? Вот и напиши…

Вообще, брат, я мечтаю дать тебе такие красочные сцены со зверьем, с животными, с птицами, чтобы зрители плясали на стульях от удовольствия.

Однако без твоего великолепного вмешательства и кучи пылающих ответов, и молний мыслей (как только ты один умеешь) – мне, автору, не обойтись. Вот я и пишу.

Я половину работы сделал. Все 4-е действие «В царской бане» готово, а дальше, повторяю, нужны твои сотворческие огни в плане твоего театра. Без тебя, милый, трудно, очень трудно. А то напишешь, все сделаешь, принесешь – на! А ты вдруг как скажешь: стой, идея! Надо вот что, да вот что, да вот что и т. д. Ну, и пойдет. Ну и пиши снова. Беда ведь с вами, гениями, ох беда. Всю ночь прокричим с коньяком, а ведь бедному автору с утра надо за работу браться и м. б. забыть о многом, что уже сделано. Ну, словом, я тебя люблю без берегов и целую. И Зиночке и ребятам привет!

Твой В. Каменский.

(письмо 1936 года // Ежиков И. Неизвестный Каменский. По страницам дневников и писем поэта. Пермь, 2009. С. 52–54).

Федор Касаткин-Ростовский

Касаткин-Ростовский (Косаткин-Ростовский) Федор Николаевич (1875–1940), князь – поэт, драматург. Учился в Пажеском корпусе, по окончании которого в 1895 году поступил в лейб-гвардии Семеновский полк в чине подпоручика. Потомственный и профессиональный военный, не скрывавший правых взглядов, Касаткин-Ростовский с трудом инкорпорировался в петербургскую литературную среду; ср. характерный эпизод: «Теперь, кое-что припомнив, я понимаю, почему в прошлую пятницу Сологуб был так недоволен и ушел от меня примерно через полчаса. Причина: Касаткин-Ростовский. Еще в день похорон Лохвицкой он сказал мне в „Капернауме“, что общаться с Касаткиным-Ростовским – это позор и что всякий раз повстречавшись с ним в каком-либо месте, он будет вынужден уйти» (Фидлер. С. 418; ср. инскрипт Касаткина-Ростовского на книге «Стихотворения» 1900 года: «Глубокоуважаемому Федору Кузьмичу Сологубу-Тетерникову в воспоминание „Пятницы“ Случевского, где так ценят и любят неподражаемого „Дьявола“. На добрую память от скромного начинающего автора. 14 декабря 1902 г.» – Шаталина Н. Н. Библиотека Ф. Сологуба (Материалы к описанию) // Неизданный Федор Сологуб. М., 1997. С. 443). Главным исключением было сообщество «Пятниц Случевского», с вопросами назначения и посещения которых связана практически вся сохранившаяся в писательских архивах переписка князя (см. его письма к Ф. Фидлеру (РГАЛИ. Ф. 518. Оп. 1. Ед. хр. 105) и И. Гриневской (РГАЛИ. Ф. 125. Оп. 2. Ед. хр. 2)). Выйдя со службы (о причинах чего биограф выражается уклончиво: «По семейным обстоятельствам князь Касаткин-Ростовский вышел в отставку, увлекался театром, писал инсценировки романов Достоевского, ушел в поэзию и литературу». – Краснов П. Поэт кн. Ф. Н. Касаткин-Ростовский (Памяти почившего друга) // Парижский вестник. 1942. № 16. 27 сентября. С. 2), он делит время между деревенским уединением и путешествиями, маршрут и детали которых попадают в стихи: «Сквозь окон красный занавес луч солнца золотой / Среди дерев мелькающих сверкает над землей. / Озарены им радостно поля, деревни, лес; / Меж них несется бешено недремлющий экспресс»; «Покорный таинственной силе / Наш поезд несется вперед. / Сегодня я видел Карпаты / И солнца багровый восход» (Косаткин-Ростовский Федор, кн. Огни в пути: Стихотворения, 1910–1911. СПб., 1911. С. 10, 11; среди топонимов этого цикла – Варшава, Вена, Ницца).

С началом Мировой войны вернулся в Семеновский полк, принимал участие в боевых действиях, был ранен и контужен и в 1917 году в чине полковника уволен от службы (см.: Блинкина О. Е. Касаткин-Ростовский Федор Николаевич // РП. Т. 2. С. 503); отправившись в Крым на отдых и лечение, благосклонно отнесся к ювенилиям И. Сельвинского, заслужив его благодарную память: «В Евпаторию приехал командир Преображенского <sic> полка князь Касаткин-Ростовский. Он был поэтом и печатался в тонких журналах. Имя его не гремело, но его знали, в том числе и я. Собрав свои стишата, я понес их ему. Князь оказался чрезвычайно милым человеком. Он посвятил мне немало времени, подчеркивая недостатки моих стихов и снова поправляя исправленное. От него, кстати сказать, я узнал о существовании Блока. Короче говоря, к осени того же года я был уже другим человеком» (Молдавский Д. М. Из писем И. Л. Сельвинского // РЛ. 1969. № 4. С. 174). После событий 1917 года вынужден был бежать из Петербурга в Воронеж, где узнал о гибели матери и сестры, расстрелянных большевиками. Был одним из организаторов Добровольческой армии (и автором ее гимна «Трехцветный флаг»: «Подобно витязям варягам / Чтоб воедино Русь собрать / Идет на бой с трехцветным флагом / Без страха смерти наша рать» (Еремеева А. Н. «Под рокот гражданских бурь…» (Художественная жизнь Юга России в 1917–1920 годах). СПб., 1998. С. 180); командовал Сводно-гвардейским полком. Находясь в Ростове-на-Дону, выпустил книгу стихов «Голгофа России», вызвавшую язвительный отзыв в большевистской печати:

«Эта книга – один из отголосков нашей белой эмиграции. Рецензенту легко было бы привести из „Голгофы России“ несколько отрывков и обрушиться на автора за его беспросветно золотопогонную идеологию. Но это значило бы ломиться в открытую дверь. Предоставим князю быть каким ему угодно гражданином и только посмотрим, каков он поэт… Оговариваюсь: я не мыслю поэта, не приемлющего революции, – но хорошего стихотворца мыслю. Убежден, что можно написать книгу самых контрреволюционных стихов – и при этом так, что это будет не Бог весть какая окрыленная поэзия, а все-таки будут хорошие, изящные, со вкусом и мастерством сделанные стихи. И Касаткину-Ростовскому не было никакой внешней помехи написать такую книгу. Но внутренняя была: он вообще плохой стихотворец. <…> Ну ненавидишь Россию новую, ну – дорога тебе старая: так найди же в себе настоящие слова любви, горя, ненависти. А вместо этого – не угодно ли: 50 с лишним страниц старушечьих огорчений, восклицательных знаков, от которых не оживляются эти дряблые строчки, 50 страниц рифмованной прозы, немощного воображения и тепловатого деревянного масла» (В. Х<одасевич?> [Рец. на: ] Кн. Федор Касаткин-Ростовский. Голгофа России. Стихи. Ростов-на-Дону, 1919 // Книга и революция. 1921. № 7. С. 59–60). С 1919 года – в эмиграции; сперва – в Сербии, где работал учителем; после 1923 года в Париже, где, вместе с женой, актрисой Д. Н. Кировой, организовал русский театр (см.: Кошкарян В. «…И жизнь, и слезы, и любовь» // НЖ. 2008. № 253. С. 33–37). Последние годы жизни провел в маленькой деревне Сен-При недалеко от Парижа, где его жена работала кухаркой в монастырском приюте.

Борис Каховский

При первом появлении на страницах журнала «Дневник писателя» будущего постоянного вкладчика поэтического отдела был приложен его портрет – в качестве иллюстрации к циклу из двух стихотворений («Облака» («Облака-корабли…»); «Час за часом, дни за днями…». – 1908. № 11. С. 45–46). Отчетливо видные на фотоснимке ордена Св. Георгия (довольно редкий для этого года), Св. Анны 2-й степени с мечами и Св. Станислава делают практически несомненной идентификацию поэта с офицером Борисом Всеволодовичем Каховским (1871–1914).

Сын генерал-лейтенанта В. П. Каховского (см., кстати, публикацию меморий одного из основателей династии: Записки ген. Каховского о походе во Францию в 1814 г. Сообщ. Б. В. Каховский // Русская старина. 1914. № 2. С. 672–685); учился в Николаевском кадетском корпусе и Пажеском корпусе. Вступил в службу в 1890 году; в 1892‐м – гвардии подпоручик; с 1896-го – гвардии поручик; с 1900-го – гвардии штабс-капитан; с 1904-го – гвардии капитан. Был штаб-офицером для особых поручений при московском генерал-губернаторе. С 1913 года – полковник, командир 144-го пехотного Каширского полка (послужной список пересказан по: Список полковникам по старшинству. Составлен по 1-е Марта 1914 г. СПб., 1914. С. 335; сведения о награждении см. также: Алфавитный список кавалеров ордена Св. Георгия 4-й степени, награжденных за отличия во время похода в Китай 1900–1901 гг. и в период руcско-японской войны 1904–1905 гг. // Военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия / Ответственный составитель В. М. Шаманов. М., 2004. C. 362; Исмаилов Э. Э. Золотое оружие с надписью «За храбрость». Списки кавалеров. 1788–1913. М., 2007. С. 378).

Литературную деятельность, вероятно, начал в 1890‐х годах, но единственный ее разысканный след – рукописный комплекс стихотворений, отложившийся в архиве К. К. Владимирова (РНБ. Ф. 150. Ед. хр. 562; в него входят тексты: «На улице меж пыльными камнями…», «Летнее солнце играет лучами…», «Осень, листья шуршат…», «Осенью нежданный…», «В саду опустевшем…», «Мчимся, все бело…»; дата: 24 октября 1894 года).

В 1906 году издал книгу стихов «Дома и в Манчжурии. Стихотворения Бориса Каховского» (М.). Вопреки интуитивным ожиданиям (экземпляры книги снабжены издательской маркой «Голос Русского» и штампом «Московский патриотический книжный склад»), составившие сборник стихи носят по преимуществу сугубо штатский характер; среди них размышления о семантическом ореоле метра («Лишь пятистопный ямб любя в сонетах, / Не признают иного знатоки» etc); очерк славянской мифологии («Бегут ручьи вдоль горного провала. / В венке подснежников румяный Лель / Идет к реке под тихий звон кимвала, / Где для весны готовится купель»), травелоги («Ночь темнеет. В небе чище / Звезды блещут. Степь уснула. / Я на древнем становище, / На былых следах аула» – и лишь в последних текстах книги очевидна профессия автора: «В бою я видел смерть. Раскинув мощно крылья, / Она неслась, как тень широкого плаща… / То к звездной высоте взмывала без усилья, / То опускалась вниз, крылами трепеща».

В 1908–1909 годах много печатается в журнале «Дневник писателя»; другие публикации в периодике не разысканы.

В августе 1914 года возглавляемый им полк был назначен прикрывать отступление русской армии, попал в окружение и был почти полностью уничтожен; в этом бою Каховский погиб.

Софья Киндякова

Киндякова (Киндякова-Рынкевич) Софья Ефимовна – поэт. Годы жизни неизвестны; представляется весьма вероятной идентификация ее с дочерью генерала Ефима Ефимовича Рынкевича, героя Русско-турецкой войны (см. упоминание о дочери в его краткой биографии: Волков С. В. Генералитет Российской империи. Т. 2. Л – Я. М., 2009. С. 438), приготовившей к печати и увенчавшей предисловием записки своего отца (Рынкевич София. Предисловие [к: Рынкевич Е. Записки о Болгарском ополчении] // Военный сборник. 1902. № 4. С. 55–56). Она окончила петербургские Раевские курсы в 1911 году, летом 1912 года слушала лекции во Фрайбургском университете (Отчет о состоянии С.-Петербургских Высших женских курсов за 1911–1912 уч. г. // С.-Петербургские Высшие женские курсы за 1911–1912 г. СПб., 1913. С. 132–133); училась (а позже, возможно, и преподавала – значится в списке лекторов по теме «государственное право»: http://www.library.spbu.ru/bbk/history/preplist.php) на Бестужевских курсах (Протокол заседания Юридического Факультета 24 февраля 1912 года // С.-Петербургские Высшие женские курсы за 1911–1912 г. СПб., 1913. С. 216); специализируясь на редком для женского образования 1910‐х годов юридическом поприще, держала экзамен на звание магистра в Петербургском университете (см.: Хроника // Женский вестник. 1916. № 5–6. С. 96; характеристику ее как «бестужевки» см.: Высшие женские (Бестужевские) курсы. Библиографический указатель. М., 1966. С. 36); печаталась в специализированных журналах (Рынкевич С. О природе собственности // Новые идеи в правоведении. Сб. 4. Философия права и нравственности. Вып. II. Пг., 1915. С. 115–137), преподавала гражданское право и судопроизводство на юридическом факультете Петроградского университета (Наука в России. Справочный ежегодник. Вып. 1. Данные к 1 янв. 1918 г. Пг., 1920. С. 18). Вероятно, она имела отношение к Обществу женщин-юристов, основанному в 1912 году, – по крайней мере, это следует из ее большой обзорной статьи об истории женских организаций в России (Киндякова С. Русская женщина в эмиграции // Молва. 1933. № 87. 14 апреля. С. 2).

На рубеже 10–20‐х годов входила в католическую общину Петрограда; ср. в воспоминаниях Ю. Н. Данзас об о. Леониде (Федорове): «Ввела его в Дом ученых Софья Ефимовна Рынкевич, юрист, приват-доцент университета, русская католичка» (цит. по: Бурман В. фон, диакон. Духовный путь Ю. Н. Данзас. От рационализма к вселенской церкви // Символ. 1997. № 37. С. 32). С начала 20‐х годов – в эмиграции в Польше (возможно – через Болгарию; ср. в реестре эмигрантов «Ренкевич <так> Софья Ефимовна, художница»: «Русский мир»; проект Централна Библиотека на Българската Академия на Науките (http://rusmir.cl.bas.bg/)). Заметная участница варшавского «Литературного содружества», сведения о выступлениях которой иногда проникали и в периодику эмигрантских столиц:

«24 февраля и 3 марта этого года в Варшаве состоялись два интересных выступления варшавского Литературного Содружества, посвященные освещению положения и задач театра и литературы за рубежом. <…> С. Е. Киндякова говорила о задачах Содружества. Содружество существует в Варшаве с 1929 года. Формально это – варшавская литературная секция Союза русских писателей и журналистов в Польше, по существу же Содружество объединяют не профессиональные задачи. Главная его цель – создание и поддержание литературной элиты. Принцип Содружества – свобода творчества, внимательное отношение к передовым литературным течениям. Вокруг Содружества объединены все культурные силы варшавской русской колонии. Других литературных кружков в Варшаве нет. Почетным председателем Содружества состоит Д. В. Философов» (Н. С. Литературные содружества // Числа. 1934. № 10. С. 243).

Участница необильной местной русскоязычной периодики; автор «чисто женских стихов, содержание которых трудноуловимо» (Алексеев П. «Смотр» варшавским русским поэтам // Русский голос. 1931. 13 декабря); Киндякова-Рынкевич выпустила единственную книгу стихов «Меандр», отпечатанную в Варшаве на ротаторе в 1932 году. Несмотря на отдельные сочувственные отзывы («У С. Киндяковой влечение к античному, к Элладе. Было бы трудно требовать от поэтессы своего видения античности, но тема использована не без искренности и, вероятно, любви». – Н. О<цуп> // Числа. Париж, 1933. № 7/8. С. 275), отношение критики было скорее неблагосклонным: «Не лишена формальных способностей и С. Киндякова. Но пользоваться ими она еще не умеет. Только немногие ее стихи (Мишка) как-то построены, а отдельные находки тонут в довольно вялом глубокомыслии: философствовать в стихах вообще рискованно, а философия Киндяковой скорее элементарна. Другой ее недостаток – стремление к своеобразной итало-греческой экзотике, о чем свидетельствует хотя бы заглавие ее книги – Meандр – и длинные итальянские цитаты в стихах о Венеции» (Мандельштам Ю. Русские поэты в Варшаве // Возрождение. 1932. № 2456. 22 февраля. С. 6). Последние разысканные ее публикации – несколько стихотворений в варшавском «Мече» 1935–1937 годов (см.: Меч. Варшава, 1934–1939). Роспись литературных материалов. Сост. О. А. Коростелев // Литературоведческий журнал. 2010. № 26. С. 257, 280, 294.

Семен Кирсанов

Первое путешествие за границу Семена Исааковича Кирсанова (наст. фам.: Кортчик; 1906–1972) относится к 1935 году. Поэт, охотно и регулярно отправляющий своих героев в продолжительные вояжи («Мы летэ через море, / пионэр де Франсер, / а умрэ Пуанкарэ, / а живэ дэ Сэсэсэр! // Прилетаем мы в Берлин – / „Пролетариер один! / Аллер лендер, вам – ура! – / всем ферайнихт ойх пора!“». – Кирсанов С. Опыты. М.; Л., 1927. С. 119), в шарже Тынянова был удостоен специальной похвалы силе своего воображения: «– Кирсанов, – сказал ему Владимир Владимирович, – сиди у себя на Варварке и описывай ее. У тебя получится Париж» (Каверин В. Вечерний день. М., 1982. С. 455). Провозгласив в стихотворении 1934 года осторожный интерес к иноземным впечатлениям («Я не очень-то рвусь / в заграничный вояж / и не очень охоч / на разъезд. / Велика и обильна / страна моя, / и порядок в ней / должный есть. / Но посмотришь на глобус – / для школьников шар, / стран штриховка / и моря окраска, – / сразу тысячью рейсов / махнет по ушам / кругосветная качка / и тряска. / И чего прибедняться! / Хочу увидать / то, / чего мое зренье / не видело: / где коралловым рифом / пухнет вода, / Никарагуа, / Монтевидео… / Я мечтал, / не скрываю, право мое – / Жадным ухом / прислушаться к говору, / стобульварный Париж, / стоэтажный Нью-Йорк, / все вобрать это / полностью / в голову!»), Кирсанов был год спустя командирован вместе с Безыменским, Луговским и Сельвинским – в Прагу и Париж через Берлин и Варшаву (см.: Кирсанов С. Стихотворения и поэмы. СПб., 2006. С. 22). Общий итог поездки уместился в абзац автобиографии:

«С группой советских поэтов я ездил по Европе. В Париже меня подарили своей дружбой Арагон и Эльза Триоле, я читал парижанам „Поэму о роботе“ и „Аладина у сокровищницы“. Выступал в Праге, бродил с Владиславом Броневским и Юлианом Тувимом по ночной, пустынной Варшаве» (Кирсанов С. Кратко о себе // Советские писатели. Автобиографии. Т. 1. М., 1959. С. 570; ср., кстати, доброжелательный отзыв одного из возможных свидетелей его вояжа: «Кирсанову сейчас лет двадцать пять, он еще резвится, как жеребенок на лугу… Но из него может вырасти настоящий, большой поэт». – Адамович Г. В. «Золушка» // Последние новости. Париж, 1935. № 5166. 16 мая. С. 2).

Следующая поездка состоялась 20 лет спустя – Кирсанов выехал в Италию в составе делегации советских болельщиков на зимние Олимпийские игры в Кортине д’Ампеццо (26 января – 5 февраля 1956 г.) – первые, в которых принимала участие команда СССР. Вопреки недавней декларации («Никаких описаний, / никаких дневников! / Только плыть небесами / и не знать / никого»), в стихотворном цикле, написанном по результатам поездки, изложен сравнительно подробный железнодорожный маршрут – через Чоп – и, далее, после соревнований – в Рим и Венецию. Травелоги, напечатанные в майском номере «Октября» (и позже вошедшие в книгу «Этот мир» (М., 1958)), вызвали обильную реакцию советской прессы:

Новый цикл стихов С. Кирсанова «Альпы – Венеция» отмечен характерными чертами дарования поэта – демократической устремленностью и лиричностью. Цикл написан, на первый взгляд, традиционным стихом, если иметь в виду его метрический строй. Однако словарь, образность, интонация обнаруживают новаторскую основу творчества поэта. <…>

Итальянский цикл С. Кирсанова интересен как образец политической лирики. За последнее время у некоторых поэтов наметился отход от больших политических тем времени. Иные поэты забыли о высоких традициях нашей поэзии, которая умела говорить на гражданские темы подлинно лирично, горячо, страстно. Цикл С. Кирсанова – одна из попыток лирического разрешения большой гражданской темы – темы интернационального единства трудящихся, утверждения дорогих нам идеалов братства всех людей труда на земле.

Италия вдохновляла многих русских писателей. Щедрая яркость итальянской природы, богатое и древнее искусство этой страны, обаяние ее прекрасного своей прямотой и страстностью народа много раз описаны и воспеты. В итальянской теме было немало романтики и экзотики. Горький своими «Сказками об Италии», пожалуй, впервые обратил внимание на высокую нравственную красоту простых людей труда этой страны, сильных своей настойчивостью в покорении природы и братской солидарностью, своей способностью не терять жизнерадостность и бодрость духа при любых обстоятельствах жизни. От этих традиций идет и С. Кирсанов. Ведь ему всегда было присуще стремление раскрыть романтическую красоту жизни простого человека, увидеть в реальном необыкновенное, озарить эту жизнь мечтой.

Любовь к простым людям Италии – к их силе, трудолюбию, своеобразной грации – преобладает в новом цикле С. Кирсанова над впечатлениями от богатой красками и тонами южной природы, над торжественным величием древних памятников. Перед нами проходят люди, знающие нужду, безработицу, голод, но прекрасные удивительной красотой трудового человека, сложившейся и утвердившей себя в повседневном преодолении суровых испытаний. <…>

Кое-где проскальзывают у поэта и чересчур легкие, «туристские» интонации, отдающие благодушием, и это, пожалуй, более всего огорчает. Слышать их обидно: каждый ведь понимает, что в жизни все значительно суровей, и никакое мирное сосуществование не отнимет у нас права на горечь, боль, гнев.

(Левин Г. Сила братства // ЛГ. 1956. № 98. 18 августа. С. 3).

Одно обстоятельство до крайности изумляет во многих из этих стихов. Чтобы написать их, в сущности, не надо ездить в Италию. <…> Вообразим, что человек, никогда не бывавший в Венеции, захочет, однако, написать стихи о ней (что в принципе возможно и естественно). Каков будет здесь путь наименьшего сопротивления? Конечно, рифмованное перечисление самых общеизвестных достопримечательностей. Удивляет, что именно по этому пути направился во многих из данных стихов С. Кирсанов – поэт не только даровитый и опытный, но еще и обогащенный личными, живыми впечатлениями. Вот стихотворение «Палаццо дожей»: Мост Вздохов… Перстень, кидаемый дожем в море… «Грозная любовь с кинжалом возле сердца…» Веронезе… Сказки Гофмана и т. д. Что это такое? Конечно, самые прописные приметы, тысячекратно уже помянутые в стихах и прозе о Венеции. Дальше этого элементарного набора не идет, к сожалению, поэт, ничем из живого видения очевидца не обогативший стихотворение «Палаццо дожей».

Вообразим человека, который не бывал в Италии, но прочитал в биографии Мицкевича, что тот в бытность в Венеции любил посещать кофейню «Флориан», – человек захотел написать стихи: Мицкевич в Венеции. Какие черты найдет такой автор, богатый лишь самыми прописными сведениями? А как раз те, что находим в стихотворении С. Кирсанова «Флориан».

(Назаренко В. Язык искусства. Л., 1961. С. 129).

<…> Кирсанов в середине ХX века, в годы, полные драматизма для итальянского народа, прошедшего через фашизм и военную катастрофу, в годы, бесконечно более значительные, чем начало века, дает нам прилично равнодушные строки об альпийском снеге, палаццо дожей и гондолах Венеции, как сведения из туристического справочника, чуть приправленные поэтическим соусом

(Чарный М. Время и его герои. М., 1973. С. 18).

Именно эти свойства его творческой манеры импонировали критикам по другую сторону океана: «Зато в тех случаях, когда над Кирсановым не висел дамоклов меч социального заказа, он бывал и колоритен, и интересен. Вот, например, стоит ему зайти в Палаццо Дожей, как он сразу же понимает, что»… – следует цитата (Филиппов Б. Заметки о советской литературе. Умер Семен Кирсанов // РМ‐2. 1973. № 2931. 25 января. С. 4).

В последующие годы география путешествий Кирсанова существенно расширилась: в 1959 году он побывал на поэтическом биеннале в Бельгии, в 1960‐х был во Франции (где встречался с Г. Адамовичем; ср. отзывы последнего: «Советские поэты. Я их видел в частном доме. Долго разговаривал с Твардовским, умным, но каким-то плоским. Очаровал меня Кирсанов, да и стихи его, из всех приезжавших, самые лучшие». – Письмо к И. Чиннову 16 декабря 1965 года // Письма запрещенных людей. С. 132; «Кстати, я разговаривал с советскими поэтами – Твардовский, Сурков, очаровательно-милый Кирсанов, – но Вашему Вознесенскому только пожал руку». – Письмо 1 декабря того же года к Ю. Иваску. – Богомолов Н. А. Литература метрополии и диаспоры в воззрениях Г. В. Адамовича 1950‐х годов // Филологические науки. 2003. № 1. С. 78), Польше, Чехословакии, Венгрии и Чили.

Александр Китаев

Китаев Александр Виссарионович (1888–1953) – поэт, художник, музыкант. Родился в селе Старые Карамалы Самарской губернии; согласно данным его первого биографа – в семье русского крестьянина (Иванов-Ехвет А. И. По следам находок. Чебоксары, 1977. С. 95); о родственниках в немногочисленных биографических документах сам он упомянет лишь единожды: «Семи лет окончил сельскую школу, а на восьмом году принимал вместе с отцом участие в раскопках Разбойничьего Городка» (Автобиография 1924 г. // РГАЛИ. Ф. 2591. Оп. 1. Ед. хр. 182. Л. 1; топоним слишком распространен, чтобы удалось его идентифицировать).

Продолжал образование в чувашской учительской школе (принимавшей, вопреки титулатуре, в небольшом количестве и русских учеников); в 1906–1911 годах занимался в казанской художественной школе; ср. в мемуарах однокашника: «Были среди нас и поэты, например, Александр Виссарионович Китаев. Узнав, что библиотека при городской думе выписывает в читальный зал новые художественные журналы „Мир искусства“, „Аполлон“, мы стали посещать ее» (Николай Иванович Фешин. Документы. Письма. Воспоминания о художнике. Л., 1975. С. 77; восп. Н. К. Сверчкова). Участвовал в литературно-художественных казанских проектах – печатался в альманахе «Уклон» (Казань, 1909; три стихотворения); журнале «Волжские дали»; нарисовал обложку для книги А. Мантеля, который принимал в нем дружеское участие (см.: Шехурина Л. Д. А. Мантель. СПб., 2014. С. 46).

С 1911 года Китаев преподавал рисование в женской гимназии Чебоксар. О выразительных особенностях его педагогической практики вспоминал современник, познакомившийся с ним несколько лет спустя:

«Была в его биографии, в биографии скромного сельского учителя, какая-то „история“, в результате которой Китаев „пострадал“ и, по его словам, подвергся „преследованиям“ со стороны реакционной части учительства и работников наробраза. Насколько можно было судить об этой истории по отрывочным рассказам самого Китаева, дело сводилось не к таким уж невинным пустякам. В сельской школе, которой Китаев заведывал, он ввел, в порядке чуть ли не обязательного обучения, так называемый „алекитизм“ (производное от „Александр Китаев“) – своеобразный сокращенный язык, благодаря которому, по замыслу изобретателя, достигалась громадная экономия времени, бумаги и всего прочего. Сам Китаев весьма бегло изъяснялся на этом языке и даже писал на нем стихи. Не знаю, пользовался ли этот язык особенным успехом у учеников, но, когда это нововведение стало известным органам народного образования, Китаева привлекли, кажется, к уголовной ответственности. Впрочем, в конце концов, дело окончилось для Китаева, по-видимому, сравнительно благополучно, и он поплатился только своим местом учителя» (Бурштын Б. Четыре года // Наступление. Смоленск, 1935. № 7. С. 74).

Еще до конфликта с министерским начальством Китаев сделал попытку напечататься в столичной прессе:

«Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!

Я посылаю Вам несколько моих стихотворений. Быть может, это дерзость с моей стороны – надеяться, что Вы внимательно прочтете их и выскажете мне о них Ваше мнение. Но я очень хотел бы услышать от Вас добрые слова.

На днях в редакцию „Русской Мысли“ я послал стихотворение „Любовники“. Я не послал его непосредственно Вам по некоторой простой причине, о которой я здесь умолчу. Теперь я очень прошу Вас просмотреть „Любовников“: я не хотел бы выступить в печати без Вашего согласия.

С глубоким уважением к Вам

Александр Китаев» (письмо В. Я. Брюсову от 31 мая 1912 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 89. Ед. хр. 40. Л. 1).

Адресат не ответил на это письмо, что не остановило автора от внесения в следующих письмах некоторой правки в уже отправленные стихотворения и досылки новых. Годом позже подборка из 12 стихотворений была отправлена в редакцию «Русского богатства» (см.: «Смелые люди считают меня талантливым человеком»: материалы к биографии А. В. Китаева (составил Василий Молодяков) // Китаев А. В. Золотое коромысло: Неизданные стихотворения из собрания Василия Молодякова. Рудня, 2015. С. 11), но с тем же неутешительным результатом. В один из последующих годов стихи Китаева были отвергнуты «Гипербореем» (Тименчик Р. Ангелы. Люди. Вещи. В ореоле стихов и друзей. М.; Иерусалим, 2016. С. 150).

В 1913–1915 годах работал учителем графических искусств в коммерческом училище на ст. Бологое; в 1915–1916 годах – в Новгородской учительской семинарии. В дальнейшей его биографии видны ощутимые провалы (ср. реплику современника: «[П]рошлое Китаева было очень темно <…>». – Бурштын Б. Четыре года // Наступление. Смоленск, 1935. № 7. С. 74); в конспекте автобиографической книги «Путь искусства долог, жизнь коротка» есть глава «Нога верблюда», где должно было содержаться описание недатированных авангардных эскапад:

«Мое бегство в Оренбургский край – к киргизам и башкирам.

Урал – шерстомойка.

Приезд художницы из Парижа (Шато-ле-Роз).

Рассказ об «Ослином хвосте».

Организ<ация> худож<ественного> общества Но-ве (Нога верблюда).

Показ картин. – Финансовые тузы взбудоражены: купец Коломкин, тот самый, который пьет коньяк из туфли именинницы, покупает за 200 рубл<ей> картину, написанную ногой верблюда.

Секрет раскрывается. Скандал. Мы уезжаем в Илецк – в соляные шахты. Переводим работу на серьезный лад, работая уже <не> ногой верблюда, а своей собственной рукой. Киргизы. Башкиры. Татары. Верблюды. Степь» (собрание А. Соболева. Несмотря на очевидную фантазийность отдельных деталей, близкое знакомство его со степным бытом почти несомненно. Ср., кстати, в автобиографии: «Работал среди киргиз и башкир. <…> Испробовал многие профессии от штопальщика мешков до эмиссара искусств». – РГАЛИ. Ф. 2591. Оп. 1. Ед. хр. 182. Л. 1; его вдова в интервью биографу относит поездки в Оренбургскую губернию и работу на шерстомойке к летним месяцам периода обучения в Казани; см.: Иванов-Ехвет А. И. По следам находок. Чебоксары, 1977. С. 97; вдохновиться примером «Ослиного хвоста» он не мог ранее 1911–1912 годов). Судя по пометам под стихами, в 1916 году был призван в армию, где служил чертежником оружейного завода в Екатеринославе (Китаев А. В. Золотое коромысло. С. 12); после демобилизации вернулся в Новгород:

«В 1917 открываю в Новгороде литер<атурно->худож<ественную> шк<олу> (Вольн<ая> Шк<ола> поэзии и рисов<ания>) и состою ее руководителем и первым директором.

В 1918 г. организую из молодежи теа<тральное> общ<ество> и открыв<аю> в Новгор<одском> Кремле в б<ывшем> духовном училище театр „Красный Парус“ (пьеса Искусство и профессия). Удачно конкурируем с Городским театром.

Артисты Гортеатра по ночам срывают наши афиши.

Мы растем. Получаем одобрение Отд<ела> Нар<одного> образования.

Затем наш театр переходит в распоряжение Красной Армии.

В начале 1919 г. меня назначают в Литовско-Белорусскую Республику Уполномоченным Отд<ела> изобраз<ительных> искусств. Организую Бобр<уйский> Отд<ел> Изобр<азительных> Иск<усств> <…>

В конце 1919 г. – строю электрическую станцию в Григорковской коммуне. В 1920 г. состою эмиссаром искусств Западн<ой> Области, где произвожу обслед<ование> 29-ти имений, в кот<орых> <находятся?> пам<ятники> иск<усств>» (Конспект автобиографической книги // Собрание А. Соболева). Последнее сообщение может быть скорректировано: по крайней мере часть обследований производилась летом 1921 года; в них Китаева сопровождала его будущая жена, сотрудница смоленской картинной галереи З. Н. Мартынова; некоторое количество отчетов, написанных отчасти в юмористическом ключе, сохранилось:

«Наши неоднократные попытки попасть в музей в указанные часы не увенчались успехом. С большим трудом черным ходом мы проникли внутрь здания и долго бродили по коридорам музея. Картины и статуэтки, помещенные в коридоре, если бы мы того захотели, могли быть вынесены нами на улицу, сложены на воз и увезены: никто не преградил бы нам дорогу. Мы решили во что бы то ни стало разыскать хранителя музея и, наконец, нашли туговатую на ухо, лет 70‐ти, старуху. После долгих объяснений со старухой в форме криков и жестов мы поняли, что она – официальное лицо, сторожиха музея» (Достояние республики // Смоленский край. 1993. № 1. С. 65).

В начале 1920‐х годов Китаев становится заметной фигурой в художественной жизни Смоленска:

«Китаев был не молод. За его плечами насчитывалось около 35 лет довольно беспокойной, по-видимому, жизни. Он сильно сутулился, держал голову несколько набок, смотрел исподлобья, избегая встречаться своими зеленовато-серыми бегающими глазами с вашим взглядом, и говорил сиплым, придушенным шепотом.

Китаев был „шарлатан“ и „авантюрист“ по натуре, и это шарлатанство сказывалось во всем, начиная с „алекитизма“ и кончая его деятельностью в „Арене“. <…>

Характерна была и история с его пьесой „Синие крокодилы“, которую автор разрекламировал гораздо более талантливо, чем написал. Эта халтурная пьеса, посвященная, кажется, консерватизму в учительской среде, была продиктована, по-видимому, личными счетами и поставлена каким-то халтурным драмкружком. Если она и имела некоторый успех, то успех, несомненно, скандального порядка. Но шума было создано вокруг этих „Синих крокодилов“ предприимчивым автором чрезвычайно много» (Бурштын Б. Четыре года // Наступление. Смоленск, 1935. № 7. С. 73; см. также: Крусанов. Т. 2. Кн. 2. М., 2003. С. 126–127).

В 1921 году в Смоленске была издана (в собственном оформлении автора) его первая книга стихов «Оранжевый колорит»: по воспоминаниям современников, Китаев распространял ее при помощи малолетних торговцев папиросами. Книга была неодобрительно оценена Н. Петровской: «Александр Китаев – человек мужественный. Он пишет: „Оранжевый колорит – моя первая книга. В случае удачи за ней последуют другие, в случае неудачи – тоже“.

Но хотя и уверяет, что „в душе младенческо-лазурной горит божественный огонь“, этому не верится. Пишет он смехотворные вирши под старого Бальмонта:

Хочу соломы сухой и звонкой

В просторном поле, в большом возу,

На вышке воза с простой (?!) девчонкой

Хочу я встретить вдвоем грозу.

Это не „огонь божественный“, а копоть с чужих свечей» (Петровская Н. Разбитое зеркало / Сост. М. В. Михайловой. Вступ. ст. М. В. Михайловой и О. Велавичюте. Коммент. М. В. Михайловой и О. Велавичюте, при участии Е. А. Глуховской. М., 2014. С. 622). На обложке «Оранжевого колорита» анонсировались готовые к печати сборники: «Город», «Льняная лилия», «Мрамор и душа», «Сердце женщины» и «Сеть» – ни один из них напечатан не был.

Около 1922 года Китаев переехал в Петроград, где учился во Вхутеине (Художники народов СССР. Биобиблиографический словарь. Т. 4. Кн. 2. СПб., 1995. С. 509); здесь же в 1924 году вышла его вторая книга стихов – «Башки башкир» (1924). Среди его немногочисленных литературных знакомств – В. Шишков, портрет которого он исполнил в 1925 году (ср. протяжные сетования оригинала: «<…> с меня пишет художник Китаев большой портрет маслом (постным, конечно) и тиранит меня вот уж который день – да лучше б я, несчастный, еще полтора паратифа перенес, легче ба! <sic> Часа по три каждый день сидишь, как в каталепсии, даже дышишь не вплотную, а ежели муха сядет на нос, так и сидит весь сеанс. Вот какое издевательство. А портрет хорош, в старинной манере, весь темный, и я вышел там самым старинным, 82 лет от роду» (письмо М. В. Аверьянову от 29 августа 1925 года // РЛ. 1967. № 4. С. 206–207 (публ. Н. Т. Панченко); о судьбе портрета см.: Платонова В. Новое в музее // Рабочий путь. Смоленск, 1978. № 173. 28 июля. С. 4) и М. А. Волошин, у которого он гостил в Коктебеле в 1928 году (см.: Купченко. 1917–1932. С. 398).

С конца 1920‐х годов жил в Ульяновске (ср. минималистскую биографическую справку в списке местных художников: Наш город. Справочная книга об Ульяновске / Под ред. В. Алексеева и Д. Дементьева. Ульяновск, 1927. С. 132); некоторое время провел в Миргороде; около 1932 года перебрался в Подмосковье. В конце лета 1932 года Китаев отправил подробное ходатайство В. Н. Перельману, будущему члену президиума Союза советских художников:

Несколько месяцев тому назад я просил Вас поддержать мое ходатайство о предоставлении мне временной жилплощади в одном из домов, находящихся в распоряжении Стройкома Городка Художника. Вы внимательно отнеслись к моей просьбе, любезно поддержали мое ходатайство и передали его в Стройком. Таким образом вопрос как будто исчерпан. Тем не менее, в силу создавшихся обстоятельств, я считаю совершенно необходимым обратиться к Вам вторично с той же просьбой и внести полную ясность в дело, которое может или осчастливить или погубить меня.

Прежде всего я должен сказать, что по «объективным причинам» (клянусь, такие существуют в действительности!) я не сумел внести на текущий счет Стройкома ничего, кроме вступительного взноса. Этот «тяжелый случай» может сыграть роковую роль при распределении временной жилплощади. Поэтому прошу Вас пустить в ход Ваши дипломатические таланты, чтобы защитить меня на сем скользком месте. (Почему я не делал последующих взносов в Стройком? Потому что работать в Москве и жить в Раменском – каторжное дело; потому что положение «Раменское – Москва», «Москва – Раменское» поглощало все мое время, весь мой труд, весь мой заработок.)

Осенью истекает срок договора на мою раменскую квартиру, хозяин продает дом и не подписывает нового соглашения ни на каких условиях. Другую квартиру или комнату найти невозможно. Таким образом к нынешней зиме я с семьей остаюсь без крова.

Однако даже при более счастливых жилищных условиях нельзя долее оставаться в Раменском. Уже сейчас, в августе, моя жена и дети (8-ми и 7-ми лет) живут впроголодь (от слабости и истощения случались обмороки). Отсутствует нормальная выдача ничтожного пайка. Невозможно покупать продукты на колхозном рынке, ибо цены на 30–40 % выше московских. Зимой в Раменском для моей семьи неминуемо должен наступить голод, холод и смерть.

(РГАЛИ. Ф. 2650. Оп. 1. Ед. хр. 75. Л. 1–2). Прошение было удовлетворено, и остаток жизни Китаев провел в Городке художников на Верхней Масловке в Москве. Его немногочисленные литературные опыты этого времени (среди которых известны пьесы «Счастливая облигация», «Золото, жемчуг и бриллианты» и «Живая статуя») прошли незамеченными.

Дмитрий Кобяков

Кобяков Дмитрий Юрьевич (1898–1977) – поэт. Родился в Москве; год рождения в разных истониках варьируется от 1894‐го до 1902-го; останавливаемся на указанном в анкетно-регистрационной карточке Объединения российских земских и городских деятелей в Чехословацкой Республике: ГАРФ. Ф. 5764. Оп. 3. Ед. хр. 2584. Л. 1; он же – в личном деле Кобякова, заведенном в Русском юридическом факультете в Праге: ГАРФ. Ф. 5765. Оп. 2. Ед. хр. 420. Л. 4. По некоторым сведениям, «входил в литературный кружок вместе с К. Большаковым, С. Спасским» (примеч. А. д’Амелиа к «Мерлогу» Ремизова. – Минувшее. Т. 3. С. 240) – по крайней мере полвека спустя с огорчением воспринял известие о судьбе последнего: «Нашел в букинист<ическом> отделе нашего книжн<ого> магазина книгу Сережи Спасского. Печально! Вот почему потерял его из виду: „Был несправедливо осужден на несколько лет“… а потом… умер. Жалко!» (Творчество на фоне нужды. Из фонда Дмитрия Юрьевича Кобякова // Судьбы. Воспоминания, дневники, письма, стихи, путевые заметки, протоколы допросов. Барнаул, 1996. С. 47). В 1916 году «будучи гимназистом, записался в санитарный отряд Земско-Городского Союза и был отправлен на Кавказский фронт» (Автобиография // РНБ. Ф. 1278. Оп. 2. Ед. хр. 28. Л. 1); тогда же дебютировал во фронтовом журнале «Игла», неизвестном современной библиографии. В 1917 году жил в Тифлисе, принимал участие в литературно-художественном обществе «Артистериум», возглавляемом С. Городецким. В 1918 году оказался в занятой большевиками Одессе, где недолго подвизался в качестве сотрудника Наркомпроса; события следующих лет были отреферированы в поздней автобиографии: «Это была совершенно сказочная эпопея. На город наступали петлюровцы, мы дрались с петлюровцами. В Одессу врывались банды Махно, дрались мы и с ними. Но вот город взяли белые, тут уж пришлось уходить. Очутился я в Екатеринославе, затем в Крыму. Там заболел „испанкой“ и оглох.

Крым был оставлен Красной Армией. Потом начались решительные бои и полный разгром Врангеля. Бежавшие белые забирали с собой всех раненых и больных жителей, увезли и меня в Югославию» (Там же). Совсем иначе одесские события описывались им в статье, отложившейся в архиве парижских «Последних новостей»:

Мы продвигались вдоль стены, опоясывающей водопровод. В одном месте, где стоял пулеметный пост, нам сказали, что в темноте чувствуется какое-то движение. Долго всматривались, вслушивались, но ничего не могли рассмотреть.

Нравилось мне это возбужденное, взвинченное настроение, когда всякий звук так остро бьет по нервам, когда расширяются зрачки, холодеет в груди в ожидании чего-то необычайного и ничего не страшно тогда.

И вот мы услышали вдали тихий свист и совсем близко ответ на него.

Соскочив со стены, согнувшись, гуськом побежали к воротам.

Поставив пулемет, встали наизготовку – в ожидании нападения.

Но время шло и ничего не было.

Разочарованные, мы решили, что все это нам только показалось и хотели продолжать дозор. В это время раздались выстрелы, крики, засвистели в темноте пули.

Большевики, пользуясь темнотой, перебрались через стену на противоположной стороне и напали на нас сзади. Нас было слишком мало и мы, отстреливаясь, укрываясь за деревьями, за бетонными фильтрами, отступили к школе. Там уже все были на ногах.

Большевиков оказалось много, слишком много. Окружив здание со всех сторон, они стреляли в окна и двери, стреляли с деревьев. Стены на наше счастье оказались каменными.

Выставив четыре пулемета в амбразуре главных широких дверей, мы садили по нападающим, а другие, стоя сзади нас, стреляли из винтовок.

Часа через два подоспели французы и большевики рассыпались.

(ГАРФ. Ф. 6845. Оп. 1. Ед. хр. 111. Л. 1–2).

В 1920–1924 годах сменил несколько городов и занятий: учился на медицинском факультете университета в Любляне (Российское зарубежье во Франции. Т. 1. С. 701; вопреки этому к анкете Земгора 1923 года прилагалась зачетная книжка философского факультета того же университета: ГАРФ. Ф. 5764. Оп. 3. Ед. хр. 2584. Л. 1), редактировал в Белграде журнал «Медуза» (см.: Джурич О. Поэзия русского Белграда // Родина. 2003. № 10. С. 104), политическое направление которого, подтвержденное, в частности, переводом «Двенадцати» Блока, вызвало неудовольствие властей: «Югославское правительство сочло поэму большевистской пропагандой и мне пришлось бежать из страны. Ночью из Марибора я пешком перешел границу Австрии и попал в Вену. Затем пешком добрался до границы Чехословакии и очутился в Праге» (РНБ. Ф. 1278. Оп. 2. Ед. хр. 28. Л. 1). Учился на русском юридическом факультете Пражского университета (личное дело: ГАРФ. Ф. 5765. Оп. 2. Ед. хр. 420; исключен за неуспешность 13 октября 1925 года). Переехал в Париж, где работал маляром, фотографом, электротехником (после окончания вечерних курсов Русского народного университета) – и издавал сатирический журнал «Ухват». Намечающееся снисхождение к большевикам, гипертрофированное самолюбие («Искусственность теперь не в моде, / А суеверье не по мне. / Мои стихи – где боль и гнев / Давно заброшены в комоде». – Кобяков Д. Чаша. Париж, 1936. С. 17), активное участие в масонских ложах «Гамаюн», «Юпитер», «Северные братья» (Серков А. И. История русского масонства ХX века. Т. 2. СПб., 2009. С. 149) и таинственные слухи («<…> за <…> самочинные выступления Кобяков и был исключен из Союза <молодых литераторов>». – Кнорринг И. Повесть из собственной жизни. М., 2009. С. 513) создали Кобякову двусмысленную репутацию, определившую его положение в эмигрантском социуме: «Я, конечно, верю Вашим честным отзывам об „Ухвате“, но „помоги моему неверию“. Ведь там Кобяков – заправила!» (Недатированное письмо Г. Адамовича к З. Гиппиус. – Письма Г. В. Адамовича к З. Н. Гиппиус: 1925–1931. Подготовка текста, вступительная статья и комментарии Н. А. Богомолова // Диаспора. Т. III. Новые материалы. Париж; СПб., 2002. С. 441). Регулярно встречался с советскими визитерами; в частности, напросившись в проводники к Маяковскому, сопровождал его по злачным местам Парижа: «Как Вергилий в аду, вел я русского Данте, не оборачиваясь и не произнося ни слова. На лице его остались одни бешеные глаза, глядевшие вокруг» (Кобяков Д. Встреча с Маяковским // Простор. 1962. № 6. С. 47).

Между 1925 и 1936 годами вышли четыре книги стихов Кобякова; все – под маркой принадлежавшего ему почти эфемерного издательства «Птицелов». Объявленное ученичество у Пастернака – адресата посвящения его третьей книги – вызвало критический отзыв Набокова (с которым Кобяков некогда пользовался одним и тем же псевдонимом), заканчивающийся, впрочем, доброжелательной кодой: «Несмотря, однако, на эту тягу к искалеченной рифме и к модной неуклюжести стиха, ничуть не лучшей, по своему существу, текучести-певучести бесчисленных маленьких Апухтинов <sic> прежних лет, – несмотря на манерную томность выражений и на пастернаковское влияние, Кобякову не удается вконец вытравить поэзию из своих стихов» (Руль. 1927. № 90. 11 мая. С. 4; подп.: Вл. Сирин); другой критик отмечал: «Что хуже и опаснее в молодом поэте – это отсутствие яркой индивидуальности в его стихах, за которыми мы не чувствуем человека» (Зноско-Боровский Е. Парижские поэты // Воля России. 1926. № 1. С. 154).

«Когда началась война с Францией и немцы заняли Париж – меня вместе со многими русскими немцы отправили на работы сначала во Франкфурт-на-Майне, а затем в Берлин.

Началась война с Советским Союзом. Я бежал из Берлина обратно в Париж. Там вступил в подпольную французскую Компартию. Во время оккупации работал сцепщиком вагонов на жел<езной> дор<оге>» (РНБ. Ф. 1278. Оп. 2. Ед. хр. 28. Л. 1); после войны редактировал просоветскую газету «Честный слон», пострадав из‐за ее направления: «<…> на бульваре Монпарнасс избили редактора Кобякова, кстати служившего два года фотографом при немецком ген<еральном> штабе» (письмо Н. Берберовой к М. Алданову 20 сентября 1945 года. – Из архива Софьи Юльевны Прегель. Публикация и вступительная заметка Ю. Гаухман // Евреи в культуре Русского зарубежья. Т. 4. Иерусалим, 1995. С. 289; последний факт верификации не поддается). После закрытия «Честного слона» последовательно возглавлял агитационный журнал «Новая земля» и газету «Советский патриот», пропагандировавшие репатриацию; вероятно, с учетом заслуг в этой области получил в 1946 году советский паспорт, которым благоразумно воспользовался более чем с десятилетней задержкой: «Но на родину я со своей женой и сыном попали не сразу: из‐за возобновившихся репрессий, на этот раз со стороны французского правительства, нам пришлось, бросив все вещи и книги, улететь в Восточный Берлин. Там сотрудничал в газете „За Родину“. Наконец, в 1958 году мы получили визы и приехали в Барнаул. Там нам дали квартиру, жена начала работать врачом в тубсанатории, меня взяли сначала мастером, а затем инженером по внедрению передовых методов работы в „Сибэлектромонтаж“. Писал в нашей многотиражке „Строитель“» (РНБ. Ф. 1278. Оп. 2. Ед. хр. 28. Л. 2). Последние годы жизни работал над воспоминаниями (напечатаны отдельные главы; рукопись утрачена), романом, исследованием «Психология цвета», популярными книгами по лингвистике; жил в нищете: «Человек, знакомый с Иваном Буниным, Мариной Цветаевой, Александром Куприным, со многими другими представителями русской эмиграции в Париже, видевший и Владимира Маяковского, знавший также много других людей, известных в разных областях культуры, теперь сам – как намоленная икона, как культурный слой, полулежал на раскладушке в кухне одноквартирной ячейки в Барнауле. Семь квадратных метров были ему и кабинетом, и опочивальней, и библиотекой, изрядно пощипанной „комсомольцами“, кои приносили вспомоществование старцу от городской власти» (Потапов А. Помню пляски половецкие // Барнаул, 2006. № 2. С. 17).

Борис Ковынев

Ковынев Борис Константинович (1903–1970) – поэт. Сын полтавского коммерсанта; учился в реальном училище Тифлиса, куда семья переехала в 1914 году. В начале 20‐х годов Ковынев принимал живое участие в большевистских организациях Кавказа (ср. в мемуарной миниатюре: «Никогда ни в стихах, ни в прозе он не хвастался тем, что в 1920 году был в Закавказье комсомольцем-подпольщиком, организатором, затем секретарем первого райкома ВЛКСМ в Тбилиси, а в 1921‐м – делегатом Кавказского и Всероссийского съездов комсомола. При власти меньшевиков сидел в тюрьме» (Железнов П. <Предисловие> // День поэзии. 1980. М., 1980. С. 102); тифлисский литературный дебют (1923) состоялся вне центрального ареала местной литературной жизни – в газете «Рабочая правда». В 1924 году поступил на литературный факультет Вхутемаса, запомнившись современникам и поэтическим дарованием («Среди рабфаковцев, живших в общежитии, интересной фигурой был Борис Ковынев – поэт с несомненной искоркой. Его вещи печатались в журнале „Недры“ <так> и в других журналах. Он часто выступал на студенческих вечерах». – Дорохов К. Г. Записки художника. М., 1974. С. 45) и житейским неустройством («У Бориса Ковынева была такая маленькая комнатка, что в ней мог разместиться только бездетный воробей. И тем не менее в ней собиралось много молодых поэтов. Думали ли мы тогда, что доживем до пятьдесят девятого года? Не думали. Мы себе казались тогда бесконечно молодыми». – Светлов М. Беседа. М., 1969. С. 261). Эксплуатация демонстративного бессребреничества (ср. в обращении к знаменитой статуе: «У меня в груди невольный гнев: / Ты попробуй без вина и няни / Написать, четыре дня не ев, / О любви Онегина к Татьяне». – Ковынев Б. На Тверском бульваре // Комсомолия. 1925. № 3. С. 29) обернулась к началу 30‐х годов политическим диссонансом, что быстро отразилось на статистике публикаций: после десяти книг, изданных за пятилетку 1925–1930 годов, наступает шестилетнее затишье, перешедшее после сборника 1936 года в почти четвертьвековое молчание (возможно, дополнительным отягчающим фактором было участие Ковынева в подвергшейся опале литературной группе; см.: Литературная неделя // Товарищ (Пенза). 1925. № 1. С. 12). Стремительность его схождения с литературной сцены породила слухи о самоубийстве, не полностью рассеявшиеся до Новейшего времени; см.: Наринский А. С. Время тяжких потрясений. СПб., 1993. С. 40–43 (здесь же – версия об остракизме, настигшем Ковынева после исполнения на литературном вечере грубоватого стихотворения о безработице). Вернулся в литературу в 1959 году, выпустив сборник «Искусство полета», обеспечивший членство в Союзе писателей («Борис Константинович Ковынев принадлежит к старшему поколению советских поэтов. Он начал печататься давно, еще в 20‐е годы», – констатировала цеховая многотиражка (Московский литератор. 1960. № 13. 31 марта. С. 3)) и сочувственные реплики рецензентов: «Голос у Ковынева негромкий. Но зато это голос, который никогда не фальшивит. Поэт сумел сохранить юношескую непосредственность чувств и почти детскую радость открытия мира. А это тем более прекрасно, потому что освещено зрелой мудростью и опирается на могучий фундамент житейского опыта и знаний» (Зорина И. Труженик пера // Литература и жизнь. 1960. № 108. 11 сентября. С. 3). Отдельное внимание критики было уделено венецианскому стихотворению: «Вообще следует сказать, что в его творчестве приятно радует разнообразие как тематики, так и приемов. Поэт напоминает здесь музыканта, свободно владеющего самыми различными инструментами. Тут и <…> обаятельная интермедия к спектаклю „Слуга двух господ“ в постановке Театра имени Вахтангова» (Михайлов И. [Рец.:] Борис Ковынев. Искусство полета // Нева. 1960. № 7. С. 200).

Спектакль Вахтанговского театра, поставленный в 1942 году, был снят с репертуара после жесткого постановления ЦК ВКП(б) (текст: О партийной и советской печати. Сборник документов. М., 1954. С. 568–572), спешно прокомментированного в профильном издании:

«За весь период Великой Отечественной войны театр поставил четыре пьесы советских авторов. <…> Объяснялось это тем, что руководители театра, вместо того чтобы сосредоточить все силы коллектива на создании высококачественных спектаклей, показывающих героическую борьбу советского народа с немецко-фашистскими захватчиками, увлеклись постановкой таких пьес, как „Мадемуазель Нитуш“, „Слуга двух господ“ и „Сирано де Бержерак“. <…> ЦК ВКП(б) в постановлении от 26 августа 1946 года „О репертуаре драматических театров и мерах по их улучшению“ указывал руководителям театров на опасность проникновения в репертуар пустых, низкопробных драм зарубежных драматургов и необходимость сосредоточить все усилия на создании ярких, полноценных в художественном отношении произведений о жизни общества, о советском человеке» (Турмачев С. Об ошибках Театра им. Вахтангова // Театр. 1949. № 4. С. 52–53).

Свидетель последних лет Ковынева вспоминал о нем:

«ЦДЛ… Сюда приходил Борис Ковынев. Автор некогда известной „Лодочки“ (Пьянствуют в складчину ветер и вода!..), всю жизнь проживший на микояновских котлетах (в которые по праздникам добавляют немного мяса), вырученных женой в обмен на ее донорскую кровь.

Поэт поначалу обласканный и нарочито забытый.

Перед смертью выпустили небольшую книжку его стихов. До конца не убедившись, что он мертв. А он возьми да напиши новые:

В какой-нибудь четверг иль понедельник

Я, может, Байроном проснусь!

Но умер, к сожалению, безвестным» (Халиф Л. ЦДЛ. Центральный дом литераторов. Екатеринбург, 2001. С. 77; ср. в некрологе: «Восемь последних лет своей жизни он был прикован тяжелым недугом к постели, но по-прежнему оставался в строю действующих литераторов, откликаясь яркой публицистической лирикой на темы дня. Для Бориса Ковынева, друга Есенина, характерна была любовь к природе, тонкие рисунки русского пейзажа, философские раздумья» (Строганов И. // Литературная Россия. 1970. № 10. 6 марта. С. 11).

Сергей Козеко

Козеко Сергей Николаевич (ок. 1879 – после 1919) – военный, поэт. Сын преподавателя; учился в 3-й петербургской гимназии, которую закончил в 1899 году (см.: Лавров С. В. Памятка бывшим ученикам С.-Петербургской 3-й гимназии. СПб., 1911. С. 74 (выпуск 1899 года; помета «Поручик Л.-Гв. Измайловского полка»)). В 1904 году получил офицерское звание и поступил в лейб-гвардии Измайловский полк, с которым связана вся его дальнейшая биография. Вероятно, полковая специальность Козеко предполагала заграничные разъезды по казенной надобности; по крайней мере, его богатая автобиографическими деталями книга стихов (Песни души. СПб., 1914) исполнена сетований на тяготы командировок («Влеки ж, безбрежный океан, / В туман твоих лазурных стран / Мой легкокрылый пароход / Струею вольных синих вод! / Влеки, влеки меня туда, / Куда волхвов звала звезда. / Где солнце красное встает / И вечный блеск свой миру шлет!». – «На предложенную командировку», 1914), которые перемежаются радостями от возвращения: «Мой полк! Ты снова предо мной, – / В твои объятья дорогие / Бросаюсь страстно всей душой!» («После долгой командировки»). География его странствий, реконструируемых по педантическим пометкам под стихотворениями, исключительно обширна: 1904, 1905 – имение Степково; 1907 – Степково, Киев, Крым; 1909 – Афины, Нубия, Каир (где он встречался с другим поклонником Венеции – А. А. Смирновым (см. с. 944–945 наст. изд.) и зафиксировал духовную с ним созвучность: «Твоя душа моей коснулась, – / Я понял смысл ее забот: / Ей тоже вечность улыбнулась, / В ней тоже звуки тайных нот! / Ты говорил мне там, в пустыне, / В подножье мрачных пирамид, / О необъятной душ глубине, / О том, что тайно в них горит!»); 1910 – Казань, Крым; 1911 – Степково; 1912 – Париж, Египет, Италия, Бородинское поле; 1913 – Париж, Кельн, Дрезден; 1914 – Юрьев, Псков.

Этот же источник позволяет восстановить маршрут итальянского путешествия 1912 года: Венеция, Флоренция, Фьезоле, Рим, Сицилия – откуда лирический герой на пароходе отправляется домой: «Прощай же море голубое, / Прощай Ионическая даль, / Ты стало мне теперь родное, / Я так люблю твою хрусталь!»

Одна из его функций в полку (отнюдь не предполагавшая, кажется, командировок) – должность каталогизатора библиотеки (см.: Панченко А. М. Значение книги заявлений офицерского собрания лейб-гвардии Измайловского полка для улучшения работы библиотеки // Библиотековедение. 2012. № 6. С. 102–110); печатным памятником ее остался библиографический опус: Систематический каталог библиотеки Л.-Гв. Измайловского полка / Составил капитан С. Н. Козеко. М., 1916 (представляется, что подбор книг отчасти отражает собственный вкус библиографа; так, в отделе поэзии наличествуют Д’Аннунцио, Брюсов, Бальмонт, Емельянов-Коханский (!), Мережковский, Минский etc).

В составе полка принимал участие в сражениях Первой мировой войны; в длительном противостоянии у белорусской Сморгони, оставленной мирными жителями, был замечен измайловским летописцем: «Набеги на город дали возможность командиру 8-й сводной роты штабс-капитану Козеко удовлетворить его артистический вкус (он пописывал недурные стихи) и превратить свой командирский блиндаж в кокетливый будуар, с подушками, коврами и занавесками» (Геруа Б. В. Воспоминания о моей жизни. Т. 2. Париж, 1970. С. 104). Весной 1917 года, оказавшись в Петрограде, он неожиданно сделался действующим лицом политического процесса:

Полковник Козеко не был офицером запасного батальона; он состоял в действующем полку на фронте, но в конце февраля оказался в отпуске в Петрограде. Мне говорили, что 28-го февраля и 1-го марта он появлялся в казармах батальона и произносил восторженные речи. Солдатам он очень нравился, и потому они его выбрали командиром батальона. Он окончил юридический факультет Петроградского университета и Александровскую Военно-юридическую Академию. Никто из нас, его полковых товарищей, не считал его человеком либерального образа мыслей в политических вопросах, поэтому непрошенная роль его в батальоне в дни начавшихся беспорядков всеми нами осуждалась. Было просто непонятно каким образом и почему полковник Козеко вдруг приобрел какой-то вкус к революции и стал претендовать на роль вождя нижних чинов батальона в их первых шагах, направленных к сокрушению дисциплины, участию в политической жизни нашего государства и к созданию нового порядка службы и быта. Увлеченный своими первыми успехами среди солдат своего батальона, он скоро, однако, заметил, <что> ни на положении революционного вождя, ни на положении командира батальона удержаться ему не удалось, т. к. он, как образованный человек, очевидно понял и анархичность политических вожделений солдатской массы, и абсурдность их тактики. С офицерской средой батальона он сохранил прежние товарищеские отношения и в ней революционных речей не произносил. В этом обстоятельстве сказывалась его двуличность. Видимо, она не осталась незамеченной солдатами, которые, несмотря на то, что он вступил в партию социалистов-революционеров, уже к концу марта сильно охладели к нему, а затем и вовсе перестали ему верить. Более тонкие по уму солдаты просто даже подсмеивались над ним и вооружали против него большинство. И в то время, как солдатская масса все левела и левела, полковник Козеко начал праветь, отказался от социалистических утопий, а в мае месяце уже был заменен другим командиром батальона.

(Фомин Б. В. Первые месяцы после февральской революции в запасном батальоне Лейб-гвардии Измайловского полка // 1917 год в судьбах России и мира. Февральская революция. От новых источников к новому осмыслению. М., 1997. С. 308–309); ср. образцы его красноречия описываемой эпохи: «И вот я, солдат, который 18 месяцев командовал в бою ротой и шесть месяцев батальоном, который 14 лет служил солдатом, я вместе с тем, что говорил сейчас полковник, считаю своим гражданским долгом перед этим высоким собранием сказать слово старого и опытного солдата и честного русского гражданина». – Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов в 1917 году. Протоколы, стенограммы и отчеты… Т. 1. Л., 1991. С. 511; см. также с. 512–513, 532; исключительно показательный протокол майского заседания батальонного и ротных комитетов Измайловского полка, где зафиксирован спор Козеко с солдатом о восьмичасовых учебных занятиях (солдат – против) см.: Революционное движение в военных округах. Март 1917 – март 1919. М., 1988. С. 105–109).

К лету 1919 года Козеко в составе белых войск Восточного фронта оказался во Владивостоке, где некоторое время исполнял обязанности управляющего Приморской областью (см.: Звягин С. П., Макарчук С. В. Газеты Урала, Сибири и Дальнего Востока о произволе в деятельности милиции в годы гражданской войны (1918–1919 гг.) // Проблемы обеспечения прав человека в деятельности органов внутренних дел. Материалы Международной научно-практической конференции (г. Кемерово, 2 декабря 2005 г.). Кемерово, 2006. C. 60). Известны два его тревожных донесения министру внутренних дел правительства Колчака о состоянии вверенной ему области: «…политическая ситуация Приморской области в данный момент в высшей степени сложная. <…> В Хабаровском уезде за последнее время большевистская агитация имеет большой успех» (1 июня 1919 г.); «Забастовка на Сучане продолжается» (24 июня 1919 г.; цит. по: Губельман М. Сучанская долина в годы гражданской войны // Красный архив. 1938. № 6. С. 43, 44).

Его судьба после 1919 года неизвестна; по некоторым сведениям, он погиб в этом же году (см.: Волков С. В. Офицеры российской гвардии: Опыт мартиролога. М., 2002. С. 237).

Лидия Кологривова

Кологривова Лидия Александровна (1871–1915) – поэтесса. Дочь Людмилы Михайловны Ухтомской (урожд. Морголи) от первого брака (убедительный экскурс в генеалогию, опровергающий ее сложившуюся родословную, см.: Тихомиров Е. Легенды и быль Нового Милета. М., 2011. С. 5–7; ср.: Иванов А. А. «Слово, растворенное солью» // Московский журнал. 2006. № 5. С. 43–46; Тихомиров Е. О Лидии Александровне Кологривовой и ее творчестве // Кологривова Л. А. Стихотворения. Железнодорожный, 2015. С. 5). Согласно словам биографа, «получила образцовое воспитание и широкое образование, соединенное с несомненным природным поэтическим дарованием. Выйдя замуж за С. Н. Кологривова, писателя по русской археологии, она сама отдалась „живой поэзии“. Из-под ее пера непрерывной вереницей стали появляться оригинальные и переводные произведения в стихах <…>» (Б. п. Кологривова Л. А. <Некролог> // Исторический вестник. 1915. Т. 140. № 5. С. 709–710). Ранние поэтические опыты были одобрены сослуживцем мужа – известным знатоком и любителем поэзии А. В. Половцевым (за 10 лет до этого деятельно поддерживавшим юного Д. С. Мережковского); ср. в сопроводительном письме при посылке коллективного дебюта: «Вы были так любезны, что интересовались моими стихами и даже дали мне чрез моего мужа несколько ценных советов. Поэтому я спешу прислать Вам недавно вышедшую книжку, которую я напечатала вместе с двумя знакомыми дамами. К сожалению, по неопытности нашей издание не особенно удачно» (письмо Л. А. Кологривовой к А. В. Половцеву 9 марта 1902 года // РНБ. Ф. 601. Ед. хр. 467. Л. 1–1 об.; подразумевается книга: Милорадович А., Кологривова Л., Гордеева В. Стихотворения и переводы. М., 1902).

Декларативная архаичность, антидекадентский пафос и правоверный монархизм (реализованный в том числе и биографически, см.: Черная сотня. Историческая энциклопедия. <М.,> 2008. С. 255–256) обеспечили ей репутацию «благородной русской патриотки-поэта» (из инскрипта издателя П. Конышева на поднесенной ей книге В. Веселовского «От лиры до балалайки» – фонды РГБ; шифр В 48/107) и устойчивую приязнь критики правого направления. Признавая формальные несовершенства ее стихов («Покойная Л. А. Кологривова не принадлежала к числу гигантов поэзии». – Васильев Н. Чистый родник поэзии // Московские ведомости. 1915. № 96. 28 апреля. С. 2), апологеты особенно подчеркивали их противоположенность контексту («Много у нас теперь людей, которые пишут стихи и печатают их, но где вы видите среди этих стихотворцев истинных поэтов? Нельзя же считать за поэзию декадентские кривляния или же рубленую на неуклюжие рифмы прозу, которой угощают своих читателей посвятившие себя „поэзии“ радикальные жидки». – Б. п. К портрету <Л. Кологривовой> // Родная речь. 1905. № 26. 10 июля. С. 15) и идеологическую выдержанность: «Лидия Александровна под вихрем безумных свобод главы не склонила и смело стала в ряды монархистов, вооружась художественным пером против „крамолы“» (Речменский А. Памяти Л. А. Кологривовой (к сороковому дню ее кончины) // Там же); «Ты правду сказала, – не внешних врагов / Могучей России бояться; / А тех, кто под видами верных сынов, / Как змеи, во тьме копошатся» (Старогородский В. Л. Кологривовой // Московские ведомости. 1904. № 345. 14 декабря. С. 5); «Предметы или темы их <стихов Л. К.> не пустячны и не пошлы, как в пьесах современных декадентов, но совершенно серьезны, возвышенны, близко касаются лучших потребностей нашей души, – словом, вполне достойны истинной поэзии» (А. П. [Рец. на: ] Л. Кологривова. Стихотворения. М., 1905 // Православно-русское слово. 1905. № 7. С. 625–629). Литературные успехи начала 1900‐х годов (ср.: «Мои литературные дела идут вперед. Вестник Европы напечатал два моих стихотворения в своей Майской Книжке, это мне доставило огромное удовольствие». – Письмо А. В. Половцову от 6 мая 1903 года // РНБ. Ф. 601. Ед. хр. 467. Л. 4–4 об.), ознаменованные последовательным изданием шести книг с одинаковым названием «Стихотворения», сменились к рубежу десятилетий явственным затишьем, вызванным биографическими причинами: «Тяжелый телесный недуг сильно подтачивал здоровье поэтессы, заставляя ее покидать и дорогую Москву, и любимое имение Милет в Богородском уезде, чтобы искать исцеление на чужбине, среди южной благорастворенной природы, под ярким итальянским небом. Но и оттуда, хотя изредка, прилетал поэтический голос больной писательницы, описывавший с восторгом роскошные ландшафты чужого края, но с примесью грусти о покинутой родине» (Я. Памяти Л. А. Кологривовой // Московские ведомости. 1915. № 66. 21 марта. С. 2; ср.: «И даже в годы, в томительные и мучительные годы последней своей болезни она и в чужих землях, куда вынудил ее уехать тяжкий недуг, и дома на родине не оставляла поэтического творчества, и на работу пером так и смотрела, как на свой долг пред Богом и людьми» (Восторгов И. Памяти писательницы Л. А. Кологривовой (речь при погребении 24 марта 1915 г.) // Московские ведомости. 1915. № 68. 25 марта. С. 2)).

Василий Комаровский

Комаровский Василий Алексеевич (1881–1914) – поэт. Происходил из разветвленного дворянского рода; отец – шталмейстер императорского двора. Будучи старшим из троих братьев, унаследовал от матери душевную болезнь, выражавшуюся в регулярных тяжелых припадках наподобие эпилептических; вследствие этого учился дома; лишь в подростковом возрасте, в период ремиссии, посещал Катковский лицей в Москве. В 1900 году поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета («За экзамены у меня ушло семь фунтов весу, и мне предписаны всевозможные физические упражнения, что я и делаю». – Письмо к Л. Е. Комаровской 20 июня 1900 года // Василий Комаровский. Стихотворения. Проза. Письма. Материалы к биографии / Сост. И. В. Булатовского, И. Г. Кравцовой, А. Б. Устинова. СПб., 2000. С. 136). В 1901 году переводится на историко-филологический факультет (Топоров В. Н. Комаровский Василий Алексеевич // РП. Т. 3. С. 43). Вопреки укоренившемуся в мемуарах представлению («На самом деле он никогда в Италии не был, вообще здоровье не позволяло ему отлучаться из родных пределов». – Маковский С. Портреты современников. М., 2000. С. 467; «Его единственное страстное желание – побывать в Италии – так же для него неосуществимо, как путешествие на Марс». – Иванов Г. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1994. С. 122), в 1901–1908 годах несколько раз выезжает за границу: в 1901 году – в Шварцвальд и Дрезден; осенью того же года – вероятно, в Швейцарию. Относительно последнего пункта «Канва биографии», основанная, в частности, на документах личных собраний, сообщает: «1901, ноябрь – декабрь – Проводит в лечебнице г. Бари (Швейцария)» (Василий Комаровский. Стихотворения. Проза. Письма. Материалы к биографии. СПб., 2000. С. 523); в Швейцарии города с таким названием нет – имеется ли в виду итальянский Бари (тогда итальянский маршрут Комаровского, восстанавливаемый из его стихов и единогласно признанный воображаемым, оказывается вполне вероятным)? Или петербургская клиника душевных болезней А. Э. Бари? В 1902 году он проводит каникулы в Финляндии, в 1902 году – лето и осень в Divonne-les-Bains на французско-швейцарской границе; осень 1905-го – в Германии; весну 1908-го – в австрийском Мильштатте в нескольких десятках километров от итальянской границы (ехал через Вену); большая часть этих путешествий документирована более чем скудно.

С 1906 года, после увольнения из университета и переезда в Царское Село, к его сугубо великосветскому кругу общения добавляются отдельные литераторы: Комаровский знакомится с Н. О. Лернером (на почве обоюдного интереса к документальным реликвиям пушкинского времени); в 1908 году происходит его встреча с Гумилевым, запечатленная свидетельницей: «Владимир Алексеевич Комаровский, художник, сказал, что хочет познакомить со своим братом-поэтом. Василий Алексеевич был у нас, но не застал дома. Митя <Дмитрий Кардовский> отдал ему визит, а затем мы пригласили его к нам. У нас же произошло знакомство Василия Алексеевича с Гумилевым. Со мной Василий Алексеевич держался как-то смущенно, не говорил, даже на меня не глядел. Я как раз собиралась писать портрет Николая Степановича и назначила сеансы. Спустя день жду Николая Степановича, он не приходит, спускаюсь из мастерской и на пороге встречаю Василия Алексеевича и Гумилева, последний извиняется и указывает на Василия Алексеевича, что тот его задержал» (дневниковая запись О. Л. Делла-Вос-Кардовской. – Цит. по: Булатовский И. Жизнь Василия Комаровского // Комаровский В. Первая пристань. СПб., 2002. С. 124–125); в ее же поздних воспоминаниях акценты смещены: «Комаровский сам писал стихи и мечтал познакомиться с Гумилевым. Я пригласила их обоих к нам. За чаем между ними возник спор о поэзии. Василий Алексеевич отстаивал необходимость полного соответствия между формой и содержанием стиха. Николай Степанович, насколько я помню, защищал преимущественное значение формы. Во время спора Комаровский сильно волновался, говорил быстро и несвязно. Гумилев был, как всегда, спокоен и сдержан, говорил медленно и отчетливо. Чувствовалось, что на Комаровского он смотрит как на дилетанта. Того это, конечно, особенно задевало. Простились они холодно и, казалось, разошлись врагами. Мне при уходе Николай Степанович тогда же сказал, что Комаровский большой чудак и что с ним невозможно разговаривать.

Каково же было мое удивление, когда на другой день на свой очередной сеанс Николай Степанович пришел вместе с Комаровским. Оказалось, что последний был у него с утра и между ними произошло полное примирение. Впоследствии они неоднократно бывали друг у друга, и их отношения окончательно наладились. Тем не менее Комаровский всегда старался как-нибудь поддеть Гумилева и иронизировал над его менторским тоном» (в записи Л. В. Горнунга. – Горнунг Л. В. Неизвестный портрет Н. С. Гумилева. Из воспоминаний. Литературная запись, публикация и комментарии К. М. Поливанова // Панорама искусств. Вып. 11. М., 1988. С. 193–194; см. также дневниковую запись Пунина о знакомстве Комаровского с Ахматовой: Пунин Н. Н. Мир светел любовью. Дневники. Письма. М., 2000. С. 237–238).

Естественное с точки зрения географии и поэтики сближение Комаровского с акмеистами не сделалось безоговорочным союзничеством; неоднозначность поэтической самоидентификации («Помню, Комаровский мне рассказывал, как Гумилев приставал к нему: „Да к чьей же, наконец, школе вы принадлежите, к моей или Бунина?“ К школе Анненского, мог бы ответить Комаровский, если ответить было бы делом жизни и смерти». – Святополк-Мирский Д. Памяти гр. В. А. Комаровского // Святополк-Мирский Д. П. Поэты и Россия. СПб., 2002. С. 97) сочеталась в нем со склонностью к уединенной жизни. В мемуарах его портрет традиционно имеет фоном царскосельскую природу: «Он был необыкновенен – этот веселый иронист и романтик, высокий, широкоплечий, сутуловатый, одиноко бродивший по Царскосельскому парку с тростью в кармане и завернутыми брюками. Он врывался в нашу жизнь, внося каждый раз тревогу, смятение, страх – мысль о бессмертной ночи, о планетах, о глубине земли, где переливаются густые питательные соки, о темной глубине души, откуда вырастало его искусство, неожиданное, растрепанное, полное какой-то настойчивой воли и смятенного величия; он приходил, принося вместе со свежестью весеннего или зимнего воздуха свежесть только что родившейся в его мозгу мысли, которую он вынашивал, перебирал на все лады, внушал, навязывал тем, кто имел хоть некоторую охоту его слушать. Он говорил стихи своим гортанным голосом, перебивая их естественный ритм, следуя какому-то своему, особенному стихосложению; привязывался к словам, подымая при этом руку, словно он измерял их вес и их емкость. Всегда неожиданный, но всегда чужой» (Пунин Ник. Памяти графа Василия Комаровского // Аполлон. 1914. № 6/7. С. 86); ср. портрет, принадлежащий кисти царскосела следующего поколения: «Он был весь крепкий и стремительный, его широкоплечая, сутуловатая фигура дышала свежестью и силой, но душу его точили смятение и страх, какая-то вселенская боль, которая сводила его с ума <…>» (Голлербах Э. Ф. Город муз. Л., 1927. С. 55); ср.: «Это был высокий, широкоплечий, сутулившийся человек с коротко остриженной головой; бритое апоплексическое лицо; карие, добрые, живые, странного взгляда, глаза. Время от времени Комаровского постигало безумие, поэтому он жил, избегая сильных впечатлений, в царскосельском уединении» (Пунин Н. Н. <Из воспоминаний> // Василий Комаровский. Стихотворения. Проза. Письма. Материалы к биографии. СПб., 2000. С. 211).

Печатный дебют Комаровского, состоявшийся в альманахе «Аполлон» (сам он рассылал его с предуведомлением: «Читай только мои вещи, „Sabinula“ <рассказ, напечатанный под псевдонимом Incitatus>, а другие пропусти». – Письмо к Ю. А. Комаровскому 23 февраля 1912 года // Там же. С. 156), не остался незамеченным; ср., напр.: «Альманах получил. Он очень красив. Отличные стихи Блока. Понравился мне Incitatus (кто это? Комаровский?). Проза подобрана очень корректно, но скучновато» (письмо С. А. Ауслендера к Е. А. Зноско-Боровскому от 2 декабря 1911 года. – Цит. по рецензии Н. А. Богомолова на издание Комаровского 2000 года // НЛО. 2001. № 47. С. 420). Высоко была оценена и единственная вышедшая при жизни книга его стихов, «Первая пристань» (СПб., 1913), удостоенная почти апологетического отзыва Гумилева: «Всего шесть, семь стихотворений ранних и слабых показывают нам, какой путь он прошел, чтобы достичь глубины и значительности его теперешних мысли и формы. Все стихи с 1909 года – уже стихи мастера, хотя отнюдь не учителя. Учителем гр. Комаровский, по всей вероятности, не будет никогда, самый характер его творчества, одинокого и скупого, помешает ему в этом» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 176; ср.: «Было это в августе 1921 года, в последний раз, когда я Гумилева видел. <…> Гумилев пришел и сразу заявил, что он свое отношение к Анненскому пересмотрел, что пора сказать о нем правду, что это второстепенный, неврастенический стихотворец, а истинно великий поэт наших лет, непонятый, неоцененный – граф Комаровский» (Адамович Г. В. Судьба Иннокентия Анненского // Иннокентий Анненский глазами современников. СПб., 2011. С. 410); ср. припомненную тем же мемуаристом реплику Гумилева: «Но был среди символистов <sic> поэт действительно необыкновенный – Комаровский» (Там же. С. 415); ср. также взгляд со стороны: «Собрались поэты: элегантный Блок, Михаил Кузмин с подведенными глазами; Клюев – подстриженный в скобку и заметно дичившийся; граф Комаровский, незадолго перед тем вышедший из клиники душевнобольных (Гумилев считал его очень талантливым)» (Неведомская В. Воспоминания о Гумилеве и Ахматовой // НЖ. Кн. 39. 1954. С. 189); ср. переданную С. Б. Рудаковым ахматовскую фразу: «А знаете, Коля говорил: „Это я научил Васю писать, стихи его были сперва такие четвероногие…“ И правда – он, конечно…» (письмо С. Б. Рудакова к жене от 10 февраля 1936 года. – О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене. Вступ. ст. А. Г. Меца и Е. А. Тоддеса. Публ. и подгот. текста Л. Н. Ивановой и А. Г. Меца. Комментарии О. <А.> Лекманова, А. Г. Меца, Е. А. Тоддеса // ЕРОПД на 1993 г. СПб., 1997. С. 144).

Тихая, но недвусмысленная слава Комаровского, не выходившая при жизни за пределы круга акмеистов (ср. некрологическую запись благожелателя одного из них: «Сегодня узнал, что 8 сентября <1914> скончался начинающий даровитый поэт Вл. Комаровский». – Дневник С. П. Каблукова // РНБ. Ф. 322. Ед. хр. 31. Л. 54) возрастала с годами; ср. изумленную реплику Ахматовой: «На днях был у меня Р. Якобсон с женой. Опять о Комаровском (?!). Что он им дался?» (Ахматова. Записные книжки. С. 480; см. также: Тименчик Р. Последний поэт. Анна Ахматова в 1960‐е годы. Т. 2. Иерусалим; М., 2014. С. 133).

Мария Комиссарова

Комиссарова Мария Ивановна (1900–1994) – поэт. Родилась в костромской крестьянской семье, восходящей к О. Комиссарову, спасшему Александра II от каракозовской пули (в 30‐х годах отрицала родство, записываясь великолукской уроженкой, см.: Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели культуры и искусства. Биографический словарь. Т. 3. СПб., 2003. С. 294–295 (ст. М. Д. Эльзона)); общепринятый год ее рождения (1904) ошибочен; см.: «<…> во время частых встреч с Марией Ивановной она мне говорила, что по паспорту ее „сделали“ на четыре года моложе». – Магнитский М. Твоя былинка малая, мой отчий край… // Северная правда (Кострома). 1994. № 131. 10 августа. С. 3. По словам биографа, «молодость советской поэтессы Марии Комиссаровой прошла в костромской деревне. Здесь сердцем ребенка почувствовала она социальные несправедливости дореволюционного времени и навсегда возненавидела тупую, животную силу заскорузлых мужиков-богатеев» (Пьяных М. Верхневолжье – источник вдохновения // Твоя земля рассказывает. Кострома, 1960. С. 92). Училась в сельской школе, позже – в трудовой школе г. Любима Ярославской губернии. Была школьной учительницей в Костромской губернии, училась в местном университете; в 1920–1921 годах работала в статистическом управлении Ростова-на-Дону и библиотекарем в Сочи. С 1922 года продолжила образование в Петроградском педагогическом институте; входила (вместе с Н. Вагнером, Н. Бутовой, И. Оксеновым и Н. Брауном, три года спустя ставшим ее мужем) в студенческое литературное объединение «Мастерская слова». «Мария Комиссарова в красном платочке» (Вечтомова Е. Сотворение мира // Александр Прокофьев. Вспоминают друзья. М., 1977. С. 121), «Мария Комиссарова – молодая, розовощекая, улыбчивая» (Дымшиц А. Революцией призванный // Там же. С. 136), – заметное действующее лицо ленинградской литературной жизни (ср. также в череде посетителей студии Наппельбаума: «…молодая пара Николай Браун и Мария Комиссарова» (Наппельбаум И. Фон к портрету Анны Андреевны Ахматовой // Об Анне Ахматовой. Стихи. Эссе. Воспоминания. Письма. Л., 1990. С. 198)); ср. при юбилейном подведении итогов деятельности Ленинградского союза поэтов: «Умеренно-левое (в художественном отношении) направление в союзе представлено Н. Брауном, В. Ричиотти, М. Комиссаровой» (Фроман М., Оксенов И. Пять лет ленинградского Союза поэтов // Жизнь искусства. 1929. № 15. С. 7). Сочетание очевидного таланта и классово безупречного происхождения («И когда Мария Комиссарова приехала в Ленинград, поступила в Педагогический институт имени Герцена, она принесла с собой в город Ильича неяркий ситец костромской земли, песню, которую слышала в детстве от матери, думу о полях, чувство молодой души, которой доверено учить доброму своих учеников и младших братьев и сестер» (Азаров В. Дело жизни (Перечитывая стихи Марии Комиссаровой) // Нева. 1966. № 7. С. 182) определило успех ее первых двух книг, единодушно одобренных критиками разных направлений.

В войну была эвакуирована в Пермскую область, где работала на радио и печаталась в местной периодике. В 1946 году из‐за беглого упоминания в докладе А. Жданова о журналах «Звезда» и «Ленинград» положение ее серьезно пошатнулось (ср. зарисовку присутствовавшего при экзекуции: «Он <Жданов> был в штатском. В руках папка. Его волосы под сиянием электричества блестели. Казалось, он хорошо отдохнул и умылся. Все встали. Зааплодировали. Он поднялся на трибуну. <…>

И через несколько минут началась дичайшая тишина. Зал немел, застывал, оледеневал, пока не превратился в течение трех часов в один белый твердый кусок. Доклад ошеломил. <…> При упоминании в постановлении фамилии Марии Комиссаровой ее муж, Николай Браун, сидевший в президиуме, побелел и начал беспокойно искать ее глазами среди сидевших в зале» (Басалаев И. М. Из очерка «На докладе Жданова» // Ахматова A. A. Requiem. М., 1989. С. 232)). Одним из последствий опалы оказался почти двадцатилетний перерыв между книгами; впоследствии неравнодушный критик приветствовал возобновление официальной приязни эзоповым языком: «Был и период, когда Комиссарова печаталась особенно скупо. Но теперь это пройдено, поэтесса вернулась на свою тропинку, отобрав самое ценное, что она может нести людям» (Васильев Ф. <Филиппов Г. В.> [Рец. на: ] Комиссарова М. Дорога к друзьям. Стихи. Л., 1968 // Звезда. 1969. № 2. С. 217–218). В 1960–1970‐х годах поддерживала А. Солженицына (в частности – отказалась подписывать осуждающее его коллективное письмо); выступала в защиту политических заключенных (чему способствовало участие ее сына в правозащитном движении); присоединялась к петициям в защиту верующих.

Подробности ее заграничной поездки установить не удалось; в первую публикацию травелогов (Комиссарова М. Дорога к друзьям // Звезда. 1963. № 6. С. 3–4) вошли стихотворения «Варшава», «Голубой Дунай», «Венеция», «Arrivederci, Italia», очевидно могущие служить конспектом ее маршрута. В рецензии на одноименную циклу книгу рецензент отмечал: «Читатель знает Марию Комиссарову как превосходного переводчика поэзии многих республик нашей страны. Тема братства народов, тема интернационализма представлена яркими стихами в разделе книги, названном „Чаша дружбы“. Эти строки родились на дорогах Украины и Белоруссии, Болгарии и Чехословакии, Италии и Польши. Примечательно, что и в этих произведениях присутствует – в качестве главной – тема родины» (Кауров Б. [Рец. на: ] Комиссарова М. Дорога к друзьям. Л., 1968 // Нева. 1969. № 1. С. 190).

Александр Кондратьев

Первое путешествие Александра Алексеевича Кондратьева (1876–1967) в Италию состоялось в 1904 году. Планируя его, он сообщал своему многолетнему приятелю и корреспонденту:

Не манит меня однообразная зелень наших пригородных лесов, душа моя стремится в иные страны и… если не помешает Афродита (Она опять пролила на меня свою священную ярость) – я уеду на шесть недель посмотреть, как течет спокойный синий Дунай, проплыть вдоль берегов Адриатики; высадиться там, где плещут белыми крыльями голуби Марка; поклониться семи священным холмам Вечного Города, побывать на остатках Помпеи, промчаться приморским прибрежьем вплоть до Массилии и повернуть туда, где стоит по вечерам озаренная газом, полная смехом и гулом, столица галлов – Лютеция. Отсюда я поверну к германцам, взгляну на Унтер-ден-Линден и быстрым полетом вернусь в родную страну…

О, если бы Ты был со мною! Если бы я мог видеть возле себя того, кто всегда был мне так дорог!.. Я выезжаю в первых числах Июня. Поеду один, без языка и на самых скромных началах… Если бы Ты верил в богов, моя просьба была бы: молись обо мне. Но, пожалуй, мне самому придется молиться, если богиня не прекратит своего пылкого гнева. Тогда, весьма вероятно, я отвернусь от Европы, и быстрый корабль, как дельфин Ариона, помчит меня сперва в Византию, Смирну, затем в Палестину, Александрию и после всего, может быть, к грекам.

(письмо Б. В. Беру от 14 мая 1904 года цит. по: Перепелкин М. А. «Напиши мне про свои розы» // Performance (Самара). 2006. № 4. С. 12).

Маршрут и впечатления поездки реконструируются по рифмованным зарисовкам, которые Кондратьев под общим заголовком «Прогулка по Европе в жаркое лето» помещал в журнале «Шут». Первыми из описанных им городов были Вена («Масса дворцов сероватых, / Рингов и пратеров чистых; / Типы солдат франтоватых, / Венцев румяных, плечистых») и Будапешт («С Веной померяться рады, / Диким тщеславием яры, / Пышных строений громады / Вывели спешно мадьяры») (оба: Шут. 1904. № 33. 14 августа; здесь и далее цитируем только первые катрены); далее – Венеция и Рим («Солнце жжет неумолимо. / Неустанно бьют фонтаны. / Я иду по стогнам Рима / И шатаюсь словно пьяный». – Там же. № 34. 21 августа); потом – Неаполь («Детский плач и брань торговок, / Шум колес и рев ослов. / Не пройдешь без остановок / Через каждых пять шагов») и Мисенский мыс («Легкий ветер ласкает и гонит волну / И рябит полноводный простор, / И в дали голубой поднялись в вышину / Очертания дымные гор». – Там же. № 36. 4 сентября); затем – Помпея («Вдоль улиц безмолвных Помпеи пустынной / Бродил я в полуденный зной, / И тени печальные жизни старинной / Вставали как сон предо мной…» – Там же. № 38. 18 сентября); следом – Ницца («Шум бесконечный прибоя; / Моря зеленого чары; / Скрыться от лютого зноя / В тень свою манят бульвары». – Там же. № 39. 25 сентября); последними городами на пути были Париж («Сквозь деревьев листву на бульвары / Льется газовый свет прихотливо, / И куда-то согласные пары / Поспешают, смеясь, торопливо…» – Там же. № 40. 2 октября) и Берлин («Вознеслась горделиво / Триумфальная арка. / Все идут торопливо / В тень ближайшего парка». – Там же. № 41. 9 октября). Все стихотворения помещены за подписью Э. С., что означало «Эпигений Самосский» – выдуманный Кондратьевым псевдоантичный поэт. Поездка закончилась во второй половине июля – 18‐го числа он писал Беру: «Жарко, но менее, нежели я ожидал. Писать абсолютно невозможно. Жалею, что был здесь без Тебя. „Был“, ибо покидаю Италию» (Performance (Самара). 2006. № 4. С. 12); вопреки этим сетованиям на аграфию, позже Кондратьев замечал: «Должен, в заключение, признаться, что стихи даются мне не легко: пишу я их медленно и очень мало. Легче всего они писались в Италии, которую я посетил летом 1904 года» (Автобиография 1906 года. – Лавров А. В. Автобиографии А. А. Кондратьева // ΠΟΛΥΤΡΟΠΟΝ к 70-летию Владимира Николаевича Топорова. М., 1998. С. 773).

Маршрут следующей поездки Кондратьев наметил осенью 1905 года: «Мечтаю о том, чтобы летом удрать месяца на 2 в Палестину и Египет, чтобы набраться там впечатлений» (письмо Б. В. Беру от 17 сентября 1905 года // Performance (Самара). 2006. № 4. С. 12). Подробности, преподнесенные (в обычной для Кондратьева манере) сквозь череду историко-мифологических ассоциаций, были изложены в письме от 22 марта 1906 года тому же корреспонденту:

«Весною же мне хотелось совершить более отдаленную поезду. Я мечтаю о том, чтобы сесть в Тавриде на спину дым извергающего морского дракона и пересечь Эвксинское море, направляясь к берегам обильной башнями Византии. Оттуда хочу я проплыть вдоль берегов мимо Трои, славной Гомером Смирны, древних Тира, Сидона, Берито и других городов Финикии в порт Joppen. Там я намерен сойти на твердую землю и промотаться недели две около мест, где стояли Содом и Гоморра. Если боги помогут, то побываю и там, где стоит гроб Адониса, где был похоронен сошедший на землю Сын Иеговы, там, где, прячась в зеленых тенистых садах, белеет чудный Дамаск…

Затем я мечтаю о славной своим маяком Александрии, где в подземельях мечети покоится сам он, сын Зевса-Аммона и македонянки. Не знаю, поеду ли я в знойный Каир… Дальше, пусть повлекут меня волны на резвой галере в землю богов Олимпа, к любимому Девой Палладой Акрополю… Там проживу я с неделю, а после вернусь обратно в холодную Скифию.

Поеду, как и раньше, на самых скромных началах» (Там же); Joppen – одно из названий Яффы.

Существенная часть пути была проделана Кондратьевым на почтово-пассажирском пароходе «Корнилов» (см. пометку под первой публикацией рассказа «В объятиях тумана» // Перевал. 1906. № 2. С. 33; характеристика корабля: http://www.retroflot.com/k/pochtovopassazhirskij_parohod_kornilov_vtoroj.html). Традиционно чувствительный к опытам соединения топонима и художественного текста, он писал с пути, адресуясь к автору строк «Ей было имя Аганат. / Она прекрасней всех в Сидоне»: «После долгих поисков я отыскал домик Аганат, переселившейся сюда из Сидона. Сама она старая ведьма, но дочка или внучка у нее недурна. Ворота были заперты, но сквозь дыру в заборе я прошел во двор. Тем не менее меня постигла неудача… Хвастаться не хочу» (письмо В. Брюсову от 19 июля 1906 года // Богомолов Н. А., Соболев А. Л. Письма А. А. Кондратьева к В. Я. Брюсову // Литературный факт. 2018. № 10. С. 53).

Два года спустя Кондратьев писал И. Анненскому, своему гимназическому учителю и литературному наставнику: «Если Вольф благоприятно рассчитается со мною к июлю, то уеду из Петербурга, быть может даже в Италию. Буду бегать там по табачным лавкам и покупать открытки с фотографиями античной скульптуры. Попытаюсь проветрить немного свою запыленную железнодорожной трухой голову… А море, быть может, расскажет мне хотя бы самую коротенькую сказку… Я так давно не слушал этих сказок…» (письмо И. Ф. Анненскому от 16 июля 1908 года // Сарычева К. В. Письма к учителю: К истории отношений И. Анненского и А. Кондратьева // Литературный факт. 2017. № 4. С. 60). Поездка эта состоялась, но маршрут и подробности ее неизвестны за двумя исключениями: маршрут пролегал через Варшаву (ср. в письме десятилетия спустя: «В Варшаве я с тех пор, как здесь живу, не был ни разу. Был там от поезда до поезда в 1904 и 1908 гг.» – Письмо А. В. Амфитеатрову 30 декабря 1937 года. – Кондратьев А. Письма Амфитеатровым. Публ. и примеч. Вадима Крейда // НЖ. 1991. Кн. 182. С. 119) – и главным пунктом пребывания был Рим: «Шлю привет мой из Рима. <…> Здесь довольно тепло, художественная выставка успела закрыться. Туристов, слава Богу, мало, postes-cartes – много. Музеи открыты, и в них я испытываю такую радость, которой желаю и Вам» (письмо А. А. Измайлову от 15 августа 1908 года (п. ш.) // РГАЛИ. Ф. 227. Оп. 1. Ед. хр. 82. Л. 1; ср. также в позднем письме к Е. А. Ляцкому: «В молодости, когда я служил в МПС, удалось мне 3 раза совершить три больших путешествия (1904, 1906 и 1908 гг.). Помимо европейских больших городов и находящихся в них музеев, побывал я в Греции, Египте и Малой Азии. Это дало содержание многим стихам». – Лавров А. В. Автобиографии А. А. Кондратьева // ΠΟΛΥΤΡΟΠΟΝ к 70-летию Владимира Николаевича Топорова. М., 1998. С. 778–779; ср. в письме А. М. Асееву от 3 мая 1954 года: «За время службы своей съездил за границу 3 раза (в последнюю поездку не только по железной дороге, но и на пароходе Русского Общества Пароходства и Торговли – в Палестину, Египет и Грецию». – Два письма А. А. Кондратьева // РМ. 1970. № 2805. 27 августа. С. 8).

В последующие годы Кондратьеву – прежде всего по материальным соображениям – не удавалось покинуть Россию, но мысль об итальянском путешествии сделалась для него своего рода idée fixe, так что он с горячностью напутствовал отъезжающих и порицал остающихся: «Дорогой Александр Александрович. Счастливого Вам пути! Любовь Дмитриевне мой сердечный привет и лучшие пожелания. Кланяйтесь от меня сапфирно-голубому небу, золотистому воздуху, прозрачно зеленой прибрежной волне. Спуститесь до Неаполя… Он и Венеция единственные крупные города, сохранившие в Италии свою физиономию. Флоренция буржуазно приличная с артистическими наклонностями пожилая дама (на манер Поликсены Соловьевой, если бы та побывала несколько раз замужем)» (письмо А. Блоку 10–11 апреля 1909 года. – Письма А. А. Кондратьева к Блоку. Предисл., публ. и коммент. Р. Д. Тименчика // ЛН. Т. 92. Кн. 1. С. 561); «Желаю Вам от души отдохнуть и повеселиться под небом более синим, чем русское. Хорошо также покупать персики в маленьких лавочках почти загораживающих узкие щели венецианских улиц. Хорошо купаться на Лидо. Непременно пользуйтесь всем этим, пока молоды» (письмо Э. Юргенсону 24 мая 1913 года // РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 2117. Л. 13); «В переписке ругаю А. И. Тинякова за то, что он не пользуется возможностью (свобода, молодость, наличность времени и материальных средств), не едет на Средиземное море, в Малую Азию, Африку и Палестину, предпочитает прозябать в Териоках и лишает тем себя возможности обогатиться красочными образами и впечатлениями. Здесь же ему остается воспевать лишь плевки и окурки» (письмо В. Брюсову от 19 июля 1913 года // Богомолов Н. А., Соболев А. Л. Письма А. А. Кондратьева к В. Я. Брюсову // Литературный факт. 2019. № 11. С. 181).

Уединенно прожив три десятилетия на Волыни («Хотя в газетах и писали, что советским гражданам за переписку с „заграницей“ полагается по меньшей мере смертная казнь, но я плохо этому верю, тем более, что я за границу никогда не выезжал и не виноват, что само отечество от меня эмигрировало». – Письмо М. Г. Веселковой-Кильштедт от 16 апреля 1929 года // ИРЛИ. Ф. 43. Ед. хр. 281. Л. 30), Кондратьев был вынужден проявить с началом войны нехарактерную для него подвижность. В письме из итальянского Триеста он описывал свою одиссею: «В настоящее время еще не знаю куда дальше кинет судьба. Постараюсь Вам сообщить, когда этот вопрос определится. Около Триэста живу уже около 1½ года. Живу на попечении дочери, у которой, помимо меня, еще двое детей, так что ей трудновато. <…> Мне уже 75 л., и стихов больше не пишу. Музы не любят стариков. На Волыни, где я прожил до 1939 г., пришлось бросить очень много литературного ненапечатанного материала (удалось унести с собой лишь 2 записные книжки со стихами). Жил потом в Варшаве, Холмщине, Краковщине (где умерла в 1944 г. жена). Затем пришлось совершить путешествие сперва в Австрию, где дочь работала в госпитале при фабрике, оттуда в Восточн. Пруссию. Но и туда быстро пришли соотечественники. С возвращавшимися на родину бывшими на работах сербскими пленными, не без труда и задержек, удалось пробраться в Югославию (где жила кузина моей покойной жены, жена белого генерала). Из Югославии перекочевали сюда» (письмо к С. Маковскому от 10 декабря 1951 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 274. Л. 1–1 об.). После этого Кондратьеву оставался последний переезд – в Америку, где он и умер 16 лет спустя.

Наталья Кончаловская

Наталья Петровна Кончаловская (1903–1988) – поэт. Предваряя первую публикацию своего итальянского цикла стихов, она писала: «Не в первый раз я была в Италии. С самого малого детства помню себя шагающей за руку с отцом – художником Петром Петровичем по неаполитанским улочкам, по галереям и музеям Флоренции, под сводами величественных соборов Рима и Милана.

В юности ездила с отцом на открытие Всемирной художественной выставки в Венецию, где он выставлял свои картины в зале советской живописи. И опять путешествовали всей семьей по городам Италии. Снова шагала по белым от пыли дорогам, помогая отцу нести мольберт, ящик с красками и холст, расставлять его где-нибудь в тени оливковой рощицы, откуда открывается великолепный вид на мирно курящийся Везувий и слышалась где-то в виноградниках удивительно прозрачная мелодия крестьянской песенки…» (Кончаловская Н. Итальянские фрески // Москва. 1960. № 10. С. 171).

Европейская поездка 1924–1925 годов нашла отражение в ее мемуарах: «Это был наш первый выезд из России после Октябрьской революции, когда Петр Петрович был приглашен участвовать в международной Венецианской выставке живописи и ваяния. Впервые Советский Союз получил в постоянное пользование павильон на Бьенале.

Мы выехали в Венецию в июле, попали к открытию международного праздника искусства. Петр Петрович был представлен тридцатью полотнами. Рассказать о выставке – это значит посвятить ей все эти страницы, которые должны повествовать о другом.

Отцу хотелось поработать, и поэтому незамедлительно после выставки мы отправились в Сорренто, чтобы через два месяца переехать в Рим, потом снова в Венецию, на осенние пейзажи. А к зиме собирались в Париж, куда были отправлены 120 картин Петра Петровича для персональной выставки» (Кончаловская Н. Волшебство и трудолюбие. М., 2004. С. 90).

Впрочем, основная часть итальянских воспоминаний посвящена Сорренто и соседству с домом Горького; Венеция же появляется лишь в единственном эпизоде:

«Но из этой поездки я отчетливо запомнила свою вздорную бездушность, когда вдруг в Венеции, на мостике перед собором Фрари, устав от хождений по „святым местам“, я взвыла:

– Не могу больше, устала, есть хочу, пойдемте обедать!..

На что Петр Петрович, удивленно подняв брови, возразил:

– Погоди, уж раз мы возле Фрари, посмотрим хоть „Ассунту“.

И я пошла, проклиная всех мадонн на свете, и без священного трепета уставилась в пролет арки, отделявшей алтарь, над которым в глубине, на облаке, в кружении ангелочков, взлетает Мария в развевающемся пурпурном покрывале. Под ней, то ли удерживая, то ли подталкивая, группа апостолов в смятении воздевает руки, а над ней сам маститый, бородатый Саваоф, распростершись в воздухе, глядит вниз и вот-вот подхватит мадонну!

И перед этим мощным взлетом, этой великолепной симфонией Тициана я вдруг становлюсь такой ничтожной, такой беспомощно приросшей к каменным плиткам собора, такой глупой, что делается стыдновато» (Кончаловская Н. Волшебство и трудолюбие. М., 2004. С. 102–103).

В следующий раз Кончаловская оказалась в Италии в 1960 году:

«С тех пор прошло тридцать пять лет. Теперь я приехала в Италию много повидавшим человеком, писательницей. И все то, что я так хорошо знала с детства, я увидела иными глазами, иным – внутренним зрением.

С группой туристов я переезжала из Рима во Флоренцию, а оттуда в Неаполь, мчась в автобусе с юга на север – в Венецию, а потом в Милан» (Кончаловская Н. Итальянские фрески // Москва. 1960. № 10. С. 171).

Юрий Кос

Кос Юрий Иванович (1889–1961) – поэт, ботаник. Сын преуспевающего негоцианта; учился в Царскосельской гимназии (выпуск 1908 года); сызмальства сочетал страсть к естественной истории (ср. в семейной переписке: «Все комнаты полны червями, гусеницами, бабочками, жуками, улитками и всевозможными насекомыми. Все девочки помогают ему ловить их. Каждый день в течение пяти минут вокруг дома выгуливают мышь». – Цит. по: Финкельштейн К. Императорская Николаевская Царскосельская гимназия. Ученики. СПб., 2009. С. 177) с тягой к изящной словесности. Был редактором и основным вкладчиком гимназического журнала «Юный труд». По примеру сестры, печатавшейся с 1908 года в Шебуевской «Весне» (Кос Мария. Дунька // Весна. 1908. № 18. С. 2), изредка публикуется на тех же страницах в 1911–1914 годах, увенчав череду единичных стихотворений обширной подборкой под не вполне справедливым заглавием «Дебют Юрия Кос» (1914. № 3. С. 76–79). Нарочито свободолюбивые дедикации (напр.: «товарищу по заключению А. Шагиньянцу») напоминали о событиях 1905–1907 годов, когда Кос входил в наиболее радикальную фракцию гимназистов (ср. замечание соседа-летописца: «<Н. Н.> Пунин, Кос и <Ю. М.> Антоновский (сын переводчика Ницше, ныне рабочий-каталь) пили коньяк и делали революцию» // Голлербах Э. Город муз. Детское Село, как литературный символ и как памятник быта. Л., 1927. С. 35; в обратной последовательности эти имена придут на память Ахматовой, составлявшей список именитых царскоселов: Ахматова. Записные книжки. С. 132; см. также: Тименчик Р. Д. Из именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // Пути искусства. Символизм и европейская культура ХX века. М., 2008. С. 391–393).

Прямым следствием этого явился двухмесячный арест Коса (на тот момент – студента биологического отделения физико-математического факультета) в 1910 году; австро-венгерское подданство позволило заменить грозившую сибирскую ссылку десятилетней депортацией. Существенная часть последней прошла в университетских занятиях (сперва – в Лейпциге, после – в Христиании) и сборе ботанических коллекций: «…посетил 20 стран Европы, Малой Азии и Африки; в том числе Францию, Испанию, Португалию, Бельгию, Англию, Марокко, Тунис, Алжир, Турцию, Грецию, Румынию, Австро-Венгрию, Италию, Данию, Швецию и др. страны, в 1914 году перед началом 1-ой мировой войны Юрий Иванович проводил лето в Испании в горах Сьерра-Невады, где собрал большой гербарий растений этого района и коллекцию бабочек, которые подарил университету в г. Осло» (Кос Ю. Ю. Биографические сведения и воспоминания о моем отце Косе Юрии Ивановиче // http://kfinkelshteyn.narod.ru/Tzarskoye_Selo/Uch_zav/Nik_Gimn/NGU_Kos_vosp_sina.htm).

В 1917 году вернулся в Россию: «На Финляндском вокзале в Петербурге он с удивлением увидел, что их поезд встречают революционные рабочие. Оказывается, в одном из вагонов этого же состава ехал В. И. Ленин» (Степанов Г. В., Залиханов М. Ч. Восемь дней на стене. СПб., 1994. С. 11). Работал преподавателем естественных наук в школах Царского Села и Павловска. В 1922 году выпустил единственную книгу стихов (Цветы печали. Пг., 1922), в которой руссоистская философия счастливо сочеталась с терминологической подкованностью, из‐за чего стандартная интенция («Родимый лес! Под сень твою родную / Я вновь к тебе из города пришел») обогащалась резкостью поэтического зрения: «Кукушкин лен покрыл собой все кочки, / Где, извиваясь между ним у пней / Линнея нежная свои цветочки / Склоняет скромно». Внешне отдалившийся от литературной жизни, Кос сохраняет в 1920‐х годах контакты с царскосельскими писателями (ср. в воспоминаниях сына: «Он дружил с семьей поэта И. Анненского, искусствоведа и художника Э. Голлербах <…>»); в 1926 году его имя появляется в записных книжках Хармса (Хармс Д. Полное собрание сочинений. Записные книжки. Дневник. Кн. 1. СПб., 2002. С. 73). Заметный внешне («<…> этот светлый юноша, головой едва не задевающий за телеграфные провода – Гулливер в стране лилипутов, это – Юриваныч Кос, первостатейный ботаник, кругосветный путешественник и симпатяга, мальчишки пристают к нему – „дяденька, достань воробушка“, и все знают, что третьего дня у него ощенился водолаз <…>» – Голлербах Э. Город муз. Изд. 2-е. Л., 1930. С. 141; «Внешний вид Юрия Ивановича был очень запоминающимся: высокий – под два метра ростом, в очках, с какой-то нескладной фигурой, он казался нам немного странным и напоминал Жака Паганеля из кинофильма „Дети капитана Гранта“». – Степанов Г. В., Залиханов М. Ч. Восемь дней на стене. СПб., 1994. С. 10), он стал одной из первых жертв в серии царскосельских арестов 1933 года: «Совсем по другой линии (педаг<огической>) недавно сел Ю. И. Кос (в „Крестах“)» (Голлербах Э. Встречи и впечатления. СПб., 1998. С. 200; ср. там же некоторое время спустя: «Бедный Ю. И. Кос все еще отдыхает. Воображаю, как ему тесно в камере при его росте <…> Он и дома-то был как жираф в собачьей будке» (С. 210)). Подчиняясь воспрещению жить в крупных городах, переселяется в Саратов; позже работает в Аткарске, Пятигорске и Кисловодске, где занимается проблемами озеленения городов (сумма взглядов на которые сведена в монографии: Кос Ю. Цветы в системе озеленения. Л., 1933). С 1949 года – директор организованного им ботанического сада в Нальчике; автор ряда работ по флоре Кабардино-Балкарии и практическому цветоводству. Корреспондент центральной газеты, интервьюировавший его по случаю юбилея, особо отмечал: «Несмотря на преклонный возраст – ему недавно исполнилось семьдесят лет, – он исколесил пешком в поисках редких растений почти всю Кабардино-Балкарию. Юрий Иванович открыл до двух десятков доселе неизвестных растений, представляющих большой интерес и для науки, и для практических задач озеленения» (Сигалов Н. Натуралист, коллекционер // Советская Россия. 1960. № 66. 18 марта. С. 4). Умер год спустя от осложнений после операции аппендицита.

Александра Костомарова

Костомарова Александра Коронатовна (1868–1936 (?)) – поэтесса. Младшая дочь военного инженера и преподавателя Короната (Коронада) Филипповича Костомарова, у которого в свое время брал уроки юный Ф. М. Достоевский. Писала стихи на русском и французском языках в тематическом диапазоне от исторических поэм до рифмованного гербария; с 1902 по 1916 год выпустила пять сборников, включавших среди прочего прозаические травелоги на манер следующего, посвященного Швейцарии: «Я не хотела описывать нашего путешествия на вершину: потому что это было в первый раз. – Но что же мне придумать другое? – Больше экскурсий не было; мы поехали только раз по фюникюлер, ехали полчаса, а то и меньше. Сначала было очень страшно, но я все-таки высидела, да и куда бы я ушла, не в окошко же выпрыгивать?!» (Костомарова А. Стихотворения. Пг., 1916. С. 26). Одна из ее книг (по всей вероятности, сборник 1904 года: Костомарова А. Две лилии. – Очарованный лес. – Мертвые герои. – Наводнение 12 ноября 1903 года. СПб.) привлекла внимание Блока. В письме к П. Перцову, заведовавшему на тот момент литературным приложением к газете «Слово», он сообщал: «Посылаю Вам три мал<енькие> рецензии. О двух мы говорили (Маковский и Никто, – Маковский испачкан, потому что был уже в наборе в „Вопросах жизни“); а третья – о двух книжонках, совсем незначительных. Я писал ее тоже для „Вопр<осов> жизни“, если найдете возможным, поместите» (письмо от 11 февраля 1906 года // Перцов. С. 293; см. также коммент. А. В. Лаврова: Там же. С. 440). Некоторое время спустя он напоминал тому же адресату: «Если успеете, очень прошу Вас написать мне в двух словах, годятся ли прилагаемые стихи и пойдут ли те 5 моих рецензий (о Бальмонте, Сиповском, Шницлере, Никто, Костомаровой и Русском <…>), которые у вас лежат» (письмо от 23 февраля // Там же. С. 293). Рецензия Блока напечатана не была, текст ее не разыскан (см.: Блок А. А. Полное собрание сочинений. Т. 7. М., 2003. С. 240, 249).

О последних годах ее жизни свидетельствует сохранившееся письмо к племяннику:

«Дорогие Павлик и Людмила Ивановна,

Очень благодарю Вас за посылку, которую я только что получила, и опять повторяю просьбу и прошу Вас или Вавочку <В. Д. Скворцова, урожд. Костомарова> с Борисом Николаевичем <Скворцовым> взять меня в качестве домработницы. Это мое скрытое emploi. Я не хотела разбалтывать об этом направо и налево. Моя сестра Анна Коронатовна была за хозяйку, сестра Ольга Коронатовна – истопник, а мать готовила кушанье и ходила за провизией на рынок, каждый день сама. Только последнее время при сестре у нас жила прислуга. Во время „голода“ это все исчезло, готовить было нечего, и прислуги не было. Сейчас я живу на остаток денег, полученных за рояль, а потом за неплатеж квартплаты меня выставят со всем скарбом на лестницу. Перспектива незаманчивая, деться мне некуда, в убежище же берут только тех, у кого нет родни; если же берут родные к себе на жительство, то тогда, как я слышала, ей дают пенсию.

Буду ждать вашего ответа.

А. Костомарова.

27 мая 1936 г.» (Костомаров Д. В ряду поколений // Новый мир. 2000. № 7. С. 152).

Весьма вероятно, что Костомарова была среди гостей Международной выставки живописи и скульптуры, проходившей в Венеции в 1895 году:

Для этой цели было построено новое здание в древнегреческом стиле. Каннелюрованные колонны при входе с самыми простыми капителями поражали своей необычайной простотой и изяществом. Глаз, утомленный внутренним и внешним богатством европейских зданий за последние века, казалось, отдыхал на простых линиях и вместе с тем благоговел перед той красотой, которую может достигнуть их умелое сочетание.

Между картинами всех стран было большое разнообразие; разные типы смотрели с холстов. Испанцы и итальянцы были почти совершенство в отношении рельефа и жизненности, тогда как картины французских художников отличались мягкостью тонов и разработкою, так сказать, духовного лица человека.

Между скульптурными работами выделялись произведения русского художника Т<рубецкого?>; фигуры были так живы, что в состоянии были двинуться с места, если б только не были мраморные.

В том же году Италия праздновала 25 лет своего объединения.

Торжество было всеобщее; вся Венеция дышала, как один человек, и все до последнего простолюдина принимали участие всеми фибрами своей души.

(Костомарова А. Осенние цветы, покрытые снегом. СПб., 1902. С. 32).

Константин Краевский

Первая установленная публикация поэта Константина Краевского – стихотворение «Дрема» («В истоме ночи любви заклятья…»), напечатанное в журнале «Весна» (1908. № 17. С. 8); позже оно вошло в состав единственной его книги: Краевский К. Стихи. М., 1912. С. 54–55.

Пометы под двумя стихотворениями оттуда – «Им<ение> Палкино, 1909» и «Палкино Крас<нинского> у<езда> Смол<енской> Губ<ернии>» неопровержимо свидетельствуют о том, что автор происходил из разветвленного семейства смоленских дворян Краевских. Село Палкино принадлежало ветви, среди последних представителей которых значится Константин Дмитриевич Краевский; в воспоминаниях о нем говорится: «Он один из сыновей Дмитрия Захаровича и Фаины Сергеевны был похож на свою красавицу-мать»; «Окончил юридический факультет Московского университета. В первые годы революции служил в учреждении, называвшемся „Мопленбеж“, занимавшемся делами пленных и беженцев. Умер в 1919 году от тифа в Ростовской тюрьме, куда попал при своей попытке перебраться на юг» (Дворяне Краевские Смоленской губернии. Родословные и мемуары. М., 2014. С. 268; ср.: Там же. С. 617–618). Отметим, что в московских справочных книгах 1900‐х годов значится К. Д. Краевский с адресом «Садовая-Триумфальная, 27». Менее вероятна кандидатура другого представителя семейства, Константина Генриховича (Там же. С. 344): он принадлежит к иной ветви рода, так что к Палкину имеет более чем опосредованное отношение; кроме того, в подробных мемуарах его дочери нет ни слова о его литературных занятиях.

Книга вышла в издательстве В. Португалова (Португалова В. Издатель начала XX века Валентин Португалов // Библиофилы России. Альманах. Т. 6. М., 2009. С. 429), хотя данные «Книжной летописи» это не фиксируют (Книжная летопись Главного управления по делам печати. Перечень в алфавитном порядке книг, поступивших с 23-го по 30‐е июля 1912 г. С. 13). Там же готовилась к изданию еще одна его книга – «Листья», анонс которой был напечатан в 1911 году (см.: Тименчик Р., Гельперин Ю. Теневой портрет русской поэзии начала века // Турчинский Л. Русская поэзия ХX века. Материалы для библиографии. М., 2013. С. 134; не исключено, впрочем, что речь идет все о том же сборнике 1912 года, лишь под другим названием).

Многочисленные травелоги, включенные в книгу, изобличают известную аристократичность маршрутов (Вена, Интерлакен (Швейцария), Мейринген, Милан, Венеция), а посвящение артистке А. М. Балашовой – склонность к изящным искусствам. Сильно контрастирует с этим факт участия автора в журнале «Недотыкомка», издававшемся жильцами благотворительного дома купца Солодовникова (Журнал неунывающих солодовниковцев. 1910. № 1; с девизом: «В кокетливой обложке / Статьи свои держу… / Подписчик! Хочешь – ножки / Тебе я покажу?»).

Александр Красносельский

Красносельский Александр Леонтьевич (1877–1944) – архитектор, поэт. Родился в Москве в семье врача; детство провел в Юрьеве. Учился в Рижском политехническом институте; к студенческим годам относится его литературный дебют – ультрадекадентское «драматическое изложение», снабженное декларацией, прозрачно описывающей духовную генеалогию автора: «Великие мистики Верлен, Малларме, Мореас пели свои песни раннею весною, на заре символизма. Они, поистине, „на тысячу ладов тянули и переливались“, очаровывая слушателей удивительными созвучиями слов и столь же удивительной новизною их комбинаций. <…> Но весна уже наступила: налетели еще певуны, за ними еще и еще; одни запели в унисон с первыми, другие попробовали затянуть втору, третьи стали подбирать аккомпанемент, и в результате зазвучали могущественные и прекрасные аккорды символизма, аранжированные маэстрами <sic>: Ницше, Ибсеном, Гауптманом, Чеховым, Ростаном. <…> Не много смельчаков до сих пор пустилось вплавь. Но и мне не терпится, и меня тянет за ними» (Красносельский А. В парке. Символы. Драматическое изложение. Рига, 1903. С. 3–4; инкорпорированная в манифест цитата из Крылова смотрится освежающе чужеродно).

В 1906–1908 годах Красносельский жил в Европе, продолжая обучение по специальности; в 1908 году открыл частную практику в бессарабском г. Бельцы. По воспоминаниям современника, «[п]еред Первой мировой войной он работал по приглашениям владельцев старинных замков и поместий в Бессарабии, Румынии, Польше. Тогда была мода на модерн – и архитектурный, и бытовой. Когда дело доходило до расчетов за работу, Александр Леонтьевич вместо денег просил что-либо из выброшенного в сарай: мебель, картины, фарфор. А все эти нувориши насчет подлинной культуры были слабоваты, и охотно отдавали ему вместо денег подлинно музейные раритеты. Таким образом он набрал два товарных (двухосных) вагона интереснейших вещей» (письмо З. Гутчина к И. Шаповалу от 30 августа 1988 года. – Цит. по: Чабан Н. Прогноз и его автор // Шабат Шалом. Днепропетровская еврейская газета. 2006. № 8. Август. С. 7).

В 1912 году переселился в Екатеринослав, где начал медленное восхождение по карьерной лестнице в деле городского хозяйства, скупо фиксируемое хроникой; ср.: «Заведующий постройкой городских мостовых А. А. Красносельский вступил в должность» (Южная заря. 1913. № 2005. 20 февраля. С. 3); год спустя он выпускает брошюру «Отчет о мостовых работах, произведенных в 1913 году» (Екатеринослав. 1914), подписанную «городской инженер, архитектор А. Красносельский»; в 1915–1918 годах исполнял обязанность второго городского архитектора.

В 1915 году издал сатирический этюд «Сказка о Царевне-Конституции» (конфискован); в 1918 году – редактировал екатеринославский журнал «Аргонавты» (в библиографии значатся два номера: Периодика по литературе и искусству за годы революции / Сост. К. Д. Муратова. Л., 1933. С. 36; в памяти участника – четыре: см. устные воспоминания А. Палея, записанные Н. Чабаном: http://lib.rus.ec/a/9265; № 1 есть в большинстве крупных библиотек, № 2 сохранился лишь в частном собрании, остальные не разысканы).

В 1922 году, без потерь пережив смену власти и сделавшись губернским архитектором, выпускает практически одновременно два стихотворных сборника – книгу сонетов «Семирифменный спектр» и «вторую книгу стихов» «Огни предвечерий», где стремится сопрячь модернистскую возвышенность («Одиноко брожу по толкучему, / Весь отдавшийся зову певучему, / Увлекаемый хором Харит, / Славлю жизнь и мне солнце вторит») с собственной жизненной практикой: «Я к вам пришел по просьбе вашей мамы, / Дом осмотреть и выяснить ремонт, – / Не нужно ль новыми сменить гнилые рамы, / И у входных дверей вполне ль надежен зонт?»

Много лет руководя архитектурной жизнью Екатеринослава / Днепропетровска (список и критику его работ см.: «Місто Олександра Красносельського» (До 125-річчя від дня народження). Бібліографічний довідник. Дніпропетровськ, 2002), Красносельский практически определил современный облик города: им было построено более 30 зданий. Будучи равноталантливым в несмежных областях («Владел несколькими иностранными языками. Замечательно писал маслом. Виртуозно играл на фортепиано, сочинял музыкальные произведения для духового оркестра». – Шруб К. Спасите памятник Красносельскому! // Днепр вечерний. 2010. 13 июля (http://dv-gazeta.info)), во второй половине 1920‐х годов оставляет литературную жизнь, сосредоточившись на архитектуре и собирательстве: «[б]удучи знатоком в искусстве, А. Л. Красносельский всю жизнь с большой любовью и знанием коллекционировал различные антикварные предметы: фарфор, бронзу, картины, скульптуру. Я видел у него портрет кисти художника XVIII века В. Л. Боровиковского, скульптуру П. К. Клодта» (Юхилевич А. М. Зодчие родного города // Днепр вечерний. 1987. № 209. 10 сентября. С. 5).

Несмотря на неоднократные визиты в столицы (в частности, совершил большую ознакомительную поездку в 1925 году перед началом проектирования Дворца труда; см.: Днепропетровск. Архитектурно-исторический очерк. Киев, 1985. С. 52–53), контактов с литературой метрополии, по всей вероятности, не имел.

Дмитрий Кленовский

Кленовский (наст. фам.: Крачковский) Дмитрий Иосифович (1893–1976) – поэт. Сын художника, академика живописи. Детские годы прожил за границей: «То и дело на 6–7 месяцев, на год, полтора покидали мы всей семьей Россию и уезжали за границу. Из второго десятилетия моей жизни я провел там в общей сложности лет семь – в Париже и его окрестностях, в Нормандии, Ницце. С детства отлично владея французским языком, я в эти годы почти совсем забросил русскую литературу, зачитываясь французской» (Современник (Торонто). 1978. № 37 /38. С. 189). Учился в царскосельской гимназии (классом старше Вс. Рождественского и двумя – Н. Оцупа; ср., впрочем, мемуарную оговорку: «Чуть ли не в каждом классе было одно время по Оцупу» (Кленовский Д. Поэты царскосельской гимназии // Иннокентий Анненский глазами современников. СПб., 2011. С. 219), успев повстречать знаменитых директора и выпускника: «К сожалению, для личного общения с царскосельскими поэтами я был слишком молод: Анненского я застал директором гимназии только во втором классе, Гумилев – заканчивал гимназию» (Современник (Торонто). 1978. № 37/38. С. 189). Членство в умозрительном клубе было полвека спустя верифицировано Ахматовой: «Я расспрашиваю А. А. о поэте Кленовском, о котором прочитал у Глеба Струве. А. А. говорит, что он не талантлив, но на самом деле „царскосел“, „сын известного художника-анималиста“» (Гладков А. «Я не признаю историю без подробностей…» (Из дневниковых записей 1945–1974). Предисл. и публ. С. Шумихина // In Memoriam. Исторический сборник памяти А. И. Добкина. СПб.; Париж, 2000. С. 563). По окончании гимназии на два года был увезен в Швейцарию для поправки здоровья: «Я был независим, занимался зимним спортом, много читал, писал, переводил Ренье, то и дело совершал поездки в соседнюю Италию, природа и архитектура которой меня очаровали. Несколько раз побывал я в Риме, Венеции, Флоренции, Неаполе, на о. Капри, две весны прожил с отцом на итальянских озерах Lugano и Соmо. В 1913 году, совершенно здоровый, вернулся я в Россию и, с опозданием, поступил в Петербургский университет» (Современник (Торонто). 1978. № 37 /38. С. 190). Маршруты указанных путешествий отчасти реконструируются по текстам, вошедшим в дебютную книгу (Палитра. СПб., 1916): «О, эти мелкие, прелестные детали / Поездок! Реализм меж этих вечных снов! / Журнал, потерянный в тиши пустых садов; / Билет, украденный в Болонье на вокзале; / Лимон, зацепленный гондолой на канале; / Мошенник, знавший пять нелепых русских слов; / Плохой бенедиктин в Орвьето; семь часов, / Что в Кьюзи, кажется, мы пересадки ждали…» (Кленовский Д. Полное собрание стихотворений / Сост. О. А. Коростелев. М., 2011. С. 25). С 1916 года участвовал в работе русских антропософских кружков, что определило круг его первых литературных связей, среди которых – М. В. Сабашникова и Черубина де Габриак (ср. о последней: «Между тем уже в 1917 г. я встречал ее в антропософич. об<щест>ве в Петербурге, причем вместе с Борисом Леманом она являлась одним из руководителей об<щест>ва» (письмо к С. К. Маковскому от 28 августа 1955 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 28–28 об.)); о знакомстве с антропософией см. обширное письмо к В. Ф. Маркову от 8 марта 1954 г. (Если чудо. С. 106–108). В «Палитре» анонсировались его предстоящие сборники «Свадебное путешествие Арлекина и Коломбины в далекие русские страны» и «Предгорье», а также книга переводов из А. де Ренье.

Учился на юридическом факультете (хотя посещал лекции филологического; по другим сведениям – перешел на историко-филологический); в 1917 году был призван в армию и определен в Главное артиллерийское управление, где прослужил до 1922 года (ср. в справке, составленной, вероятно, не без его участия: «В 1918–20 служил в Красной Армии (Москва)». – Струве Г. П. Русская литература в изгнании. Н.-Й., 1956. С. 320). О московских его годах сведений сохранилось исчезающе мало: «Голодал. Много читал, слушал в антропософском о<бщест>ве вдохновенные доклады Андрея Белого, посещал Дом Поэта, где услышал Цветаеву, Ходасевича, полюбил близкого ему своими антропософскими настроениями М. Волошина. Но стихи того времени затерялись или были уничтожены поэтом в годы террора» (Боброва Э. Д. И. Кленовский (три года со дня смерти) // НЖ. 1980. Кн. 138. С. 104). Согласно поздней анкете, в 1920 году работал письмоводителем в Центральном управлении артиллерийских заводов (см.: ГАРФ. Ф. 4459. Оп. 19. Ед. хр. 11. Л. 40; кстати, в этой же анкете указана, вопреки прочим источникам, дата рождения – «сентябрь 1892»).

С середины 1920 года жил в Харькове; ср. затерявшееся заявление:

«В Профессиональный п/отдел при Литературном отделе Наркомпроса.

Основываясь на объявлении, помещенном в известиях ЦИК’а от 21/VII № 159, прошу, если это возможно, зарегистрировать меня в профессиональном п/отделе. С 1916 г. я печатался в различных повременных изданиях, в 1917 издал сборник стихов, в настоящее время имею несколько неопубликованных трудов (стихи, критика, полный перевод в стихах книги французского поэта H. de Regnier: Les Jeuх Rustiques et Divins), свободно владея французским языком я предлагаю безвозмездно свои услуги для переводов в стихах.

Д. Крачковский.

27/VII 1920 г.

Дмитрий Иосифович Крачковский.

Харьков Пушкинская 54

Место службы – Окружное Артиллер<ийское> Управление» (РГБ. Ф. 81. Карт. 14. Ед. хр. 349. Л. 1).

Согласно автобиографии 1940 года, «[з]имой 1922 г. был демобилизован. Сразу же после демобилизации поступил в РАТАУ <Радио-телеграфное агентство Украины>, где и работаю непрерывно с зимы 1922 г. по настоящее время. Несколько месяцев работал репортером, затем – редактором и с 1928 – завед<ующим> отделом информации для ТАСС. В составе ЦУ <Центрального управления> РАТАУ переехал в <Киев?> откуда через несколько месяцев, по семейным обстоятельствам, перевелся в Харьковское областное отделение РАТАУ редактором. Там же, в этой же должности работаю и сейчас.

Одновременно с работой в РАТАУ постоянно либо работал по совместительству, либо сотрудничал в Харьковских газетах („Красное знамя“, „Соцiалiстична Харкiвщина“, „Харьковский рабочий“, „Харьковский пролетарий“ и др.), печатая там статьи по международным вопросам, очерки, фельетоны. Занимался переводами на русский язык для Госиздата стихов и театральных пьес украинских поэтов (Тычина, Рыльский, Леся Украинка и др.). Мои переводы печатались и перепечатывались в ряде сборников, последние из них: „Избранные стихи Рыльского“ (Госиздат, 1938 г.), „Поэзия советской Украины“ (Госиздат, 1940) и др.» (ГАРФ. Ф. 4459. Оп. 19. Ед. хр. 11. Л. 41–41 об.).

Печатался в местных газетах (см., напр., обзорную статью о трагически погибшей поэтессе: Крачковский Дм. Поэзия истинной женственности: (Татьяна Ефименко) // Художественная жизнь (Харьков). 1923. № 5 (8). С. 13)), но практически не принимал участия в литературной жизни; впрочем, был на вечере Ахматовой в Харьковской публичной библиотеке в 1924 году: «Ахматова читала, волнуясь, спеша. И вообще-то она декламировала стихи невыразительно, а тут обстановка совсем ее доконала, чувствовалось, что она нервничает и пересиливает себя» (Кленовский Дм. Казненные молчанием // Грани. 1954. № 23. С. 107). После исчезновения надежды на выход в берлинском «Петрополисе» двух сговоренных книг (сборник стихотворений «Предгорье» и переводы из А. де Ренье) почти не писал стихов, ограничиваясь переложениями из украинских поэтов (часть их продолжала включаться в советские антологии и после выезда Крачковского за пределы СССР; см., напр.: Тычина П. Избранное. М., 1946). На некрупной должности редактора в РАТАУ он проработал до 1942 года, когда, воспользовавшись немецким происхождением жены, получил возможность эмигрировать в Германию. (Об участии его в коллаборантской прессе Симферополя и Парижа см.: Равдин Б. Газетно-журнально-книжное довольствие остарбайтеров 1942–1945 // New studies in modern Russian literature and culture: essays in honor of Stanley J. Rabinowitz; edited by Catherine Ciepiela and Lazar Fleishman. V. II. Stanford, 2014. Pp. 110–173; ср.: Равдин Б. Памятка читателю газеты «Парижский вестник». 1942–1944 // Vademecum. К 65-летию Лазаря Флейшмана. М., 2010. С. 494). В 1943–1944 годах находился в Австрии в лагерях для беженцев-немцев; с осени 1944-го до окончания войны работал на лесопилке в австрийском Salzkammergut. С 1945 года жил в баварской деревне.

Стихи, вернувшиеся после четвертьвекового молчания, были тепло встречены эмигрантской критикой: «Кленовский сдержан, лиричен и для поэта, сформировавшегося в СССР, до странности культурен. Не знаю его возраста и „социальной принадлежности“, но по всему он „наш“, а не советский поэт. В СССР он, должно быть, чувствовал себя „внутренним эмигрантом“» (Иванов Г. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1994. С. 583; ср. другой отзыв, известный нам в пересказе: «Узнав же о более чем почтенном возрасте Кленовского, Георгий Иванов потерял к нему интерес. – „Ларчик просто открывался – Кленовский продолжает писать, как в молодости, ничему не научившись и ничего не забыв“, – говорил Георгий Иванов» (Одоевцева И. В защиту поэзии // РМ-2. 1959. № 1541. 12 марта. С. 2)); ср. в ретроспективном обзоре: «Выход в 1950 году его книги „След жизни“, содержавшей 52 написанных между 1945 и 1949 годами стихотворения, был поистине нечаянной радостью в зарубежной поэзии. Критики приветствовали рождение нового поэта. <…> Поэзия Кленовского значительна и оригинальна. Он непохож ни на одного советского поэта, в нем сразу чувствуется „внутренний эмигрант“: прожив в Советской России больше 25 лет, он остался не задет ни Маяковским, ни Есениным, ни Хлебниковым, ни Пастернаком, ни Тихоновым» (Струве Г. [Рец. на: ] Д. Кленовский. Неуловимый спутник. Четвертая книга стихов. Сполохи. Мюнхен, 1956 // НЖ. 1956. № 47. С. 266). Декларативная автономность существования (ср.: «Я живу очень уединенно в моем медвежьем углу и знаю о всех литературных делах эмиграции только понаслышке» (письмо к С. К. Маковскому от 18 февраля 1955 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 4 об.; «Я лично никогда т<ак> н<азываемого> литературного окружения не имел и не испытываю в нем никакой потребности». – Письмо к В. Ф. Маркову от 17 июля 1954 года // Если чудо. С. 113) отчасти способствовала формированию высокой поэтической репутации: «Знаете ли Вы Кленовского, одного из лучших (пожалуй, лучшего поэта) зарубежья?» (письмо Б. Зайцева к Л. Н. Назаровой от 27 июля 1965 года // Зайцев Борис. Собрание сочинений. Т. 11. Письма. 1923–1975 гг. М., 2001. С. 229); «Я высоко ценю поэтический талант Кленовского и считаю его одним из лучших поэтов эмиграции <…>» (Злобин В. А. Тяжелая душа. М., 2004. С. 245); «Стихи Кленовского очень милы <…>» (письмо Набокова Гринбергу от 31 мая 1953 года. – «Дребезжание моих ржавых русских струн…»: Из переписки Владимира и Веры Набоковых и Романа Гринберга (1940–1967). Публикация, предисловие и комментарии Р. Янгирова // In memoriam: Исторический сборник памяти А. И. Добкина. СПб.; Париж, 2000. С. 385) etc. Впрочем, среди хвалебных отзывов звучало (по преимуществу в эпистолярных отзывах) и недовольство нарочитой архаичностью его поэтики: «Книга же Кленовского <…> – хорошие стихи, которые писаны как будто в 1912–15 гг., поэтому-то они и нравятся 70-летним и профессорам-литературоведам, вроде Глеба Петровича <Струве>, он с годами становится все ближе и ближе к академическому стилю <…>» (письмо Ю. Терапиано к В. Ф. Маркову от 24 июня 1959 года // Если чудо. С. 299); ср. характеристику: «…скучнейший, правильнейший Кленовский, пай-дедушка зарубежной поэзии» (письмо Э. Райса к В. Ф. Маркову от 11 января 1970 года // Если чудо. С. 670). Умер в старческом доме г. Traunstein.

Кристина Кроткова

Кроткова (в замуж.: Франкфурт; псевд.: Ирманцева) Кристина (Христина) Павловна (1904–1965) – поэт. Дочь увлеченного освободительным движением естествоиспытателя; родилась в Самаре; с 1907 года семья после череды переездов осела в Москве. Несколько лет проучилась в гимназии Е. А. Репман. В 1917 году Кротковы перебрались на Украину, откуда через пять лет кружным путем выехали в Чехию. Учеба, продолженная на химическом (по другим сведениям – металлургическом) отделении Екатеринославского горного института, была завершена Кротковой в Карловом университете Праги. Здесь же она делается участником литературного объединения «Скит поэтов» (подробнее см.: Скит. Прага. 1922–1940. Антология. Биографии. Документы. М., 2006. С. 207), формальный руководитель которого, А. Л. Бем, позже афористически охарактеризовал ее в юбилейном выступлении: «Христина Кроткова. Лирическая напряженность. Такие стихи не обманывают» (Вокруг «Скита». Публ. О. М. Малевича // ЕРОПД на 1994 г. СПб., 1998. С. 179).

Летом 1923 года посещает Италию, оставившую значительный след в ее стихах; цикл «Итальянские сонеты» (включающий среди прочего описания Лигурии, Неаполя, Помпей) был напечатан в 1929 году и привлек к себе недружелюбное внимание: «В „Итальянских сонетах“ К. Ирманцевой есть отдельные хорошие строки, но нет стройности, простоты и естественности, требуемых слухом от сонета. Чувствуется искусственность рифм, неправилен слог, некоторые ударения не на месте (напр.: „цветов миндаля кожа розовей“). И все так „изысканно“, и „изломанно“…» (Сирин. <Набоков В.> [Рец. на: ] Воля России. 1929. Кн. 2 (литературный отдел) // Руль. 1929. № 2567. 8 мая. С. 4). Одиннадцать лет спустя, собираясь ангажировать Набокова на литературный вечер, Кроткова запишет в дневнике: «<…> в свое время его критика моих „Итальянских сонетов“ мне не понравилась. Однако, на безрыбье и рак – рыба, а человек он безусловно очень талантливый, хотя все его писания мне глубоко несимпатичны, во всем какая-то безжалостность, безлюбовность, бестактное любопытство и механистичность» (цит. по: Нечаев В. Судьба и жизнь Христины Кротковой // Rossica (Прага). 1997. № 1. С. 92). В дальнейшем, несмотря на принципиальную констатацию: «Но наши предки ядом путешествий / Нас отравили, и из дальних льдов // Адриатической лукавой лести / Упрямый всплеск мы слышим, смех и вздох» – контроверзы на тему оседлости и перемены мест составят одну из центральных тем в ее единственной книге: «– Ты видел свет? Пески и льдины, / Стокгольм, Венецию, Афины? / – Ты знаешь дали и простор? // – Нет, я ведь здешний, до сих пор / Не покидал родной долины, / Не покидал знакомых гор, / И даже, правду говоря, / Совсем и нет к тому охоты» (Кроткова Х. Белым по черному. Нью-Йорк; Париж, 1951. С. 142, 30).

Осенью 1929 года переселяется с мужем и сыном в город Эланкур (пригород Парижа), где в 1934 году поблизости от них проводит летние месяцы М. Цветаева, знакомая ей еще с начала 1920‐х (серия цветаевских писем, представляющих собой по большей части перечень забытого при отъезде скарба, ныне напечатана: Письма М. И. Цветаевой к Х. П. Кротковой. Публ. В. П. Нечаева // Минувшее. 21. С. 376–390). Находясь на известном отдалении от центров эмигрантской жизни и потерпев неудачу в ряде последовательных попыток преодолеть материальные трудности (Кроткова пыталась зарабатывать на жизнь вязанием; ее муж инвестировал в сельскохозяйственные угодья), они задумываются о новом переезде: вначале обсуждалось Конго (см.: Ронин В. Русское Конго. 1870–1970. Книга-мемориал. Т. 2. М., 2009. С. 27), но в итоге был выбран Новый Свет – в 1939 году они перебрались в Нью-Йорк.

В 1940‐х и 1950‐х годах Кроткова работала в газете «Новое русское слово», печаталась в «Новом журнале» и «Новоселье», была диктором радиостанции «Голос Америки», переводила для русской редакции ООН. Умерла, находясь в туристической поездке в СССР, похоронена под Москвой.

Михаил Кузмин

Единственное итальянское путешествие Михаила Алексеевича Кузмина (1872–1936) состоялось в 1897 году. В краткой автобиографии он описывает его следующим образом:

[Я] заболел истерией, со мной стали делаться каталептические припадки, и, пролечившись всю зиму у Клименко, я отправился в Италию. Я был в Берлине и др. городах Германии, дольше жил в Мюнхене, где тогда жил Чичерин. Рим меня опьянил; тут я увлекся lift-boy’ем Луиджино, которого увез из Рима с согласия его родителей во Флоренцию, чтобы потом он ехал в Россию в качестве слуги. Я очень стеснялся в деньгах, тратя их без счета. Я был очень весел, и все неоплатоники влияли только тем, что я считал себя чем-то демоническим. Мама в отчаяньи обратилась к Чичерину. Тот неожиданно прискакал во Флоренцию, Луиджино мне уже понадоел, и я охотно дал себя спасти. Юша свел меня с каноником Mori, иезуитом, сначала взявшим меня в свои руки, а потом и переселившим совсем к себе, занявшись моим обращением. Луиджино мы отправили в Рим; все письма диктовал мне Mori. Я не обманывал его, отдавшись сам убаюкивающему католицизму, но форменно я говорил, как бы я хотел «быть» католиком, но не стать. Я бродил по церквам, по его знакомым, к его любовнице, маркизе Espinosi Marati, в именье, читал жития св<ятых>, особенно S. Luigi Gonzaga, и был готов сделаться духовным и монахом. Но письма мамы, поворот души, солнце, вдруг утром особенно замеченное мною однажды, возобновившиеся припадки истерии заставили меня попросить маму вытребовать меня телеграммой. Мы простились с каноником в слезах, обещая друг другу скорое свиданье; я увозил молитвенник, письма к катол<ическим> духовным в Петербурге; часто переписывались по-итальянски, но потом письма стали реже, наконец прекратились и совсем. Вернулся недовольный, более чужой маме и всем, не зная, что делать.

(Кузмин М. Histoire edifiante de mes commencements. Публикация и комментарии С. В. Шумихина // Михаил Кузмин и русская культура ХX века. Тезисы и материалы конференции… Л., 1990. С. 152; неразобранное при первопубликации слово поправлено по: Кузмин. Дневник 1905–1907. С. 271).

Итальянским языком Кузмин начал заниматься еще в 1892 году (ср. первые впечатления: «Знаешь, я нахожу, что итальянский язык страшно вульгарен и неблагозвучен. Вообще, мне кажется, некоторый вульгарный оттенок свойственен итальянской литературе и музыке (искл. – Dante, Paganini). Например, слова – кикера, кукъяйо, къякъяторэ, по-моему, просто комичны». – Письмо Г. В. Чичерину от 26 июня 1892 года. – Цит. по: Богомолов Н., Малмстад Д. Михаил Кузмин. Искусство, жизнь, эпоха. СПб., 2007. С. 62). Первые упоминания о будущей поездке появляются в переписке Кузмина осенью 1896 года: «Знаешь, почти наверно, я весною съезжу в Италию, между мною и мамой это решено. Я возлагаю на это большие надежды, если одно ожидание меня перерождает, но покуда я не говорю об этом. Я понял теперь, как с „восторгом“ погружаются в Baedeker. Маршрут таков (если не считать Рима, куда, я боюсь, святая и страстная недели привлекут слишком много для меня народа) (хотя via Appia, катакомбы, золотистый воздух etc): Венеция passim дней 5, Флоренция – недели 2½, Сиена недели 2, Ассизи и Перуджа недели – 2, Равенна – 2 недели, Феррара, Верона и Венеция (passim); от первых чисел марта до половины мая, по нашему» (письмо к Чичерину от 12 октября 1896 года – Цит. по: Тимофеев А. Г. «Итальянское путешествие» Михаила Кузмина // ПКНО. 1982. М., 1983. С. 40–41). Несколькими неделями позже план немного меняется – центральным пунктом будущей поездки делается посещение Рима: «Также ты пишешь, „не в Италии предаваться занятиям, а время дорого“. Значит ли это, что ты поездку в Италию считаешь несвоевременной? Но видишь, когда я колебался и устремлялся в другие места Италии, я еще не прозревал Рима, который теперь все заполонил. С его золотистым небом, катакомбами, Аппиевой дорогой, Колизеем, он кажется какими-то громадными царскими вратами в лучезарный рай. Видеть его для меня не только отрада и польза, но почти потребность. Я не думаю, чтобы это было потерянное время» (письмо от 6 декабря 1896 года // Там же. С. 41). Легкой коррекции подвергается и маршрут: «Теперь в Италии прежде всего надо в Рим до Пасхи, чтобы избежать наплыва, затем Сиена, Флоренция, Ассизи, Равенна и Венеция» (Там же). Определенные трансформации в него вносились и под влиянием советов адресата, ср.: «На Венецию только 4 дня? Это такой восторг, и там такая масса церквей и дворцов, и в каждой церкви непременно какие-нибудь чудные картины старых мастеров, в 4 дня невозможно! Все эти названия городов – это все так увлекательно и маняще, все так преисполнено красотою» (письмо Чичерина к Кузмину от 13 февраля (н. ст.) 1897 года // Там же. С. 43).

Дневник Кузмина, который он вел в итальянском путешествии, был впоследствии уничтожен им самим (см. преамбулу Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина к публ.: Кузмин М. Дневник 1921 года // Минувшее. 12. С. 423), так что единственным источником сведений к его реконструкции служат письма Кузмина к Чичерину. Выехал он из Петербурга 16 (28) марта 1897 года, следуя традиционным маршрутом – через Берлин и Мюнхен (где намеревался остаться на несколько дней). Вероятно, 31 марта (здесь и далее – н. ст.) он был в Мюнхене и между 6 и 8 апреля отправился из Мюнхена в Рим. Оттуда 12 апреля он писал Чичерину:

На Бреннере был ветер и снег, так что было еще грандиознее. Предтечу никуда не прицепили, и в Kufstein была пересадка в другие, непрямые, вагоны, и в Botzen <вероятно, Bolzano / Bozen> я пересел в прямой вагон, чтобы в Ala снова все вытаскивать в таможню; тесно было до Botzen’a и потом ночью в Италии, приехал же я вдвоем в купе. От Альп очень сильное впечатление, хотя я видел их и не в лучшем экземпляре. Флоренция – очаровательна со своими пэйзажами вроде примитивов: тонкими, рядом стоящими деревцами с прозрачной еще зеленью, яблонями в цвету и голубыми холмами. Но Римская Кампанья лучше всего, единственная неземная, золотистая и мягкая. Колизей и via Appia – это огромные навсегда впечатления; это – лучше всего. Самим Римом и его памятниками, Палатином, Форумом, катакомбами (я смотрел уже 3), базиликами (чудные мозаики) и т. д. я очарован, музеями же далеко нет – только Рафаэль, который действительно поражает именно здесь своими фресками, где с наслаждением опять находишь римский золотистый воздух, и Аполлон Бельведерский – легкий, лучезарный, прекрасный, а то все Guido Reni, Tizian и т. д.; статуи все римские; портреты, мелкие вещи, утварь – это все интересно) как реалистическое, но римские боги и герои – одна реторика.

(Тимофеев А. Г. «Итальянское путешествие» Михаила Кузмина // ПКНО. 1982. М., 1983. С. 44). В Риме Кузмин пробыл до конца апреля, когда описанная выше история вынудила его переменить свои планы: май и начало июня он провел во Флоренции и ее окрестностях (см.: Там же. С. 45–50), вернувшись в Петербург 12 июня (ст. ст.).

В последующие годы у Кузмина многократно возникали планы новой поездки в Италию. Стимулом к возникновению одного из таких намерений послужила работа над «Приключениями Эме Лебёфа»; готовясь к ней, Кузмин читал мемуары Гольдони и под их влиянием поменял место действия повести: «Не послать ли Эме Лебеф в Италию, а то мне трудно будет писать о Париже, где я не был, не имея ясного представления, хотя бы топографического» (запись от 19 июня 1906 года // Кузмин. Дневник 1905–1907. С. 177). В последующих дневниковых записях фиксируются российско-итальянские визуальные параллели: «Мы напились чаю раньше и пошли на Невский. Была чудная погода, и луна в каналах с домами напоминала Верону <…>» (Там же; ср. выразительный пример такого рода параллелей, запомнившийся мемуаристу: «И как хорошо вы придумали смешать русское с заморским. Не должно ведь существовать никаких расстояний ни во времени, ни в пространстве, когда отрешаешься от жизни. И тогда, конечно, Венеция и Петербург не дальше друг от друга, чем Павловск от Царского Села» (Шайкевич А. Петербургская богема. Вступ. зам. и публ. Г. А. Морева // РЛ. 1991. № 2. С. 107)) и др. – и завершается цикл записей непосредственным чаянием поездки: «Возвращался от Павлика пешком, будучи без гроша, погода была чудная, без ветра, тепло, и всю длинную дорогу я как-то сладко мечтал, будто перед какой-то влюбленностью; Петербург был как Венеция; Италия меня привлекла бы ужасно. И „Эме Лебеф“, и все писанья, – если бы не мысли о деньгах. С ними я как окрыленный» (запись от 17 сентября 1906 года // Кузмин. Дневник 1905–1907. С. 222).

В июле 1908 года в Окуловке очередное воспоминание об Италии начинается с рассказа вернувшегося оттуда С. Ауслендера: «Сережа рассказывал о Неаполе. Захотелось с любимым в Геную, Верону, Неаполь. Ужасно» (запись 3 июля 1908 года // Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 44). Две недели спустя Кузмин записывает в дневнике: «Долго сидели на балконе, вспоминая и мечтая об Италии и житье в городе. Нужно бы съездить в Геную, Венецию, Феррару, Верону, Милан вчетвером. Сережа говорит, что ему еще нужно подыскать пару, а у меня, мол, всегда много запасных. Звезды падали. Даже в путеводителе смотрели цены билетам и т. д.» (запись 17 июля 1908 года // Там же. С. 48). Еще неделю спустя тема повторяется вновь: «Всё смотрел открытки Рима, Неаполя, Венеции. Неаполь, Венеция, Генуя, Верона, Феррара – вот мой путь будущий. Но отчего нет писем? Как-то устроюсь? И почему все молчат?» (запись 24 июля 1908 года // Там же. С. 52).

Три года спустя, 4 июня 1911 года Кузмин записывает в дневнике: «Все наши мечты на Венецию» (Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 288; комментаторы этого издания предполагают, что поездка задумывалась совместно с Вяч. Ивановым (см. с. 701); примечательно, что речь о ней заходит через два дня после посещения венецианского жителя С. Чахотина (см. с. 994–997 наст. изд.)). В следующем году намерение отъезда (с тщательно прописанным маршрутом) запечатлевается в стихотворной форме: «Пуститься бы по белу свету / Вдвоем с тобой в далекий путь, / На нашу старую планету / Глазами новыми взглянуть! / Все так же ль траурны гондолы, / Печален золотистый Рим? / В Тосканские спускаясь долы, / О Данте вновь заговорим» etc.

Поездка в Италию – один из центральных мотивов стихов и прозы Кузмина – от дебютных «Крыльев» до цикла стихотворений 1920 года (подробнее см.: Markov V. Italy in Mikhail Kuzmin’s poetry // Italian Quarterly. Vol. XX. 1976. № 77–78. P. 5–18; Доронченков И. А. Орфей в раю. Стихотворение М. Кузмина «Катакомбы» и живопись раннехристианских подземелий // Russian Studies. Ежеквартальник русской филологии и культуры. 1995. Vol. I. № 2. С. 158–187; см. также послесловие П. В. Дмитриева к публикации: Венецианские народные песни XVIII века. Пер. М. Кузмин // НЛО. 1993. № 3. С. 148–153); сходным образом Италия выбрана местом действия во многих его текстах, центральный из которых, вероятно, «Венецианские безумцы» (современникам запомнилась ее премьера в частном доме, «где на гондоле выступал чрезвычайно красивый и атлетически молодой Бун<д>иков>, совершенно голый, только с одним голубым обширным бантом в качестве фигового листа» (Шервинский С. В. Стихотворения. Воспоминания. Томск, 1997. С. 98; печатное приглашение, адресованное Вяч. Иванову («без права передачи»): РГБ. Ф. 109. Карт. 32. Ед. хр. 4. Л. 1). Венецианские коннотации имени Кузмина в сознании читателей и критиков были более чем устойчивы; из множества примеров выберем наименее дружелюбный: «Кузмин. Обложить чуть-чуть протухшее сало пахучими экзотическими пряностями, украсить бумажной розой и подать на старинном венецианском блюде с гербом графов Гоцци и клеймом 1001‐й статьи» (Лозина-Лозинский А. (Любяр Я.) Советы молодым литераторам (Из поваренной книги) // Журнал журналов. 1916. № 11. С. 10; 1001-я статья уложения о наказаниях была направлена против сочинений «имеющих целию развращение нравов или явно противных нравственности и благопристойности»).

Иван Кукарников

Кукарников Иван Андреевич (1873–1943) – поэт, актер, режиссер. Сын казанского купца, председателя и вдохновителя местных черносотенных организаций (см.: Алексеев И. Е. Черная сотня в Казанской губернии. Казань, 2001. С. 121). С юных лет был чрезвычайно увлечен сценой; в 1896 году под псевдонимом Иван Слободской впервые выступил в эпизодической роли в Казанском городском театре. Согласно позднему жизнеописанию, «выступал еще в одном из клубов Казани, при котором работал постоянный любительский кружок. Однако и это продолжалось недолго. Актерская деятельность не могла обеспечить семью, и Слободскому пришлось бросить театр и засесть в контору.

Это мучение, как выражается сам тов. Слободской, продолжалось целых 10 лет. Через 10 лет он вырвался из конторы, пошел на сцену и с тех пор с нее не сходил» (Максимов-Кошкинский <И. С.>. 30 лет (Из биографии) // Красная Чувашия. 1934. № 114. 20 мая. С. 4). В 1907 году выпустил единственный сборник стихотворений, сочетавших рудименты наследственного патриотизма («Настал позорный день в истории России. / Средь новой жизни вдруг пробил ужасный час. / Россия вздрогнула. Воспрянули витии, / Но поздний голос и царя уже не спас») с очевидными плодами чтения современных авторов: «Высоко поднято тяжелое драпри / Над дверью в зал в услужливом экстазе, / Не убран стол, на нем горят огни / И вянут медленно цветы в японской вазе». В 1908–1909 годах играл в Казани, потом – в Алатыре, Самаре, Петербурге. Сезон 1913 года провел с труппой В. Н. Давыдова, состоящей по преимуществу из артистов Александринского театра. Играл в петербургском театре «Фарс», московских «Эрмитаже» и «Аквариуме». Летом 1916 года – в Чернигове, зимой 1916/17 – в Нижнем Новгороде, 1918-го – в Перми, где был одним из организаторов и преподавателей театральной студии при народном университете. Здесь был застигнут революцией; присоединился к одной из театральных трупп Красной армии, с которой работал в Ново-Николаевске и Барнауле. «Лето 1921 года встречает в Барнауле в качестве главного режиссера всех 11 барнаульских театров и заведующего театральной студией» (Максимов-Кошкинский <И. С.>. 30 лет (Из биографии) // Красная Чувашия. 1934. № 114. 20 мая. С. 4). С 1922 года возглавлял городской театр в Чебоксарах. «Благодаря масштабности своих дарований, степени общего культурного развития, профессиональной зрелости Слободской как никто до него приблизил к чебоксарскому зрителю образцы истинного театрального искусства, искусства по большому счету» (Смолянинова Л. М. Русский театр в Чувашии (1920–1925 гг.) // Чувашское искусство. Сборник статей. Вып. 2. Чебоксары, 1973. С. 72; ср.: Ванюшкин К. И. Роль русской драматургии в становлении Чувашского театра // Проблемы взаимосвязи и взаимообогащения литературы и искусства народов СССР. М., 1968. С. 166). Работал актером, режиссером, преподавателем сценических курсов; вскоре после пышно отпразднованного 30-летия театральной работы (см.: Шелагин М. Тридцать лет сценической деятельности И. А. Слободского // Красная Чувашия. 1934. № 113. 18 мая. С. 4) перешел в Тюменский драматический театр (см.: Зеленевский Ю., Карабанова Л. Страницы истории Тюменского театра. Тюмень, 1959. С. 9–14), где в статусе «старейшего артиста и режиссера» и «лучшего производственника театра» умер в 1943 году (см.: Сидоркин В. А., Боровинский М. С. (Дом детства и юношества г. Тюмени). История театра в Тюмени в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.) // http://2003.vernadsky.info/works/g1/03235.html).

Александр Кушнер

Кушнер Александр Семенович (р. 1936) – поэт. Родился в Ленинграде в семье военно-морского инженера. Учился в школе № 321, унаследовавшей здание и традиции Первой Санкт-петербургской гимназии; по окончании поступил на филологический факультет Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена. Печатался в студенческом сборнике (Стихи студентов. Л., 1956. С. 43–44), газете Горного института (фактически представляющей собой орган литературного объединения под руководством Г. Семенова) и др. Разноголосица советской печати по поводу дебютной книги стихов (Первое впечатление. М.; Л., 1962) выявила центральные особенности поэтики Кушнера, поощрив его тексты за биографический субстрат – «Из стихов поэта встает вполне конкретный образ молодого учителя-словесника, который живет в Ленинграде, может быть недалеко от Публичной библиотеки, который выходит по утрам на холодную набережную, слушает свирепый невский ветер, читает на углу объявления и, оглядываясь на Петропавловский шпиль, хорошо знает, какие литературные ассоциации должны при этом возникнуть» (Аннинский Л. То, что мы называем книжностью // Литературная Грузия. 1965. № 1. С. 91), – но порицая за умеренный эскапизм: «Сидит поэт у себя в квартире, и ему скучно. А скучно потому, что вокруг четыре стены, наглухо отгородившие поэта от страстей и клокотаний внешнего мира. А почему надо безвылазно сидеть в комнате – этого даже он и сам не знает» (Рецензент. Четырехугольная тоска // Крокодил. 1963. № 11. С. 9).

Первое венецианское стихотворение Кушнера (1967) вошло в его книгу «Приметы» (Л., 1969), где помещено между вполне реалистичным циклом «Прогулки» («Вижу, вижу спозаранку / Устремленные в Неву / И Обводный, и Фонтанку, / И похожую на склянку / Речку Кронверку во рву») и совершенно визионерским «Четко вижу двенадцатый век. / Два-три моря да несколько рек». Двойственность описания Венеции (несомненно существующей, но постигнутой автором не эмпирически, а через визуализацию культурных кодов) обратила на себя внимание критики: «Поэзия Кушнера живет в неразрывной связи с прошлым человечества. Поэт сосуществует одновременно и со своими современниками, и с людьми, обитавшими в различных „геологических пластах“ – и в XVIII, и в XVII и даже в XII веке. Через время и через пространство проходит он с равной легкостью и, перешагнув Обводный канал, может подойти к собору Святого Марка» (Михайлов И. [Рец. на: ] Александр Кушнер. Приметы // Звезда. 1970. № 9. С. 216). Описание, данное серией сегрегирующих аудиторию образов (в соответствии с лирической декларацией: «С другими все может быть странно и ново, / Зато все понятно меж нас с полуслова: / Торгсин, военторг. / А громкое радио сорок шестого! / А помнишь котел паровой Ползунова? / Кристаллоподобный Нью-Йорк? / Кубанских казаков с Ладыниной в бричке? / Есть братское что-то в такой перекличке. / Кто младше нас, тот не поймет». – Студенческий меридиан. 1980. № 3. С. 22), с удовольствием декодировалось читателем:

«Когда одного цвета мало, поэт прибегает к психологическим деталям. „Лето“, – говорит он в стихотворении „Венеция“. Это пока констатация факта. Но вот: „плеск голубей“, „собор Святого Марка“ —

О, как светло! Крутись на каблучке!

О, как светло, о смилуйся, как ярко!

После этих строк сомнений не возникает – действительно, лето в Венеции» (Букреева Л. В русле традиций // В мире книг. 1970. № 10. С. 33; ср.: Макарова И. А. Трансформация «чужого слова» в поэзии А. Кушнера // Целостность художественного произведения. Межвузовский сборник научных трудов. Л., 1986. С. 43). Биографические обстоятельства невстречи с Италией были описаны автором в стихотворении «1974 год»: «В Италию я не поехал так же, / Как за два года до того меня / Во Францию, подумав, не пустили, / Поскольку провокации возможны, / И в Англию поехали другие / Писатели. / Италия, прощай! // Ты снилась мне, Венеция, по Джеймсу, / Завернутая в летнюю жару, / С клочком земли, засаженным цветами, / И полуразвалившимся жильем, / Каналами изрезанная сплошь. / Ты снилась мне, Венеция, по Манну, / С мертвеющим на пляже Ашенбахом / И смертью, образ мальчика принявшей. / С каналами? С каналами, мой друг. / Подмочены мои анкеты; где-то / Не то сказал; мои знакомства что-то / Не так чисты, чтоб не бросалось это / В глаза кому-то; трудная работа / У комитета. Башня в древней Пизе / Без нас благополучно упадет» etc (Кушнер А. Избранное. Л., 2005. С. 326). После преодоления насильственной изоляции Венеция сделалась одним из центральных мест действия стихотворений Кушнера; см., напр.: Венеция («Знаешь, лучшая в мире дорога…») // Кушнер А. Тысячелистник. Л., 1988. С. 17; «Мавританский стиль хорош в Европе…» // Кушнер А. Избранное. Л., 2005. С. 557; «Я дырочку прожег на брюках над коленом…» // Там же. С. 685; «Венеция, не умирай, не надо…» // Знамя. 2012. № 4. С. 79; «Ты думаешь: я здесь, а я не здесь, а там…» // Арион. 2013. № 4. С. 30.

Лидия Лебедева

Лебедева Лидия Петровна (1869–1938) – поэтесса, переводчица. Дочь историка и переводчика П. С. Лебедева; состояла по отцовской линии в родстве с Бальмонтом (приходилась ему двоюродной тетей, вопреки распространенным сведениям о сестринстве; см. генеалогический очерк: Куприяновский П. В., Молчанова Н. А. Поэт Константин Бальмонт. Биография. Творчество. Судьба. Иваново, 2001. С. 12); сам он характеризовал ее без пиетета: «<…> Лидия Лебедева современная малоизвестная поэтесса. Все сестры моей матери (их много) писали стихи, но не печатали их. Моя мать тоже писала и пишет, но не стихи, а заметки и небольшие статьи в провинциальных газетах» (<Бальмонт К. Автобиографическое письмо 1903 года> // Русская литература ХX века. 1890–1910 / Под редакцией профессора С. А. Венгерова. М., 2004. С. 40). Согласно позднему жизнеописанию, «[в] свое время она вращалась в литературных кругах Петербурга и Москвы и пользовалась расположением и вниманием многих тогдашних поэтов и литераторов, в том числе и К. К. Случевского» (Смерть Л. П. Лебедевой // Возрождение (Париж). 1938. № 4119. 18 февраля. С. 9); один из современников, ознакомившись с этими сведениями, недоумевал: «Прочел некролог поэтессы Лидии Петровны Лебедевой, бывшей будто бы хорошей знакомой Случевского. К стыду своему не помню ее, хотя был членом поэтического кружка памяти Случевского около 10 лет в качестве секретаря кружка (их было 2), рассылал повестки всем членам и не помню вообще такой поэтессы» (письмо А. А. Кондратьева к И. В. Амфитеатровой 20 февраля 1938 года. – Кондратьев А. Письма Амфитеатровым. Публ. и примеч. Вадима Крейда // НЖ. 1991. Кн. 182. С. 123). Несмотря на это, посвящения над стихами первого ее сборника (Лебедева Лидия. Стихотворения. СПб., 1903) демонстрируют явное знакомство со столичным литературным миром (упомянуты имена К. К. Случевского-сына, В. Д. Спасовича, В. И. Немировича-Данченко). Взятые эпиграфом цитаты из А. К. Толстого, Гейне и Д’Аннунцио выразительно характеризуют ее литературные вкусы; регулярные поездки за границу (в пометах под стихами итальянские топонимы перемежаются французскими и финскими) способствовали установлению знакомств с современными европейскими писателями разных направлений: почти одновременно она рекомендует С. Жеромского для «Русского богатства» («Жеромский хорошо знает русский язык, следит за всеми переводами. Он теперь пишет повесть в 2-х частях – она готова будет к печати не раньше осени». – Письмо к В. Короленко 29 марта 1902 года // РГБ. Ф. 135/II. Карт. 28. Ед. хр. 21. Л. 1–1 об.) и Красинского для «Скорпиона», – воспользовавшись для этого родственной протекцией: «На днях Поляков получит от дочери переводчика „Небожественной Комедии“ <…> Лидии Петровны Лебедевой перевод нескольких вещей Красинского. Они, кажется, вполне цензурны. Побудите Полякова издать их на каких бы то ни было основаниях (или вернее на каких-либо). Правда стоит. Девица сия, между прочим, много уже переводила с польского и с английского в „Северном вестнике“, „Варшавском дневнике“ и пр.» (письмо Бальмонта к В. Брюсову 3 марта 1902 года // Переписка с К. Д. Бальмонтом. Вступ. статья и подготовка текстов А. А. Нинова. Коммент. А. А. Нинова и Р. Л. Щербакова // ЛН. Т. 98. Кн. 1. С. 124).

Спустя два с лишним месяца Лебедева случайно встретилась с Брюсовым в Венеции: «Я спрашивал письма: „ferma in posta“. Она услыхала фамилию.

„Валерий Брюсов? Поэт?“ Я сознался. Она два дня надоедала нам: рассказывала о Пшибышевском; в голове у нее Пшибышевский и Метерлинк рядом со Спасовичем, Бальмонт (ее двоюродный брат) – с Анг. Богдановичем. Вообще она жаждет знакомства с великими людьми. Взяла у меня автограф» (Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. М., 2002. С. 139–140; в эти же дни он жаловался постоянному корреспонденту: «Повстречал здесь Лидию Лебедеву, переводчицу Пшибышевского и сестру К. Д., особа нестерпимая, кажется. Уверяет, что Руно в ее переводе идет этой осенью в Петербурге, для Комиссаржевской». – Письмо С. Полякову 28 мая/10 июня 1902 года. – Переписка с С. А. Поляковым. Вступительная статья и комментарии Н. В. Котрелева. Публикация Н. В. Котрелева, Л. К. Кувановой и И. П. Якир // ЛН. Т. 98. Кн. 2. С. 56; изумленные интонации Брюсова не вполне понятны, поскольку еще в начале зимы Лебедева писала ему: «Спешу сообщить Вам, что по ошибке неправильно направила в Ваш адрес свой перевод „Золотого Руна“ Станис. Пшибышевского. Рукопись находится на Тверской – <в> „Труде“. Не откажите просмотреть ее и „Сына Земли“ того же Пшибышевского. У меня в руках все новейшие его произведения; не нахожу слов, чтоб выразить до чего отзывчив и внимателен ко мне Стан. Пшибышевский». – Письмо 20 января 1902 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 91. Ед. хр. 52. Л. 1–2 об.; не исключено, впрочем, что в спешке («[п]ишу в страшных торопях») она ошиблась с годом и на самом деле оно относится к январю 1903 года).

С первой половины 1900‐х годов Лебедева почти постоянно живет в Нерви близ Генуи; вторая ее книга (Лебедева Лидия. Лирика. СПб., 1911), изобилующая итальянскими пейзажами и сюжетами, практически завершает ее литературную биографию. В Первую мировую войну она работала сестрой милосердия в итальянском госпитале (см.: Кеда А. А. Лебедева Лидия Петровна // РП. Т. 3. С. 300–301). По словам автора некролога, «последние 18 лет она безвылазно прожила в Нерви, окруженная любовью и уважением не только нервийской и генуэзской русской колонии, но и представителями местной итальянской аристократии и литературы. <…> В „Секоло XIX“ был помещен ее некролог. Умерла она, конечно, без всяких средств. До конца жизни, несмотря на недуги, занималась литературным трудом, поддерживавшим ее скромное существование» (Смерть Л. П. Лебедевой // Возрождение. (Париж). 1938. № 4119. 18 февраля. С. 9).

Борис Лейтин

Лейтин Борис Натанович (1893–1972) – поэт. Родился в селе Вятском Даниловского уезда Ярославской губернии в семье аптекаря (в материалах переписи 1897 года перечислены: отец Натан Вениаминович (Борисович), мать Сара Моисеевна и сын Александр Борух Натанович, впоследствии сделавшийся Борисом, см.: ГАЯО. Ф. 642. Оп. 3. Ед. хр. 35. Л. 117 об.). Сведения об учебе Лейтина разноречивы (обзор и критика источников: http://lucas-v-leyden.livejournal.com/244237.html): по всей вероятности, он окончил гимназию в Минске, куда семья переселилась в первые годы ХX века. Там же состоялся его печатный дебют – подборка из девяти стихотворений в местном альманахе «Провинциальная луна» (Минск, 1915). Вероятно, осенью этого года он перебирается в Петроград и поступает в Петроградский университет: впрочем, его студенческое личное дело, открытое в 1915 году, в том же году и передается в архив (ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 68 431), так что курса он, видимо, не кончил. Памятником пребывания в столице осталась публикация в журнале «Богема», издававшемся группой студентов, близких к Л. Рейснер: в последнем номере журнала (№ 5/6. Стб. 5–6) помещено его стихотворение – концентрированная присяга петербургскому модернизму 1910‐х: «Блеклые женщины подчеркивают тушью глаза. / Как ярко светит бирюза, / Оттененная черным нарядом! / Как будто бы траур надели глаза / По светлым ли взглядам, / Иль по былом! / И резкий излом / Подведенных бровей делает скорбно-прекрасным / Долгий взгляд. / Как будто бы в душу глядят / Призраки прошлого. Ярко-красным / Подчеркнуты губы, как свежая рана. / Как рано / Блекнут краски и цвета!» etc.

С осени 1918 года Лейтин в Красной армии – сперва в должности секретаря Особой продовольственной комиссии 52‐й дивизии, далее в статусе управляющего делами, а позже – заместителя председателя той же комиссии (основная часть излагаемых далее сведений – по материалам личного архива Лейтина, хранящегося в Литературно-художественном музее Марины и Анастасии Цветаевых в Александрове). В 1918–1919 годах живет в Орше, где выпускает стихотворный сборник «Выдуманная любовь», содержание которого разительно контрастирует с окружающей военной обстановкой и официальным статусом автора: среди персонажей сборника влюбленная марионетка, Пьеро с Коломбиной, датская кинозвезда Рита Сашетто, а из современных писателей названы двое – Кузмин (из чьего стихотворения взят эпиграф) и Гумилев («Читаю стихи Гумилева, / Говорю, что очень устал, / Что такого неба голубого, / Как сегодня, давно не видал»).

Осенью 1919 года командирован на Урал «для упорядочения и правильной постановки дела снабжения Красной Армии продовольствием и предметами первой необходимости»; принимал участие в насильственной конфискации провизии и теплой одежды у крестьян. В 1921 году вернулся в Белоруссию; недолго прослужив по снабженческой части, перешел на должность заведующего Литературным отделом местного Главполитпросвета. С 1922 года живет в Москве, работая рекламным агентом в частном предприятии «Двигатель»; с лета 1923 года по протекции брата жены, возглавлявшего Особую часть валютного управления Наркомфина, становится фондовым маклером на недавно открытой Московской товарной бирже. В феврале 1926 года арестован оперативниками экономического управления ГПУ по обвинению в «спекуляции иностранной валютой» и осужден на три года ссылки; под влиянием внешних факторов (значительного ужесточения в области финансового законодательства) дело вскоре было пересмотрено: по новому приговору Лейтин получил 10 лет концлагерей.

С осени 1926 года отбывал срок в Соловецком лагере особого назначения: вначале работал корректором типографии, с 1929 года состоял «контролером комм<унального> отдела УСЛОН, после – секретарем Центральной Инвентаризационной Комиссии по списанию ценностей УСЛАГ’а». Принимал активное участие в журнале «Соловецкие острова», печатая там из номера в номер лирические стихотворения (по преимуществу сонеты). В 1929 году переведен в Архангельск, где работал плановиком типографии, позже – чтецом и литработником Архангельского радиокомитета. С 1933 года – ответственный исполнитель по промтоварному снабжению архангельского представительства треста «Мосгортон», год спустя – плановик трикотажной фабрики, еще через год – разъездной кассир местного театра музкомедии. В воспоминаниях одного из архангельских ссыльных сохранился его выразительный портрет этого периода:

В книжном магазине, где я появлялся едва ли не ежедневно и в кассе которого много раз оставлял деньги, первоначально предназначавшиеся на обед в столовой, я той же зимой – зимой 34–35 года – познакомился с давно уже примелькавшимся мне человеком. Он ходил в пальто с рыжим меховым воротником и в рыжей меховой шапке. У него был мелкий, очень быстрый, скользящий шаг, не шаг, а шажок. Казалось, он ступал не по доскам, а по паркету, в лад шажкам покачивая головой. В профиль он был похож на чорта: нос крючком, козлиная бородка. Он курил трубку с изображением чорта. Как-то он сидел в сквере и покуривал. Мимо него шла девочка лет семи. При виде его она остановилась и долго переводила глаза с трубки на него.

– Дяденька! Трубка на вас похожа, – установила она.

Это был Борис Натанович Лейтин, или, как я для простоты стал называть его, когда мы с ним сблизились, – «Борнат». <…>

Он называл себя «Двадцать два способа зарабатывать деньги». И впрямь: чем он только не занимался в Архангельске! Был экономистом-плановиком, статистиком, распределял по учреждениям абонементы в оперетту, ездил, как выражался его приятель, на «великую» и на «малую халтуру», то есть разъезжал по рабочим клубам со своим «антрепренером» – ссыльным грузином, по прозвищу «светлейший князь Асоциани», и выступал в концертах с чтением «Песни о ветре» Луговского и «Пожара пугачевского» Василия Каменского. В свободное время переводил из английских поэтов и посылал свои переводы на отзыв Горькому, Святополк-Мирскому, отзывы получал одобрительные, но переводов его не печатали.

Весной 36-го года он освободился и съездил ненадолго в Москву. Я провожал его на поезд. На вокзале он вел себя как человек, едущий откуда-нибудь из медвежьего угла, никогда не видевший железной дороги. Растерянно озираясь, он без всякой надобности метался по вокзалу, тянул меня вместо выхода на перрон к противоположному выходу, полез не в свой вагон.

В ежовщину он вовремя унес ноги из Архангельска, и тут для него началась длительная полоса скитаний. Бывших ссыльных отгоняли все дальше и дальше от Москвы, запрещали жить в некоторых областных городах. Только устроится Борис Натанович в Твери – выметайся. Устроится в другом месте – и здесь введен строгий паспортный режим. Наконец он обосновался в Александрове.

(Любимов Н. М. Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний. Т. 2. М., 2004. С. 168–170).

События, перечисленные в последнем абзаце мемуарного отрывка, относятся к 1938–1939 годам: покинув Архангельск после закрытия театра, Лейтин переехал в Тверь, а годом позже – в Александров, где прожил всю оставшуюся жизнь. Еще с середины 1930‐х годов, самостоятельно выучив в лагере английский язык, работал внештатным переводчиком для Государственного издательства художественной литературы. В 1945 году, подводя итоги десятилетнему сотрудничеству, заместитель директора ГИХЛа писал в справке: «Дана переводчику тов. Лейтину Борису Натановичу в том, что он, начиная с 1936 года, выполняет наши задания по переводу стихов как иностранных авторов (Мередит, Мейсфилд, Китс, Тувим и др.), так и поэтов народов СССР (украинских, белорусских, эстонских, азербайджанских, литовских, латышских, еврейских и др.); во время Отечественной войны переводил произведения оборонного характера, участвовал в сборнике „О родине“, заключающем высказывания авторов-патриотов о Советском Союзе».

В 1940–1950‐х годах переводил (без особенных надежд на публикацию) Шекспира, Шелли, Кольриджа и др.; с 1953 года состоял членом Литфонда. Год спустя Лейтин подал на имя генерального прокурора СССР заявление о пересмотре дела: подробно изложив обстоятельства почти тридцатилетней давности на нескольких страницах, он резюмировал:

В лагере и ссылке я все свободное от службы время посвящал подготовке к моей нынешней профессии поэта-переводчика. 18 лет (с года окончания ссылки) я работаю в этой области и получаю с прошлого года академическую пенсию. <…> В моем портфеле много переводов из Шелли, Байрона, Гейне, Китса, Кольриджа, Лонгфелло, переводов, которые в основной массе останутся неопубликованными, если мое правовое положение не изменится (в печать мои работы пропускаются туго, понемногу; отношение ко мне настороженное, что вполне естественно и понятно). Я не могу попасть в члены Союза Советских Писателей, хотя даже только напечатанных трудов моих с избытком хватило бы для принятия в Союз Писателей другого человека. <…>

Вот уже много лет, как я совсем не тот человек, каким был в первой половине 20‐х годов. Я до самозабвения люблю свой творческий труд, он является основным стержнем моей жизни, и я все годы работаю, не покладая рук, вне зависимости от наличия заказов (которые достаются мне нечасто по той же причине), работаю, надеясь, что рано или поздно мое положение изменится, и все новые работы мои будут опубликованы. К обогащению я не стремлюсь – мне лишь бы прокормить и одеть своим трудом семью и получить возможность спокойно работать без нависшей, как сейчас, как месяцы и годы, заботы – а чем я буду кормить семью через месяц?

Мне 61 год. Часто хвораю. Жить осталось считанные годы. Прошу вас дать мне возможность прожить их распрямившись, с поднятой головой, без ярма неполноценности, которое для моих старых плеч становится с каждым годом все тяжелей и тяжелей. Моя вторая жена – простая русская женщина без всякой специальности, она ведет домашнее хозяйство и только; дочери 12 лет, пасынку 14, и в настоящих условиях мне все трудней их прокормить, да и годы сказываются: убывают силы, а с ними и мужество, помогавшее мне много лет бороться с нелегкой судьбой.

(ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 31. Ед. хр. 44 160. Л. 12–14).

Риторика ли возымела действие или переменился вектор общей политической ситуации, но судимость была с него снята, и в 1961 году Лейтин был принят в Союз писателей; цеховая многотиражка приветствовала его публикацией портрета и довольно сумбурной биографической справки: «Борис Натанович Лейтин – автор переводов Байрона, Гете, Гейне, Шекспира и других. Родился в 1893 году в Ярославской области. Окончив гимназию, учился на юридическом и медицинском <!> факультетах, работал. В 1922 году переехал в Москву. С 1937 года занимается литературной деятельностью» (Московский литератор. 1961. № 24. 27 июня. С. 3). За него ходатайствовали Н. М. Любимов, С. В. Шервинский, Н. Н. Вильмонт и В. В. Левик; они же, кажется, составляли основной круг его общения за пределами семьи, хотя знакомства его были весьма многочисленны: так, в записной книжке значатся телефоны и адреса Эренбурга, Зенкевича, Звягинцевой, Ахматовой и др. Памятник встречи с последней – инскрипт на томе переводов Шекспира «Дорогой Анне / Андреевне Ахматовой / от переводчика / 25.4.59 г.» (Музей Ахматовой, КП-8885. А-3783).

В 1958 и 1968 годах значительными тиражами вышли две пьесы Шекспира в его переводе – «Король Ричард Третий» и «Отелло». Последняя работа была высоко оценена С. Шервинским:

«Дорогой Борис Натанович,

Могу Вас от души поздравить: внимательно прочел „Отелло“, и у меня осталось самое лучшее впечатление. Во-первых, перевод сценичен, а я, как человек, много сил и времени отдавший театру, особенно ценю это качество в переводах драматических произведений. Во-вторых, Вы сумели сочетать сценичность перевода с сохранением поэтических достоинств подлинника. Есть места, просто увлекающие своей поэтической насыщенностью и той точностью, которая очевидна и без сличения с подлинником. В третьих, весь перевод выполнен отличным русским языком. Чего же больше желать? Ваш „Отелло“ прямая удача, и она должна быть для Вас огромной радостью, тем более на склоне лет» (письмо от 5 марта 1969 года // Литературно-художественный музей Марины и Анастасии Цветаевых в Александрове).

Умер в Александрове в 1972 году.

Владимир Лехно

Лехно Владимир Борисович – поэт, журналист. Биографические данные о нем крайне лаконичны: согласно анкете, заполненной им в Омске при поступлении в канцелярию министра торговли и промышленности правительства Колчака, он «прослушал 2 курса ист<орико>-филологич<еского> факультета. Работал в столичных газетах П-града и Москвы» (ГАРФ. Ф. Р199. Оп. 1. Ед. хр. 331. Л. 1). Первая известная публикация относится к 1902 году (стихотворение «В деревне». – Рассвет. Сборник русских писателей и писательниц. Книга вторая. СПб., 1902. С. 141); в 1905‐м выпустил книгу стихов (Лехно В. Б. (Одинокий). Стихотворения. СПб., 1905). Из текстов этой и следующей книги (1911; псевд. Василий Одинокий; путаница между собственным именем и псевдонимом постоянно сопровождает немногочисленные упоминания о нем в справочной литературе), наполненных стихами с умеренно гражданским пафосом («Чтоб мученик-народ воскрес / От смерти тьмы к добру и свету! / Чтоб видеть мог лазурь небес, – / Не ползать тварью по паркету!..»), вычленяется крайне скудный биографический субстрат, центральный пункт которого – путешествие по Италии. Восстанавливаемый по травелогам маршрут (Рим, Неаполь, Помпеи, Венеция, Мессина) венчается островом Капри, стихотворное описание которого имеет прозрачную дедикацию «М. Г<орько>му»: не исключено, что автор входил в многочисленную каприйскую колонию политических эмигрантов, группировавшуюся вокруг адресата.

В 1913 году неравнодушный корреспондент, сетуя на упадок дел в газете «Воронежский телеграф», замечает среди прочего: «<…> <Г. А.> Юдин выжил из состава сотрудников всех неудобных для него людей, работавших в газете по многу лет, не говоря уже о том, что ушел из газеты, проработав полгода, приглашенный из Москвы журналист В. Б. Лехно <…>» (письмо А. Н. Васильева к А. Г. Фомину от 21 сентября 1913 года. – Цит. по: Фомин А. Г. «…Все, касающееся Воронежа, меня интересует». – Письма к А. Н. Васильеву // Филологические записки. Вып. 5. Воронеж, 1995. С. 226 (примеч. А. Н. Акиньшина и М. Д. Эльзона)). В этом же году имя В. Б. Лехно с адресом «Ростов на Дону. Дмитриевская, 14, кв. 1» появляется в рубрике «Репрезентеры» (т. е. распространители) на задней обложке ряда эгофутуристических альманахов (напр.: Крематорий здравомыслия. М., 1913). Последнее обстоятельство побудило его обратиться с письмом к В. Я. Брюсову:

«Уважаемый редактор! Я сосьетерствую рядом с Вами в „Петербургском глашатае“, поэтому и дерзаю обратиться к Вам с просьбой обратить на меня внимание в редактируемом Вами литературном отделе „Русской мысли“.

Если пойдет – известите.

В. Лехно.

17/III – 1913 г.» (РГБ. Ф. 386. Карт. 92. Ед. хр. 18. Л. 1; приложено стихотворение «Сказки» («Сказки… Дни и ночи сказки…»); обратный адрес – Воронеж, редакция газеты «Воронежский телеграф»).

Вероятно, он же был несколько недель в 1908 году редактором газеты «Ростовский вестник» (см.: Беляева Л. Н., Зиновьева М. К., Никифоров М. М. Библиография периодических изданий России. 1901–1916. Т. 3. Л., 1960. С. 48; в указателе инициалы расшифрованы «Влад. Бор.»).

В годы войны выпускает две книжки компиляций – «Солдатские частушки, записанные со слов раненых. Собрал В. Б. Лехно» (М., 1915) и «Война в шаржах и каррикатурах периодических изданий. Вып. 1. Сост. В. Б. Лехно» (М., Б. г.). В 1918 году был редактором самарской «беспартийно-прогрессивной» газеты «Наш день» (Несоветские газеты (1918–1922 гг.): каталог собрания Российской национальной библиотеки. СПб., 2003. С. 78). В 1919‐м след его находится в Сибири в армии Колчака (он служит «сотрудником-информатором» в отделе печати управления делами верховного правителя и Совета министров (см.: Луков Е. В., Шевелев Д. Н. Осведомительный аппарат Белой Сибири: структура, функции, деятельность (июнь 1918 – январь 1920 г.). Томск, 2007. С. 46). Позже работал там же в информационном бюро Министерства торговли и промышленности, откуда уволился по собственному желанию 28 сентября 1919 года (собственноручное заявление: ГАРФ. Ф. Р199. Оп. 1. Ед. хр. 331. Л. 5). В 1926 году он (совместно с М. Арцыбашевым, Н. Васиным, В. Клементьевым и Д. Философовым) подписал «Открытое письмо президиуму русской демократической группы в Польше» (За свободу! 1926. № 145. 27 июня. С. 4) – и с этого момента след его теряется окончательно.

Оскар Лещинский

Лещинский Оскар (Захар) Моисеевич (1892 (по др. свед. 1893) – 1919) – поэт, художник. Родился в г. Новозыбкове Черниговской губернии (ныне Брянская обл.); средний сын в семье мелкого торговца (его младший брат Марк станет поэтом, автором трех книг; будет отмечен как «неокрепшее, но оригинальное дарование». – Пруссак Вл. Письмо из Петербурга // ARS (Тифлис). 1918. № 1. С. 76; вступит в переписку с Сологубом («На нашей обнищалой земле остались только Вы. Был еще Блок, но его нет». – ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 406. Л. 1) и погибнет в блокадном Ленинграде). Около 1897 года семья переехала в Ростов-на-Дону; в 1902 году квартира Лещинских была подвергнута обыску, при котором обнаружились запасы прокламаций, нелегальных книг и пистолетных патронов; в советской агиографии, педалировавшей образ вундеркинда-большевика, было принято описывать удивление родителей, не замечавших увлечений среднего сына (см., напр.: «Родители ошеломлены, они даже не подозревали, что их мальчик связан с революционным подпольем, имеет уже конспиративную кличку „Оскар“ <…>». – Ахмеджанов Д. Звезда Оскара // Советский Дагестан. 1977. № 5. С. 40); альтернативная версия встречается реже: «В Ростове Моисей Леонтьевич <отец> примкнул к революционному движению и во время знаменитой стачки ростовских рабочих в 1902 году выполнял отдельные поручения Донского комитета РСДРП – распространял листовки, прятал революционеров, устраивал у себя на квартире конспиративные встречи. В этой работе отцу помогали десятилетний Оскар и его старший брат» (Ганзуров В. Н. Оскар Лещинский. <Махачкала,> 1957. С. 4). В том же году семья Лещинских была выслана в Иркутск, откуда вернулась по амнистии три года спустя. В 1905 году Оскар поступает в ростовское Коммерческое училище, но вскоре оказывается замешан в распространении листовок; скрываясь от полиции, бежит в Таганрог; позже возвращается в Ростов, чтобы принять участие в вооруженном восстании (ср. в пересказе устных воспоминаний: «Юрий Павлович <Бутягин> утверждал, будто на ростовских баррикадах его дружины кормил-поил и ободрял мальчик Оскар Лещинский. Лещинский пожимал плечами». – Синельников С. Киров. М., 1964. С. 181). В 1906 году его арестовали и присудили к ссылке в Архангельскую губернию, откуда он бежал – по одной из версий – за границу («Где он там скитался, что делал, чем жил, никто сегодня об этом сказать не может. Известно только, что приходилось ему и юнгой плавать на кораблях». – Ахмеджанов Д. Звезда Оскара // Советский Дагестан. 1977. № 5. С. 40); по другой – на Украину. Обе версии сходятся на том, что в 1908 году он возвращается в Ростов, где почти немедленно попадает под арест и высылается на пять лет в Енисейскую губернию; спустя две недели, распропагандировав охранника-серба (не отсюда ли его партийная кличка Серб, сменившая ставшее именем «Оскар»? – См.: Демурова (Старосельская) Е. Ю. Губернатор-революционер. (О Владимире Александровиче Старосельском). Тбилиси, 1981. С. 82), Лещинский совершает побег.

Дополнительные детали к реконструкции этой части его биографии содержатся в делах полицейского архива. 26 мая 1909 года ростовский генерал-губернатор отправил официальный запрос министру внутренних дел:

«8 сего мая в гор. Ростове-на-Дону задержан Захар Моисеев Лещинский, назвавшийся первоначально дворянином Иваном Ивановым Петровым. При задержании полицией Лещинский выхватил из кармана и проглотил какое-то по-видимому компрометирующее письмо. При обыске его были найдены заряженный револьвер „Браунинг“, запасные обоймы и 58 патронов.

По сведениям Донского Охранного Отделения Захар Лещинский является важным членом боевиков партии социал-революционеров.

В виде возможности неокончания переписки ко времени истечения месячного срока содержания Лещинского под стражей в Ростовской н/Дону тюрьме помощник начальника Донского областного Жандармского управления в Ростовском округе просит моего ходатайства о продлении срока содержания под стражей.

Вследствие изложенного прошу распоряжения Вашего Высокопревосходительства по телеграфу о продлении срока заключения названному Лещинскому до окончания производящейся о нем переписки» (ГАРФ. Ф. 102. 7-й департамент. Оп. 205. Дела 1909 г. Ед. хр. 2168. Л. 6). Среди прочего, в этом же деле подшиты сведения о том, что «в 1908 году <Лещинский> был выслан из Ростовского Градоначальства в г. Мариуполь, а оттуда по ходатайству его отца выслан за границу в г. Париж» (Там же. Л. 2). В этом комплексе бумаг отсутствуют результирующие распоряжения, но, по всей вероятности, он был отпущен без последствий, поскольку уже в 1910 году оказывается в Париже. (Не исключено, конечно, что биографы смешали высылку 1908 года и арест с последующим побегом 1909 года – но общую хронологию это не меняет.)

«Стройный, белокурый, очень подвижный, с приятным одухотворенным лицом <…>» (Полонская Е. Г. Города и встречи. Книга воспоминаний. М., 2008. С. 187), Лещинский быстро делается заметным участником русской политически-литературной диаспоры:

«В тот же вечер, а было это на третий день по приезде в Париж, я познакомился <…> с поэтом и художником Оскаром Лещинским. <…> Оскар не только вызвался рекомендовать меня в члены парижского Литературно-художественного кружка, но и предложил поселиться в своем ателье. Я тут же перебрался к нему. Встретила меня его жена, художница Лидия Николаевна Мямлина. Здесь я наконец скинул с себя сорочку, кишащую вшами. Оскар дал мне свою чистую. <…>

Прожил я у Оскара недолго. Приближался конец декабря – последний срок оплаты квартиры, в которой Оскар жил с женой и маленьким сыном, зарабатывая на жизнь семьи вышиванием подушек. В те времена домовладельцы в Париже взимали со съемщиков плату за жилье сразу за три месяца, причем платить можно было не вперед, а в конце срока. Как и многие эмигранты, Лещинский этим пользовался и удирал, не дожидаясь конца триместра. Я помогал Оскару по ночам тайком переносить вещи в другую квартиру. Новое жилье Лещинских было совсем маленьким, и скоро я остался без пристанища. Но пока я жил у Оскара. Стол его был завален гранками книги его стихов „Серебряный пепел“, второго номера журнала „Гелиос“» (Талов М. Воспоминания. Стихи. Переводы. М., 2006. С. 19–20). И. Эренбург, бывший компаньоном Лещинского по изданию названного журнала, кратко упоминал о нем в мемуарах: «Вместе с Оскаром Лещинским я издавал художественно-литературный журнал „Гелиос“. Мы быстро погорели» (Эренбург И. Люди. Годы. Жизнь. М., 1966. С. 82); позже, в ответ на запрос партийного историка, он обещал дополнительные подробности, но намерения своего не исполнил («Уважаемый товарищ Магомедов! Ваше письмо об Оскаре Лещинском я получил и постараюсь написать о нем, хотя не очень-то многое помню». – Письмо от 15 августа 1957 года // РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 1170. Л. 4). В журнале Лещинский поместил теоретическую статью о синтетических свойствах французского живописного футуризма, отвергнутую прежде петербургским «Вестником Европы» (в архиве Н. А. Рубакина отложилась ее рукопись, отправленная из редакции в Швейцарию. – РГБ. Ф. 358. Карт. 378. Ед. хр. 28). Теоретические воззрения Лещинского на искусство отчасти воплотились в изданной в 1913 году и самостоятельно им проиллюстрированной книге стихов «Серебряный пепел», выразительно сочетавшей декадентские декларации (не без памяти о французских предшественниках: «Всю ночь провел по ресторанам: / Курил сигары, пил вино, / И вот теперь на рынке странном / Ищу пропавшее звено»), травелоги (по преимуществу – с испанскими и итальянскими топонимами) и кружковые автоописания: «Нас принимают все за португальцев, / Мы говорим на русском языке…»; последнее запомнилось – и цитировалось без пояснений: «Веду разговоры с юными португальцами об издании своих стихов, но пока что ничего определенного» (письмо Эренбурга к М. Волошину 11 августа 1915 года // Эренбург И. Дай оглянуться… Письма 1908–1930 / Издание подготовлено Б. Я. Фрезинским. М., 2004. С. 55; см. также: Фрезинский Б. Скрещенья судеб // Диаспора. Т. I. Новые материалы. Париж; СПб., 2001. С. 162–163; Документы из частной коллекции: Коллекционер (Исаар Гурвич). Две тетради с автографами. И. Лемперт, Р. Лемперт-Андреева / Предисл. и коммент. Д. Гузевича // Русские евреи во Франции. Статьи, публикации, мемуары и эссе. Кн. 2. Иерусалим, 2002. С. 187).

По версии историков большевизма, в парижские годы Лещинский (не без участия своей жены, дочери ростовского промышленника художницы-революционерки Л. Н. Мямлиной) знакомится с первыми лицами российской политической эмиграции – В. И. Ульяновым-Лениным («Встречи с Владимиром Ильичом, совместные прогулки, которые сопровождались беседами по вопросам литературы и искусства, по политическим и теоретическим вопросам, сыграли решающую роль в дальнейшей жизни Лещинского». – Ганзуров В. Н. Оскар Лещинский. <Махачкала,> 1957. С. 5); С. Орджоникидзе («Оскар и Лида в вечер первого знакомства оставили Серго у себя ночевать. Утром Оскар посадил его в омнибус, идущий все туда же, к парку Монсури» (Дубинский-Мухадзе И. Орджоникидзе. М., 1967. С. 70) и др. По некоторым данным, Лещинский принимал участие в парижских беспорядках, был арестован и три месяца провел во французской тюрьме.

Весной 1917 года вернулся в Россию; вероятно, его большевистские связи в этот момент ослабевают: можно, в частности, предположить, что именно он входит в состав избирательного комитета меньшевиков-оборонцев (Меньшевики в 1917 году. Т. 3. М., 1997. С. 201; упомянутый там Лещинский лишен инициалов); его стихотворение (вероятно, без ведома автора) напечатано в газете «Доброволец» (Лещинский Оскар. «Россия погибает! Братья!..» // Доброволец. 1917. № 2. 21 сентября) и т. д. По данным биографа, сразу после узурпации власти большевиками Лещинский был комендантом Смольного, участвовал в захвате Центрального телеграфа и Зимнего дворца. С весны 1918 года по преимуществу находился на юге России и Северном Кавказе, будучи в прямом подчинении С. Кирова (см.: Кондрашев И. С. М. Киров – организатор большевистского подполья в тылу у Деникина // Вопросы истории. 1947. № 7. С. 14–18). В мае 1919 года Лещинский из Астрахани на рыбацкой лодке с поддельными документами на имя Н. Савинкова (брата Б. В.) прибыл в контролируемый Деникиным Порт-Петровск на подпольное совещание с дагестанскими коммунистами (см.: Кашкаев Б. О. Гражданская война в Дагестане. 1918–1920 гг. М., 1976. С. 190). 13 мая прямо во время заседания участники его были арестованы; спустя четыре месяца шесть высокопоставленных большевиков, в том числе и Лещинский, были расстреляны.

Магда Ливен

Ливен Магда Густавовна (Магдалена Луиза София; в замужестве Ливен-Орлова; 1885–1943) принадлежала к старинному дворянскому роду; дочь хранителя Эрмитажа Г. Э. Ливена. Дебютировала в печати в 1910 году исторической драмой «Цезарь Борджиа»; к этому же времени относится начало ее литературных знакомств: 3 декабря Блок описывал в письме к матери позавчерашний вечер: «1-го дек. был у Дризена, где читалась новая пьеса Сологуба (автором). Я ее не слушал от скуки ее, от присутствия <В. П.> Далматова, <Е. П.> Карпова, <К. И.> Арабажина, <Н. Н.> Ходотова и др. отнюдь не символических лиц, и наконец – оттого, что разговаривал с некоей баронессой Ливен. Она – молодая и красивая, хотя несколько похожа на m-me Теплову. Хотя у нее удивительные руки и голубое платье с серебром и газом, в ее способе выражений есть нечто неожиданно мещанское. Она изучала в Риме quattrocento и написала драму „Цезарь Борджиа“» (Блок А. Письма к родным. Т. 2. М.; Л., 1932. С. 103–104; статус дебютантки не лишал ее (возможно, иронической) самонадеянности, ср. инскрипт неизвестному адресату 1911 года: «От маститого автора юному другу на добрую память» (частное собрание)). В 1911–1912 годах Ливен выпускает шесть исторических пьес, объединенных в два сборника: «Багряные листья» (драмы «Постоялый двор», «Сын кардинала» и заглавная) и «Асторре Тринчи» (кроме одноименной – «Веселый товарищ» и «Маддалена»). Действие их происходит в разные эпохи западноевропейской истории, в том числе последней – в Венеции, в начале XV века. Текст, начинающийся готическим нерифмованным зачином («Какой закат зловещий и прекрасный! / Все небо залито багряными лучами, / дрожат, бегут живые переливы, / и много золота, и много, много крови!» – монолог главной героини: Ливен М., бар. Асторре Тринчи. <СПб., 1911.> С. 99) привлек к себе внимание С. С. Прокофьева: «Я направо и налево стал просить разыскать мне сюжет для оперы. Давно я не был так увлечен предстоящей работой, как теперь. Между прочим, на тему о сюжете я распространялся и сидя в артистической во время исполнения пьес Schönberg’а и моих собственных. Тут же был артист Мариинского театра тенор Андреев. Через день он прислал мне записку, где писал, что у него есть сюжет, не желаю ли я прочесть его вместе с ним? Я зашел к нему и он прочел мне одноактную пьесу баронессы Ливен – „Маддалену“. Сначала я скучал и никак не мог сосредоточиться, но под конец очень заинтересовался красивым, хотя и обыкновенным сюжетом. Оперу писать на него я еще не собирался, но взял пьесу домой, чтобы при случае прочесть еще раз. Между тем других сюжетов никто не находил, все как-то не подходило, а за „Маддаленой“ было еще то преимущество, что она была написана в драматической форме и, следовательно, прямо без переделок могла идти под либретто, а если бы они и понадобились, то авторша была жива, жила в Царском селе, и переделки можно было сделать сообща с нею» (Прокофьев С. Дневник. 1907–1933 (часть первая). Paris, <2002>. С. 161). Вероятно, знакомство с Ливен состоялось в том же году; ср. в поздней автобиографии: «Летом 1911 года я написал одноактную оперу „Маддалена“ по одноименной пьесе барона Ливена. Я надеялся, что ее можно поставить на одном из консерваторских спектаклей, вокруг которых я, как ученик дирижерского класса, все время вращался и на которых среди классических вещей изредка появлялись и оперы учеников консерватории. <…> Барон Ливен оказался молодою светскою дамой, более приятной в обращении, чем талантливой в драматургии. Однако в „Маддалене“, действие которой происходит в Венеции в XV веке, оказалось наличие конфликта, любви, измены, убийства – и это ставило перед композитором новые задачи <…>» (С. С. Прокофьев. Материалы. Документы. Воспоминания. Изд. 2-е, доп. М., 1961. С. 144–145; см. также примеч. М. Г. Козловой в кн.: Прокофьев С. Автобиография. <М., 1973.> С. 653). В 1911–1913 годах баронесса Ливен-Орлова – эпизодический персонаж его дневника: «Магда Орлова обратила общее внимание своим изяществом. Потом меня все, в том числе Мещерские, допрашивали, кто эта очаровательная дама, с которой я стоял. Я отвечал, что это „мать моей дочери“»; «Магда очаровательна, но о „Маддалене“ ни слова; молчу и я и не говорю о московской постановке. У Орловых было приятно, а Н. В. Андреев, всегда кокетничающий с Магдой, веселил всех своим остроумием и живостью» (Прокофьев С. Дневник. 1907–1933 (часть первая). Paris, <2002>. С. 209, 394; о работе над оперой см. также: С. С. Прокофьев и Н. Я. Мясковский. Переписка. М., 1977. С. 91; ср.: в письме к Б. С. Захарову 6 июня 1911 года: «Теперь я яростно сажусь за „Маддаленочку“ <…>». – Из ранних писем С. С. Прокофьева // Сергей Прокофьев. Статьи и материалы. М., 1965. С. 299). Опера планировалась в 1913 году к постановке в Свободном театре К. А. Марджанова (Марджанишвили), но намерение не осуществилось; год спустя обсуждалась возможность ее включения в проекты Дягилева, но будущий вечный обитатель Венеции не одобрил сюжета: «В пятн<ицу> завтракал с Дягилевым и играл ему „Маддалену“, 2-ю сонату и 2-й концерт. В „Маддалене“ ему не понравился сюжет <…>» (письмо Прокофьева к матери 22 июня / 5 июля 1914 года. – Из ранних писем С. С. Прокофьева // Сергей Прокофьев. Статьи и материалы. М., 1965. С. 313–314; о сценической судьбе см. также: Савкина Н. Возвращение шедевра // Музыкальная жизнь. 1987. № 17. С. 15–16).

В 1912 году на первую ее книгу (фактически же – на три вышедшие к этому времени) отозвался Гумилев, невысоко оценивший драму о Борджиа, но отметивший сюжетную занимательность следующих пьес: «Их можно читать стоя, опоздать из‐за них на поезд, пропустить деловое свидание. Но интерес, возбуждаемый ими, – чисто фабулистический, словно один из осколков великолепного зеркала царицы рассказчиц Шехерезады блестит нам со страниц этих увлекательно-женских книг» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 218). Не исключено, что отсутствие в тексте упоминания об изданном к этому времени единственном сборнике стихотворений баронессы (Стихи. 1900–1910. СПб., 1911) – скорее дань милосердию, чем результат незнания о факте его существования.

Во второй половине 1910‐х годов Ливен сотрудничала в «журнале красивой жизни» «Столица и усадьба» (см. список помещенных ею материалов: Столица и усадьба. Хронологическая роспись содержания. 1913–1917 / Составитель Ф. М. Лурье. СПб., 2008 (ук.); см. также: Кушлина О. Б., Акимова М. В. Ливен Магда Густавовна // РП. Т. 3. С. 354–355), редактор которого много лет спустя в воспоминаниях о В. В. Розанове вскользь упомянул свою высокородную сотрудницу:

Вдруг <Розанов> повернул голову, уставился на сидевшую недалеко мою гостью и стал шепелявить:

«Миленькая, баронессушка, какие грудки… Ах, какие грудки, дайте чуть-чуть пальцем дотронуться, позвольте, – и он протянул к ней руку. – Я только потрогаю тихонечко, ведь я старичок».

Дама чуть-чуть отодвинулась, смотрела на него с недоумением.

Это была баронесса Ливен, моя соседка по Каменному острову, писательница, красивая, остроумная и снобка, необычное сочетание. Она написала уже две книги, большую пьесу «Цезарь Борджиа», была сотрудницей моего журнала «Столица и Усадьба», по-настоящему знала несколько языков. В своем снобизме она доходила до того, что добрую половину петербургского высшего общества называла выскочками, нуворишами, чинушами и даже хамрюшками, считала, что у нас почти нет настоящей аристократии, всем еще недавно цари давали пощечины и палкой били, из истопников и брадобреев делались князьями; настоящая аристократия была только в Австро-Венгрии, там у нее была сестра замужем за австрийским магнатом, послом в Соединенных Штатах, и она каждый год ездила гостить к сестре в какой-то роскошный замок под Веной.

И вот она просила непременно познакомить ее с Розановым.

Баронесса встала и немного отошла от стола. Розанов за ней. Видимо, она колебалась рассердиться ли, обругать его или все принять в шутку. Обратила в шутку, стала убегать от него вокруг стола. Розанов бежал за ней, протягивая руки и что-то шепелявя, неловко лавируя между стульев, наконец за что-то зацепился и растянулся на полу; поднимаясь, стал сначала на четвереньки, получилась фигура неподражаемо комическая, она стала его поднимать, я тоже, все хохотали.

Потный, раскрасневшийся Розанов, ладонями обтирал пот со лба, может быть у него и был носовой платок, но он о нем забыл.

Магда Ливен ушла раньше. Розанов еще оставался, я не мог точно определить ее отношение к нему. Но через несколько дней она позвонила по телефону и настойчиво просила устроить еще свидание с Розановым, «замечательно интересный человек», сказала она, и я опять устроил встречу.

(Крымов Вл. Портреты необычных людей. Париж, 1971. С. 180–181). В 1916 году полоса журнала была посвящена фотолетописи ее обыденной жизни в окружении тойтерьера Плюша, мальтийских болонок Пуфа и Фифи и шотландского терьера Дон-Максимилиана – в сопровождении комментариев: «Дон-Максимилиан с большим умным „лицом“, на котором отразилась мировая скорбь; дома его зовут просто „Максом“ – но по аттестату его имя длинное и важное, именно „Дон-Максимилиан“, что и подобает такому мрачному строгому псу» (Столица и усадьба. 1916. № 56. 15 апреля. С. 21).

Судьба ее после переворота 1917 года известна лишь пунктирно. В 1920‐х годах в Берлине вышли две ее книги – роман «На пороге» (Берлин, 1926) и сборник рассказов «Голоса ночи» (Берлин, <1929>; год по: Алексеев А. Д. Литература русского зарубежья. Книги 1917–1940. Материалы к библиографии. СПб., 1993. С. 106; см. там же краткий реестр отзывов). Впрочем, под текстом романа означена дата «1915», а в предисловии к сборнику рассказов С. Кречетов говорит о судьбе автора весьма уклончиво: «Война и революция, втянувшие в свой водоворот миллионы человеческих жизней и увлекшие их далеко от мирных дорог, надолго оторвали и баронессу М. Ливен от ее литературного пути. Только два с лишним года назад это имя опять возникло на литературном горизонте в Русском Зарубежье, и издательство „Град Китеж“ выпустило прекрасный роман Бар. Ливен „На пороге“» (Ливен М. Голоса ночи / С предисловием С. Кречетова. Берлин, <1929>. С. 3). Вероятно, уже в эмиграции был зарегистрирован второй ее брак – с В. Нарбуттом, капитаном императорской армии. Умерла в г. Филлах (Австрия); см.: Genealogisches Handbuch freiherrlichen Häuser. Bd. 69. 1979. S. 140.

Константин Липскеров

Липскеров Константин Абрамович (1889–1954) – поэт, драматург, переводчик. Сын крупного московского издателя; в легендах, сопровождавших жизнь последнего, особое место отводилось образованию детей: «Липскеров, разбогатев от „Новостей дня“, стал жить на широкую ногу: приобрел шикарный особняк у Красных ворот, завел элегантный выезд на английский манер, отдал своих сыновей учиться в фешенебельный катковский Лицей и даже привез откуда-то специальных грумов в качестве домашней прислуги» (Дмитриев Н. Тени прошлого. Воспоминания московского писателя. Публ. В. Дмитриевой // Альманах библиофила. Вып. 9. М., 1980. С. 270); впрочем, будущий поэт, не закончив лицея, увлекся живописью и поступил в мастерскую К. Ф. Юона. Среди немногочисленных документальных свидетельств его литературного дебюта (формально состоявшегося в 1910 году в журнале «Дэнди») – уважительные эпиграммы-панегирики, адресованные символистам, напр.:

ВЯЧЕСЛАВУ ИВАНОВУ (рондо)

О Вячеслав Иванов! Лав

Не столь кипуч был ток с вулканов,

Как строк твоих прекрасный сплав

И перья переливных пав —

Ничто пред радугой обманов,

Как лавры слав раскрыл, титанов

Яви<л?> разгул, о Вячеслав

Иванов!

Сильванов пир вскрутив, до трав

Родных склонясь, ты из колчанов

Отраву стрел с тропы дубрав

Направил в нас, – изгибы станов

Ты в розах слил, о Вячеслав

Иванов.

(РГАЛИ. Ф. 1737. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 51; датировано маем 1909 года).

Осенью 1913 года совершил путешествие в Среднюю Азию вместе с Л. Ю. и О. М. Бриками: «Две осени мы ездили в Туркестан, эти оба раза слились в моей памяти, хотя второй раз с нами ездил Липскеров. <…> В Самарканде мы подружились с торговцем книгами Шалазаровым, и я большую часть времени проводила у него в лавке. Он никак не мог понять, чем торгует Липскеров, и когда нам, наконец, удалось объяснить ему, что он поэт, воскликнул: „Понимаю, понимаю, человек, который говорит из сердца“» (Брик Лиля. Пристрастные рассказы. Нижний Новгород, 2004. С. 164). Впечатления, полученные в путешествии, оказались определяющими для дальнейшей творческой судьбы Липскерова: его дебютная книга «Песок и розы» (М., 1916) от внешности (арабская вязь на фоне восточного орнамента) до формы и тематики стихотворений была нарочито ориенталистична. Чрезвычайно теплый прием критики («Туркестан и Бухара, знойные и песчаные, с причудливыми, манящими воображение городами, где „хмуры понурые своды. Дремлет гробница Тимура“, нашли в лице г. Липскерова истинного поэта, сумевшего точным и любящим взглядом запечатлеть в своих стихах подлинный, не бутафорский Восток» (Олидорт Б. [Рец. на: ] Липскеров К. Песок и розы // Приазовский край. 1916. № 263. 6 октября. С. 5); «В „Песке и Розах“ – чувствованье поэта, словно увезенного с Востока ребенком и возвратившегося туда иным, зрелым человеком, и медленно вспоминающего, что все это он когда-то уже видел и детски-нежно любил» (Э<фро>с А. [Рец. на: ] Липскеров К. Песок и розы // Русские ведомости. 1916. № 179. 3 августа. С. 5); см. библиографию рецензий: Кушлина О. Б. Липскеров Константин Абрамович // РП. Т. 3. С. 364–365), вероятно, заставил автора сосредоточиться на разработке восточной тематики: вместо анонсированных сборников «Шаги под луной» и «Сквозь земные туманы» следующей книгой стали «Туркестанские стихи» (М., 1922). Во взаимной диффузии со стихами культивировались внешний облик и манера поведения автора:

«В большой полутемной комнате с венецианским фонарем под потолком, с горками, в которых старинный китайский фарфор, с картинами на стенах, целой галереей, от портретов Левицкого и Рокотова до акварелей Павла Кузнецова и Сомова, на широкой тахте, изнеженно облокотившись о подушку, сидит поэт. Он красив несколько восточной красотой, смуглым лицом, мягким, женственным очерком губ, и кажется, что сейчас он начнет читать какие-нибудь газеллы или касыды…

Константин Абрамович Липскеров был пленен Востоком. Восток бродил в его крови; сидя на тахте в своей комнате на Самотечной площади, он внутренне был не здесь, а где-то в песках среднеазиатской пустыни или среди роз их оазисов, и мерная поступь верблюжьих караванов сонно баюкала и возвращала к временам Навои или Хафиза» (Лидин В. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1974. С. 608). Ср. аффектацию этой же темы в пародии В. Ходасевича («Кишмиш, кишмиш! Жемчужина Востока! / Перед тобой ничто – рахат-лукум» etc), снабженной шутливым примечанием: «Для Липскерианцев! Важно! Прочтите! Это не сам К. Липскеров написал, это – так называемая пародия. Не надо на этих стихах основываться, судя о миросозерцании и времяпрепровождении почившего пиита. Владислав Ходасевич, также уже покойный (1886–1961)» (Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989. С. 258, 415).

В поэме «Другой», написанной в 1916–1917 годах, но напечатанной только в 1922‐м (осторожный автор снабжал экземпляры инскриптами на манер следующего: «Анатолию Васильевичу Луначарскому – это поэтическое изображение гнусностей, от которых избавил нас Октябрь». – Собр. Л. М. Турчинского), Липскеров описал литературную жизнь предвоенных лет:

Блестит над сумрачным сукном

Лоб острый Брюсова. Кругом

Маячат призрачные лица,

Недвижной бабочкой лучится

Взор Белого. Среди седин

Классиковедающих, шорох

Усталых юношей, которых

Воспел насмешливо Кузмин.

С последним из упомянутых он встречался во время запомнившегося («Однажды посетил Цех талантливый гость из Москвы – Конст. Липскеров» – утраченные воспоминания И. Оксенова цит. по: Конечный А. М., Мордерер В. Я., Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Артистическое кабаре «Привал комедиантов» // ПКНО. Ежегодник 1988. М., 1989. С. 105) петербургского вояжа 1914 года, попав в его дневниковые записи: «Явился Липскеров из Москвы. Ничего. Еврейская тетка, лицом вроде Зенкевича»; «Был Липскеров. Скучноват, но мил» (Записи 4 и 12 ноября 1914 года // Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 492, 494). Со схожей благосклонностью был принят его дар и другим петербургским писателем: «Мне хочется поблагодарить Вас за Ваше любезное письмо, которое меня так тронуло. Если правда, что мои стихи могли доставить Вам „такое большое удовольствие“, как Вы об этом пишете, то я могу считать, что они добыли для меня награду, которая меня глубоко удовлетворяет. Может быть лучшему в моих стихах я обязан стихам Вашим – стихам поэта наиболее мной чтимого и любимого» (письмо Липскерова Ф. Сологубу от 14 апреля 1916 года // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 412. Л. 1). В конце 1910‐х годов он начинает заниматься переводами, но вскоре вступает в конфликт с влиятельным в этой области Брюсовым (ср. маргиналии последнего на черновике Липскерова: «Считаю этот перевод совершенно неудачным. При согласии с этим мнением редакции, прошу возвратить мне оригинал (автограф переводчика) с надлежащей пометой. Ибо переводчик очень настаивал, чтобы я признал его перевод хорошим». – РГБ. Ф. 386. Карт. 24. Ед. хр. 7. Л. 17).

Начало 1920‐х годов – расцвет его литературной репутации, отразившийся как в книгоиздательском ажиотаже (пять сборников, вышедших в 1922 году), так и в масштабах аудитории – на смену малолюдным вечерам революционных лет («В тесном кружке друзей, пленившихся интимной музой поэта, в субботу в „Музыкальной табакерке“ провели вечер за чтением стихов М. О. <так> Липскерова. Поэт С. Рубанович в образных и сильных построениях, на этот раз прозой, кратко набросал художественный лик Липскерова. Влад. Королевич сказал несколько слов о значительности музы поэта в дни нашего безвременья». – Новости дня. 1918. № 17. 2/15 апреля. С. 2.) пришли выступления перед многолюдным собранием; сохранился конспект вступительной речи Б. Вышеславцева на посвященном Лиспкерову вечере в Камерном театре 20 декабря 1922 года: «В силу таинственных велений судьбы я посвящаю свой последний вечер перед отъездом из России на Запад поэту, воспевшему восток, и следовательно введение мое должно быть овеяно ароматом Востока. <…> В лазурном солнце Востока он ощущает свою душу, в этом удивительная легкость современного нам поэта, какая-то необъяснимая стихия личных чувств и настроений, в этом смысл его поэзии, и что в ней особенно сильно это кристаллическая чистота, сила созерцания без оскорбительного соблазна» (Вышеславцев Б. О поэзии Константина Липскерова // РГАЛИ. Ф. 1737. Оп. 1. Ед. хр. 330. Л. 1, 7). Круг его общения этого времени чрезвычайно обширен; так, бывший в Москве проездом Б. Пильняк с огорчением вспоминал: «Очень вредный – алкоголь на Дмитровке: справка у: Соболя, Городецкого (Гр. Б.) и К. Липскера – Муже-люба». – Письмо Б. Пильняка Е. Зозуле января 1923 года // Пильняк Б. Письма. Т. 2. 1923–1937. М., 2010. С. 11.

Начиная со второй половины 20‐х годов занимается по преимуществу переводами; редкие проекты за пределами этой области (напр.: «8 <июня> вечером у меня Липскеров, ярый поклонник Сомова, что очень хорошо; задумал инт<ересную> книгу написать – отдельные репрод<укции> и по поводу данного произведения и вокруг него (где, кто и т. д.) ряд данных и соображений; однако сам он мне показался человеком не нужным…» – Запись в дневнике Е. Лансере 10 июня 1943 года // Лансере Е. Дневники. Книга третья. М., 2008. С. 574) воплощения не достигли. В начале войны был в эвакуации в Ташкенте (ср. в записках обитателя ул. Учительской: «За стенкой жил старейший драматург Константин Липскеров <…>». – Раззаков Ф. Андрей Миронов: баловень судьбы. М., 2005. С. 15), где выступал в роли читателя и недружелюбного критика «Поэмы без героя» (см.: Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. 1938–1941. Т. 1. М., 1997 (ук.)). Умер в Москве.

Марк Лисянский

Лисянский Марк Самойлович (1913–1993) – поэт. Родился в семье одесского грузчика; детство и юность прошли в Николаеве. Закончил среднюю школу ФЗУ, работал на Николаевском судостроительном заводе, изредка печатаясь в заводской многотиражке «Трибуна рабочего» и местном журнале «Стапелi». В 1932–1934 годах учился в Московском институте журналистики, по окончании его – последовательно работал в редакциях газет Иванова, Ярославля и др. В юности находился под чрезвычайным влиянием Багрицкого («<…> я, типичный городской парнишка, житель южного города, ни во сне, ни наяву не видел деревни. Моим кумиром был Эдуард Багрицкий, чья поэзия шагала вдали от сельских дорог». – Лисянский М. В дни осени // Воспоминания о М. Исаковском. М., 1986. С. 323); истовость ученичества вызывала неудовольствие наставника: «М. Лисянский как-то читал Багрицкому одно из своих стихотворений. Молодой поэт писал, что на полке среди его книг красуются Багрицкий, Гейне и Блок. Эдуард Георгиевич прервал его:

– Ну слушайте, как это можно так. Это очень нехорошо. Гейне и Багрицкий… Это совершенно невозможно» (Беккер М. О поэтах. М., 1961. С. 8). Отрицательный отзыв Багрицкого на рукопись дебютного сборника («Стих Лисянского (главным образом амфибрахий) ритмически точен, перебои в его теченье не звучат диссонансом. Тематика – комсомол, завод, дружба. Но, несмотря на все эти качества, стихи Лисянского только сырье, сырье и больше ничего». – Там же. С. 9) отложил его публикацию на несколько лет (Лисянский М. Берег. Ярославль, 1940). Благожелательные отклики центральной печати на эту книгу (припоминая их 40 лет спустя, рецензент воскликнет: «С трудом себе представляю, честно говоря, чтобы сейчас на чей-то дебют, да еще не в столице, написал бы добрую рецензию маститый поэт. <…> То ли времена пошли иные, то ли расположенье звезд было тогда как-то особенно благоприятно для М. Лисянского». – Соложенкина С. «Поэзия – это биография…» // НМ. 1985. № 3. С. 248) упрочили намечающуюся репутацию, окончательно сложившуюся благодаря стихотворению «Моя Москва», положенному на музыку И. Дунаевским и приобретшему чрезвычайную популярность (обстоятельства сочинения и публикации см.: Савельев С. Записки литературного следопыта. М., 1976. С. 104–105). В годы войны Лисянский был командиром саперного взвода; после двух ранений был отправлен библиотекарем в запасную часть, но выхлопотал себе назначение в редакцию фронтовой газеты. После войны жил в Ярославле, позже переселился в Москву.

Зачин самого известного стихотворения Лисянского непременно припоминался интервьюерами и рецензентами, заводившими речь про книгу его травелогов: «Много путешествует он по родной земле, по другим землям, и с полным правом, кажется, мог бы отнести к себе свои собственные слова „…я по свету немало хаживал…“. <…>

– Сейчас, – сказал в беседе с корреспондентом „Вечерней Москвы“ М. Лисянский, – на моем рабочем столе лежит новая книга стихов, название которой „За горами, за лесами“. Открывается она стихами о Сибири, где я только что побывал. На встрече в Доме литераторов наряду со стихами последних 3–4 лет хочу познакомить моих друзей со всем новым, что я написал» (Творческий вечер поэта // Вечерняя Москва. 1973. № 13. 16 января. С. 3). Этой же репликой открывается предисловие к упомянутой книге:

«Я по свету немало хаживал…

Так начинается одно мое стихотворение, ставшее песней „Моя Москва“.

Должен признаться, когда я написал эту строчку, я не так уж много хаживал по свету, и меня мучила совесть перед нею. Но теперь моя совесть чиста. Позади и фронтовые дороги, окончившиеся в Берлине, и многочисленные поездки по нашей стране, от Бреста до Курил, и путешествия в зарубежные страны» (Лисянский М. За горами, за лесами. М., 1976. С. 3).

Вторая часть сборника состоит из описания заграничных путешествий; среди прочего упоминаются Швеция, Бурвиль (Франция), Плитвицкие озера, Венеция, Флоренция, Рим. Вероятно, западноевропейская поездка состоялась около 1966 года: первые публикации стихов из соответствующего цикла относятся к весне 1967 года (На Мари-Роз. Из «Парижской тетради» // Литературная Россия. 1967. 21 апреля. С. 4). Не вошедший в стихи пункт путешествия восстанавливается по начертанному два года спустя инскрипту одного из спутников:

Париж мы видели с тобой.

Гостили в лавке итальянской,

В Марселе воздух голубой

Мы вместе пили, Марк Лисянский,

И в память этих легких дней

Тебе – и другу, и поэту —

Совместно с Музою моей

Преподношу я книжку эту.

Она темна, скромна, бедна,

А как посмотришь – льнет она

К живому воздуху и свету.

1 мая 1968

(автограф Арс. Тарковского. – Дарственные надписи <на книгах из собрания А. Тарасенкова>. Вступ. заметка, публ. и примеч. Б. Сарнова // ВЛ. 2008. № 1. С. 371).

Николай Лихтерман

Лихтерман Николай Львович – поэт. Сын присяжного поверенного из Таганрога Льва Николаевича Лихтермана (Альманах-справочник по гор. Таганрогу и его округу. Таганрог, 1911. С. 176; Добротворский В. В. Справочник-путеводитель по г. Таганрогу на 1911 г. Таганрог, 1910. С. 115), упоминающегося на страницах монументальной «Истории города Таганрога» в качестве одного из деятельных участников первой Всеобщей переписи населения 1897 года – между прочим, по соседству с Я. С. Парнахом, отцом двух других участников нашей антологии (Филевский П. П. История города Таганрога. М., 1898. С. 350).

В 1916 году выпустил в родном городе книгу «Сиянию голубых очей», в которой эскапистские интонации («В лазурную, жгучую даль / Умчимся при плеске волны. / Презревши тоску и печаль, / Мы будем восторгом полны») парадоксально сочетаются с самым энергичным воодушевлением: «Все за Царя и за Отчизну / Готовы жизнь свою отдать. / В Берлине, гуннам справив Тризну, / Мы будем верить в Благодать». Единственная биографическая деталь, гипотетически извлекаемая из книги, – присутствие автора в Москве на второй год войны: стихотворение с подзаголовком «Москва 1915 г.» начинается: «Как жутко подумать, что где-то война! / Шумит и ликует столица. / А там отраженьем кошмарного сна / Война исказила все лица…»

5 февраля 1917 года Лихтерман отправил письмо В. Г. Короленко:

«Многоуважаемый Владимир Галактионович.

Зная и ценя Вашу отзывчивость, – очень прошу Вас написать мне: каково Ваше мнение о моих стихах.

В ожидании Вашего отклика, остаюсь глубоко уважающим Вас

Н. Лихт.

Мой адрес: Г. Таганрог. Николаю Львовичу Лихтерману» (ИРЛИ. Ф. 266. Оп. 2. Ед. хр. 187. Л. 1). К письму было приложено два стихотворения, одно из которых – печатаемое нами. Дальнейшая судьба автора неизвестна.

Павел Ловинский

Ловинский Павел – это имя значится под текстами нескольких нотных изданий, выпущенных между 1898 и 1900 годами («Русалка» (М., 1898); «Прощание» (СПб., 1899); «Marche funebre» (СПб., 1899)); вероятно, этим он обязан включением в подробнейший из справочников С. А. Венгерова (Венгеров С. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых. Т. 2. Вып. 4–5. Пг., 1918. С. 45) с пометой «поэт 1900 гг.». Единственное исключение – не хронологическое, но жанровое – подписанное «Павел Ловинский» обширнейшее эссе «Мотивы скорби в поэзии А. С. Пушкина» (Самарская газета. 1899. № 113. 1 июня. С. 2), богатое экспликациями гражданской позиции: «Отсутствие <…> культурной самобытности, инертное, бессмысленное существование, беспросветная апатия общества легли страшным ярмом на русскую поэзию, облекли ее в ту траурную одежду, которую она не снимает до сей поры» etc.

Алексей Лозина-Лозинский

Алексей Константинович Лозина-Лозинский (1886–1916) – «[с]импатичный, образованный, интересный молодой человек» (Фидлер. С. 625); «один из очень тонких поэтов» (Мгебров А. А. Жизнь в театре. Т. 2. М.; Л., 1932. С. 231); «погружавшийся в тот „страшный мир“, который открыл Блок» (Анциферов Н. П. Из дум о былом. Воспоминания. М., 1992. С. 181); «неутомимый скиталец по свету, изведавший все мировоззрения, нежный поэт, чуткая душа, непоправимо пришедшая к пессимизму» (Оксенов И. Литература и жизнь перед революцией (из воспоминаний) // Книга и революция. 1920. № 5. С. 17); «стихотворец с четырехэтажной фамилией <…> человек нервно раздерганный и одержимый стремлением всячески подчеркнуть себя» (Горький М. Иван Вольнов // Красная новь. 1931. № 5/6. С. 139; ср. звучащую неожиданно в унисон реплику Ахматовой: «Был он весь прострелен. И предсмертная записка… Зачем он это писал?..» – Лесман М. Она приглашает меня к себе… // Искусство Ленинграда. 1989. № 5. С. 70 (публ. Р. Д. Тименчика)); «довольно изысканный поэт брюсовского склада, исключительный эрудит, знаток поэзии западного модерна начала века, любитель философии и при этом несколько манерный эстет, проповедник крайнего индивидуализма» (отзыв В. Рождественского в письме к С. Шоломовой; цит. адресатом в предисловии к работе: Письма из прошлого. Лариса Рейснер – А. К. Лозина-Лозинскому // Нева. 1985. № 3. С. 196); «интеллигент. Ср<еднего> роста. Ср<еднего> телосложения. Брюнет. Лет 38–40. Лицо продолговатое худощавое нос средний прямой. Имеет порядочные усы и бородку бланже. Одевается поповская бобровая, верх бархатный шапка черное пальто с меховым воротником шалью и темно-серые брюки в руках имеет трость на правую ногу хромает» (словесный портрет, сделанный филерами Охранного отделения // ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Ед. хр. 2169. Л. 1 об.) – был в Западной Европе трижды.

Первая поездка состоялась летом 1909 года (брат в жизнеописании ошибочно датирует ее 1908‐м; см.: Лозина-Лозинский В. К. Материалы для биографии поэта Алексея Константиновича Лозина-Лозинского // Лозина-Лозинский А. Противоречия. Собрание стихотворений. М., 2008. С. 583). Из кратких реляций в семейной переписке (по большей части датируемых по почтовым штемпелям и косвенным признакам; даты на письмах он не ставил практически никогда) известно, что некоторое время он в этот раз прожил в Париже: «Но если я не осматривал Парижа, то Париж осматривает меня, мои длинные волосы, мятый плащ и специфически-зловещее прихрамывание. <…> Денег я тратил пока довольно много, но главным образом на жратву, к которой здесь трудно присноровиться <так> – мяса дают ужасно мало, как воробью какому-нибудь, и потому приходится заказывать кроме супа два мясных блюда. <…> Вообще же с русскими здесь не советуют знакомиться и я принимаю наиболее французский облик как раз тогда, когда слышу русскую речь» (письмо к В. К. Лозинскому // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 50–52). Судя по маргиналиям, в эту поездку он был в Белладжио (помета под стихотворением «На Комо» («За горб каменистый излома…») – Лозина-Лозинский А. Противоречия. Собрание стихотворений. М., 2008. С. 387), в Венеции (пометы «Venezia 1909» под двумя стихотворениями, сделанные его рукой в экземпляре сборника «Противоречия», принадлежавшем брату; ныне – собр. О. С. Северцевой) и Женеве (помета «Genève 1909» под стихотворением «В Швейцарии» («Глубина небесная…») в авторском (?) экземпляре того же сборника; ныне – Музей А. Ахматовой в Фонтанном доме). Возможно, к этой же поездке относится тирольский цикл, включенный в тот же сборник. Последовательность посещения этих городов и другие пункты маршрута неизвестны (ср. в биографии, написанной братом: «<…> он проехал через Берлин в Париж, где жил на Carrefour d’Odéon 4, а оттуда проехал в Швейцарию и некоторое время жил в Женеве». – Лозина-Лозинский В. К. Материалы для биографии… С. 584; подробности см.: ЛБ. Т. 2. С. 278–299).

Вторая поездка затянулась больше чем на год и имела политические причины. Лозина-Лозинский, с начала 1900‐х годов вовлеченный в революционную деятельность (см.: Дианин С. Революционная молодежь в Петербурге. 1897–1917 (исторический очерк). Л., 1926. С. 16, 26, 28 и др.), осенью 1910 года попадает под плотный надзор полиции (донесения филеров за сентябрь – декабрь 1910 года и за февраль 1911-го сохранились в архиве: ГАРФ. Ф. 111. Оп. 1. Ед. хр. 2167, 2168). Осенью 1911 года его арестовывают (брат полагал, что «причиной ареста послужило его выступление на студенческой сходке по поводу казни испанского анархиста Ферреро». – Лозина-Лозинский В. К. Материалы для биографии… С. 584; сомнительно, поскольку это выступление состоялось еще в 1909 году; см. восп. свидетеля: Анциферов Н. П. Из дум о былом. Воспоминания. М., 1992. С. 179); в день ареста он отправляет недатированную записку отцу: «Сегодня ночью меня арестовали и повезли в дом предварительного заключения. Все время не только очень спокоен, но даже положительно безучастен, так что начинаю упрекать себя в отсутствии впечатлительности и наблюдательности. Даже жалко, что не волнуюсь» (РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 22; ср. в недатированном письме брату: «В коридоре университета за свист и пение была арестована толпа студентов; в их число попал и я как-то». – РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 82). По семейному преданию (передано в: Комолова Н. П. Италия в русской культуре Серебряного века. Времена и судьбы. М., 2005. С. 146), родственникам удалось достичь договоренности о замене грозящей ссылки на добровольный отъезд за границу – и во второй половине 1912 года он отправляется в Италию, с дороги сообщая родным: «Доехал до Вены. Никаких препятствий на границе не было, все обстоит благополучно. Брожу по музеям, хорошо сплю, т. к. путешествие в вагоне при моем prurrigo, или если ты так непременно хочешь, почесухе, было достаточно мучительно. Отсюда поеду на юг Италии, где и проживу до Рождества» (недатированное письмо // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 101). 19 декабря 1912 года он пишет брату из Неаполя: «Мне сравнительно недурно, хотя думаю перекочевывать из Неаполя куда-нибудь в окрестности. Осмотрю их, выберу пункт и засяду» (Там же. Л. 92 об. (дата по почтовому штемпелю)); вероятно, к хронологическим окрестностям этого письма относится недатированная записка: «От Горького получил письмо – приглашает навестить; м. б. я и поеду. Хотя не очень хочется. Мне все так – не очень хочется» (Там же. Л. 98). На рубеже 1912–1913 годов Лозина-Лозинский вливается в пеструю русскую каприйскую колонию.

Ее основатель и властитель позже вспоминал: «<…> он задорно подчеркивал свое дворянское происхождение, вражду к революции, к реализму в литературе и был похож на музыканта, которого заставляли играть на инструменте неприятном ему. Стихи свои он подписывал псевдонимом Любяр, читал их с пафосом, но в то же время с иронической улыбкой и любил говорить: „Жизнь – дурная привычка“. Говорил – и много – о Шопенгауэре, о Генрихе Ибсене, причем казалось, что он раздувает угли, покрытые пеплом и золой. Молодежь слушала его весьма охотно и почти никогда не спорила против его поношенных парадоксов. В конце концов казалось, что он говорит не от себя, а по внушению извне» (Горький М. Иван Вольнов // Красная новь. 1931. № 5/6. С. 139); сопоставимо прохладны и встречные отзывы: «<…> сердечно никого я на Капри не чую. Все дураки, писатели, художники, самовлюбленные, скучные, бездарные. Есть, конечно, пара-другая людей»; «Нас здесь сбилась недурная компания, у всякого, конечно, свои маленькие недостатки, но в общем между собой дружат Я. Любяр, Олигер, Старк и Тимофеев (все имена!)»; «С русскими я здесь сошелся, но с Горьким и его придворными отношения немногим лучше. Сколько хамства среди них всех, не передать. Подлые сплетни, в которых не щадят девичьих честей, подлипательство, низкопоклонство перед этим Пешковым… мерзость»; «Изредка меня посещают русские литераторы, но из второсортных. На Капри есть первый сорт – теперь, кроме Горького, Леонид Андреев и Бунин. Второй – поэт Астров, беллетристы Иван Вольный (смотри Заветы „Повесть о днях моей жизни“), публицист Старк (см. газету „Луч“) и др. С Горьким по-прежнему странные отношения, с Андреевым и Буниным я не знаком, Вольнов ведет себя всегда так же как Горький (Горький лучше и он лучше, Горький хуже и он хуже), Астров очень противный, самомнящий, весьма льстивый жидок, которому я показываю презрение, а Золотарев и Старк заходили» (недатированные письма к брату // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 102, 104, 108а, 118). Продолжительное пребывание Лозина-Лозинского на Капри оставило документальные и мемуарные следы (ревизию некоторых из них см.: А. А. Золотарев – корреспондент и мемуарист Горького <sic>. Вступ. ст., подгот. текста и примеч. И. А. Ревякиной // Горький. Материалы и исследования. Вып. 7. Горький и его корреспонденты. М., 2005. С. 166, 181, 205; Екатерина Павловна Пешкова. Биография. Документы. Письма. Дневники. Воспоминания. М., 2012. С. 287; Каццола П. Русский Пьемонт. М., 2013. С. 242–243; Talalay M. Ai margini della solitudine // Lozina-Lozinskij A. K. Capri, 2009. P. IX–XVII; Guagnelli S. II cavaliere rose-croix e il filosofo stanco: Nuove lettere di Umberto Zanotti-Bianco ad Aleksej Konstantinovic Lozina-Lozinskij // eSamizdat. 2004 (II), P. 277–283 и др.), запечатлелось в обширном итальянском стихотворном цикле, составившем первый раздел в книге «Благочестивые путешествия» (Пг., 1916; ср. позднюю обмолвку: «Образов у меня действительно немного и стихи об Италии я послал Вам потому, что они в данном случае исключение. Я писал их, туристничая, в день по паре строф; вечером, в той деревушке, где останавливался на ночь». – Недатированное письмо к В. Г. Короленко // РГБ. Ф. 135/II. Карт. 28. Ед. хр. 56. Л. 5; см. также «неаполитанский» рассказ «Меланхолия» (Русские записки. 1916. № 5. С. 90–112)), и сделалось основой развернутых прозаических травелогов, вошедших в книгу: Одиночество. Капри и Неаполь (Случайные записки шатуна по свету). Пг., 1916.

В Россию он вернулся летом 1913 года: стихотворение «Сицильянская трагедия» («Где ты, донна в черном платье…») имеет помету «1913. На пути от Сицилии в Салоники»; стихотворения «У озера» («Заслушавшись Бога, застыла…») и «Как вещий сон года, но все трудней дорога…» помечены июлем 1913 года (Афины и Константинополь соответственно), а уже 28 июля того же года зафиксировано его пребывание в новгородском имении «Волма» (Лозина-Лозинский А. Противоречия. Собрание стихотворений. М., 2008. С. 466). Меньше чем через год он, намереваясь встретиться со своим кузеном Ю. А. Энгельгардтом, отправляется в новое путешествие.

Практически вся корреспонденция из этой поездки писалась им на открытках, так что благодаря почтовым штемпелям можно реконструировать ее маршрут и сроки: 7 июня 1914 года он находится в Швейцарии и продолжает двигаться на юг: «Я думаю, что если не застану Юру на Ривьере проехать на Корсику и жить там» (письмо брату // РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 122); 20 июня – на южном берегу Франции («Я очень хорошо устроился, недорого и мило в Menton (France). Hotel Trianon. Со мной Юра. Мы не ссоримся, т. к. погода дивна. Мои раны залечиваются на солнце» // Там же. Л. 124); вероятно, после этого он оказывается в Генуе (помета «giunio 1914. Genova» под посвященным Гумилеву стихотворением «Ди-Кавальканти» («Бархатный, черный и длинный камзол…»)). Около 4 августа они с кузеном поселяются в швейцарском городке Bex, где случайно встречают поэта Я. Гордона, который позже оставит подробнейшие воспоминания об этих днях (см.: ЛБ. Т. 2. С. 293–299). Оттуда он пишет отцу в недатированном письме: «Несколько поколебавшись, я все-таки решил не возвращаться с тобой в Россию. Германию, и Мюнхен, и Мариенбад, я не люблю; дядю Сашу тоже не очень, а к тому же кто его знает, когда я еще раз выберусь за границу и раз уж истрачены деньги на проезд, пусть уж поживу подольше. Наверно, я не заживусь в Бэ, а уеду куда-нибудь южнее; только Юра и моя „работа“ задерживают меня в Швейцарии; я охотно пожил бы где-нибудь в Италии, на озерах или около Флоренции; говорят, что можно очень дешево вернуться в Россию морем из Бордо на купеческом корабле, заходя по дороге в Гавр, Киль, Лондон, Гамбург, Копенгаген, Стокгольм» (РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 25). Планы эти не были исполнены: 23 августа он писал брату из Лозанны (РГАЛИ. Ф. 293. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 130), а уже 15 августа (по умолчанию – старого стиля) датировано петроградское стихотворение, то есть, если исключить возможность ошибки, он из Лозанны немедленно отправился домой. Два года спустя он покончил жизнь самоубийством, приняв смертельную дозу морфия.

Михаил Лопатто

Лопатто Михаил Иосифович (Осипович) (1892–1981) – поэт, филолог. Сын отставного обер-офицера, члена Общества караимов для распространения просвещения и взаимного вспомоществования, латифундиста Виленской губернии (купленное по совету и при помощи инвестиций тестя гигантское имение Упники было разделено – по числу детей владельца – на шесть частей, соименных наследникам: предназначенная поэту именовалась Михайловкой (см.: Гардзонио С. Разыскания о флорентийском архиве М. И. Лопатто // Шестые тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 54)). Учился во 2-й виленской гимназии вместе с Н. М. Бахтиным, будущим филологом-античником; младший брат последнего вспоминал в частной беседе десятилетия спустя: «Лопатто был поэтом, но поэтом, нужно сказать, неважным. <…> [О]н был необычайно широких таких интересов и очень общителен, поэтому он как-то умел объединять людей. Ну отчасти, конечно, этому содействовало и то, что у него всегда были деньги, а у очень многих из нас денег было маловато» (М. М. Бахтин. Беседы с В. Д. Дувакиным. М., 2002. С. 57, 58; последнее позже опровергалось героем рассказа: «<…> богачом я никогда не был. У меня были состоятельные родители (ограбленные, как все), но сам я был беден <…>» – Письмо М. И. Лопатто к В. Эджертону от 30 января 1972 года // Пятые тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига, 1990. С. 224). В 1910 году поступает на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета; в том же году включается в работу Пушкинского семинария С. А. Венгерова, оставшись в его летописи участником за № 101: «Лопатто, Михаил Иосифович. Родился 6 сентября 1892 г., сын обер-офицера, окончил Виленскую 1 <sic> гимназию, в университете с 1910 г., в Пушкинском Семинарии с 1910 г. Реферат „Повести Белкина“ (21 марта 1913 г.)» (Список участников Пушкинского cеминария при С.-Петербургском университете (1908–1913) // Пушкинист. Историко-литературный сборник под редакцией проф. С. А. Венгерова. Т. 1. СПб., 1914. С. 236; воспоминания Лопатто о руководителе семинария см.: Последние новости. 1921. № 512. 16 декабря. С. 2; о пушкиноведческих штудиях Лопатто см.: Осповат А. Л., Тименчик Р. Д. «Печальну повесть сохранить…» M., 1987. С. 146–147; Гардзонио С. Михаил Лопатто – прозаик и исследователь пушкинской прозы // Вторая проза. Русская проза 20–30‐х годов XX века. Trento, 1995. С. 359–374).

В феврале 1911 года был вместе с братом А. О. Лопатто исключен из университета (см.: Зленко Г. Д., при участии Лущика С. З. Лопатто Михаил Осипович // РП. Т. 3. С. 391); подробности выясняются из дела, сохранившегося в Департаменте полиции:

31 января сего года в здании С. Петербургского Университета в толпе, производившей беспорядки, были арестованы студенты названного Университета Алексей и Михаил Осиповы ЛОПАТТО и, как не имеющие оседлости в С. Петербурге, высланы на родину с воспрещением им жительства в С. Петербурге на основании п. 4. ст. 16 Положения об охране.

В марте текущего года отец названных лиц отставной штабс-капитан Осип Соломонов Лопатто обратился к г. Товарищу Министра с прошением, в коем, заявляя, что сыновья его были 31 января в Университете по делу, случайно попали в толпу студентов и не принимали никакого участия в происходивших беспорядках, ходатайствовал о разрешении им жительства в С. Петербурге для продолжения образования.

На прошении Осипа Лопатто Г. Товарищем Министра Внутренних дел шталмейстером генерал-лейтенантом Курловым была положена резолюция: «К докладу. Если эта случайность ничем не доказана, без последствий».

В исполнение означенной резолюции Департамент Полиции предложил С. Петербургскому Градоначальнику проверить заявление Осипа Лопатто о непричастности его сыновей к указанным выше беспорядкам.

В настоящее время С. Петербургский Градоначальник сообщает, что в виду отсутствия подробных сведений об обстоятельствах задержания студентов Лопатто и степени участия их в беспорядках 31 января сего года, по сему поводу был запрошен лично руководивший действиями полиции в Университете Полициймейстер IV отделения полковник Галле, который указал, что Алексей и Михаил Лопатто были задержаны в первой группе студентов, препятствовавших профессору Пергаменту идти на лекцию, а после задержания запевших революционные песни, но установить, принимали ли Лопатто непосредственное участие в означенных беспорядках не представилось возможным и что в виду сего он, Градоначальник, разрешил названным студентам жительство в С. Петербурге, о чем и послал им соответствующее объявление.

(ГАРФ. Ф. 102. 5-й департамент. Оп. 147. Дела 1911 г. Ед. хр. 10. Ч. 4. Л. 10–10 об.; в этом же деле подшиты упомянутое прошение О. С. Лопатто и сопутствующая служебная переписка). Вероятно, в ожидании вердикта Лопатто был вынужден некоторое время скрываться за границей: «Отец послал его в Мюнхен. Он посетил также Вену, Берлин и вернулся домой, неся в сердце Европу» (Шестые тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 255); год спустя он был восстановлен в университете.

В начале 1916 года вместе с Бахтиным и поэтом В. С. Бабаджаном организует пародийный литературный кружок «Омфалитический Олимп» и состоящее при нем эфемерное издательство «Омфалос» (см.: Лущик С. З. Книгоиздательство «Омфалос» // Книга. Исследования и материалы. Сб. 66. М., 1993. С. 158–174), дебютирующее стихотворным сборником Лопатто «Избыток» (книга вышла без издательской марки, но ретроспективно помещалась во все списки продукции «Омфалоса»). Формально изобретательные стихи, снабженные эпиграфом из Тютчева, посвящениями друзьям по семинарию (Н. Бахтину и Ю. Оксману) и явными ироническими оммажами поэтам-современникам, вызвали сдержанные (хотя и с оговорками) похвалы биографически близкого Г. В. Иванова (Аполлон. 1916. № 6/7. С. 75) и резкое недовольство нигилистически настроенного А. И. Тинякова: «Несмотря на все наше желание, никакого „избытка“ в сборнике г. Лопатто мы не нашли; недостатков в нем, наоборот, – много и, быть может, вернее было бы всю книжку назвать „недостатком“» (Речь. 1915. № 357. 28 декабря. С. 4). Невзирая на зафиксированное членство во втором «Цехе поэтов», куда он был кооптирован Г. Адамовичем, Лопатто сознательно дистанцируется от писательского сообщества; из описанного позже круга общения («Хотя духовно с „цеховцами“ у меня было мало общего, но я любил этих забавно причудливых незаурядных юношей (и не совсем юношей): помню песенки Кузмина, посещения в 4 ч. утра Мандельштама (будилась прислуга, ставился самовар), смокинг Пастернака, рубаху Крученых, Бурлюков, истерики Маяковского» (Письмо к Г. П. Струве 3 марта 1969 года. – Устинов А. Б., Гардзонио С. Письма М. И. Лопатто к Г. П. Струве (К истории русской поэзии 1910‐х годов) // Тыняновский сборник. Девятые тыняновские чтения. М., 2002. С. 553) ближе прочих он сошелся с М. Кузминым; ср. начало письма, обращенного к нему: «Дорогой, пленительный, сладкоголосый лирник, добрый аббат, друг и учитель, мудрец, анахорет, денди, Михаил Алексеевич! Не смейтесь надо мною, я искренний Ваш и восторженный поклонник» (письмо от 23 апреля 1918 (?) года // ЦГАЛИ СПб. Ф. 437. Oп. 1. Ед. хр. 167. Л. 4–4 об.).

По окончании университета в 1917 году Лопатто был оставлен при кафедре, но из‐за политической ситуации был вынужден уехать в Одессу, куда тем временем переселилась его семья (отец, разочаровавшись в земледелии, продал имение и купил отель «Санкт-Петербург»); под маркой «Петроград – Одесса» в 1918 году вышло его исследование «Опыт введения в теорию прозы», и под ней же год спустя – вторая книга стихов «Круглый стол». Через 30 лет путающий хронологию и персоналии, но точный в трансляции ощущений Лопатто вспоминал: «Во всей стране была разруха, гражданская война была в полном разгаре. Нами овладело странное возбуждение, безразличие к общественной жизни, чувство почти полного освобождения от всякого долга – все это возродило наши жизненные силы. Мы были веселы и остроумны, каждый день мечтали о Европе и писали странные стихи.

В Одессе зародился „Омфалос“, кружок бурлескных поэтов, задуманный по образцу санктпетербургского. Бахтин был там основным автором» (письмо к Ф. Уилсон 5 марта 1951 года // Пятые тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига, 1990. С. 236). В феврале 1920 года, припомнив позапрошлогоднее намерение петроградских профессоров командировать его в Италию для изучения осских и умбрских языков, Лопатто выехал по польскому паспорту через Стамбул во Флоренцию – «[с] тех пор <…> прирос к этому чудесному городу и стал самым заурядным ее обывателем» (письмо к Г. П. Струве 3 марта 1969 года. – Устинов А. Б., Гардзонио С. Письма М. И. Лопатто к Г. П. Струве (К истории русской поэзии 1910‐х годов) // Тыняновский сборник. Девятые тыняновские чтения. М., 2002. С. 553; ср.: «Теперь я больше не поэт, / Забыл печать, молчу в салоне, / Живу на скромной Пьер Капони. / Я не совсем бродяга, нет, / Я, с позволенья, чичероне» (Лопатто М. Я не гость, не хозяин – лишь имя. Подгот. С. Гардзонио. Pisa; М., 2015. C. 84)). Полностью отъединившийся от литературной жизни диаспоры, занимавшийся по преимуществу меховой торговлей, Лопатто делил свои писательские досуги между стилизованной прозой («Пьяные силены ловили робких дафн. Суккубы стонали в объятиях инкубов. Собаки Адониса вдыхали острый запах козлиной шерсти и пота. По всей Тюрингии, а затем и далее, разливаясь по Германии и соседним странам, пронесся чудесный вихрь, и природа словно замерла в блаженной гармонии, в слиянии всех начал». – Цит. по: Гардзонио С. Статьи по русской поэзии и культуре ХX века. М., 2006. С. 132), переводами из А. де Ренье и редкими стихотворениями, сложившимися во второй половине века в итоговый сборник «Стихи» (Париж, 1959). Центральное его произведение зрелых лет – роман «Чертов сын», изданный по-итальянски (Ascina. Il figlio del diavolo. Russia: 1904–1928. Firenze, 1977), где вымышленные персонажи соседствуют с бывшими знакомыми и современниками автора. В 1950–1970‐х годах вел активную переписку с историками литературы, припоминая и комментируя сведения о малоизвестных поэтах Петрограда и Одессы. Умер в начале 1981 года.

Яков Лурье

Лурье Яков Сергеевич (1905–1941) – журналист, поэт. Сын лесопромышленника; младший брат композитора Артура Лурье. Окончил в 1930 году Институт истории искусств; печатался в «Ленинградской правде», работал на кафедре газетного дела в Институте журналистики. Летом 1941 года он писал своей многолетней приятельнице Н. М. Конге: «В мае-июне был в большой командировке, ездил, плавал, дрейфовал, ел медведей и проч. Много было интересного. А только вернулся – война. Через полчаса ухожу в армию, добровольцем» (Кралин М. Артур и Анна. Роман без героя, но все-таки о любви. Томск, 2000. С. 177). Четверть века спустя, в 1966 году, Конге в письме Ахматовой, рассказывая о попавших в ее руки «Четках» и «Белой стае» с инскриптами, среди прочего упоминала: «Эти книжечки принес мне на сохранение вместе с клавирами Артура Сергеевича Лурье (он присылал их родным из Парижа) его брат Яша. Принес перед уходом ополченцем на фронт в июне 1941 года. Дружила я с Яшей со студенческих лет (он в 1930 г. окончил Институт истории искусств, я – филфак Лен. университета). Часто бывала я у него дома на Владимирском. Ваше имя произносилось там с благоговением. (Яша рассказывал, что Вы изредка навещали стариков-родителей его и Артура.) Вероятно, нет в живых и сестер Яши, живших до войны в Москве?

Яша погиб в первые месяцы войны под Ленинградом, родители умерли в блокаду…» (Об Анне Ахматовой. Стихи. Эссе. Воспоминания. Письма. Л., 1990. С. 552).

Павел Лыжин

Лыжин Павел Петрович (1896–1969) – поэт, прозаик, переводчик. Внук прототипа Лужина из «Преступления и наказания» (см.: Альтман М. С. Достоевский по вехам имен. Саратов, 1975. С. 172), сын преуспевающего юриста, гласного Петербургской городской думы. Принадлежавшее семье имение Потешное в финском пригороде столицы пользовалось популярностью в артистическо-литературной среде; ср., впрочем, замечание Лыжина в первых главах незаконченных воспоминаний: «К сожалению, я в этом раннем возрасте гораздо больше интересовался лягушками, жабами, тритонами и ужами, чем блестящими представителями российской культуры, которые разгуливали по аллеям парка и его знаменитым лестницам и любовались с террас Финским заливом» (Лыжин П. М. В. Крестовская-Картавцева // РМ-2. 1971. № 2859. 9 сентября. С. 7). Одна из родительских гостий, Т. Л. Щепкина-Куперник, сделалась первой слушательницей его ювенилий:

«Мама, помню, сообщила мне, что Татьяна Львовна пишет прекрасные стихи, но читала ли их Куперня в моем присутствии – не помню. Зато превозмогая свою болезненную застенчивость, поделился с ней сочиненным мною стишком, первым по счету из всех моих поэтических опытов. Я сочинил его, но не записал, ибо писать я тогда вообще не умел. Вот он: „Выползал на берег / Голубой тритон; / Он такой же злющий, / Как Наполеон“. Вот и все. Куперня похвалила мое четверостишие, но потом, обратившись к моим родителям, сказала: „Он у вас определенно декадент“» (Лыжин П. Т. Л. Щепкина-Куперник // РМ-2. 1970. № 2811. 8 октября. С. 8).

Лыжин учился в 13‐й петроградской гимназии, после окончания которой поступил на юридический факультет Петроградского университета (см.: В поисках минувшего. Из жизни русского зарубежья. Автор-составитель В. П. Нечаев. М., 2011. С. 204). Около 1916 года был призван в армию, окончил краткий курс в Михайловском артиллерийском училище, откуда попал на фронт. Демобилизовавшись (вероятно, по ранению: он пережил газовую атаку, последствия которой остались с ним навсегда), перевелся на экономический факультет Политехнического института, который не окончил по политическим причинам: между его финским местом жительства и советским учебным заведением пролегла государственная граница.

Около 1919 года был домашним учителем в семье соседа по Ваммельсуу Л. Н. Андреева: «У нас два учителя. Это братья Лыжины, которые живут в красивой даче на берегу Черной речки. У них большой сад и оранжерея. Их папа и мама и вообще все семейство не выговаривают буквы „л“, причем каждый член семьи говорит вместо этой буквы какую-нибудь другую. Так, слово „лук“ в произношении отца звучало как „рук“, у матери оно превращалось в „гук“, у Юрия Петровича в „ук“, а у Павла Петровича в „вук“. Особенно комично получилось, когда романтический и бледный Павел Петрович однажды с чувством прочел стихотворение: „…и скучно, и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды… Жеванья? Что пользы напрасно и вечно жевать?..“ Все неудержимо расхохотались, – в самом деле, какая глубокая правда: „напрасно и вечно жевать“! <…>

Павел Петрович совершенно не был похож на своего брата. Высокий, стройный, весь какой-то серый – серые глаза, пепельные волосы, серый элегантный костюм, – он производил несколько холодное и высокомерное впечатление. Он часто кашлял – скорее притворно, чем естественно, жаловался на слабое здоровье, и, когда я как-то немного посильнее пожала ему руку, он болезненно сморщился и сказал: „Ради бога, осторожно, у меня очень хрупкие пальцы!“ Все это смешило нас с Тином, в особенности эти хрупкие пальцы! „Тоже мне мужчина“, – думала я с сожалением. Он преподавал нам русский язык и литературу, а Юрий Петрович все остальные науки» (Андреева В. Эхо прошедшего. М., 1986. С. 117).

В 1922 году уехал в Прагу, где окончил русский юридический факультет. В 1920‐х годах преподавал французский язык в пражском Французском институте, русский – в Школе иностранных языков; давал частные уроки (см.: Российское зарубежье во Франции. Биографический словарь. Т. 2. М., 2010. С. 95). Изредка печатался в газете «Россия и славянство»; входил в литературный кружок «Далиборка» (см.: Постников С. П. Русские в Праге. Прага, 1928. С. 137–140). В 1947 году в Праге на ротаторе была отпечатана единственная его книга – сборник «Перепевы», составленный из переводов французских поэтов. В 1964 году перебрался в Париж, где и умер пять лет спустя.

Константин Льдов

Льдов Константин (наст. фам.: Розенблюм Витольд-Константин Николаевич) (1862–1937) – поэт. Происхождение и ранняя его биография не лишены загадок: согласно установившемуся мнению был сыном врача (см., напр.: Иванова Е. В. Льдов Константин // РП. Т. 3. С. 432); при этом исчерпывающе полный «Русский медицинский список» (равно как и столичные адресные книги) не знает в 1860–1870‐х годах ни одного Николая Розенблюма (не исключена, конечно, и предварительная русификация отчества поэта). В автобиографии сообщал о получении гимназического образования, не называя ни города, ни номера гимназии; ученик по имени Витольд Розенблюм числится в итоговых списках двух петербургских учебных заведений (см.: Иванов К. А. Пятидесятилетие С-Петербургской пятой гимназии. 1845–1895. СПб., 1896. Отд. II. С. 40; Историческая записка 75-летия С.-Петербургской второй гимназии. Ч. 2 (1831–1880 гг.). По поручению Педагогического Совета гимназии составили А. В. Курганович и А. О. Круглый. СПб., 1894. С. 423; оба этих упоминания могут относиться к одному и тому же лицу). Дебютировал в печати в конце 1870‐х годов (точная дата не установлена), достигнув в скором времени исключительной жанровой универсальности: в его библиографии статьи для энциклопедического словаря соседствуют с рифмованными подписями к сериям карикатур, очерками религиозных настроений в поэзии и пространными памфлетами против партийности в литературе (см., напр.: Льдов К. Вопиющее дело об оклеветании бывшей издательницы журн. «Новое слово» О. Н. Поповой в суде чести «Союза русских писателей», по жалобе гг. Я. Абрамова и А. Скабичевского. М., 1897). Ведя исключительно уединенную жизнь (ср. изумление писателя следующей генерации: «Странный человек, перешедший рубеж тридцатилетия общественной деятельности и не справивший ни одного юбилея, не желающий справить его и теперь и готовый считать юбилейный день – днем траура! Странный писатель, – кажется, единственный из всех моих собратий, который „просил не писать“ о нем, и сам написал за всю жизнь одно письмо в редакцию в три строчки!» – Измайлов А. К. Н. Льдов (к 30-летию литературной деятельности) // БВ. 1911. № 11. 15 января. 2-е изд. С. 4), Льдов, по крайней мере в первое десятилетие литературной работы, был далек от литературных кружков, ограничиваясь общением с К. К. Фофановым: «Константина Фофанова всегда сопровождал Константин Льдов. Их связывала молодость и взаимное восхищение» (Ясинский И. И. Роман моей жизни. Т. 1. М., 2010. С. 300; история отношений: Сапожков С. К. М. Фофанов и Репинский кружок писателей // НЛО. 2001. № 52. С. 161–183).

В 1890‐х годах Льдов творчески и биографически сближается с кругом «Северного вестника» (не в последнюю очередь благодаря настойчивой симпатии к его издательнице, позже вспоминавшей: «Познакомилась со Льдовым, который был в то время исступленным почитателем Канта и Волынского вместе, поражал непрерывно гудящим голосом и вдохновенным поворотом головы с длинными, как подобает поэту, волосами и трогал своим искренним презрением ко всему житейскому, своим фантасмагорическим существованием с весьма случайными заработками и даже своим старым фраком, в который слишком часто облачался взамен сюртука, ибо за сюртук больше давали в закладе» (Гуревич Л. История «Северного вестника» // Русская литература ХX века. 1890–1910 / Под редакцией профессора С. А. Венгерова. М., 2004. С. 144); ср. впечатления следующего десятилетия: «Иногда в редакции появлялся человек небольшого роста с гладко выбритым лицом и резкими нервными движениями. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь говорил таким громким голосом. Бурдес, наш „передовик“, пояснил мне:

– Это Константин Льдов. Вы же слышали о поэте Льдове? Раньше его печатали в „толстых“ журналах, сейчас печатают гораздо меньше. Все надеялись, что он будет вторым Надсоном. Нет, Надсона из него уже не выйдет, и знаете почему? – Бурдес сделал хитрое лицо, прищурив один глаз, голос перешел на крик:

Я вам скажу: потому что он удалился от горы Синай и пошел путем распятого. Вот почему». – Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать… Из мемуарного и эпистолярного наследия. Т. 1. То, что я помню / Пер. М. Лемстера. Общая редакция, вступительная статья и комментарии В. Хазана. Иерусалим, 2011. С. 380). Недолгая симпатия к еще более радикальному символизму побудила его принять участие в несостоявшемся издательском проекте вместе с А. М. Добролюбовым и В. В. Гиппиусом: 19 декабря 1895 года Льдов подал прошение о разрешении ему издавать журнал «Горные вершины», которое месяц спустя было отвергнуто: «Принимая во внимание, что проситель не получил образование даже в среднем учебном заведении и не пользуется достаточно солидною репутациею, Главное Управление по делам печати полагало бы ходатайство г. Розенблюма отклонить» (цит. по: Иванова Е. Александр Добролюбов – загадка своего времени // НЛО. 1997. № 27. С. 215; ср. выше подборку сведений о гимназической судьбе Льдова). Характерно, что Брюсов, крайне благосклонный к двум молодым участникам несостоявшихся «Горных вершин», о Льдове отзывался с пренебрежением: «Самыгин писал мне, что в Туле читал лекции Льдов и что он, Самыгин, познакомившись с ним лично, нашел его очень замечательным. Странно. Льдова я видел однажды в жизни. Он мне очень не понравился. А стихи его – это яркий пример фальшивых бриллиантов; при первом взгляде блестят, как драгоценные камни, а на деле хрупки, как стекло» (Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. М., 2002. С. 47–48; ср., кстати, упоминание Льдова среди „безграмотных бездарностей“ в письме П. П. Перцова к В. В. Розанову от 3 декабря 1897 г. – Цит. по коммент. А. В. Лаврова: Перцов. С. 405). Среди других свидетельств просимволистских симпатий Льдова – исключительно хвалебная рецензия на первую книгу Сологуба (Восход. 1896. № 4. II паг. С. 45–46). След влияния Сологуба-прозаика обеспечит своеобразие нерифмованных этюдов Льдова, гораздо более декадентских, нежели его стихи (ср. коду: «вся жизнь вскормлена смертью». – Льдов К. Без размера и созвучий. СПб., 1911. С. 36).

В 1900‐х годах Льдов, публично декларируя свою анахронистичность («Я на старинный лад пою, / Былину скорбную мою / Кладу на музыку души»), еще более отдаляется от литературного процесса (знаменательно в этом смысле, что в исполинском архиве писательских автобиографий, собранных С. А. Венгеровым, Льдов представлен лишь афишей своей одесской лекции; см.: Русская интеллигенция. Автобиографии и биобиблиографические документы в собрании С. А. Венгерова. Т. 1. СПб., 2010. С. 617). Способствовали этому и собственные издательские неудачи (в 1901 году, не просуществовав и месяца, на 17‐м номере закрылся «Ежедневник искусства и литературы», к которому он имел непосредственное касательство) и усложнявшийся с годами характер: так, в 1911 году, получив отказ из редакции журнала «Современник», Льдов направил крайне жесткое письмо М. Горькому, посчитав ответственным его: «Обратиться к Вам с жалобою на Вас же, так как журнал „Современник“ выходит при Вашем ближайшем участии и делает Вас нравственно ответственным за всякое бесчинство там, проделанное Вашими помощниками и доверенными, я считаю справедливым на основании уважения, внушенного мне как Вашими сочинениями, так (и еще более!) Вашим человеческим обликом» (цит. по коммент. Е. Г. Коляды: Переписка <Горького> c А. В. Амфитеатровым // ЛН. Т. 95. М., 1988. С. 298; там же сравнительно учтивый ответ Горького).

Письмо Льдова написано из Монако – и представляет собой первое из немногочисленных свидетельств его путешествий (совершенно, кстати сказать, не отразившихся в его стихах, за единственным исключением: «Хвои, скалы и песок… / Что за странная природа». – Из цикла «На севере диком»). Известно, что в 1913 году он был в Испании (см. биографическую справку Л. К. Долгополова и Л. А. Николаевой в кн.: Поэты 1880–1890‐х годов. М.; Л., 1964. С. 340), на обратном пути из которой задержался в Париже; там он принимал участие в издании газеты для русской диаспоры «Иностранец»; финансовую поддержку ей оказывал петербургский городской голова И. И. Толстой (см.: Иванова Е. В. Льдов Константин. С. 433). Современные исследования называют Льдова ее издателем и редактором; ср. авторитетное мнение библиографа:

«В марте 1912 года появилась в Париже еще одна газета: Иностранец, – русская газета в Париже. Издавал ее и редактировал врач А. Копельман, променявший свой врачебный кабинет на справочно-переводное бюро (впоследствии он был убит на войне). При этом бюро и издавался Иностранец, выходивший два раза в месяц. Политическое направление было чуждо Иностранцу, и центр тяжести в этой газете был перенесен на коммерческо-информационную часть, которая должна была, по мнению издателя, как-то способствовать экономическому сближению Франции и России. Литературной частью заведовал Константин Льдов, журналист, поэт и композитор. Иностранец тоже перестал существовать с объявлением войны в 1914 году» (Унбегаун Б. Русская печать в Париже до 1918 года // Временник Общества друзей русской книги. III. Париж, 1932. С. 40; нынешние своды газет не учитывают прессу на русском языке, выходившую до 1917 года вне границ метрополии).

Вероятно, издание газеты не требовало постоянного присутствия в Париже, поскольку летом 1913 года Льдов был в Петербурге, сопровождая приехавшего с недолгим визитом А. Франса – и заслужил от него комплимент: «Дорогой г. Константин Льдов, кому лучше, чем вам, доверить чувства, испытываемые мною при осмотре этого монументального, истинно царственного города, проникнутого столь величавою красотою, при посещении музея Эрмитажа, одного из самых богатых в мире» (Л<ьдо>в К. Знаменитый французский писатель в Петербурге: (Беседа с Анатолем Франсом) // Петербургский листок. 1913. № 187. 11 июля. С. 3; здесь же факсимиле французского оригинала). В конце 1915 года Льдов выехал во Францию и в Россию уже не вернулся. В 1917‐м он неоднократно встречался с жившим в Париже Гумилевым – и по отбытии последнего в Лондон отправил ему письмо, выпукло характеризующее итог их отношений и собственную льдовскую личность:

«Дорогой Николай Степанович, мы обрадовались, узнав, что Вам удалось пристроиться в Лондоне. Жаль, что не удалось уехать на Восток; хорошо, что распростились с Парижем. Если условия окажутся неблагоприятными для возвращения в Россию, консульство даст Вам возможность продержаться до неизбежного переворота. Мы тоже приблизились к перелому, но, по-видимому, направимся не к северу, а на юг: в Испанию; если не пустят, в Ниццу. Коллекция отправлена в отель Друо <аукционный дом>; туда же, вероятно, последует и обстановка. Хуже всего обстоит с Рембрандтом: г. А-в и другие торговцы жадничают, проявляя всю низменность своих „бесконечно малых“. Опротивели до тошноты. А. Н. с нетерпением ожидает минуты, когда пространство отделит нас навсегда от этих представителей торгующего человечества. Во всяком случае придется еще потерпеть две-три недели. Единственным приятным воспоминанием остается знакомство с Вашей Музой. У нее привлекательный облик и музыкальный голос. Легко запоминается своенравное обаяние. Для истинного поэта всегда выгодно ознакомление с его творчеством во всей полноте. Будем ожидать Вашего присыла, в надежде на лондонскую урожайность. Последняя встреча наша прервала мою „оду“ Державину. Посылаю для самого „придирчивого“ рассмотрения – чтобы исправить, если возможно. А. Н. шлет привет, жалеет, что застряли в Лондоне, ждет стихов. Сердечно жму руку. К. Льдов» (цит. по: Степанов Е. Поэт на войне. Николай Гумилев. 1914–1918. М., 2014. С. 514–515; в свете настойчивых упоминаний современниками крайней бедности Льдова характерны и забота об аукционной судьбе подлинника Рембрандта, и обратный адрес «4 rue Francisque Sarcey (XVI)». Упомянутые в письме лица неизвестны).

В том же году Льдов переехал в Швейцарию, а оттуда в Бельгию, где был замечен мемуаристкой: «Константин же Льдов, если в наружности – пышность волос и галстук-лавальер – и имел нечто поэтическое, все же мне не понравился» (Шаховская З. В поисках Набокова. Отражения. М., 1991. С. 118). В Брюсселе в 1926 году вышла его последняя книга «Против течения. Из сказанного и недосказанного за 50 лет».

Сергей Маковский

Сергей Константинович Маковский (1877–1962) – «[с]ын знаменитого не по заслугам отца» (Чулков. С. 201), «моль в перчатках» (популярнейшее прозвище – см., напр.: Судейкина Вера. Дневник. Петроград. Крым. Тифлис. М., 2006. С. 147 – авторство которого приписывалось Н. Кульбину (Бурлюк Д. Воспоминания отца русского футуризма. Публ. Е. Чижова и Д. Ксенина // Минувшее. 5. С. 33) и К. А. Сомову (см. черновик «Мышкиной дудочки» А. Ремизова, процитированный А. М. Грачевой со ссылкой на собрание Резниковых в кн.: Ремизов А. Собрание сочинений. <Т. 10.> Петербургский буерак. М., 2003. С. 471)), «[о]тличавшийся весьма тонким остроумием» (Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. Т. 2. Л., 1991. С. 209), «голубоглазый блондин, очень стройный и элегантный. Типичный петербуржец» (Гюнтер И. фон. Жизнь на восточном ветру. Между Петербургом и Мюнхеном. М., 2010. С. 128), «[б]ездельник и болтун» (Ахматова. Записные книжки. С. 702), один из «адамов с пробором» (из коллективного манифеста футуристов «Идите к черту»: Лившиц Бенедикт. Полутораглазый стрелец. Стихотворения. Переводы. Воспоминания. Л., 1989. С. 459), «[в]сегда жизнерадостный, безупречно элегантный и гостеприимный» (Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. Т. 2. Л., 1991. С. 214), «ухитрявшийся соединять в себе почему-то очень непримиримые, не уживающиеся обыкновенно в одном лице способности: художественного критика, поэта и хозяйственника» (Пяст. С. 103), «papa Maco» (Ахматова. Записные книжки. С. 702), «высокий, худой, всегда элегантно одетый, с аристократичными манерами и холодным, ледяным, эгоистическим взглядом» (Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать… Из мемуарного и эпистолярного наследия. Т. 1. То, что я помню / Пер. М. Лемстера. Общая редакция, вступительная статья и комментарии В. Хазана. Иерусалим, 2011. С. 483), «высокий элегантный человек» с «той капризной взбалмошностью и мягкостью движений, которые свойственны сыновьям, избалованным страстно влюбленными в них матерями» (Милашевский В. Вчера, позавчера… Воспоминания художника. М., 1989. С. 95), «копытчик» (прозвище, придуманное Ремизовым; см., напр.: Кодрянская Н. Ремизов в своих письмах. Париж, 1977. С. 137) и «старец в бланжевых чулочках» (выражение из Салтыкова-Щедрина; см. письмо И. Грэм к М. Кралину от 31 января 1974 года: Кралин М. Артур и Анна. Роман без героя, но все-таки о любви. Томск, 2000. С. 89), «совершенно неграмотны<й> в области современной литературы» (Ауслендер С. А. Воспоминания о Н. С. Гумилеве // Жизнь Николая Гумилева. Л., 1991. С. 43), «во всем черном элегантный» (Муромцева-Бунина В. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. М., 2007. С. 293) – был многократным, вдумчивым и неравнодушным посетителем Венеции. В 1929 году, рецензируя выставку венецианских пастелей Д. Бушена, он писал: «Какая „от века“ знакомая тема, сколькие художники, со времен непревзойденного Гварди, и великие и малые, отдали дань этому городу красоты и романтических привидений! Более того: кто из простых смертных не становился художником в Венеции? И не казалось ли нам подчас, что ее очарование уже успело поблекнуть от внимания слишком многих глаз? <…> Много раз я бывал в Венеции, смотрел на нее глазами, кажется, всех влюбленных в нее поэтов краски, но дымчатый сапфир бушеновской лагуны и золотая мгла его венецианских полдней вызвали во мне то новое очарование, которому верится лишь тогда, когда о нем рассказывает подлинный художник» (Маковский С. На выставке Д. Бушена // Возрождение. 1929. № 1661. 19 декабря. С. 3).

Отсчет итальянским путешествиям Маковского был начат еще на рубеже 1880–1890‐х годов, когда петербургские доктора прописали его матери, страдавшей от хронической болезни легких, итальянскую зимовку. Возвращаясь в 1892 году в Петербург к началу учебного года, Маковский (впечатливший примерно в этом возрасте заезжего путешественника здравостью ума: «Сережа (это уменьшительное имя от Сергея) пока еще школьник и может стать студентом через год, так как долгое пребывание за границей помешало его учебе. Тем не менее все мы, взрослые, говорили с ним на равных». – Брандес Г. Русские впечатления. М., 2002. С. 246–247) предпринял краткую самостоятельную обзорную экскурсию по североитальянским городам: «Мне предстояло совсем одному добраться из Виллы д’Эсте в столицу Габсбургов; для короткого переезда по железной дороге я был уже достаточно взросл. Мать, снабдив меня билетом, на всякий случай надела мне нательную ладонку с русской сторублевкой. Это первое самостоятельное путешествие приводило меня в восторг, – впервые на положении взрослого я попадал в Италию! Садясь в вагон, я решил продлить свою самостоятельность на несколько дней, захотелось хоть мельком увидеть исторические здания и музеи, такие знакомые по книгам, Генуи, Флоренции, Венеции… <…> На итальянской границе, не задумываясь, я разменял на лиры мои зашитые в ладонку сто рублей (капитал по тому времени) и насладившись, сколько успел, достопримечательностями нескольких городов северной Италии, прибыл в Вену на неделю позже. Из городов по пути я посылал восторженные открытки в Ниццу» (Маковский С. Портреты современников. М., 2000. С. 67). Не в пример больше сведений сохранилось о поездке, совершенной им летом 1903 года:

Дорогая мама,

бывают случаи в жизни, когда так «везет», выражаясь незаменимым русским словом, что даже становится страшно. Вот именно в таком положении я нахожусь в настоящее время. Везет во всем. Италия превзошла все мои ожидания. Я влюблен безвозвратно в ее виноградники, оливки, ярко-зеленые холмы, водопады, развалины, музеи. Я влюблен в ее солнце и в ее жителей. Я влюблен в ее трепетную жизнь, бьющую ключом красоты и неги… Наше путешествие скорее похоже на сон, в котором все, начиная с эстетических впечатлений и кончая самой маленькой подробностью повседневности, устраивается именно так, как мы желаем, точно по манию волшебного жезла…

Это, конечно, отчасти зависит от моего здоровья, которым я действительно могу похвалиться. Несмотря на утомительные переходы, на случайную и не всегда первосортную пищу, на жару, доходящую до 50 град<усов>, – я чувствую себя лучше чем когда-либо. От утомления только крепнет сон, скверная пища – впрок, жара успокаивает нервы. Я порядочно потолстел и загорел до смешного. День летит за днем – не успеваешь опомниться. Все, что мне пророчили про Италию летом, оказалось, как я и предполагал, вздором. Лето, конечно, единственное время года, когда можно ее полюбить, забыв об уродливой толпе иностранцев с Бедекером в руках, приносящих к развалинам ее святынь пошлые восторги общеевропейского варварства. Теперь Италия живет своею жизнью. Изредка только попадаются высокие профили запоздалых англичанок…

Мне казалось, что я весь уйду в памятники древности. Напротив, меня прежде всего чарует живая современность Италии – необыкновенная красота, грация и доброжелательность ее народа. Мы всего второй день в Риме, куда приехали на лошадях из Флоренции через Ареццо, Перуджио, Тоди, Боргетто. По дороге пришлось познакомиться с массою маленьких городков Тосканы, Умбрии и Романии. Симпатичнее и красивее этих городков вряд ли существует что-нибудь на свете. Рим пока еще загадка… С Левой мы в больших ладах. Он восхищается не меньше моего. Денег истрачено сравнительно очень мало, так что я думаю все путешествие с дорогой обратно обойдется мне не более 500 рублей. На пути в Россию очень хочу заехать к Елене на неделю, поспорить с ней об ее возлюбленных уродствах. Вот кому следовало бы поехать хоть на месяц на родину Перуджино и Микель-Анджело.

(письмо к матери 30 июня 1903 года // ИРЛИ. Ф. 230. Ед. хр. 615. Л. 56–56 об. Упомянуты Лев – по всей вероятности, племянник, Лев Александрович Маковский, – и Елена, сестра).

Три недели спустя он отправляет новую реляцию тому же адресату из Неаполя:

Скоро я вправду поверю в нереальность моего существования. Красота, которая меня окружает, – люди, жизнь – все это так мало напоминает действительность. Вот мой день. Утром просыпаюсь со вторыми петухами т. е. около шести часов. Несложный туалет продолжается не более двух минут. Ни о бритве, ни о «красе ногтей» нет и помину. Затем – полчаса гимнастики на еще свежем утреннем воздухе. К этому времени мне приносят на террасу, о которой я уже писал тебе, особо приготовленный кофе, с яичным желтком и овечьим или козьим молоком (коров здесь не водится). Все дальнейшее утро посвящается морю. По узкой, почти отвесной тропинке, вдоль зеленеющих виноградников, я пробираюсь на берег, образующий маленький залив и весь устланный нежным горячим песком. Здесь, превратившись в дикого человека каменного периода, я купаюсь в море, в воздухе и солнце – до одиннадцати часов, после чего усталый и голодный спешу домой, к завтраку, размер которого меняется в зависимости от аппетита. Меню очень просто. Салат из бобов и томатов, блюдо макарон или риса, морская свежая рыба, жареная в масле и вареная, всевозможные сыры, фрукты; все это полито превосходным красным вином. Мяса я избегаю. Здесь оно и не вкусно и не уместно.

После завтрака опять сплю часа два. Это самое жаркое время. Затем сажусь за письменный стол и работаю примерно до пяти. От пяти до семи, после нескольких стаканов молока с кренделями, брожу по саду и сочиняю стихи. Записав несколько четырехстиший – иду в горы, наудачу, но не далеко, т. к. морская вода в первое время порядочно-таки утомляет.

В восемь – обед. Солнце уже близится к закату. Это, пожалуй, самое лучшее время. Сколько раз мне советовали именно в это время, во избежание малярии, не выходить на воздух. Какой вздор! Что общего между закатом солнца и малярией? В прошлом году здешний врач доказал, что малярия передается только инфекционным способом, по преимуществу от укуса москитов, которые переносят частицы зараженной крови в кровь здоровых. Так я не видел ни одного малярийного больного, ни одного москита.

У страха глаза велики… Вообще я убеждаюсь, до чего мнение большинства всегда ошибочно. Кажется, нет ни одного слова об Италии, которое бы подтвердилось!

(письмо от 19 июля 1903 года // Там же. Л. 57–58 об.). Отправляясь в обратный путь, Маковский особо подчеркивает творческие итоги поездки: «Настала пора и мне проснуться от „волшебного сна“ и думать о возвращении. <…> Чувствую себя превосходно, начал интересную работу – описание моего путешествия из Флоренции в Рим; написал несколько недурных стихотворений в новом для меня стиле. С грустью расстаюсь с неаполитанским лазурным заливом и надеюсь, что ненадолго» (письмо 26 июля 1903 года // Там же. Л. 59 об. – 60).

Следующее итальянское путешествие было предпринято год спустя:

«Сегодня еду. В Вену! Там долго не засижусь, но все же напиши мне туда два слова, получила ли 1) мои письма, 2) уведомление от банка о переводе, 3) посылаемые тебе из „Журнала для всех“ 150 рублей.

С дороги непременно буду писать тебе хотя бы открытки. Это не пустое обещание. Дело в том, что в прошлом году я мог никому не писать. Но теперь volens-nolens связан по рукам с редакцией. От меня ждут стихов и путевые заметки. Кроме того, одна статья не закончена. Надо будет писать в Россию (которую, надо сказать, покидаю на время без неудовольствия) часто и, разумеется, прежде всего мои каракули для тебя. Все это я объясняю, чтобы ты была совершенно спокойна, что в продолжение моих скитаний ты будешь осведомлена первая…. А скитаться я собираюсь довольно далеко. В этом году меня не пугает усталость. Я чувствую себя в высшей степени бодро. Это прошлогодняя Италия» (письмо к матери 20 июля 1904 года // ИРЛИ. Ф. 230. Ед. хр. 616. Л. 3 об.). Большую часть этой поездки Маковский провел оседло в Белладжио (Ломбардия): «В настоящую пору это место не только самое „райское“, но самое пустынное. Кроме трех кривых американок за table d’hôte – никого не вижу. Целыми днями сижу или прогуливаюсь в саду за книгой. Перечитываю латинских поэтов и кое-кого из великих итальянцев. На языке Данте я научился говорить вполне сносно; читаю свободно все… Пишу стихи. Так хочется осенью же приступить к изданию сборника» (письмо от 7 августа // Там же. Л. 5 об. – 6). Еще несколько дней спустя, готовясь к переезду в Испанию, он подробно описывал свой итальянский быт: «Ты удивляешься, что я сижу на Como и часами провожу время за письменным столом? Но ведь это и есть прелесть! Из окна далеко-далеко видно озеро, то бледно-синее, как дымчатый сапфир, то изумрудно-зеленое, то изменчивое и мерцающее как опал; за озером – горы, горы, густо-лиловые на первом плане, потом все бледнее, прозрачнее, и наконец – неясные, как голубой дым. Воздух напоен теплом и запахом пунцовых и белых олеандров; поминутно доносится певучий звон с береговых колоколен… А вечером! Не налюбуешься, не намолчишься от сознания этой красоты. Мне Италия дает „краски и звуки“ на целый год. Я бы кажется совсем не уехал отсюда и не соскучился. В довершение чар явился недавно в гостинице прекрасный пианист. После обеда лепет засыпающей природы заглушают созвучия Брамса, Синдинга <?>, Шумана. Сон ранний. В половине двенадцатого тушат огни. Утром с семи – в благоухающем саду…» (письмо от 11 августа // Там же. Л. 7–8 об.). Творческим итогом поездок 1903–1904 годов стало несколько стихотворений с изображением южной природы (но лишенных каких бы то ни было топонимов), вошедших в его первый сборник (Маковский С. Собрание стихов. Книга первая. СПб., 1905).

Этот принцип был нарушен во втором сборнике стихов (Маковский С. Вечер. Париж, <1941>), напечатанном через 36 лет после первого: и в нем, среди обретших имя пейзажей, есть два венецианских стихотворения (из трех, впервые опубликованных в 1926 году). За время, прошедшее между двумя книгами, Маковский побывал – среди достоверно подтвержденных маршрутов – во Франции, Америке, Англии, Германии; начал и вынужденно закончил издавать центральный русский литературный журнал 1910‐х годов (с чем связан отдельный сюжет, касающийся публикации итальянских стихов Блока; см. с. 559–560 наст. изд.), эмигрировал в Прагу и, позже, в Париж. Среди этих перемещений как минимум единожды он должен был побывать в Италии (ср. отчетливое намерение 1907 года: «После Виши с новыми силами поеду путешествовать в Италию, а осенью Витя приглашает меня в Константинополь». – Письмо к матери 21 мая 1907 года // ИРЛИ. Ф. 230. Ед. хр. 616. Л. 33 об.) и еще дополнительно – в начале 1920‐х? – в Венеции, где произошел описанный им в мемуарах о Дягилеве эпизод: «Вспоминается, как я встретил его однажды в Венеции (значительно позднее). Он подплыл в гондоле к ресторану с террасой на Canale Grande. Гондола причалила не к пристани, а к невысокому парапету с перилами, отделявшими террасу от канала. Дягилев перебрался через перила на террасу и протянул руку молодому красавцу-гондольеру, приглашая его с собой позавтракать. Чопорную публику за столиками явно покоробило… Но, признаюсь, в этом „жесте“ была подкупающая непосредственная грация» (Маковский С. Портреты современников. М., 2000. С. 122–123). Венецианский цикл был еще раз переиздан в 1948 году, в составе сборника «Somnium breve», вызвавшего живое одобрение критиков: «Запоминаются стихи о Венеции: лунный бред, „дворцы в решетчатых забралах“ и „мгла отравленных лагун“ „и головы отрубленные лун в пустых каналах“» (Тхоржевский Ив. Стихи Сергея Маковского // РМ-2. 1948. № 54. 23 апреля. С. 5).

К регулярным поездкам в Италию Маковский вернулся в начале 1950‐х годов (ср. в письме к М. В. Абельман: «Теперь, если не какие-нибудь исторические ужасы, каждый год уже наверно буду ездить в Италию – на родину нашего духа». – Цит. по: Лебедева Т. В. Сергей Маковский. Страницы жизни и творчества. Воронеж, 2004. С. 357), надолго останавливаясь в Риме (где среди прочего работал над рукописями Вяч. Иванова) и, позже, проехав всю страну (часть пути – в компании М. Форштеттера, а часть – вместе с А. А. Трубниковым).

Варвара Малахиева-Мирович

Варвара Григорьевна Малахиева-Мирович (1869–1954) в ретроспективной и автоописательной дневниковой записи 1931 года фиксировала завершившийся опыт путешествий: «Во мне атавизм предков-кочевников. Оседлость в зачаточном состоянии. Я бы хотела иметь такую точку на земном шаре, куда я могла бы возвратиться к друзьям месяца на 2–3 в год. Остальное – странствия. И хорошо бы с котомкой, пешком (по русской земле). Но непременно и в Египет, в Палестину, в Индию, на остров Ноа-Ноа, к Северному полюсу, в Бретань, в Италию, к фиордам. Надо признать, что и земного шара для моих странствий мало, больше, чем во все эти страны, хотелось бы на Орион, на Южный Крест» (Малахиева-Мирович В. О преходящем и вечном. Дневниковые записи (1930–1934). Подготовка текста, вступление и примечания Н. Громовой // НМ. 2011. № 6. С. 137). Первая ее заграничная поездка состоялась в 1895 году, когда она, поступив на место гувернантки в дом киевского сахарозаводчика Д. Г. Балаховского, отправилась вместе с семьей работодателя в Италию: «Первая картинная галерея в Милане, где я чуть с ума не сошла от потрясения перед красотой Магдалин и Мадонн, перед человеческой Красотой, понимаемой именно так, как я ее понимала. Я – и Рафаэль, и Тициан. И Винчи» (Дневниковая запись 9 мая 1932 года // Малахиева-Мирович В. Маятник жизни моей… Дневник русской женщины. 1930–1954 / Предисл. Н. Громовой. Подгот. текста, коммент. Г. Мельник. М., 2016. С. 73). Значительное число рифмованных травелогов, как правило лишенных топографических примет, печаталось ею под общим заглавием «Из итальянских пейзажей» (см.: Приложение к газете «Жизнь и искусство». 1896. № 2. С. 4; 1897. № 3. С. 9–10; № 10. С. 4–5 и др.).

Среди запечатленных пунктов ее маршрута – Париж и Ницца, в которой завязалась лирическая переписка Малахиевой-Мирович с будущим наркомом просвещения А. В. Луначарским, спустя четверть века откликнувшаяся скромной протекцией в Госиздате. Оставив профессию гувернантки, она переехала в Париж: «Меня лично заинтересовали в этот период вопросы искусства философии и литературы и я направила искания свои в эту область, слушала лекции в Сорбонне и собирала материалы в картинных галереях Лувра и Люксембурга. В Париже я жила литературным заработком, переводами и статьями по искусству» (Автобиография для месткома писателей // ГАРФ. Ф. 539. Оп. 3. Ед. хр. 4912. Л. 14 об.). Там же она сблизилась с кругами русских революционеров-эмигрантов; переданный ими с оказией при возвращении Малахиевой-Мирович в Россию нелегальный груз был обнаружен на таможне. 2 июля 1896 года она была задержана на пограничной станции Волочиск, арестована и отправлена в Санкт-Петербург, где и отпущена под «подписку о неотлучке» две недели спустя; через два месяца (19 сентября) дело было прекращено (ГАРФ. Ф. 124. Оп. 5. Дела 1896 г. Ед. хр. 21).

Год спустя она снова выехала за границу, но в этот раз документальных свидетельств ее странствий не сохранилось; десятилетиями позже она упоминала, что «жила год в Италии, под Генуей» (Нешумова Т. Ф. О жизни Малахиевой-Мирович // Малахиева-Мирович В. Хризалида. Стихотворения. М., 2013. С. 444).

В 1910 году обсуждался план совместной поездки А. М. Ремизова, М. М. Пришвина и Малахиевой-Мирович в Лапландию (см.: ЛБ. Т. 2. С. 146), но из‐за несогласованности участников он был заменен другим: вместе с М. В. Шиком и Е. Г. Лундбергом в начале лета она уезжает в Грецию: «Воля случайности, друзей и сказка жизни уносит меня, дорогой Иван Алексеевич на Золотой Рог и в Эгейское море. На Адриатич<еские> берега и вообще на Италию запаса чудес у Случая для меня не хватает» (письмо к И. А. Новикову от 3 июня 1910 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 745. Л. 35). Осенью этого года, вернувшись в Россию, она обращается к тому же корреспонденту, путешествующему по Италии (см. с. 827–829 наст. изд.): «Fra-Giovanni (ведь Вам так идет это название что я позволяю себе эту фамильярность а Вы мне ее верно простите <)>. Собственно мне совсем нечего, т. е. нет сил душевной открытости – писать. Но мне очень хотелось бы вестей от Вас, из Флоренции и именно здесь – Воронеж Верхнедьяконовская № 1, где из окна мрачно белая казарма виднеется, горестно точно все из страны прошлого – и какого-то каторжного прошлого – перекликаются паровозные свистки и дни согбенно серые идут как вереница старых нищих – и тоже не вперед, а заворачивается в минувшее. Итак fra-Giovanni расскажите мне про Флорентийское голубое перламутровое. Жду» (письмо 10 октября 1910 года (п. ш.) // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 745. Л. 36).

Летом 1912 года она гостит в семье Л. Шестова в окрестностях Женевы; ее недавняя приятельница по этому поводу не без зависти замечала: «Дорогая Вава, напишите о Ваших путевых мечтах и думах, Вы не так бесплодно болтались это лето, как Ваш покорнейший слуга» (письмо Е. Гуро к Малахиевой-Мирович от 14 июля 1912 года // Елена Гуро. Поэт и художник. 1877–1913 / Публ. А. Повелихиной. СПб., 1994. С. 44). С одним из посещений Гуро связано осознанное позже зарождение венецианской темы:

«Скрипка ее мужа, чувственная и колдовская, всегда переносившая меня в какую-то лоджию Венеции

(…и вижу темную гондолу

Мостов венецианских взлет,

И голос сладостной виолы

Меня томительно зовет,

как было еще раз в жизни, в Ростове на Дону). Ренессанс. Поясные портреты мои, в костюмах Ренессанса и рядом „ваза с отравленными фруктами“ (по замыслу художника. Муж Елены был не только скрипач, но и художник)» (Дневниковая запись от 28 мая 1946 // Малахиева-Мирович В. Маятник жизни моей… Дневник русской женщины. 1930–1954 / Предисл. Н. Громовой. Подгот. текста, коммент. Г. Мельник. М., 2016. С. 636; муж – М. В. Матюшин); ср. также прозаическую миниатюру Гуро «Венеция Врубеля»:

«Уже расплавленный яд восторга проникнул в жилы. Зажглись влюбленные сказки и баллады алчной ночи. Все трепещет и дрожит, и в глазах сверкнули драгоценности. Ловчие взоры притягивают встречи; искры встреч – взгляды…

Бархат и игра в золото чудовищ. Бледное лицо озаренное желаньем – сверкающими губами. И роща уходит вниз. Чудовищный трепет; в шлюзы ворот и переулков… И опять снова закипают мосты и площадь…

Вверху под аркой воспаленное небо» (Гуро Е. Из записных книжек (1908–1913) / Составление и вступительная статья Евгения Биневича. СПб., 1997. С. 74–75).

Сергей Мамонтов

Мамонтов Сергей Саввич (1867–1915) – поэт, художник, драматург. Сын негоцианта и покровителя искусств С. И. Мамонтова. «Рос и воспитывался Сергей Мамонтов в родительском доме, в постоянном общении с людьми искусства. Три зимы в детстве провел в Италии с матерью и больным братом Андреем, рано умершим даровитым художником. Главным интересом в жизни всегда было искусство, литература и театр» (Мамонтов С. Автобиография // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2314. Л. 2). Свидетель его детских лет позже вспоминал: «Мамонтовы проводили зиму в Италии, их влекло туда, с одной стороны, восторженное поклонение искусству, с другой – увлечение героическими эпохами итальянской истории, начиная от древнего Рима, потом эпохи начала христианства и наконец только что совершившегося великого события, освобождения Италии. <…> Под руководством ученых и художников началось изучение исторических памятников и знакомство с музеями и галереями Рима.

Маленький, пятилетний Сережа, как старший из детей, был неизменным спутником во всех этих экскурсиях. Старшие забывали об его возрасте, видя, с какой любознательностью он относился ко всем их рассказам и объяснениям.

Подвиги древних римлян, таинственная поэзия катакомб, образы первых христиан, бестрепетно идущих за идею на смерть, все это налагало свой отпечаток на душу ребенка и развивало в нем тот порыв к героизму, который до конца был ему присущ» (Поленов В. Воспоминания // Рампа и жизнь. 1916. № 10. С. 6–7). По возвращении в Россию поступил в гимназию Поливанова, но не закончил ее: «В гимназических науках С. С. всегда был весьма слаб и, дойдя до 7-го класса, бросил классическое образование и перешел в Николаевское Кавалерийское Училище, из которого <в> 1890 году был выпущен офицером в Л<ейб->Гв<ардии> Гродненский Гусарский полк» (Мамонтов С. Автобиография // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2314. Л. 2). Выбор рода войск был парадоксальным образом подсказан И. С. Тургеневым, обратившим при посещении Абрамцева внимание на дитя, гарцующее на пони: «А молодой человек-то метит в гусары, сказал Иван Сергеевич с ласковой улыбкой. <…> Предсказание его оправдалось. Впоследствии я, действительно, четыре года прослужил именно в гусарском полку и думаю, что влечению моему к гусарам способствовали отчасти врезавшиеся в детскую память слова Тургенева» (Мамонтов С. Тургенев // Родник. 1911. № 8. С. 140). С абрамцевских лет ближайшими друзьями Мамонтова сделались В. А. Серов (с которым они в детстве едва не утонули, рискованно катаясь на льдине по полноводной тогда реке Воре (см.: Мамонтов В. С. Воспоминания о русских художниках. М., 1951. С. 58–59)) и М. А. Врубель – спутник Мамонтова в одном из его многочисленных путешествий по югу Европы (Мамонтов С. С. Из воспоминаний о Врубеле // Женское дело. 1911. № 4. С. 17–19).

Биографическая и эстетическая склонность Мамонтова к новаторству в живописи отнюдь не распространялась на эксперименты в области литературы: традиционалистский стих, утвердившийся в дебютной его книге (С. С. М. Стихотворения. М., 1888), впоследствии оставался чуждым каких бы то ни было новых влияний; более того, включив в сборник 1902 года переводы из французских символистов, он был вынужден оговориться: «В большинстве случаев, все это бесплодные потуги посредственных и бедных дарований сказать новое слово, создать новую форму: получается нечто дикое и малопонятное. Но и в этом хаосе местами попадаются блестки, не лишенные оригинальности и своеобразной красоты, дающей некоторую надежду, что новая школа не окажется абсолютным пустоцветом» (Мамонтов С. Были и сны. М., 1902. С. 189). Сходным образом отзывался он и об отечественных образцах – так, в юмористической пьесе «Суд над литературно-художественным кружком» появляется загримированный В. Я. Брюсовым персонаж: «Я сам царь над словесами. / Царь уже давно. / Не дал я смысла „Весами“, – / Это все равно. / Быть мне первым из поэтов / Фебом суждено» (Мамонтов С. Суд над литературно-художественным кружком. М., 1909. С. 16).

Выйдя по состоянию здоровья в отставку в 1894 году, Мамонтов некоторое время участвовал в семейном предприятии (в частности, был кандидатом в члены правления Общества Ярославской железной дороги; в пьесах, кстати, капиталистов не щадил: так, в одной из них действуют крайне непривлекательные директора Якутско-Иерихонского спекуляционного банка), но по преимуществу делил свое время между театром (см.: Максимова М. Ф. Мамонтов Сергей Саввич // РП. Т. 3. С. 502–504), изящной словесностью, мозаиками из морских камней (см.: † С. С. Мамонтов // Русское слово. 1915. № 182. 8 августа. С. 6) и путешествиями.

Так он запомнился одному из московских литераторов: «Другой заметный член „Молодой Cреды“ Сергей Саввич Мамонтов, – сын известного Саввы Ивановича Мамонтова, – был типичным москвичом. Трудно описать все примеры, подтверждающие это определение, но москвич в нем был виден во всем укладе его жизни, – в его взглядах, в общественности. И как писатель он представлял собой тип москвича, в отличие от петербургских писателей, – немного славянофил, любитель старой цыганской песни, московского театра, возглавляемого Малым театром, живописи, музыки. Мамонтов во всей московской жизни любил ширину, размашистость. <…>

После краха „мамонтовской“ эпопеи, Сергей Саввич, оставшись со скромными средствами, жил литературным трудом, – писал рассказы, газетные статьи, сотрудничая преимущественно в „Русском Слове“; некоторые его пьесы шли на сцене Малого театра» (Белоусов И. А. Литературная среда. Воспоминания. 1880–1928. М., 1928. С. 189, 190). В 1910‐х годах Мамонтов жил в собственном небольшом имении Яснушка, расположенном по соседству с фамильным Абрамцевом; о тамошних досугах можно судить по письму, обращенному к не вовремя уехавшему гостю: «Ужасно жаль, что вы не остались ночевать. Мой отец целый вечер пел итальянские песни, а Кончаловский испанские. Старик был удивительно в ударе, как я даже не запомню» (письмо к И. А. Белоусову 6 июля 1911 года // РГАЛИ. Ф. 66. Оп. 1. Ед. хр. 777. Л. 10).

Маршруты его многочисленных путешествий не всегда поддаются реконструкции. Импрессионистские французские эскизы из дебютного сборника («В Париже я. Кругом кипучей жизни море; / Его волнами я охвачен, оглушен, / И все сливается в моем смущенном взоре / В какой-то смутный, шумный сон») сменяются подробными путевыми заметками, относящимися, по всей вероятности, к 1900 году (август и сентябрь проставлены под сонетами, написанными в Варшаве, Вене, Генуе, Монте-Карло); тщательные прозаические зарисовки из этой же поездки посвящены Берлину, Мюнхену, Ломбардии, Вероне, озеру Гарда, Милану – и, после переезда «применяясь к отечественным порядкам, из Миланской губернии в Генуэзскую» (Мамонтов С. Были и сны. М., 1902. С. 146), эта серия впечатлений обрывается.

В 1903 году Мамонтов несколько месяцев проводит в Алжире; в следующем году едет корреспондентом на Русско-японскую войну (дневник, который он вел в эту поездку, был захвачен неприятелем при падении Ляояна); три года спустя отправляется на Волгу наблюдать холерную эпидемию, а еще через два года – в Константинополь, «тотчас же по низложении султана Абдул-Гамида младотурками» (Мамонтов С. По белу свету. М., 1910. С. I).

С началом Мировой войны Мамонтов «был прикомандирован к штабу одного из армейских корпусов и вместе с этим корпусом делал всю компанию» († С. С. Мамонтов // Рампа и жизнь. 1915. № 33. С. 3). Простудившись в походе, умер от обострившегося воспаления почек в деревне недалеко от Тернополя.

Осип Мандельштам

Заграничные путешествия О. Э. Мандельштама документированы чрезвычайно скупо. Первое из них началось в середине октября 1907 года; дата устанавливается по письму к матери, отправленному из Вильно 16/29 октября (Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 2011. С. 354). Обстоятельства поездки приводит в воспоминаниях брат поэта: «Встревоженная его дружбой и знакомством с революционной молодежью, напуганная арестами, мать решила отправить брата в Париж, где у нее были друзья. Нет никаких фактов, говорящих, что Осипу угрожала какая-нибудь реальная опасность. Он, в сущности, никакого непосредственного участия в революционном движении не принимал. Но осторожность матери оказалась нелишней, а поездка юноши во Францию открыла ему новый мир и очень многое дала.

В Париже Осип поселился в пригороде на небольшой вилле, принадлежавшей друзьям нашей семьи (сохранилась фотография, на которой брат снят на веранде этого дома)» (Мандельштам Е. Э. Воспоминания // НМ. 1995. № 10. С. 135; точный адрес неизвестен). До наших дней дошли четыре письма и сведения о двух датированных эпизодах, относящихся к десяти парижским месяцам (см.: Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Приложение. Летопись жизни и творчества. М., 2014. С. 22–24). Один из свидетелей парижской биографии Мандельштама вспоминал: «В апреле 1908 г. я ездил на две недели в Италию. Мандельштам принял очень близко к сердцу это мое первое итальянское паломничество и отозвался на него стихами. Но даже из этого, мне посвященного, стихотворения в памяти сохранилась почему-то только одна строка: „поднять скрипучий верх соломенных корзин“ (в моем багаже действительно была такая, вывезенная из России, корзина)» (Карпович М. Мое знакомство с Мандельштамом // НЖ. 1957. № 49. С. 258–259; стихотворение утрачено). Возможно, под влиянием указанного эпизода Мандельштам упоминает в письме к своему учителю: «Лето я собираюсь провести в Италии, а вернувшись, поступить в университет и систематически изучать литературу и философию» (письмо к В. Гиппиусу от 14 (27) апреля 1908 года // Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 2011. С. 359).

Вопрос о том, побывал ли Мандельштам летом 1908 года в Италии, обсуждался уже первыми биографами поэта; см., напр.: Струве Г. Итальянские образы и мотивы в поэзии Осипа Мандельштама // Studi in onore di Ettore Lo Gatto e Giovanni Maver. Roma, 1962. Р. 602 – вопрос о реальности впечатлений представлялся ему ключевым, так что, работая над статьей, он специально наводил справки (ср., напр., в письме Ю. Г. Оксмана к Струве от 21 декабря 1962 года: «Только что позвонил А. А. Ахматовой, чтобы спросить ее, был ли когда-нибудь О. Э. в Италии. Она ответила совершенно категорически: „Никогда не был“». – Флейшман Л. Из архива Гуверовского института. Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford Slavic studies. V. 1. 1987. P. 39). Об этом же он опрашивал респондентов уже после выхода статьи – в частности, посылая ее отдельный оттиск А. Лурье, который отвечал 15 мая 1963 года: «Спасибо за присланный оттиск, Глеб Петрович. Прочел Вашу статью с большим вниманием. Она превосходна и очень мне понравилась. Особенно все, что Вы напоминаете у Мандельштама о Чаадаеве, мне лично очень близко. Тема эта и сама по себе значительна.

Странно, что никто из близко знавших Мандельштама ничего не спросил его о том, был ли он в Италии? Я думал об этом неоднократно, что в годы нашей молодости никто не задавал личных вопросов. Почему? Не знаю. Вероятно п<отому> ч<то> среди „воспитанных мальчиков“ и мысли не было, чтобы задавать в то время друг другу такие вопросы. А между тем это было бы так естественно и совсем просто. Вероятно в этом отличие (одно из отличий) нашей современности от той „баснословной“ эпохи. Я почти не сомневаюсь в том, что О. Э. Мандельштам никогда в Италии не был. Он никому ни разу об этом не обмолвился. С искренним приветом Артур Лурье» (Тименчик Р. Д. По дороге в Венецию // Laurea Lorae. Сборник памяти Ларисы Георгиевны Степановой. СПб., 2011. С. 308–309).

Сходной точки зрения придерживался и Ю. Иваск, писавший Г. П. Струве 22 января 1964 года: «С большим интересом прочел Вашу статью о Мандельштаме и по Вашему желанию возвращаю оттиск.

Я как-то всегда был уверен, что М. в Италии побывал, но теперь начинаю сомневаться… Все же не могу себе представить, как совр<еменный> поэт может описывать города, в кот<орых> ему побывать не удалось. Кроме Венеции много „конкретности“ в Сиене („В хрустальном омуте…“). Неужели это все из книг? Я также думал, что М. был в Греции и К<онстантино>П<оле>? Но так ли это? Перечел Американку и нашел там „мрамор сахарный“ на Акрополе… Ошибка! Не только поэты, но все туристы-обыватели тотчас же замечает <sic!>, что на Акрополе мрамор смуглый (цвета орехового или миндального нутра – по моему определению). Да и в гидах об этом говорится. Никогда – сахарный.

Я не думаю, что пейзаж в Венеции сюрреалистический. На старом [дряхлом] стекле всегда трещинки, очень ценимые знатоками, и не потому ли, для того, чтобы усилить впечатление, М. сказал – дряхлое стекло. Но, кажется, голубое стекло – скорее богемское… А все равно получилось хорошо. М<андельштамовская> Венеция невероятное, потрясающее стихотворение. Продолжаю его разгадывать. Но еще непонятно Сатурново кольцо. У Шиллера Сатурн – бог времени, но обычно он имел другую „функцию“ в мифологии. Черным бархатом завешанная плаха – м<ожет> б<ыть> и постель, ложе, которое устрашает, как эшафот. Веспер – черный, м<ожет> б<ыть> связан с черным или ночным солнцем у Нерваля. Но и при некот<орых> загадках – стихотворение это ясное: упоительная любовь и смерть в Венеции. Между пр<очим> в то время все читали Смерть в Венеции (Tod in Venezia <sic!>) Томаса Манна, кое-что могло быть навеяно этой повестью, но это неважно. Все-таки – это только Мандельштам.

<Приписка на полях у слов „Сатурново кольцо“:> +тогда и кольцо – времени. А все это может иметь какое-то отношение к кольцам Сатурна (планеты); <Приписка снизу страницы:> Венеция в р<усской> лит<ерату>ре: кажется – в письмах Фонвизина. Ряд стихотворений Вяземского. Эпилог „Накануне“. Неск<олько> глав в одном романе Маркевича. Конечно, и строчка Пушкина – продолженная Ходасевичем» (АГИ).

По поводу исходной статьи Г. П. Струве Н. Я. Мандельштам писала: «Мне попалась заметка Глеба Струве, где он задается вопросом, бывал ли О. М. в Италии, и перечисляет все „итальянские мотивы“, как он выражается, в стихах Мандельштама. В Италию О. М. ездил дважды, когда учился в Гейдельберге и в Сорбонне. Но эти одинокие юношеские поездки, краткие – всего на несколько недель – и поверхностные, оставили чувство неудовлетворенности: „Все равно что не ездил“…» (Мандельштам Н. Т. 1. «Воспоминания» и другие произведения (1958–1967). Екатеринбург, 2014. С. 336; ср. в другом месте: «После смерти Бориса Синани Мандельштам провел целых два года за границей. Это период одиночества и стихов о юношеской тоске, неизбежном спутнике всякого юноши. Особенно одиноко он почувствовал себя в Италии, где прожил несколько недель даже не на положении студента, а туриста. Он всегда огорчался, что из‐за юношеской внутренней смуты слишком мало видел и плохо использовал поездку». – Мандельштам Н. Т. 2. «Вторая книга» и другие произведения (1967–1979). Екатеринбург, 2014. С. 51). Вероятно, эти же факты она сообщила через К. Брауна самому Струве, который писал Б. Филиппову 11 февраля 1967 года: «Кстати, стихотворение, помеченное „Лугано“, не подтверждает бесспорно, но делает гораздо более вероятным мое предположение о том, что Мандельштам побывал в Италии – Лугано ведь совсем рядом, оттуда до Венеции „рукой подать“. Вы знаете, конечно, что НЯМ сказала Брауну, что моя гипотеза правильна, что ОЭМ был в Италии, а когда Браун спросил, почему же Ахматова это отрицает, то НЯ ответила, что А. А. почему-то не хочет это признавать. Я теперь почти в этом уверен» (Beinecke Rare Book and Manuscript Library. GEN MSS 334. Box 9. Folder 250).

Документы, позволяющие сделать реконструкцию первой из этих поездок более убедительной, были разысканы в новейшее время. Первый из них – открытка, отправленная брату 24 июля / 6 августа 1908 года; обстоятельства ее обнаружения зафиксированы в воспоминаниях Е. Э. Мандельштама: «Мне не раз задавали вопрос, не бывал ли брат в Италии. Я отвечал, что, насколько мне известно, Осип в Италии не бывал. И вдруг уже в старости, разбирая в Ленинграде архив, я обнаружил открытку с видом Италии, адресованную на дачу в Финляндию нашему брату Александру, с таким текстом <следует текст; см. ниже>. Так, уехав под каким-то предлогом от нас с матерью, он оказался в Италии и подышал ее воздухом – увы, всего лишь два дня» (Мандельштам Е. Э. Воспоминания // Новый мир. 1995. № 10. С. 135). Второй документ был разыскан в 1997 году (см.: Нерлер П. Обнаружены неизвестные письма Осипа Мандельштама // Коммерсант-Daily. 1997. № 94. 21 июня. С. 9) – это письмо отцу, написанное в тот же день. В надежде восстановления мандельштамовского маршрута следует рассмотреть их подробнее:

1. Письмо к А. Э. Мандельштаму. Открытка с изображением горы Сьон (Sion; Швейцария, кантон Вале). Штамп: Ambulant 6.VIII.08 (это штемпель швейцарского почтового вагона; см. его филателистический анализ: http://www.swiss-philately.co.uk/rlytpo/Swiss_Ambulant_Post_Offices.pdf). Текст:

«Шуринька!

Я еду в Италию! Это вышло само собой. У меня 20 фр<анков> с собою, – но это ничего, один день в Генуе, несколько часов у моря и обратно в Берн. Мне даже нравится эта стремительность. Поезд вьется по узкой долине Роны. Отвесные стены – скалы и лес завешены облаками.

„Они“ ничего не знают – пока, конечно» (Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 3. С. 359, 733).

2. Письмо к Э. В. Мандельштаму. Открытка с изображением города Санкт-Мориц (Швейцария, кантон Вале). Штамп: St. Maurice 6.VIII.08; второй, полустертый – St. Maurice. Gare. Текст:

«Дорогой папочка!

Видишь – я совсем близко. В Берне я буду, может, послезавтра. Там есть русское консульство – тот же Берлин. Спешить и волноваться нечего. В Интерлакене отель меня бессовестно ограбил.

Целую крепко всех.

Белье не приняли.

Твой Ося» (Там же. С. 359–360, 734; предпоследняя фраза полустерта и при процитированном чтении представляется малоосмысленной; при первой публикации она читалась: «Почту в Гала не присылай» (Три письма Осипа Мандельштама. Публ. Т. Мандельштам и П. Нерлера // «Сохрани мою речь…» Вып. 3/1. М., 2000. С. 15), что тоже не прибавляет ясности).

Мы можем судить только предположительно об исходной точке этой поездки: Е. Э. Мандельштам упоминает в мемуарах Беатенберг, но он вполне может путать два путешествия: Мандельштам точно бывал там годом позже (см. ниже); возможно, он выезжал из Интерлакена (расположенного, впрочем, совсем недалеко от Беатенберга). Таким образом, маршрут Мандельштама 6 августа 1908 года (н. ст.) выглядел, по всей вероятности, так: Интерлакен (или Беатенберг) – Берн – Лозанна – Санкт-Мориц. В эту схему укладываются и последовательность открыток (поезд идет мимо Сьона), и описанный фрагмент пейзажа: «Поезд вьется по узкой долине Роны. Отвесные стены – скалы и лес завешены облаками». Если наша реконструкция верна, следующим утром он должен был сесть на поезд, идущий через Бриг и открытый за два года до этого Симплонский туннель на Домодоссолу, Милан и Геную. 20 франков действительно должно было хватить буквально на один-два дня: даже номер в отеле вряд ли обошелся бы дешевле 4–5.

Попытка более точной детализации маршрута встречается с почти непреодолимыми трудностями. Наиболее подробное расписание швейцарских железных дорог, издававшееся ежегодно («Offizielles Kursbuch Schweiz. Indicateur officiel suisse. Orario ufficiale Svizzera») принадлежит к числу чрезвычайно труднонаходимых источников – и экземпляров на 1907 год в доступных нам библиотеках не обнаружилось. В заграничных его дайджестах не упоминаются местные поезда, что заведомо ограничивает разыскания; но даже если брать в расчет только скорые и курьерские, существует несколько вариантов прохождения этого маршрута (см., напр.: Официальный указатель железнодорожных, пароходных и других пассажирских сообщений / Под ред. Н. Л. Брюля. СПб., 1907. Отд. VII (иностранные маршруты)).

Остается открытым вопрос о причинах, вызвавших к жизни следующие фразы: «В Берне я буду, может, послезавтра. Там есть русское консульство – тот же Берлин». Согласно российским законам о заграничных паспортах, выдавались они сроком на пять лет (и у Мандельштама вряд ли был просроченный), но разрешение на заграничное пребывание давалось на полгода; продлить его можно было за 10 рублей еще на полгода в любом консульстве – или заплатить соответствующий штраф при возвращении, но если паспорт Мандельштама был выписан незадолго до отъезда из России в Париж, то срок его действия не должен был заканчиваться в августе.

Обстоятельства возвращения Мандельштама в Россию неизвестны; следующая полноценно датированная запись в «Летописи» относится к февралю 1909 года. В июне этого же года в письме Вяч. Иванову он спрашивает его швейцарский адрес, явно подразумевая возможную встречу (Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 3. С. 360). 26 августа (н. ст.) Мандельштам пишет тому же корреспонденту из Монтре, говоря, в частности:

«Две недели я жил в Beatenberg’e, но потом решил провести несколько недель в санатории и переехал в Montreux.

Теперь я наблюдаю странный контраст: священная тишина санатории, прерываемая обеденным гонгом, – и вечерняя рулетка в казино: faites vos jeux, messieurs! – remarquez, messieurs! rien ne va plus! – восклицания croupiers – полные символического ужаса.

У меня странный вкус: я люблю электрические блики на поверхности Лемана, почтительных лакеев, бесшумный полет лифта, мраморный вестибюль hotels и англичанок, играющих Моцарта, с двумя-тремя официальными слушателями в полутемном салоне.

Я люблю буржуазный, европейский комфорт и привязан к нему не только физически, но и сантиментально.

Может быть, в этом виновно слабое здоровье? Но я никогда не спрашиваю себя, хорошо ли это» (Там же. С. 362).

Беатенберг – город над Тунским озером. Владелец тамошней водолечебницы подробно описывал преимущества курорта: «Деревня и курорт расположены на выступающей из горы узкой и длинной (около 5 килом<етров>) террасе, с которой открывается обширный вид на всю цепь Бернских Альп, Blumlisalp, на предгория Альп и на расстилающееся у ног темно-синее Тунское озеро. Выгодные климатические условия Беатенберга заключаются в том, что он совершенно открыт на южную сторону, защищен с севера и востока высокой крутой стеной, что гора покрыта многими лесами и что у ног его расстилается озеро, которое вместе с лесом влияет регулирующим образом на температуру и вообще на климат. <…>

Благодаря своему положению, Беатенберг имеет почти ровную, тянущуюся на расстоянии 5 верст, улицу. Единственный в своем роде горный променад, имеющий большое удобство для больных, которым трудно и нельзя подниматься в гору. Над улицей, на высоте 30 м<етров> устроена для пешеходов специальная дорожка, идущая частью открыто, частью лесом параллельно всей улице. Это – излюбленное место для прогулок» (Членов Б. А. Швейцария. Климатические курорты, минеральные воды, водолечебницы, санатории и места для летнего отдыха. СПб., С. 219–220, 222).

Беатенберг на рубеже веков – одно из главных направлений для российского туризма в Швейцарии: «Это чудное место, из моего балкона вид на снежные Альпы и на Тунское озеро. Но мне чужда эта европейская природа, я смотрю на нее как на картинку, я не сливаюсь с ней, как с русским лесом, русским полем, русской рекой. Вспомнил, как мы с тобой стояли на берегу Днепра, когда катались на лодке, и нам было хорошо. Жить я могу только там, на родине, здесь же могу быть только проездом. В Беатенберге останусь недели две. Вообрази себе, я здесь, в этом Hotel’e Alpenrose застал большую компанию, Софью Григорьевну Пти, Зинаиду Венгерову, сестру Шестова, мужа и брата Пти, Н. Минского. Обстановка напоминает Прорезную улицу г. Киева и представляет богатый материал для Е. Г. Ратнер» (письмо Н. А. Бердяева к жене от второй половины августа 1904 года // Письма молодого Бердяева. Публ. Д. Барас // Память. Исторический сборник. 4. М., 1979; Париж, 1981. С. 228–229); в разные годы в Беатенберге жили С. Надсон, Д. Мережковский, О. Дымов и мн. др.; см., кстати, предварительный очерк постояльцев: Бингесер-Яшина Л. Беатенберг и Монтре-Террите во время пребывания там О. Мандельштама и его семьи // Мандельштамовские дни в Воронеже. Материалы. Воронеж, 1994. С. 32). О пребывании Мандельштама в Беатенберге вспоминал брат: «Приезжал к нам Ося и в Беатенберг, небольшой швейцарский курортик, расположенный в горах, на высоте 1200 метров над уровнем моря. Там мы с ним много бродили по альпийским лугам, любовались снеговыми вершинами, раскинувшимся внизу озером, видом чистенького игрушечного городка Интерлакена. Хорошие это были дни. Осип, перед которым только что открылась дорога в жизнь, был улыбчатым и потом не раз вспоминал о Беатенберге» (Мандельштам Е. Э. Воспоминания // Новый мир. 1995. № 10. С. 135).

Оттуда Мандельштам перебрался в пригород Монтре; свой тамошний адрес он 30 августа (н. ст.) сообщал И. Ф. Анненскому для передачи в редакцию «Аполлона»: «Montreux – Territet, Sanatorium l’Albri» (Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 3. С. 363). Название санатория в собрании сочинений напечатано с ошибкой; следует – Albi. В путеводителе он был охарактеризован следующим образом: «В Territet года 3 тому назад выстроена санатория l’Albi, врач д-р Loy. Здание стоит в саду, все комнаты на юг имеют крытые террасы; имеются приспособления для водолечения и лечения электричеством. Показания: болезни пищеварения, обмена веществ, расстройства кровообращения и нервной системы. Диетическое лечение, гипноз и психотерапия. Цены от 15 фр<анков> с врачебным уходом, отдельно ванны, массаж и электричество» (Членов Б. А. Швейцария. Климатические курорты, минеральные воды, водолечебницы, санатории и места для летнего отдыха. СПб., 1914. С. 165).

К сентябрю Мандельштам переехал в Гейдельберг, где поступил в университет (свод наличных данных о пребывании его там см.: Нерлер П. Осип Мандельштам в Гейдельберге. М., 1994); среди выбранных им курсов был – «Венецианские художники». Среди немногочисленных документированных встреч этого периода – неудачное свидание с Мережковскими: «Оторванный от стихии русского языка – более чем когда-либо, – я вынужден составить сам о себе ясное суждение. Те, кто отказывают мне во внимании, только помогают мне в этом. Так помог мне Мережковский, который на этих днях, проездом в Гейдельберге, не пожелал выслушать ни строчки моих стихов <…>» (Недатированное письмо к М. А. Волошину // Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 3. С. 363). Мережковские приехали туда не позже 23 сентября н. ст. (см. в письме Гиппиус к С. П. Каблукову, датированном 10 сентября (Гиппиус в заграничных поездках держалась старого стиля): «Мы переехали в очаровательный Гейдельберг <…>» – РНБ. Ф. 322. Ед. хр. 6. Л. 178); 15-го были еще там («Недели через две я буду в СПб. (теперь в Гейдельберге, где оч<ень> хорошо), а перед этим в Берлине, Carlton Hotel». – Письмо Гиппиус к М. Шагинян от 28 сентября н. ст. 1909 года // Зинаида Николаевна Гиппиус. Новые материалы и исследования. М., 2002. С. 113; в новейшем переиздании это же письмо ошибочно передатировано на 10 сентября без указания стиля, что опровергается почтовыми штемпелями (Гиппиус З. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 14. Я и услышу, и пойму. Избранная переписка 1891–1945 гг. М., 2013. С. 453); точная дата отъезда пока не установлена; в Петербург они вернулись 21 сентября (ст. ст.) (см. письмо Д. Философова к Вяч. Иванову от 22 сентября // РГБ. Ф. 109. Карт. 35. Ед. хр. 71. Л. 6–7; дата по почтовому штемпелю).

К полугодовой жизни Мандельштама в Гейдельберге (он приехал в Россию лишь в мае 1910 года) относится его вторая гипотетическая поездка в Италию. Единственный ее возможный документальный след – помета «Написано в Лугано в 1910 г.» (Лугано – город в ближайшем к Италии швейцарском кантоне), сделанная С. П. Каблуковым под автографом стихотворения «Когда мозаик никнут травы…» (Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 2009. С. 673).

Планы путешествий, возникавшие у Мандельштама в последующие годы (среди которых и крайне экзотические: «Дома застал еще Мандельштама, который собирается отправиться в Rio de Жанейро на купеч<еском> судне». – Запись в дневнике М. Кузмина от 16 мая 1911 года // Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 283) не воплотились; ср.: «Почему же О. М., не удовлетворенный своими юношескими поездками в Италию, отказался в двадцатых годах от поездки за границу? Всесильный тогда Бухарин дал поручительство, второе он получил у Воронского – заграничный паспорт был обеспечен. Эти поручительства пролежали без толку у меня в сундуке до самого обыска 34 года, когда их сунули в портфель и вместе с рукописями стихов увезли на Лубянку, „приобщили“, так сказать, к делу…

В молодости я не до конца понимала связь между поступками О. М. и тем, что он писал. Сейчас многое для меня яснее, чем в те дни, когда он был жив и повседневные ссоры, взаимные насмешки и пререкания занимали все наше время и мысли. Объяснение отказа от поездки в Европу я нашла в статье о Чаадаеве, о котором О. М. рассказывает, что он побывал на Западе, в „историческом мире“, и все же вернулся. Он нашел дорогу обратно – и в этом О. М. видит его заслугу. С такой же наивной прямолинейностью, с которой О. М. не терпел в доме часов, он, вспомнив о возвращении Чаадаева, отказался от соблазна еще раз посетить Европу» (Мандельштам Н. Т. 1. «Воспоминания» и другие произведения (1958–1967). Екатеринбург, 2014. С. 342).

Венецианское стихотворение было написано в 1920 году в Отузах; ср. умозаключение прямолинейного свидетеля:

«Как-то он долго отсутствовал. Недели две я не встречал его. И вдруг – встреча, и, разумеется, на площади у „Фонтанчика“. На этот раз мы не сели за столик, – перешли на другую сторону к генуэзской башне. Он только что из Отуз, почти багрово-красный, и бог знает в каком виде его пиджак, да и весь он, обросший густой черной щетиной… Они с братом работали на виноградниках Отузской долины, что-то удалось заработать… Он уже держит меня за пуговицу, уже уводит в тень башни. И уже влажно блестят глаза и начинает дрожать выпяченная нижняя губа, и уже струится первая, прозрачная как хрусталь строка…

Веницейской жизни мрачной и бесплодной

Для меня значение светло…

Возвращаясь из Отуз, он с братом спускался с гор в Коктебель. Брат нес в кармане горстку заработанных на винограднике денег. Осип Мандельштам уносил из Отузской долины одно из самых прекрасных своих стихотворений и самых странных, пожалуй. Где-то там в Отузах померещилась ему зеленая Адриатика» (Миндлин Э. Необыкновенные собеседники. М., 1979. С. 95).

Сохранились многочисленные (частично – явно фантазийные) свидетельства об авторской декламации текста:

«У меня были какие-то весьма сомнительные документы, у О. Э. возможно никаких. Меня спасал м. б. полувоенный и весьма потрепанный вид. Мандельштам же торжественно шел по центральной улице в меховой шубе с бобрами, останавливался и дирижируя худыми пальцами правой руки читал:

„Тяжелы твои, Венеция, уборы“.

Я тянул его за рукав:

– Идемте, смотрите – патруль!

– Патруль? – спохватился О. Э. – Где?» (Трубецкой Ю. Борис Пастернак и Осип Мандельштам (Из литературного дневника) // НРС. 1951. № 14 164. 4 февраля. С. 8); «Познакомилась я с М. осенью 1920 г. Я его стихи до этого не особенно любила („Камень“), они мне казались неподвижными и сухими. Я знала и его статьи в „Аполлоне“ (о Вийоне). С поэтами, с которыми я говорила тогда, слыхала хорошие отзывы о нем. Когда произошло его первое выступление (в Доме литераторов), я была потрясена! Стихи были на самую мне близкую тему: Греция и море!.. „Одиссей… пространством и временем полный“… Это был шквал.

Очень понравилась мне и „Венеция“ – после Блоковской и Кузминской – эта была „черная“, как я и думала. Не знаю, в каких словах я сумела ему это выразить, – по-видимому, он был очарован, – но, сколько я помню, день был будничный, и я не была ни нарядной, ни красивой» (Гильдебрандт-Арбенина. С. 159). Вероятно, Арбенина описывает выступление Мандельштама 21 октября 1920 года на вечере в клубе поэтов. Присутствовавший там же Блок записал на следующий день в дневнике: «Акмеисты, чувствуется, в некотором заговоре, у них особое друг с другом обращение. Все под Гумилевым.

Гвоздь вечера – И. Мандельштам, который приехал, побывав во врангелевской тюрьме. Он очень вырос. Сначала невыносимо слушать общегумилевское распевание. Постепенно привыкаешь, „жидочек“ прячется, виден артист. Его стихи возникают из снов – очень своеобразных, лежащих в областях искусства только. Гумилев определяет его путь – от иррационального к рациональному (противуположность моему). Его „Венеция“. По Гумилеву – рационально все (и любовь и влюбленность в том числе), иррациональное лежит только в языке, в его корнях, невыразимое. (В начале было Слово, из Слова возникли мысли, слова, уже не похожие на Слово, но имеющие, однако, источником Его; и все кончится Словами – все исчезает, останется одно Оно)» (Блок. Т. 7. С. 371; цензурное изъятие восстановлено по одному из современных изданий; ср. в воспоминаниях Н. Павлович: «Мы с Александром Александровичем отметили, что Венеция поразила обоих (и Блока, и Мандельштама) своим стеклярусом и чернотой; разговор перешел на итальянские стихи Александра Александровича и я сказала, что больше всего люблю его „Успение“ и „Благовещение“. – Судьба Блока. Л., 1930. С. 242; ср. в другом варианте воспоминаний: «Наиболее интересен был вечер, на котором впервые после своего возвращения в Петроград выступал О. Э. Мандельштам.

Блок слушал его с большим интересом, особенно его стихи о Венеции, напоминавшие Александру Александровичу собственные венецианские впечатления. С первого взгляда лицо Мандельштама не поражало. Худой, с мелкими неправильными чертами… Но вот он начал читать, нараспев и слегка ритмически покачиваясь. Мы с Блоком сидели рядом. Вдруг он тихонько тронул меня за рукав и показал глазами на лицо Осипа Эмильевича. Я никогда не видела, чтобы человеческое лицо так изменилось от вдохновения и самозабвения. Это поразило и Александра Александровича». – Павлович Н. Воспоминания об Александре Блоке // Прометей. Историко-биографический альманах серии «Жизнь замечательных людей». Т. 11. М., 1977. С. 234); «За свое краткое пребывание в Тифлисе Мандельштам дважды выступал в Цехе Поэтов. Большой поклонник этого поэта, при встрече с ним я испытал некоторое разочарование – его физический облик и манера чтения стихов – неясно, вполголоса, с монотонным „подвыванием“, меня неприятно поразили. Помню, он, как странно <так> „косноязычно“ декламировал свои знаменитые: „Веницейской жизни мрачной и бесплодной“ и „Возьми на радость из моих ладоней, немного солнца и немного меда“» (Эристов Г. Тифлисский цех поэтов (Из воспоминаний) // Современник (Торонто). 1962. № 5. С. 32).

Нина Манухина

Манухина Нина Леонтьевна (урожд. Лукина; по второму мужу – Шенгели; 1893–1980) – поэтесса, переводчица. Родилась в Елисаветграде; в детстве вместе с семьей переехала в Москву, где закончила 1-ю московскую гимназию. В середине 1910‐х годов вышла замуж за С. Н. Манухина (в традиционных источниках он числится врачом, но в московских адресных книгах до 1917 года его профессия не указана и он упомянут лишь как потомственный почетный гражданин; в 1920‐х будет работать в больнице им. Семашко). В ее первом и единственном сборнике «Не то…» (Кашин, 1920) стихи, посвященные мужу, соседствуют с дедикациями видным участникам московской литературной жизни: Арго, Н. Поплавской, Н. Шварцу, Е. Волчанецкой и др.; здесь же – выразительный «Автопортрет», сублимирующий романтические представления эпохи: «Намеренно-простой и строгий туалет, / На выпуклых губах притушен след улыбки, / От загнутых ресниц трепещущий отсвет, / И карих глаз отливы странно-зыбки. / На худенькой руке запаянный браслет, – / Изменчивых опалов жуткие загадки / Напоминают про мистический обет, / Про подвиги любви, которой муки сладки» etc (ср., кстати, окрик в духе времени: «Мы должны признаться, нам очень жаль бедной поэтессы. Ей, должно быть, очень не по себе в нашей варварской стране. Буржуазный уют ныне под опалой, а она так любит буржуазные interieur’ы. <…> Нине Манухиной, даме, помешанной на французских словах и на французских духах, конечно, вполне подобает предаваться всем существом своим „страсти нежной“ <…>». – В. Ф<риче>. Мертвые души // Творчество. 1920. № 11–12. С. 36).

Череда публичных выступлений (начавшаяся с «Вечера молодежи у не молодежи» на эстраде Всероссийского союза поэтов 24 декабря 1918 года) сблизила ее с литературной группой, принявшей имя «неоклассиков»; в частности, подпись Манухиной значится под их декларацией. Господствующее настроение кружка видно по экспромту, записанному в ее альбом Н. Н. Минаевым, приятелем и соседом по неоклассической «Московской литературной Среде»: «Как весело у нас в „Среде“, / Как молодо и как чудесно! / Я думаю, в Москве нигде / Так не бывает интересно!.. „Среда“. 5.VII.1919» (Марков Анатолий. «Он знал их всех…»: записки о Г. А. Шенгели и его окружении // Библиофилы России. Альманах. Т. 6. М., 2009. С. 160; ср., впрочем, распространенный взгляд на ее место в поэтической иерархии: «Читала жена Шенгели. Стихи поганые, но сама прелестна». – Письмо С. А. Толстой к М. М. Шкапской от 20 апреля 1925 года // Последняя жена Есенина (Письма С. А. Толстой-Есениной. 1925–1944 гг.). Предисловие, публикация и примечания Сергея Шумихина // НЖ. 1995. № 196. С. 326).

В 1922 году планировала выпустить вторую книгу стихов «Схима» (см. анонс: Новая русская книга. 1922. № 11/12. С. 37), но издание не состоялось. В 1924 году вышла замуж за поэта и переводчика Г. Шенгели; накануне решающего объяснения он жаловался постоянной конфидентке: «Нина… На днях я писал ей, прося приехать. Сегодня получил телеграмму: „Приеду в начале августа“ (у нее сослали брата в Устьсысольск, и надо туда отправлять мать, помогать ей ликвидировать имущество и пр., отсюда – задержка). И сегодня же я уже раскаиваюсь в сделанном шаге (он не является, конечно, непоправимым: там мне простят все, даже запрет приехать, даже требование, через неделю по приезде, уехать назад): Нина слишком захвачена мной, а я слишком мал, чтобы заполнить целиком большую зияющую женскую душу» (письмо Г. Шенгели к М. Шкапской 23–26 июня 1924 года. – Рудин из Брюсовского института (Письма Г. А. Шенгели М. М. Шкапской. 1923–1932). Публ. С. Шумихина // Минувшее. 15. С. 262). Статус члена Всероссийского союза писателей (билет, выписанный 18 февраля 1924 года, хранится: РГАЛИ. Ф. 2861. Оп. 1. Ед. хр. 406) открывал для Манухиной доступ к литературно-журналистской поденщине: в 1927 году она работала в судебном отделе газеты «Гудок», в 1930‐м – там же – «литобработчиком сменных полос», в 1931‐м – в газете «За коммунистическое просвещение» (фиксирующий этот ее статус документ подписан на правах секретаря редакции Н. Я. Мандельштам); в том же году она выполняет поручения Машиноиздата и т. д. (см. подборку биографических документов: РГАЛИ. Ф. 2861. Оп. 1. Ед. хр. 407). Сознательно уйдя в тень своего именитого и энергичного мужа, она в дальнейшем фигурировала в печати лишь в качестве соавтора некоторых его переводов – и упоминаемого вскользь персонажа мемуаров: «Ехавшая с нами жена Шенгели, поэтесса Нина Леонтьевна Манухина, сказала: „Неужели мы сейчас увидим великого Макса? Сколько раз бывала здесь и всегда замираю от счастья“» (Липкин С. У Волошина в тридцатом // Воспоминания о Максимилиане Волошине. М., 1990. С. 590; ср. «Язвительно-остроумная Нина Леонтьевна Шенгели, большой друг отца, вспоминала былые коктебельские дни, празднования именин М. А. Волошина, всегда превращавшиеся в яркое театрализованное действо». – Рождественская Н. В. У нас дома // О Всеволоде Рождественском. Воспоминания. Письма. Документы. Л., 1986. С. 328). Гостеприимный дом Манухиной и Шенгели, где бывали Ахматова (см.: Тименчик Р. «Записные книжки» Анны Ахматовой. Из «Именного указателя» // Стих, язык, поэзия. Памяти М. Л. Гаспарова. М., 2006. С. 632–633; ср., кстати, адресованную ей итальянскую открытку Ахматовой: «Вчера состоялось вручение премии в древнем дворце и в очень торжественной обстановке. Завтра еду в Рим. Дома буду к Новому году». – Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. 1889–1966. Изд. 2-e, испр. и доп. М., 2008. С. 665), квартировал Тарковский («Папа жил в их комнате в Борисоглебском переулке на Поварской, под столом, и, как он вспоминал, у него там была даже своя электрическая лампочка». – Тарковская М. Осколки зеркала. М., 1999. С. 80), останавливался наездами Грин («Нина Леонтьевна весело вспоминала, как Грин, возвращаясь вечером на Борисоглебский в изрядном подпитии, молился перед сном: „Господи, помилуй мою жену, Нину Николаевну Грин, Феодосия, Бассейная, 18“». – Манухина Н. Стихи разных лет. Предисловие и публикация В. Перельмутера // TSQ. № 16: http://www.utoronto.ca/tsq/16/manukhina16.shtml), был в 40‐х и 50‐х годах одним из важнейших пунктов на негласной карте литературной Москвы. После смерти Шенгели (1956) Манухина, оставшись хранительницей обширного архива, многократно предпринимала попытки публикации его стихотворного наследия, не увенчавшиеся успехом. Сложившееся вокруг нее сообщество молодых поэтов обеспечило ей возможность следить за неподцензурной литературой: в частности, единственные три документа из фонда Шенгели в РГАЛИ, находившиеся до начала 1990‐х на «спецхранении» (не считая писем фондообразователя к Берии и Поскребышеву), – рукописи стихов Бродского и Галича, фигурирующие в каталоге с пометой «Материалы, собр. Н. Л. Манухиной – женой» (Центральный государственный архив литературы и искусства. Путеводитель. Вып. 9. М., 2010. С. 153).

Судя по стихам первого сборника и по воспоминаниям мемуариста (см.: Перельмутер В. Айсигена // Манухина Н. Смерти неподвластна лишь любовь. М., 2006. С. 62), в середине 1910‐х годов Манухина бывала во Франции, Италии и Швейцарии; манифестированная в 1918 году «Мечта о Париже» («Седой, неразрывный туман опускается ниже и ниже, / Завесой сплошною окутал сады и дома, / А в сердце – безумье мечты о далеком Париже, / О радостной жизни, похожей на бег Cinema») воплощена не была.

Мария Мара

Мара Мария – поэт. Биографические сведения отсутствуют. В первой книге (Миражи. Варшава, 1902) образ лирической героини выписан в строгом соответствии с великосветским каноном: «Чуть только модный Баттистини / Поет у берегов Невы, / Иль в роли Ольги Каротини / Бунтует первые ряды, / На нежный бархат моей шеи / Брильянты жгучие кладут, / У рук моих подобно змее <sic> / Искрится чудный изумруд…»; сообразно этому проложены запечатленные в стихах трансъевропейские маршруты: «Порой Австрийских гор / Ущелья посещаю, / Иль средь Германьи волн / Рассказам их внимаю»; «Да, горы Австрии с их вечными снегами, / Не так легко душе моей забыть». Единственный выбивающийся из ряда топоним – Крыница (совр. Krynica-Zdrój, Польша) – помета под одним из стихотворений.

Сборник вызвал резкое неодобрение критики: «К собраниям сочинений классических авторов принято прилагать портрет. Видимо, руководствуясь этим обычаем, г-жа Мара поместила в книге свое изображение. За портретом следуют стихи, – целое море стихов, написанных менее чем в четыре года. И по правде сказать, нам давно уже не приходилось читать таких своеобразных, в большинстве случаев даже не рифмованных, строчек. Впрочем, они бесспорно занятны и по содержанию, и по форме, и по особому тону. С первых же страниц читателя поражает какая-то открытая развязность и непринужденность, – от лица дамы рассказываются просто и без прикрас различные „альковные тайны“. Чего тут нет! Г-жа Мара, видимо, думает, что художественность легко может быть заменена смелостью» (Б. п. [Рец. на: ] Мария Мара. Миражи. Варшава, 1902 г. Ц. 1 р. // РМ. 1903. № 1. 3-я паг. С. 5).

Три года спустя был издан второй сборник: «Confetti» (Варшава, 1905). Название его обусловлено необычным полиграфическим решением: книга отпечатана на бумаге разных цветов (за десять лет до «Заумной гниги!»). На смену европейским топонимам пришла серия кавказских («Я куда-то иду, но не знаю куда… / То Грузинской дороги изгибы! / Там Арагвы мятежной струя! / Там обвалы! И камни! И глыбы!») и дважды повторенное имя литовско-белорусской реки: «Исчезают! Спадают листки / Как потоки младые у Вильи!..»; «В саду такой был лик бледнеющий у лильи, / Как будто к ней одной сошла полей коса… / Подобное шептанью чудно-нежной Вильи / Всю сладость слов дала цветку роса…»

В единственном разысканном отзыве внешность книги была подвергнута отдельной критике: «Сборник г-жи Мара напечатан на разноцветной бумаге и в самом деле может быть использован, при желании, для выделки порядочного количества конфетти.

Стихотворения, напечатанные на голубой бумаге <…> так же хороши, как и напечатанные на оранжевой бумаге, а напечатанные на лиловой нисколько не уступают тем, которые напечатаны на розовой. <…>

На единственном в книге белом листке напечатано: „Цена 1 р. 50 к. с фотографией 1 р. 80 к.“ Если иметь в виду разнообразное применение, которое может иметь сборник, назначенную цену особенно высокой считать нельзя» (<Редько А. М.> [Рец. на: ] Мария Мара. Confetti. Варшава, 1905 // РБ. 1904. № 11. II паг. С. 78; автор установлен по: Литературная критика и история литературы в журнале «Русское богатство» (1895–1918). Хронологический указатель анонимных рецензий с раскрытием авторства. Составил М. Д. Эльзон // ЛН. Т. 87. М., 1977. С. 674).

Владимир Марков

Марков Владимир Федорович (1920–2013) – поэт, филолог. Сын гидролога Федора Алексеевича Маркова, арестованного в ноябре 1936 года и расстрелянного полгода спустя (см.: Ленинградский мартиролог: 1937–1938. Т. 4. СПб., 1995. С. 292). В 1937 году поступил на романо-германское отделение Ленинградского университета (студенческий билет и зачетная книжка – ИРЛИ. Ф. 920. Новое поступление). «Первый курс – время легкомыслия. К подлинной науке никто и не думал приближаться. Острили, блистали, ухаживали, пили – а больше всего были в восторге от своей причастности к университету и литературе. Даже беглый взгляд в окно открывал берег Невы от Зимнего до Сената. На филологический шли самые красивые девушки. Мы были в центре, были „аристократией“» (Марков В. Поэзия и одностроки. Мюнхен, 1983. С. 149). Репрессии, которым подверглась семья (в 1937 году была арестована мать), в сочетании с неортодоксальностью ранних литературных опытов (комсомольский секретарь, случайно раздобывший поэму Маркова, возмущался: «Что это за советский молодой человек, которого интересует только любовь, вино и симфоническая музыка!» – Там же. С. 156) сулили трудности, не допущенные войной: летом 1941 года Марков добровольцем ушел на фронт. Три месяца, проведенные в качестве вестового в артиллерийском батальоне ленинградского ополчения (Новый Петергоф), закончились ранением и пленом. «Выжил во многом благодаря самоотверженным усилиям другого русского военнопленного, доктора Годунова, который заботился о нем в немецком госпитале для военнопленных, куда Марков был помещен» (Вроон Р. Владимир Федорович Марков // http://www.ruthenia.ru/document/183815.html).

После окончания войны (оставившей краткий след в автобиографической поэме: «…А после пешкой чьей-то / Топтал тевтонский грунт, / Но фридрихову флейту / Не застил фрицев фрунт». – Опыты. 1955. № 4. С. 8) жил в Регенсбурге; работал в миссии ООН; печатался в местной русской газете «Эхо» (подпись В. М.). В 1948 году выпустил первый сборник стихов, содержащий, среди выразительных зарисовок («По радио – Москва: хрипит и всех ругает»), серию итальянских травелогов (Венеция, Милан, Верона, оз. Комо, Бергамо) и поэтические прелиминарии к будущим филологическим трудам: «Дворцовый мост, ростральные колонны; / Спокойный, влажный и печальный снег; / Осунувшийся, бледный человек / С умершим взглядом, больше не влюбленный» («Александр Блок»). За сочувственно встреченным критикой сборником («Как награда за чтение стихов тусклых, слабых, а иногда и просто безграмотных, напыщенных и претенциозных, пришел из Франкфурта маленький белый сборник нового эмигранта Владимира Маркова. Молодость сквозит в каждой строке, искренность, вкус, талант…» – РМ-2. 1949. № 147. 22 июня. С. 3 (рец. Н. Берберовой)) последовал ряд публикаций (переводы и оригинальные произведения; см. библиографию: Культура русского модернизма. Статьи, эссе и публикации. В приношение Владимиру Федоровичу Маркову. М., 1993. С. 400–405), не прервавшийся с переездом автора в 1949 году в США. Трудился сезонным рабочим на апельсиновых плантациях в Калифорнии; при посредстве М. Карповича и Г. Струве был принят на место преподавателя русского языка в Defence Language Institute; в 1955‐м получил свидетельство о натурализации (см.: U. S. Naturalization Record Indexes, 1791–1992 (Indexed in World Archives Project)); в 1957‐м окончил аспирантуру Калифорнийского университета (Беркли).

Сформулированный позже моностих «Скрывай, что ты поэт» (Марков В. Поэзия и одностроки. Мюнхен, 1983. С. 145) до некоторой степени представлял собой квинтэссенцию жизненного опыта: начиная с 1951 года Марков печатает (фрагментами и целокупно) поэму «Гурилевские романсы» (отд. изд.: Париж, 1960; СПб., 2000), встречающую вяло-благожелательный отклик критики: «Все просто в этой поэме, одушевленной „светлой грустью“; нет никаких ухищрений, нет даже рифм. Ни одна строчка не выпирает, ничего в частности не запоминается, но вся вещь в целом живет и очаровывает тихой мелодией, тихой простотой» (Ю. И<васк>. Гурилевские романсы // Опыты. 1958. № 9. С. 115); «„Гурилевские романсы“ не умещаются ни в какие привычные рамки. В поэме нет рассказа. Начавшись с протяжной заунывной ноты, она далее, подобно ручью в низине, течет, неясно изгибаясь, как бы полутонами» (Неймирок А. Поэма о грусти // Грани. 1960. № 45. С. 225); несопоставимый эффект имела публикация его короткого прозаического эссе «Заметки на полях» (Опыты. 1956. № 6). В качестве невольного парламентера от литературы метрополии Марков полемизировал с эмигрантской критикой, постулируя, в частности: «Но замечали ли эмигранты то ценное, что до самого начала 30‐х гг. появлялось на „той стороне“? „Есть ли с кем поговорить?“ – спрашивает Адамович. Почему было не „поговорить“ с Заболоцким, когда он выпустил свои „Столбцы“? Ведь это был один из самых интересных поэтов, появившихся после революции. Пытались ли завязать „диалог“ с поздним Мандельштамом?» (С. 63); и, далее, в беглом обзоре: «Глава о Чернышевском в „Даре“ Набокова – роскошь! Пусть это несправедливо, но все ведь заждались хорошей оплеухи „общественной“ России» (С. 65). Последняя фраза вызвала исключительный резонанс, чрезвычайно изумивший виновника: «Мне немного странно, что когда я писал более или менее прилично, мало кто замечал, когда я написал свою лучшую поэму несколько лет тому назад, хоть бы одна душа отозвалась, а вот когда я написал скверное и случайное – становлюсь „знаменитостью“ и великие мира сего почитают меня своими негативными отзывами» (письмо В. Маркова к М. Вишняку от 11 июня 1956 года. Публ. О. А. Коростелева и Ж. Шерона // Если чудо. С. 429–430).

С конца 1950‐х годов из текущей библиографии Маркова постепенно вымывается собственная поэзия и проза (ср. огорчение читателя: «Марков по моему мнению очень талантлив, и я весьма ценю свежесть и непосредственность его суждений. Иногда я впрочем спорю с ним (мы в переписке) по поводу некоторых его на мой взгляд слишком поспешных и непродуманных высказываний. Жаль, что он перестал писать стихи! Я очень люблю его „Гурилевские Романсы“. Слышал, будто предполагала их издать „Рифма“. Жаль, если это не удалось!» – Письмо Д. Кленовского к С. Маковскому от 28 мая 1959 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 79–79 об.), уступая место культуртрегерским (переводы Хлебникова на английский; Роберта Фроста на русский) и филологическим трудам (частично собранным в монографиях: Russian Futurism: A History. Berkeley, 1968; Russian Imagism, 1919–1924. Bausteine zur Geschichte der Literatur bei den Slawen, 15/1. Giessen, 1980; О свободе в поэзии: статьи, эссе, разное. СПб., 1994; Марков В. Ф. История русского футуризма. СПб., 2000). С 1957 и до 1990 года Марков был профессором Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе.

Мальвина Марьянова

Марьянова Мальвина Мироновна (1896–1972) – поэтесса. Согласно одной из версий, родилась в г. Константинове Вологодской губ., училась в гимназии в Житомире и на Высших женских курсах в Киеве (см.: Сто одна поэтесса. С. 147); в альтернативном варианте жизнеописания она – дочь бердичевского раввина (см.: Ивнев Р. Жар прожитых лет. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2007. С. 214). Около 1912 года вышла замуж за Д. И. Марьянова – будущего советского чиновника, эмигранта, агента НКВД, зятя Эйнштейна и голливудского сценариста: «Он был сыном скромного священнослужителя в синагоге и, когда отец послал его по делу в Бердичев к главному раввину города, влюбился в его дочь Мальвину. Это была красавица, схожая со всемирно известной Джокондой Леонардо да Винчи. Прекрасно понимая, что отец ее не согласится на этот брак, тайно объяснился ей в любви и сказал, что ее похитит. Меня не было при этой сцене, но через 50 лет после знакомства нашего я могу точно нарисовать картину, как она опустила глаза и ничего не сказала» (Ивнев Р. Богема. М., 2004. С. 408). Год или два молодожены провели в европейском путешествии, посетив Швейцарию и Францию, но по преимуществу проводя время в Италии. Позднейшая конъюнктура сделала наиболее значимым один из эпизодов поездки: «Июнь 1913 года. Средиземное море. Пароход покачивает на резво разбежавшихся волнах. Смеющееся солнце глядит с синего ликующего неба.

Мечта осуществлена. Мы едем на Капри – к Алексею Максимовичу Горькому» (Марьянова М. На Капри // Литературный Казахстан. 1937. Июнь. С. 35; ср. акцент на этот же эпизод в не предназначенных для печати стихах: «Я в Вас Кореджио любила, / Я в Вас с ним сходство находила, / И в голубых тех милых днях / Неаполь виделся мне в снах. – / И Капри дымное мерцало, – / Я наяву его видала». – Посвященное А. Н. Златовратскому стихотворение 1948 года // РГАЛИ. Ф. 202. Оп. 2. Ед. хр. 167. Л. 5–5 об.). Стихотворные опыты, одобренные галантным хозяином («Непередаваемое волнение охватывает меня. Горький читает мои первые наивные поэтические строки!» // Литературный Казахстан. 1937. Июнь. С. 37), по возвращении Марьяновой в Россию в 1914 году стали появляться на страницах петербургских журналов. К этому же времени относятся и ее первые литературные знакомства, среди которых Куприн, Клюев, Есенин (см.: Марьянова М. Встречи с Есениным // Воспоминания о Сергее Есенине. М., 1965. С. 176–178); ср. в позднем замечании недоброжелательницы: «<…> ее двери были для всех открыты и она была очень гостеприимным товарищем. Она была когда-то красивой (давно) – Рубенсовская женщина, но глупа и тогда была невероятно (извините меня за грубость)» (письмо Н. Кугушевой к Д. Шепеленко 19 декабря 1951 (?) года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 66).

В 1919 году после весеннего пребывания в Киеве (там 27 апреля в ее альбом Мандельштам вписал несколько строк из «Tristia» – см.: Живое дыхание времени (О литературных альбомах 1920‐х – 1940‐х годов. Обзор В. П. Коршуновой // Встречи с прошлым. Вып. 5. М., 1984. C. 373)) Марьянова переехала в Москву, где в 1922 году вышла ее дебютная книга стихотворений в прозе «Сад осени». Снабженная резонирующим с текстом предисловием И. Рукавишникова —

«– Женщина, ты любила?

– Да.

– Женщина, ты страдала?

Молчание» —

книга была приветливо встречена критикой: «Стихи сборника „Сад осени“ совсем не осенние – они подернуты дымкой утренней элегии, от них веет свежестью полей на рассвете, в них роса, а не слезы осеннего разочарования.

Могут упрекнуть поэтессу в том, что она не откликается на все явления окружающей действительности, как бы живя вне их, но такой широкой отзывчивостью отличаются либо мировые гении (Байрон, Шелли), либо посредственности, опытные ремесленники. И вся прелесть, все очарование сборника Марьяновой именно в его интимности, глубокой искренности, непосредственности настроений и в простоте формы поэтического их отражения. По содержанию ее стихи – чистейший романтизм, по форме – импрессионизм» (Гиммельфарб Б. [Рец. на: ] Мальвина Марьянова. Сад осени // Известия. 1922. № 121. 2 июня. С. 5). Изданная не без труда книга (ср.: «Я помню, сколько нер<в>ов, терпения и унижения вытерпела Марьянова, чтобы напечататься. Все было при мне. Я отступила с позором, хотя те же пути и мне предстояли. Это было очень давно. „Я не помню, когда это было!“ Мы встречались каждое утро около одного неопрятного гражданина, который даже иногда был еще в постели». – Письмо Н. Кугушевой к Д. Шепеленко 27 ноября 1954 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 254; взятая в кавычки строка – из романса другого нашего автора, С. Сафонова, см. с. 897) положила начало относительной известности Марьяновой в среде московских писателей; сочетание необычного имени («Поэты слишком любят вина, / Но не моя – увы! – вина, / Что имя Ваше мне, Мальвина, / Приятней всякого вина!» – Экспромт Н. Минаева: Минаев Н. Нежнее неба. Собрание стихотворений / Подгот. А. Л. Соболев. М., 2014. С. 238), эффектной внешности («Всем известно, что Мальвина / Голубая женщина / А стихи у Шепеленко / Только декадентщина». – Эпиграмма Д. И. Борисова: РГБ. Ф. 516. Карт. 2. Ед. хр. 39) и благоприобретенного хлебосольства подпитывали эту популярность; ср.: «В двадцатые годы в ее дом приносил свои думы и стихи Валерий Брюсов, часто бывал Иван Рукавишников. В ее комнате звучал неуемный голос Павла Васильева» (Ивнев Р. Жар прожитых лет. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2007. С. 318); ср., впрочем, и череду неодобрительных отзывов: «Из поэтов здесь сейчас только некая Мальвина Марьянова. Это – третий сорт, конечно»; «Здесь живет поэтесса М. Марьянова (бррр!!) <…> Вчера к Марьяновой приезжали гости: какая-то пролетарско-поэтическая шваль, затем Сергей Нельдихен (тоже бррр!) и, наконец, „сам“ И. С. Рукавишников» (письма Д. С. Усова к Е. Я. Архиппову 1924 года // Усов Д. С. «Мы сведены почти на нет…»: Стихотворения, переводы, статьи, письма / Сост., подгот. текста, коммент. и вступ. ст. Т. Ф. Нешумовой. Т. 2. М., 2011. С. 245, 250). Среди ее именитых гостей начала 1920‐х годов был Вяч. Иванов: «Он пришел к нам на Малую Дмитровку, которую впоследствии назвал „Темпейской долиной“ в своих стихах. Несмотря на седые годы, он был изысканным рыцарем Эллады. Во всем его облике просвечивал безукоризненный классицизм. Острый юмор и наблюдательность скользили в его живых глазах» (цит. по: Живое дыхание времени (О литературных альбомах 1920‐х – 1940‐х годов. С. 373; автограф посвященного Марьяновой стихотворения, об утрате которого сетует публикатор, ныне хранится: РНБ. Ф. 150. Ед. хр. 342)).

В последней ее изданной книге, поровну разделенной между стихами и прозаическими этюдами, среди последних есть развертывающийся в итальянских декорациях:

«Разве я могу сердиться на тебя, что ты ушел к другой, к смеющейся подруге?

Я могу печалиться, что миновал закат и не повторятся дымные ночи, что мы вздыхали под колыбельным небом Италии, когда мимо на море пролетали звездные корабли.

Помнишь ли черно-грозную красоту каналов, когда мы мелькали на рассвете в темных силуэтах Венеции?

Помнишь меня, щебечущую, как птица, когда я поднималась на ослике по каменистым тропинкам Капри?

Ночь потухает, песня испета, последнее дыхание любви умирает.

Милый, разве я могу сердиться, что ты ушел к другой, к смеющейся подруге?» (Марьянова М. Синие высоты. М., 1930. С. 22).

К началу 1930‐х годов практически отходит от литературы, формально оставаясь участником группы «неоклассиков» и исполняя в этом качестве рудиментарные бюрократические ритуалы (ср.: «Соблюдая наши поэтические интересы, сообщаю Вам, что всем членам горкома, не состоящим в группкомах необходимо зарегистрироваться». – Письмо к Н. Минаеву 31 июля 1933 года (дата – по почтовому штемпелю) // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 195. Л. 4). Остатки литературного кружка, некогда объединявшегося вокруг нее, сохранялись до конца 1950‐х годов; много позже одна из редких ее посетительниц вспоминала:

«Мальвина Марьянова была довольно пожилая, небольшого роста женщина. Ее увядающее лицо было добро, приветливо. Даже в тяжелые годы она старалась „принять“ к ней приходящих и из последних возможностей пекла хоть какой-нибудь пирожок тоненький, но чтобы всем по кусочку хватило к чаю, коим она обносила гостей. Только теперь, прочтя посвящение ей Ивнева, я узнала, что она в молодости была хороша – от ее красоты следа не было, но и портрета, воспетого Ивневым, уже не было на ее стенах. Жила она одна, в бедности.

Все, что прошло, тобою не забыто,

Осталась боль, хотя ушли года.

Италия была у ног твоих, когда

Тебя писал Винценцио Джемито…

Людской поток стремился к Ваи-Тассо,

Чтоб видеть свет, чтоб видеть облик твой.

О Джиоконде, ставшей вновь живой,

Весть пронеслась повсюду громогласно…

Прошли года. Художник опочил.

Ты сохранила в памяти Джемито.

Румянец бледный на твоих ланитах

Чуть теплится, как огонек свечи.

„Так вот какая была Мальвина!“ – вспыхивает во мне озарение, и, бывая у нее близ Садовой, видя ее доброй хозяйкой бедной комнаты, где она принимала друзей-литераторов, подвигающей каждому стакан чая и кусочек на последний грош испеченного пирожка…» (Цветаева А. Сердце – к сердцу… // Знамя. 1986. № 10. С. 229).

Алексей Масаинов

Масаинов Алексей Алексеевич (1889–1971) – поэт. Средний сын купца из г. Данилова Ярославской губернии. В подробной автобиографии 1917 года Масаинов особенно тщательно описывает свои детские впечатления:

<…> провинция, маленькие дома маленького города (Данилов, Яросл. губ.), снега зимою, коньки, драки и упорное нежелание «мириться с существующим строем».

О, бесконечное количество панталон, оставленных мною на уличных заборах!

О, строгие взгляды отца и матери! О, наказания!

Первыми моими приятелями были собаки и кошки. О них у меня сохранились самые лучшие воспоминания. Славный народ! Они умели утешать во всех невзгодах. Лет 7-ми я намеревался подружиться с мухами и, посадив их в коробочку, дрессировал и пробовал привить им хорошие манеры. Мухи оказались менее понятливыми, чем мои четвероногие приятели. После этого я решил, что они не стоят внимания.

Осенью 1900 года я поступил в Реальное училище в Вологде. Рано утром, когда на улицах было еще совершенно темно, уезжая из дома, я долго и горячо мочил слезами юбку своей мамы – я был очень мал. Мать плакала тоже.

Вологда – ужасный город. Неустроенная до нелепости, с убийственным своим говором на ó, среди болот, у жалкой речонки, она производит впечатление человека, больного неизлечимой болезнью.

Убогая Русь, страшная Русь…

Реальное училище вполне соответствовало этому милому городку. Хамство, весь аромат улицы – вот его атмосфера. Брр…

Я тихо прострадал в нем 7 лет, покинув училище с твердым убеждением, что учителя, старое поколение, гораздо приличнее этой так называемой «новой молодежи». Ужасно вспоминать…

<…>

В 1907 г., к несчастью имея в аттестате круглое 5, я соблазнился трудно достижимым для плохоучившихся металлургическим отделением Петроградского Политехникума. <…>

В 1909 г., благоразумно изменив металлургии, я перешел на экономическое отделение сразу почувствовав себя в своей сфере.

(ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2343. Л. 1–2). К этому же времени относятся его первые стихотворные опыты, напечатанные, после единичных публикаций в журнале «Весна» Н. Шебуева, в литературно-художественном сборнике «Ручьи» (СПб., 1910). Преподнося экземпляр альманаха А. Блоку, Масаинов от лица коллектива авторов просил совета и сочувствия, особо подчеркивая:

«<…> мы, участники сборника, новички в литературе и теперь перед каждым из нас встает туманная дилемма: сделаться литератором или идти по „своей дороге“? В этом отношении особенно плохо мне, я мечусь из стороны в сторону, бросаюсь от литературы к рисованию, от рисования к публицистике, от публицистике к экономике и не знаю кем мне лучше быть: поэтом или экономистом. Но дело, кажется, ясно – можно быть и тем и другим, говорят мне, и на досуге заниматься поэзией, но я этого признать и совместить никак не могу. Тут держусь Брандтовского девиза – или все, или ничего и хочу „вытравить“ из души все призвания и „таланты“ кроме одного, чтобы в конце концов не сделаться никаким дилетантом. Вы видите теперь, как мне важны отзывы о моем литературном даровании, велико ли оно, стоит ли из‐за него работать на неблагодарной литературной ниве? Я знаю, как тяжело нести на себе иго поэта – мне оно немного уже знакомо – ибо каждое твое произведение должно быть выношено, выстрадано, часто совершенно беспричинно, внутренним страданием – и вот страдать из‐за того, чтобы создавать вещи через минуту забываемые, т. е. быть поэтом мелкого калибра – это, по-моему, не стоит» (Недатированное письмо // РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 324. Л. 1–2).

В начале 1910‐х годов много путешествовал, предпринимая порой рискованные эскапады – наподобие полета на аэроплане над морем и вынужденной посадки в Кронштадте (см.: Масаинов А. А. Из Петербурга в Кронштадт на аэроплане // В мире новых ощущений. СПб., 1911. С. 111–122). В январе 1914 года отправился в долгую поездку по Юго-Восточной Азии, о которой позже вспоминал: «Три месяца пути в море будут лучшим из всего, что я пока знал на свете. Очаровательно! До сих пор, – спустя три года, я грежу еще этой предвечерней истомой на море, когда небо безумело от золота и пурпура и алые крылья заката трепетали над голубым простором, раскинутые на тысячу верст» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2343. Л. 3). В середине 1910‐х годов примкнул к кругу И. Северянина; полтора десятилетия спустя оба они независимо друг от друга вспоминали обстоятельства знакомства:

«– Сюда, сюда пожалуйте, – шепчет старушка, входя в узкий коридорчик, где можно только еле-еле пройти. Там она снимает с меня пальто. В комнате рядом в огне керосиновой лампы мелькают, как испуганные птицы, две женщины, прикрывая дверь. В другой – тоже мечется, что-то прибирая, высокий, длинноносый человек, с головой продолговатой, как гигантское яйцо. Он в смущении закрывает руками ворот своей ночной рубашки, на которую надет куцый серый сюртучок. – Очень приятно… Я знаю ваши стихи. Где вы их печатали в последний раз? В альманахе „Ветви“? Нет? – бормочет он, бросаясь к полке и перелистывая альманах. Стихов он там не находит и величественно указывает на диван. – Прошу» (Поэт Алексей Масаинов и его американские воспоминания о Маяковском. Подготовка публикации, вступительная статья и комментарии А. А. Селезнева // Маяковский продолжается. Сборник научных статей и публикаций архивных материалов. Вып. 2. М., 2009. С. 251); ср.: «Вошел он в мою рабочую комнату (впрочем, комната это теперь, – тогда был кабинет…) и представился – Алексей Масаинов.

Лицо было открытое, светлое, улыбалось весело и лучисто, голос ясно звенел – как солнце, этот человек взошел, как шампанское, взыграл! И сразу я почувствовал к нему живейшее влечение, к нему, такому симпатичному, смелому, восторженному. Не обмануло меня первое впечатление: таким он и оказался впоследствии, когда стал у меня „своим человеком“, постоянно выступал на моих вечерах с лекциями об искусстве и со своими искристыми стихами, когда ездил со мною на концерты в Саратов, Москву, Псков…» (Северянин И. Осиянный (О творчестве Алексея Масаинова) // Время (Берлин). 1924. № 306. 2 июня. С. 2; в тексте перепечатаны три стихотворения Масаинова, последнее – с предуведомлением: «Не могу не привести и третьего его шедевра, его любимой мною „Франчески“»).

Совместные выступления, состоявшие обычно из лекции Масаинова «Поэты и толпа» и авторского исполнения стихов Северянина, имели постоянный, хотя и несколько двусмысленный, успех. Один из хроникеров писал: «В докладе Масаинова было много обыденных лишних выражений и жестов (щелчок по воротничку, например), развязный тон был в ущерб искренности негодования, расхолаживала и намеренная демонстрация своей эрудиции бесчисленными ссылками на Паскаля, Монтескье, Брюсова, Аристотеля и др., но он сказал: „Пушкин, или „хотя бы“ современные поэты“, это „хотя бы“ для современного поэта многозначительно, а главное все то, что он говорил, по своему существу не могло не радовать, как радуют весенние молодые побеги» (Н. Ю. Ж. Поэзовечер Игоря Северянина // НВ. 1915. № 14 024. 28 марта. С. 6). Творческий тандем, зафиксированный, в частности, изданием «парных сборников» (Мимозы льна: Поэзо-альманах 2-х: Пг., 1916; Острова очарований: Альманах 2-х: Пг., 1917) и явная роль ведомого, предписанная Масаинову, вызывали глумливые замечания критиков: «Пускай и Масаинов около Эссбукетова <Северянина> потомится. Совсем он погиб во мраке неизвестности, вроде щенка на ярмарке, – а желания прогреметь у него хоть отбавляй. Ему все равно: на аэроплане ли полетать, в футуристах ли походить, или стекло в магазине Мандля высадить, были бы критические слова и выражения… Он может» (Венский Е. Реклама в литературе. Новый альманах «Винтик» // Журнал журналов. 1915. № 7. С. 11); «Даже Ал. Масаинов, скромно примостившийся позади Северянина, думается, заслуживает большего внимания. В его стихах есть содержание и, что гораздо важнее, очень мало той улицы, которой ревностно взялся служить его товарищ» (Ефимов М. Новый поставщик улицы. Игорь Северянин и А. Масаинов. «Мимозы льна» // Журнал журналов. 1916. № 13. С. 14; автор рецензии – будущий Михаил Кольцов).

В январе 1917 года Масаинов писал: «Сейчас же снова собираюсь ехать в Японию, на Яву, в Египет, о. Таити и Цейлон, в поисках за утерянным здоровьем. Духи, вызываемые на спиритических сеансах, предупреждают меня от безумия такой дальней поездки, пророча беду. Я неумолим, хотя слишком 6 месяцев в море и только в море иногда смотрят на меня самого загадочно-зелеными глазами… Ну что ж!» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2343. Л. 3). Вопреки намерениям остался в России, принимал участие в военных действиях против большевиков; в 1919 году бежал в Турцию (где, бедствуя, расписывал скатерти и галстуки); позже оказался во Франции (см. подборку сведений из семейного архива: http://alaska-heritage.clan.su/index/0-96). В предисловии к вышедшей в Париже книге «Отходящие корабли: Поэзы» (1925) демонстративно отверг прежние литературные влияния (в которых не так давно охотно признавался: «Я люблю Северянина, Блока, Ахматову – первого больше всех». – ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2343. Л. 3), вызвав энергичностью филиппик неудовольствие критика:

«Уже подзаголовок книги А. Масаинова – „Поэзы“ – открывает нам принадлежность или близость автора к окружению Игоря Северянина, и хотя он и хоронит последнего в предисловии, стихи его самого нигде не достигают звонкости и яркости его бывшего друга или соратника, иногда, однако, напоминая их. Но – „Поэзы“ – это от прошлого, оно даже все, что осталось от него. Жалкий осколок, который сиротливо блестит над грудой безжизненных строк, неинтересных и случайных. Автор может слагать стихи обо всем и по поводу всего, но мы лишь с трудом следуем за ним, так как его стихи никогда не могут ни сами понравиться нам, ни заинтересовать тем, о чем они говорят. <…> Самое любопытное в книге – это ее предисловие. Если вообще опасно поэту высказываться о других поэтах, то совершенно не терпим тот тон, насмешливый и ругательный, в котором автор разделывается с непонравившимися ему авторами, хотя бы они принадлежали к лучшим русским писателям. Не в том беда, что Масаинов не любит Андрея Белого, Валерия Брюсова, Игоря Северянина, М. Кузмина, В. Маяковского, С. Есенина, футуристов и акмеистов, предпочитая им К. Бальмонта, Александра Блока, З. Гиппиус, Анну Ахматову; о вкусах не спорят и вкус г. Масаинова, в конце концов, не так уж плох. Беда в том, что он выражает свою неприязнь словами непозволительными, того же рода, за которые позже он сам осуждает футуристов» (Зноско-Боровский Е. А. Парижские поэты // Воля России. 1926. № 1. С. 155–156; ср.: «Между прочим, заметим в скобках, что портрет автора, приложенный к книжке, дает все основания предполагать в том, кто на нем изображен, большую долю психической неуравновешенности вообще». – Б. Н. [Рец. на: ] Алексей Масаинов. Отходящие Корабли // Годы. 1926. № 1. С. 31).

В 1920‐х годах жил на Таити (см.: Масаинов А. На Таити // Руль. 1929. № 2671. 8 сентября. С. 8); позже переехал в США, где, после недолгого пребывания в Сан-Франциско (см.: Масаинов А. Сан-Франциско. (Письмо из Америки) // Сегодня. 1925. № 151. 12 июля. С. 5), осел в Голливуде, ведя репортажи о тамошней жизни для русского эмигрантского читателя: Масаинов А. Встреча Чаплина (Письмо из Калифорнии) // Сегодня. 1925. № 157. 19 июля. С. 3; Масаинов А. Калифорния, «открытая» войной // Сегодня. 1925. № 175. 9 августа. С. 7; Масаинов А. Сухая Америка и мокрая Мексика // Сегодня. 1925. № 187. 23 августа. С. 6 и др.

Дмитрий Мережковский

Стихотворение написано Дмитрием Сергеевичем Мережковским (1865–1941) под впечатлением от итальянского путешествия, совершенного им и З. Н. Гиппиус весной 1891 года:

«Но вот – весной 1891 г. – наша первая поездка за границу, – в Италию, конечно. Смешно сказать, с какими капиталами мы пустились в путь! Мне самой не верится! У нас было скоплено на это – 400 рублей. По тогдашнему курсу – около 1200 франков. Но это нас не смутило, все ведь так дешево.

Через Варшаву (где у меня сделалась ангина, но и на это мы не обратили вниманья) мы – в Вене, а через несколько дней – в Венеции» (Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский. Paris, 1951. С. 57). В Венецию они прибыли около 20 марта; несколько дней спустя Мережковский писал петербургскому приятелю:

«Вот уже пять дней как мы на берегу Адриатического моря. Первые дни были восхитительны. Венеция – какой-то волшебный сон, воплотившийся в мраморе. Мы в нее просто влюбились и думали уже было нанять квартиру в палаццо, где жила Дездемона – в самом деле верхний этаж там сдается. Я непременно напишу поэму „Венеция“; но только не теперь. <…> Представьте себе в соборе св. Марка я встретил Чехова в обществе Суворина. Нечего делать – чтобы не быть невежливым пришлось познакомиться и быть представленными Сув<орину>. Он оказался очень милым и неглупым человеком. У нас были пресерьезные споры, которые я когда-нибудь расскажу. Вот наш странный кружок в палаццо на берегу Grand Canal – Чехов, Зина, я, Суворин. Но все-таки эти люди Ч<ехов> и С<уворин> не подходят к Венеции» (письмо к Н. Минскому 26 марта (7 апреля) 1891 года // ИРЛИ. Ф. 39. Оп. 1. Ед. хр. 279. Л. 19 об.).

Тремя днями раньше об этой же встрече рассказывал Чехов: «Я теперь в Венеции, куда приехал третьего дня из Вены. Одно могу сказать: замечательнее Венеции я в своей жизни городов не видел. Это сплошное очарование, блеск, радость жизни. <…> Мережковский, которого я встретил здесь, с ума сошел от восторга. Русскому человеку, бедному и приниженному, здесь в мире красоты, богатства и свободы не трудно сойти с ума. Хочется здесь навеки остаться, а когда стоишь в церкви и слушаешь орган, то хочется принять католичество» (письмо к И. П. Чехову 24 марта (5 апреля) 1891 года // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Письма: В 12 т. Т. 4. М., 1976. С. 202).

Тридцать с лишним лет спустя Гиппиус вспоминала о венецианской поездке:

В тот год, к весне, и мы с Мережковским решили съездить недель на шесть за границу – в Италию.

Это было мое первое заграничное путешествие. По России-то пришлось покататься – «от финских хладных скал до пламенной Колхиды», – но Европа… ведь Европа совсем другое!

И она захватила меня с самой Вены. Венеция, первый итальянский город, так навсегда и осталась в воспоминании «самым первым городом на свете».

Мы жили там уже две недели, когда раз Мережковский, увидев в цветном сумраке св. Марка сутулую спину высокого старика в коричневой крылатке, сказал:

– А ведь это Суворин! Другой, что с ним, – Чехов. Когда они выйдут на площадь, я поздороваюсь с Чеховым. Он нас познакомит с Сувориным. Буренину я бы не подал руки, а Суворин хоть и того же поля ягода, но на вкус иная. Любопытный человек, во всяком случае. <…>

Последние дни в Венеции мы провели почти вместе. Всякий вечер гуляли по городу, потом шли пить «фалерно» в роскошный длинный салон суворинских апартаментов, в лучшей гостинице на Канале. Салон этот был увешан венецианскими, безрамными зеркалами и люстрами со сверканьем стеклянных подвесок. Золотое фалерно тоже сверкало. И все были веселы. Веселее всех – Суворин. Болтал без умолку, даже на месте усидеть не мог, все вскакивал. Каждую минуту мы с ним затевали спор. Спорил горячо, убеждал, доказывал, отстаивал свое мнение и… вдруг останавливался. Пожимал плечами. Совсем другим тоном прибавлял:

– А черт его знает! Может, оно все и не так. <…>

Мы все в одном и том же купе выехали в Пизу.

(Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. <Т. 6.> Живые лица. Воспоминания. Стихотворения. М., 2002. С. 174–175).

За пределами этого рассказа остался как минимум один характерный эпизод: Гиппиус, рассказывая Чехову о материальной стороне венецианского быта, существенно приуменьшила расходы, чем ввела его в заблуждение, отчего эйфория первых дней («Восхитительная голубоглазая Венеция шлет всем вам привет. Ах, синьоры и синьорины, что за чудный город эта Венеция! <…> Одним словом, дурак тот, кто не едет в Венецию. Жизнь здесь дешева. Квартира и стол в неделю стоят 18 франков, т. е. 6 рублей с человека, а в месяц 25 р., гондольер за час берет 1 франк, т. е. 30 коп. В музеи, академию и проч. пускают даром. В десять раз дешевле Крыма, а ведь Крым перед Венецией – это каракатица и кит». – Письмо семье 25 марта (6 апреля) 1891 года // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Письма: В 12 т. Т. 4. М., 1976. С. 203–204) сменилась легким разочарованием: «Вчера, описывая дешевизну венецианской жизни, я немножко хватил через край. Виновата в этом г-жа Мережковская, которая сказала мне, что она с мужем платит столько-то франков в неделю. Но вместо неделю читай в день. Все-таки здесь дешево. Здешний франк здесь то же, что в России рубль» (письмо семье 26 марта // Там же. С. 206; изложение этого эпизода см. также: Зайцев Б. К. Чехов. Нью-Йорк, 1954. С. 110).

Вопреки мемуарам Гиппиус, покидали Венецию Суворин и Чехов порознь с Мережковскими; несколько лет спустя Суворин вспоминал в письме к Гиппиус:

«<…> я так и вижу Вас в Венеции, почти девочкой, немножко скучающей и что-то затаившей в себе или что-то в себе убивающей. Мне почему-то такой Вы казались. И я помню Вас больше всего в тот момент, когда все мы уезжали и на вокзале я говорил Вам о кружевах, которые я купил, и Вы слушали, опустив глаза и чертя что-то кончиком зонтика по земле, почти в положении Христа, который чертил что-то на песке, когда иудеи выкладывали <?> ему прегрешения блудницы. Сравнение может быть смелое, но оно имеет некоторое достоинство потому, что никто не мог понять, что такое чертил Христос и я не мог понять, о чем Вы в это время думали, о кружевах ли, которые Вам бы непременно шли, о Болонье ли, куда Вы ехали с мужем, или о Чехове, который ехал в одном с Вами поезде, но в разных вагонах. Я думал только, что Вам скучно, что Ваша душа куда-то просилась, но не в Болонью, а если в Болонью, то не так, как это происходило. И потом мне казалось, что Вы горели, не освещая, что воск таял неизвестно для чего, под горячим пламенем. Я об Вас много слышал и Вы меня интересовали» (РГАЛИ. Ф. 459. Оп. 2. Ед. хр. 197. Л. 1–1 об.; черновик).

Уже в Неаполе, крайней южной точке этой итальянской поездки, Гиппиус подводила ее предварительные итоги: «Пока у меня есть только два города: Венеция и Рим, оба разные, но оба прекрасные; хотя Венеция мала, а Рим велик» (письмо к Ф. Червинскому 17 апреля (ст. ст.) 1891 года // РГАЛИ. Ф. 1193. Оп. 1. Ед. хр. 36; ср. в письме к Л. Я. Гуревич из Рима: «Не стану описывать Италии, – это было бы глупо – ее нужно видеть. Венеция – мила, дивны произведения искусства во Флоренции, но что такое Рим – этого я вам не скажу. Какое счастие видеть этот истинно великий город. Воспоминания всегда прекрасны, а здесь такие воспоминания, такое прошлое – какого нет больше нигде». – Письмо от 15 апреля 1891 года. Публ. М. М. Павловой // РЛ. 2010. № 2. С. 126); год спустя, в преддверии нового визита, она пишет о цели поездки со сходными интонациями: «Италия, Италия! Каменные заборы, белая-белая дорога между ними, весенние цветы, оливки, синее безоблачное небо. Как я рада, что именно сегодня въехала в эту любимую страну, именно сегодня у меня так чудно на душе. Сейчас я буду в Венеции, какое счастье!» (письмо З. Н. Гиппиус к Н. М. Минскому от 6 марта 1892 года // Переписка З. Н. Гиппиус с Н. М. Минским / Вступ. статья, примеч. С. В. Сапожкова. Сост. и подгот. текстов А. В. Сысоевой, С. В. Сапожкова // ЛН. Т. 106. Эпистолярное наследство З. Н. Гиппиус. Кн. 1. М., 2018. С. 183).

Мережковский, закончив печатаемое стихотворение, отправил 11 октября 1891 года его рукопись Чехову, написав в сопроводительном письме: «Не посылал Вам „Венеции“ до сих пор оттого, что я считаю эти стихи недостойными ни Вас, ни Венеции. Господи, как там было хорошо, об этом теперь странно вспоминать – как будто в сказке или во сне. А мое стихотворение слишком материальное и грубое. Но если бы оно было получше, я его непременно посвятил бы Вам» (РГБ. Ф. 331. Карт. 51. Ед. хр. 58. Л. 4; неоднократно перепечатывалось с ошибкой во второй фразе; правильно – в: Письма Д. С. Мережковского к А. П. Чехову. Подготовка текста и комментарий А. М. Долотовой // Чеховиана. Чехов и «серебряный век». М., 1996. С. 263). Эту же встречу вспомнит три года спустя Гиппиус в письме к А. С. Суворину: «Алексей Сергеевич, Венеция так напомнила мне вас и Чехова. <…> А хорошо было тогда, в отеле Бауер, за фалерно! С какой радостью я вспоминаю то время!» (письмо от 12/24 апреля 1894 года // Письма З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковского к А. С. Суворину / Подгот. текста, вступ. статья и коммент. Н. А. Богомолова // ЛН. Т. 106. Эпистолярное наследство З. Н. Гиппиус. Кн. 1. М., 2018. С. 35).

Впоследствии Венеция не раз появится в исторической прозе Мережковского; ср., напр.:

– Венеция вся стоит на море, и по всем улицам и переулкам – вода морская, и ездят в лодках. А лошадей и никакого скота нет; также карет, колясок, телег никаких нет, а саней и не знают. Воздух летом тягостен, и бывает дух зело грубый от гнилой воды, как и у нас, в Питербурхе, от канавы Фонтанной, где засорено. И по всему городу есть много извозчичьих лодок, которые называются гундалами, а сделаны особою модою: длинны да узки, как бывают однодеревые лодки; нос и корма острые, на носу железный гребень, а на середине чердак с окончинами хрустальными и завесами камчатными; и те гундалы все черные, покрыты черными сукнами, похожи на гробы; а гребцы – один человек на носу, другой на корме гребет, стоя, тем же веслом и правит; а руля нет, однакож, и без него управляют изрядно…

В Венеции оперы и комедии предивные, которых в совершенстве описать никто не может, и нигде во всем свете таких предивных опер и камедий нет и не бывает.

И те палаты, в которых те оперы действуют, – великие, округлые, и называют их итальяне театрум. И в тех палатах поделаны чуланы многие, в пять рядов вверх, прехитрыми золочеными работами. А играют на тех операх во образ древних гишторий о преславных мужах и богах эллинских да римских: кто которую гишторию излюбит, тот в своем театруме и сделает. И приходит в те оперы множество людей в машкерах, по-славянски в харях, чтоб никто никого не познал. Также и все время карнавала, сиречь, масляной, ходят в машкерах и в странном платье; и гуляют все невозбранно, кто где хочет, и ездят в гундалах с музыкою, и танцуют, и едят сахары, и пьют всякие изрядные лимонаты и чекулаты. И так всегда в Венеции увеселяются и не хотят быть никогда без увеселения, в которых своих веселостях и грешат много, понеже, когда сойдутся в машкерах, то многие жены и девицы берут за руки иноземцев и гуляют с ними, и забавляются без стыда. А народ женский в Венеции зело благообразен, высок и строен, и политичен, убирается зело чисто, а к ручному делу не охоч, больше заживают в прохладах, всегда любят гулять и быть в забавах, и ко греху телесному слабы, ни для чего иного, токмо для богатства, что тем богатятся, а иного никакого промысла не имеют. И многие девки живут особыми домами и в грех и в стыд себе того не вменяют, ставят себе то вместо торгового промыслу; а другие, у которых своих домов нет, те живут в особых улицах, в поземных малых палатах; из каждой палаты поделаны на улицу двери, и когда увидят человека приходящего к ним, того с великим прилежанием каждая к себе зазывает; и на который день у которой будет приходящих больше, и та себе тот день вменяет за великое счастье; и от того сами страждут францоватыми болезнями, также и приходящих тем своим богатством наделяют довольно и скоро. А духовные особы им в том возбраняют поучением, а не принуждением. А болезней францоватых в Венеции лечить зело горазды…

(Мережковский Д. С. Полное собрание сочинений. Т. 5. М., 1914. С. 14–15).

Планируя одну из следующих поездок, Мережковский сопоставлял два самых своих любимых итальянских города в письме к другому автору нашей антологии (см. с. 850–853): «– О Венецианцах я хотел бы Вам написать целую статью: конечно, они хуже, меньше, ниже, слабее, старее Тосканцев, но это вовсе не мешает им быть хорошими, великими, возвышенными, сильными и даже по-своему вечными. Ну, да черт с ними со всеми. Мне ехать, ехать, ехать хочется! О Господи, неужели же я не уеду! Пришлите мне Ваш точный адрес – во Флоренции. Я ни о чем думать не могу, как о Флоренции. Я в нее теперь влюблен, как в женщину, да разве она и не женщина, не Мона Лиза! Одна мысль, что я могу быть <там>, заставляет сердце мое чаще биться. Вы будете в ней, но, пожалуй, там ее не почувствовать, как я в это мгновение ее чувствую. Я знаю, что Венеция пленительнее, но я больше люблю Флоренцию, за то, что она кажется мне прекрасной. Она – серая, темная и очень простая и необходимая. Венеция могла бы и не быть. А что с нами было бы, если бы не было Флоренции!» (письмо к П. П. Перцову от 20 сентября 1897 года. – Письма Д. С. Мережковского к П. П. Перцову. Вступительная заметка, публикация и примечания М. Ю. Кореневой // РЛ. 1991. № 2. С. 170; ср. в письме ему же от 19 декабря 1897 г.: «Конечно, Венеция хороша – она как улыбающиеся губы в прекрасной женщине, но ведь кроме губ есть много другого не менее прекрасного и нельзя по-настоящему познать женщину, целуя ее только в губы.

Правда, Италия очень недоступная. Я не знаю ничего более сокровенного и загадочного, чем серая, темная, тусклая, гордая Флоренция, которая не удостаивает иметь ни одного яркого венецианского цвета. Если бы Вы влюбились, Вы узнали бы о каких темных тайнах я говорю. Флоренция – как Мона Лиза». – Там же. С. 175).

Николай Митрофанов

Митрофанов Николай Михайлович (1918–2000) – физик, поэт. Биографические сведения немногочисленны: согласно одному из источников, родился в Валдае (см.: Александров Е. А. Русские в Северной Америке. Биографический словарь. Хэмден; Сан-Франциско; СПб., 2005. С. 342), ср. упоминание в авторском предисловии к сборнику статей «родного подмосковного города Подольска» (Митрофанов Н. М. В мире науки и техники. М., 1993. С. II; Подольск значится и в справочнике лично знакомого с автором библиографа: Штейн Э. Поэзия русского зарубежья в библиотеке Эммануила Штейна. <Orange,> 2000. С. 203). Учился на физическом факультете Московского университета, защитил кандидатскую (1940) и докторскую (1943) диссертации (в фонде Высшей аттестационной комиссии среди дел по физико-математическим наукам 1932–1962 годов его персональной папки не найдено).

В биографической справке, явно согласованной с героем, последующие события описываются так: «Началась Великая Отечественная война. Как физик, он имел право на бронь, но решил идти на фронт. Раненый, он попал в плен. Освобождение… Вести с родины были тревожные: всех, кто был в плену, отправляли в сталинские лагеря. После долгих раздумий Николай Михайлович решил уехать в Чили. Изучил испанский язык, был принят на работу в университет» (Косарев Ю. А. Предисловие к читателю от издателя // Митрофанов Н. М. В мире науки и техники. М., 1993. С. IV). Согласно словарной статье, «в 1945–1948 годах – в Австрии. Затем в Чили. Преподавал ядерную физику и вел семинары по энергетическим проблемам в университете Сантьяго (1950–1962)» (Александров Е. А. Русские в Северной Америке. Биографический словарь. Хэмден; Сан-Франциско; СПб., 2005. С. 342; ср. мимоходом брошенное упоминание о его «тернистом дипийском пути». – Штейн Э. Поэзия Есенина в лагерях Ди-пи // Столетие Сергея Есенина. Международный симпозиум. Есенинский сборник. Вып. 3. М., 1997. С. 449). Находясь в Австрии, печатался в зальцбургском журнале «Колумб» и газете «Почта Колумба», позже принимал участие в парижской газете «Русское воскресение».

С 1962 года жил в США, преподавал физику и астрономию в Университете Мэриленда, работал в Harshaw Chemical Company, занимавшейся обогащением урана; консультировал центр NASA, печатался в научных журналах.

Первый сборник стихов – «Каравеллы» – вышел в 1980 году в Кливленде под маркой местного Русского литературного общества; в кратком предисловии, среди прочего, сообщается: «Николай Михайлович много путешествовал. Пришлось ему побывать и жить в некоторых странах Европы и Америки. Все это нашло свое отражение в стихотворениях, где, кстати, заморские страны частенько переплетаются с воспоминаниями о родных краях <…>» (Раевский В. Предисловие // Митрофанов Н. Каравеллы. Стихотворения. Cleveland, 1980. С. 5). Несмотря на этот анонс, в составивших сборник стихотворениях упомянуты лишь Рим, Венеция и Кордильеры, если не считать поименованной для примера: «Почему эта песня простая, / С безысходною русской тоской – / О снегах и метелях Валдая – / Мне милее Ривьеры морской».

В 1980‐х годах опубликовал несколько фантастических повестей («Космический молох» (Кливленд, 1986), «Межзвездный скиталец» (Кливленд, 1985) и «Призраки прошлого» (Кливленд, 1984)) с занимательными сюжетами; в частности, в последней описывается судьба американца, попавшего в таежный научно-исследовательский институт, где ученые выращивают неандертальцев.

Судя по базе «Ohio, Death Records, 1908–1932, 1938–2007» (www.ancestry.com), умер в 2000 году в округе Кайахога, штат Огайо.

Ольга Можайская

Можайская Ольга Николаевна (1896–1973) – поэт. Дочь камергера, члена Государственной думы; родилась в Ницце (согласно разысканиям генеалога: http://wap.kortic.borda.ru/?1-4-0-00000105-000-120-0; об этом же в ее стихах: «Я родилась в чужой стране, / На берегу чужого моря». – Можайская О. Разлука и верность. <Париж, 1963.> С. 6); «окончила гимназию в Петербурге» (Содружество. С. 533). С 1920 года – в эмиграции в Париже. Несмотря на спорадические попытки протекции, предпринимавшиеся состоявшим с ней в родстве Н. А. Бердяевым (ср. в его письме И. Фондаминскому: «Выяснили Вы судьбу двух стихотворений моей племянницы, которые я Вам передал летом? Хотел бы уже выяснить». – «Я очень ценю дело, которое делают „Современные записки“»: Н. А. Бердяев. Публ., вступ. ст. и примеч. Д. Риникера, Е. Бронниковой и У. Шмида // Современные записки (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Т. 2. М., 2012. С. 457), находилась в стороне от литературного процесса, лишь изредка печатаясь в французских и американских эмигрантских журналах. Интенсивность доброжелательства со стороны Бердяева могла быть снижена принципиальными разногласиями; ср. в дневниковой записи его жены: «К завтраку пришла Ольга Можайская (двоюродная племянница Ни). Ни очень взволнованно спорил с ней, защищая социализм. Его возмутили слова Ольги „Рузвельт – большевик“. Ольга пропитана взглядами эмиграции, т. к. живет в атмосфере „Возрождения“. Ни так волновался, стараясь доказать Ольге ужас капитализма и его бессмыслицу, что потом не мог долго прийти в себя. Удивительнее всего то, что эта Ольга сама работает как поденщица (femme de ménage) и на себе знает весь ужас подневольного труда. Но она по происхождению – аристократка, и, несмотря ни на что, ей не освободиться от ненависти к социализму. Это у них в крови» (Бердяева Лидия. Профессия: жена философа. М., 2002. С. 100; запись 24 марта 1935 года). Сходные по незначительности внешние последствия имела смежная родственная связь – с кланом князей Кудашевых (ср. в письме М. Кудашевой к М. Волошину от 21 июля 1928 года: «Макс, когда я уезжала в 1921 г., я оставила у тебя несколько книг, – некоторые с надписями. Главное – одну страшно хочу иметь: это на немецком языке – стихотворения August von Platen, в двух томах, в переплетах, – подаренные мне моей двоюродной сестрой Ольгой Можайской» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 1035. Л. 118)).

Сложившееся у случайной свидетельницы впечатление – «У Можайской нет телефона, и она вечно бегает по всяким делам, своим и не своим, так как она добрая и на нее все сваливают» (письмо Л. Андерсен В. Перелешину 15 марта 1971 года // Андерсен Л. Одна на мосту. М., 2006. С. 359; ср.: «Журналистка, да и не старушка еще вовсе, везде бегала, меня ругала за растяпистость – а я правда или зеваю по сторонам или просто сваливаю все скучные дела на спутников. Я с нею была в Швейцарии, она меня и устроила. Она меня и с Зайцевым познакомила, и со всякими новыми книгами, очень интересно рассказывала о Ремизове». – Письмо Л. Андерсен к Л. Хаиндровой от 28 марта 1973 года // ГАРФ. Ф. 10 247. Оп. 1. Ед. хр. 29. Л. 32) – вероятно, было недалеко от истины: с годами общественные должности Можайской ощутимо множились: она была членом правления Союза русских писателей и журналистов, участвовала в работе Социально-философской академии, входила в кружок «казаков-литераторов». Среди ее благодеяний – многолетняя помощь А. М. Ремизову (ср.: «Приходила Ольга Николаевна Можайская – родственница Бердяевых. Она где-то мыла полы и приносила Ремизовым картошку». – Резникова Н. В. Огненная память. Воспоминания о Алексее Ремизове. Berkeley, 1980. С. 98; ср.: Никитин В. П. «Кукушкина» (памяти А. М. Ремизова) // ЕРОПД на 1990 г. СПб., 1993. С. 289), вознаградившего ее двусмысленным титулом «Мэнады обезьяньей» (Обатнина Е. Царь Асыка и его подданные. Обезьянья Великая и Вольная Палата А. М. Ремизова в лицах и документах. СПб., 2001. С. 352). В квартире Ремизова Можайская, по свидетельству Н. В. Резниковой, познакомилась со своим будущим мужем, писателем В. Н. Емельяновым.

Нравственный императив, составлявший центральную примету ее облика (ср. в некрологической заметке: «<…> даровитая поэтесса, человек сложный, мятущийся, глубоко благородный… Трудная жизнь (и потому нелегкий характер). Обостренная чувствительность. Защита обиженных, борьба за правду и справедливость. И полное бесстрашие в этой борьбе, во всех своих высказываниях (недаром она была Бердяевской крови)». – Жаба С. Памяти О. Н. Можайской // РМ-2. 1973. № 2939. 22 марта. С. 8), определил ракурс ее рецензий – как благожелательных («Ахматова близка русскому человеку потому что она добра, сердечна, никогда не равнодушна к чужой беде». – Можайская О. О близком далеком и о далеком близком // Возрождение. 1961. № 114. С. 57; см. также: Тименчик Р. Последний поэт. Анна Ахматова в 1960‐е годы. Т. 1. Иерусалим; Москва, 2014. С. 219–220), так и нетерпимых: «Эта „Лолита“ Сирина, разве настоящий русский писатель мог такую книгу написать! И совсем не потому, что она якобы „аморальная“. Вовсе она не аморальная. Наоборот, автор „моралист“… что и понижает ее ценность. Большой рус<ский> писатель пишет без ненависти к людям, это не типично для рус<ской> литературы. Кроме того, русский писатель – религиозен (как поэт, иногда даже против воли. Даже Бунин по-своему религиозен). Прочтите в „Лолите“ воспоминания героя о рус<ском> шофере, который отбил у него жену. Какая ненависть против всех нас!» (письмо к Р. Н. Гринбергу от 26 июля 1961 года. – Цит. по: Левинг Ю., Сошкин Е. Набоков на рынке ценных бумаг // Империя N. Набоков и наследники. М., 2006. С. 13).

После войны преподавала русский язык в Association Philotechnique, периодически читала лекции по русской литературе в разных европейских университетах. Единственный сборник стихов Можайской был отпечатан на ротаторе в считаном числе экземпляров; по сообщению мемуариста (Жаба С. Памяти О. Н. Можайской // РМ-2. 1973. № 2939. 22 марта. С. 8), на сэкономленные деньги она выпустила вторым изданием роман своего мужа «Свидание Джима».

Александр Моргулис

Моргулис (Маргулис) Александр Иосифович (Осипович) (1898–1938) – поэт, переводчик, издательский работник. Родился в Ростове-на-Дону, три года проучился на юридическом факультете Донского университета, получив выпускное свидетельство по упрощенной схеме из‐за обстоятельств времени (см.: «Я вернулся в мой город…» Неизвестный вариант стихотворения О. Э. Мандельштама. Публ. А. А. Долининой, М. Г. Сальман. Вступ. заметка и коммент. М. Г. Сальман // Slavica revalencia. V. II. Таллин, 2015, С. 74). В библиографии зафиксирована его публикация в местной газете (Маргулис А. Поэзия опозоренная // Жизнь. Ростов-на-Дону, 1919. 5 октября; установлено по: Русские писатели. Поэты. (Советский период). Биобиблиографический указатель. Т. 14. Ч. 2. Вып. 1. СПб., 2002. С. 50), но экземпляры ее остались нам недоступны.

С 1919 года работал в кавказском отделении РОСТА (Российского телеграфного агентства); заведовал персидским отделением этой же организации в г. Решта (сохранился «военный мандат» на хождение по этому городу «во всякое время дня и ночи», выданный 26 января 1921 года: РНБ. Ф. 1318. Ед. хр. 38; см. также: Енишерлов В. «Старик Моргулис…» и его стихи // Наше наследие. 2013. № 105. С. 106–111). Вероятно, некоторое время прожил в Баку, успев напечатать в местном журнале два стихотворения («О, синий берег Фиуме…» и «Боги жаждут» («Она совсем непоправима…»). – Искусство (Баку). 1921. № 2–3 (октябрь). Стб. 18); эхом тогдашних литературных связей станет приглашение в бакинский альманах «Норд» (1926), составленный по преимуществу из стихов северокавказских авторов.

В 1923 году переезжает в Петроград вместе с женой, пианисткой И. Д. Ханцын (ср. в ее мемуарах: «В Ростове я встретилась с А. О. Моргулисом, за которого вышла замуж, и мы вернулись в город моего детства, город, где я училась, – Ленинград». – Ханцын И. Воспоминания о Мандельштаме // Сохрани мою речь. Воспоминания. Материалы к биографии. Современники / Публ. П. Нерлера Вып. 3. Ч. 2. М., 2000. С. 68); впрочем, связи с родным городом не порывал: ср. справку ростовской газеты «Молот», датированную 26 марта 1925 года, делегирующую ему функции ленинградского собкора (РНБ. Ф. 1318. Ед. хр. 41). Работал в «Красной газете», Северо-Западной государственной торговой импортно-экспортной конторе, отделе местной промышленности губисполкома.

С конца 1920‐х годов возвращается к литературе – поступает на работу в отдел иностранной литературы Госиздата, переводит А. Франса (свод публикаций см.: Анатоль Франс. Библиографический указатель русских переводов и критической литературы на русском языке (1877–1982). М., 1985 (ук.)), Флобера, Дюма и Бальзака (перечень: Писатели Ленинграда. Биобиблиографический справочник. 1934–1981. Л., 1982. С. 213); входит в бюро новообразованной организации переводчиков, причем с очерченным предназначением: «для связи с московской секцией» (Кукушкина Т. А. К истории секции ленинградских переводчиков (1924–1932) // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде. М., 2014. С. 654).

Среди его литературных знакомств конца 1920–1930‐х годов лучше прочего документирована многолетняя дружба с Мандельштамом (о первом периоде которой см.: Никитаев А. Т. Мандельштам и Моргулис. Начало «поэтического знакомства» // «Отдай меня, Воронеж…» Третьи международные Мандельштамовские чтения. Воронеж, 1995. С. 327–332), запечатленная, в частности, в цикле шуточных стихов-«маргулет» (Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 2009. С. 331–333, 707–709; ср.: «О. М. сочинял бесконечные „маргулеты“, стишки про Маргулиса, которые должны были начинаться со слов „старик Маргулис“ и обязательно получить одобрение самого Маргулиса, и уверял, что у нищего старика Маргулиса (ему было тогда не больше тридцати лет) дома сидит еще более нищий старик, которого он тайком кормит. Сам Маргулис был настоящим человеком-оркестром и высвистывал самые сложные симфонии. Жаль, что потеряны самые лучшие „маргулеты“ о том, как „старик“ исполняет на московских бульварах Бетховена. И женился Маргулис на пианистке Изе Ханцын, прекрасной исполнительнице Скрябина. Маргулис в жизни любил музыку, стихи и приключенческие романы» (Мандельштам Надежда. Т. 1. Екатеринбург, 2014. С. 148); ср. в другом варианте воспоминаний: «Лучшие „маргулеты“ пропали. Их законом было – начинаться со слов „Старик Маргулис“ и получать одобрение самого „старика“… Вот еще „зекапинная маргулета“: „У старика Маргулиса глаза Преследуют мое воображенье, И с ужасом я в них читаю „За Коммунистическое просвещенье““. Старик Маргулис с трудом примирился со следующей „маргулетой“: „Я видел сон, мне бес его внушил: Маргулис смокинг Бубнову пошил, Но тут виденья вдруг перевернулись, И в смокинге Бубнова шел Маргулис“, но зато любил песенку, как он на бульваре высвистывает с Мандельштамом Бетховена. Эту мне не вспомнить… Идиотское толкование невиннейшей шутке дал некто Осипов, ну его к черту…» (Мандельштам Надежда. Т. 2. Екатеринбург, 2014. С. 148; в последней фразе имеется в виду первопубликатор части «моргулет» Н. Осипов (Н. И. Поляков), снабдивший их простодушным комментарием («Тигр – сокращенное название какого-то отдела в одном из обслуживаемых Маргулисом учреждений. Эфрос – видный коммунист в Наркомпросе, с которым Маргулис умел ладить»), но недружелюбно отозвавшийся и о личности героя: «У него <Мандельштама> была ненависть к типу преуспевающего советского дельца… Типичным дельцом был некий Маргулис, хорошо известный в литературном мире, сотрудник Наркомпроса и разных издательств» (Осипов Н. Внутренняя эмиграция в СССР // Грани. 1949. № 5. C. 85).

В этой просочившейся сквозь железный занавес характеристике виден след репутации Моргулиса как человека практического склада; к его посредничеству прибегали в делах широкого диапазона – от сердечных («Меня вызвал Моргулис и сообщил мне, что Тата Казмичева в меня влюблена и „больна любовью“». – Дневниковая запись П. Н. Лукницкого от 11 марта 1928 года // Лица. Биографический альманах. Публ. Т. М. Двинятиной. Т. 9. СПб., 2002. С. 364) до редакторских: «Если нужно теперь же – Моргулис в Москве может несколько отделать это либретто. Поговори с ним» (письмо Б. Эйхенбаума к В. Шкловскому от 16 мая 1935 года // Кертис Дж. Борис Эйхенбаум: его семья, страна и русская литература. СПб., 2004. С. 318); ср. в следующем письме: «Моргулис, действительно, „слабый пол“ и действительно он не догадался? <sic> родиться обезьяной. Но я все-таки не думал, что ты так с ним завозишься. У него в Москве были всякие широкие связи – и я думал, что он эксплуатирует тебя только по линии кино.

Но ты замечательно его понял и оценил. „Грациозное согласие погибнуть“ – это великолепно. Он обезьяна эпохи символизма, да еще из Ростова. И неизвестно, как его переделать» (письмо Б. Эйхенбаума к В. Шкловскому от 2 июня 1935 года // Там же. С. 319).

Этому способствовала и регулярность его перемещений между бывшей и сущей столицами: «<…> мой муж чуть ли не еженедельно бывал в Москве по роду работы. (Он был членом Правления Союза писателей, а кроме того, ездил по издательским делам – он был переводчиком)» (Ханцын И. Воспоминания о Мандельштаме. C. 68; ср., кстати: «Человеком-оркестром был и Маргулис. Жена Маргулиса, Иза Ханцын, преподает в консерватории. Она часто вспоминает, как О. М. слушал музыку и как она ему играла. Но Иза жила в Ленинграде, а Маргулис мотался по Москве в поисках заработка. О. М. говорил, что Маргулис заменил ему печатный станок: жадный до стихов, он выпрашивал каждый новый стишок, и они расходились в списках». – Мандельштам Надежда. Т. 1. Екатеринбург, 2014. С. 311).

Выразительный портрет Моргулиса оставила Э. Герштейн, встречавшая его у Мандельштамов:

«У Моргулиса был длинный еврейский нос и немного выпуклые, меняющие цвет и все-таки непроницаемые глаза. Делая зачем-то мягкие легкие реверансы, он болтал, рассказывал о невероятных приключениях в обществе „деятелей литературы“. Он умел быть необходимым всяким людям, и как-то Осип Эмильевич заметил: „Это уже не приспособляемость, а мимикрия какая-то“.

Надя весело рассказывала, как Моргулис ворует книги, но Мандельштамы его не боятся. „У вас – никогда“, – заверял он их» (Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998. С. 24).

В 1931–1932 годах заведовал информационным отделом газеты «За коммунистическое просвещение» (с чем связан сюжет нескольких «моргулет»); в 1934‐м был делегатом Съезда советских писателей, попав в рифмованный перечень делегатов, составленный Е. Шварцем для «Чукоккалы»: «<…> Лебеденко, / Черненко, / Миттельман / (Который о съезде напишет роман), / Моргулис / (Которые еще, в сущности, не проснулись), / И, наконец, я сам: / Который от счастья близок к небесам!» (Чукоккала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М., 1999. С. 305; ср. записанную там же восемью годами раньше остроумную автошараду «Морг-Улис». С. 201).

28 августа 1936 года Моргулис был арестован, 1 марта следующего года приговорен к пяти годам исправительно-трудовых лагерей; 20 марта 1938 года умер в Севвостлаге (Распятые. Писатели – жертвы политических репрессий. Автор-составитель З. Дичаров. Вып. 3. СПб., 1998. С. 49–50). До Н. Я. Мандельштам кружным путем дошли сведения, что «умирая под дальневосточным небом, он рассказывал уголовникам всякие небылицы и приключения мушкетеров, а они его за это подкармливали» (Мандельштам Надежда. Т. 1. Екатеринбург, 2014. С. 148). Ей же принадлежит некрологическая реплика в письме к общему другу: «Последние дни хожу под впечатлением смерти Александра Осиповича. Еще недавно мы его с вами поминали и, кажется, не очень доброжелательно. Человек он был, правда, неважный, но смерть его произвела на меня громадное впечатление. Он был очень молод – лет 37–38. Толщина делала его стариком» (письмо к Б. Кузину от 21 января 1939 года // Кузин Б. Воспоминания. Произведения. Переписка. Мандельштам Н. 192 письма к Б. С. Кузину. СПб., 1999. С. 562) и далее: «Старик Моргулис отличался от прочих прихлебателей литературы длинным носом и глубочайшей любовью к стихам. Насколько он лучше тупорылой всякой сволочи типа Толстых и Катаевых. Старик, по крайней мере, знал, чего он стоит, и мог с горечью и иронией говорить о себе» (письмо Б. Кузину от 10–12 июня 1942 года // Там же. С. 676).

Андрей Муравьев

Описание биографии Андрея Владимировича Муравьева (1874?–1960) представляет собой довольно редкий эвристический казус: в современном источниковедении он, в качестве автора единственной книги стихов (На чужбине. Брюссель, 1950), прочно и ошибочно ассоциирован со своим тезкой и однофамильцем прапорщиком Андреем Викторовичем. Главный же источник к установлению истины и реконструкции жизнеописания – помещенная в указанной книге автобиографическая поэма «Муравиада» с авторскими комментариями, отдельные эпизоды которой поддаются перекрестной верификации сторонними источниками.

«Там на Остоженке, в большом отцовском доме / Родился я в апрельский ранний день / И первая заря взошла на небосклоне / В саду цвела пред окнами сирень. // Швейцарка бонна, немка гувернантка, / Два карлика и типы старых слуг, / Отца собака ст. бернар Дианка / Мой первый ежедневный круг». – Муравьев – сын Владимира Сергеевича Муравьева, участника Севастопольской обороны, служившего в лейб-гвардии Измайловском полку; позже – карачевского предводителя дворянства; внук Сергея Николаевича Муравьева; очерк генеалогии сопровождает воспроизведение графических работ из собрания автора; см.: Муравьев А. В. Из семейных реликвий // Столица и усадьба. 1915. № 47. 1 декабря. С. 3–6.

«Мне девять лет, я поступил в лицей». Муравьев окончил Катковский лицей в 1891 году (XXII выпуск); см.: Списки бывших воспитанников Императорского лицея в память Цесаревича Николая. Приложение к Лицейскому Календарю на 1899–1900 учебный год. М., 1900. С. 28.

«И из учителей латинских строгих правил / Наставник из крестьян, философ и поэт / Меня любить один родную Русь заставил, / Остался от него какой то яркий след». Прим. автора: «А. А. Александров, репетитор автора, издатель журнала „Русское Обозрение“». (О нем см.: Белодубровский Е. Б. Александров Анатолий Александрович // РП. Т. 1. С. 43–44.)

«Вот, наконец, студенческие годы». После нетипичного трехлетнего перерыва в обучении поступил в 1894 году на юридический факультет Московского университета, см.: Списки бывших воспитанников Императорского лицея в память Цесаревича Николая. Приложение к Лицейскому Календарю на 1899–1900 учебный год. М., 1900. С. 68.

«Потом диплом, повинность, служба». – Приводим послужной список по состоянию на 1911 год: «Причислен к Канцелярии Совета Министров, Действительный член Елисаветинского Благотворительного общества в Москве и Московской губернии, Почетный мировой судья Льговского уезда» (Придворный календарь на 1911 год. СПб., 1911. С. 277; перечень орденов опущен).

«Портреты, мебель, самовары, / Кружок защиты старины, / Гравюры, кубки, антиквары – / Старьем все комнаты полны». – Прим. автора: «Автор был одним из основателей Общества Защиты <и сохранения в России> Памятников <искусства и> Старины».

«А после выборы дворянства / И предводителем я стал». – К эпохе пребывания Муравьева в должности предводителя дворянства Льговского уезда Курской губернии относится издание-эфемерида, касающееся сбережения дворянских архивов: «Заявление Льговского уездного предводителя дворянства Андрея Владимировича Муравьева в Совет объединенных дворянских обществ» (СПб., 1913).

Дальше в поэме чрезвычайно подробно описываются бедствия автора после событий 1917 года – бегство в Ялту, Новороссийск, служба в армии Врангеля; короткая эпоха торговли древностями в Крыму («Последние исчезли средства, / И стал я в Ялте антиквар, / К чему имел призванье с детства, / Нашел и лавку и товар»), эвакуация в Турцию, бедность, вынужденное комиссионерство («Мне удалось продать консервы, / Проникнув в женский институт, / Тут самолюбие и нервы / Какой неблагодарный труд!»), переезд на Балканы, служба в суде, репетиторство («Евреям малым и большим / Давал уроки чуть не даром»), работа в банке в Белграде, переселение в Бельгию («И вот уж с лишком двадцать лет / Как в Брюссель якорь свой закинул»), работа сторожем, распространителем рекламы, неожиданное наследство от дальнего родственника, размеренная старость («Театр, синема и книги, / Домашних целый рой хлопот, / И окружающих интриги / И кошка нервная и кот») – и финал: «Я углубляюсь в жизнь столетий, / Семей, народов, разных рас, / Переселений, лихолетий / И сам в изгнаньи жду свой час».

Умер Муравьев 20 февраля 1960 года в Брюсселе (Генеалогическая хроника российской эмиграции (по материалам журнала «Новик»). Справочник. М., 2011. С. 299; там же сказано, что смерть наступила на 86‐м году жизни; вычисляемый таким образом 1874 год рождения (из «Муравиады» следует, что родился он в апреле) кажется, учитывая год окончания лицея, более вероятным, чем 1870‐й, предложенный в: Крылов-Толстикович А. Н. Придворный календарь на 1915 год. Комментарии // http://www.proza.ru/2015/03/06/1204).

Людмила Мухина

Мухина (в замуж.: Миллионщикова) Людмила Михайловна (1914–1986) – инженер, художник, поэт. Училась на механико-математическом факультете МГУ; работала техником в аэродинамической лаборатории МАИ. В 1938 году вышла замуж за сотрудника той же лаборатории – физика М. Д. Миллионщикова (см.: Донцов К. М., Петрова А. А. Академик М. Д. Миллионщиков (1913–1973). Грозный, 1990. С. 9).

В 1971 году издала под девичьей фамилией книгу стихов «Проникновенье» (М.), где среди серии экфрасисов были напечатаны несколько травелогов, в том числе нью-йоркская зарисовка («Ах да, ведь это в соседней спальне / Кому-то снится доклад в ООН»; биографический контекст – выступление Миллионщикова на ХХ сессии Генеральной Ассамблеи ООН в феврале 1965 года с текстом «Наука должна служить миру»; напечатан посмертно по экз. из архива М. А. Лебедева: Михаил Дмитриевич Миллионщиков. К 100-летию со дня рождения. М., 2014. С. 89–104); здесь же – конспект предыдущих поездок: «Уже по всей земле друзья / Глядят мне в душу ясным взглядом. / И в памяти проходят рядом: / Японочка в цветастом кимоно / И ласковая женщина Канады, / Та в Польше, та из Франции – поэт». Вероятно, часть маршрутов захватывала и Италию (в биографической хронике Миллионщикова зарегистрированы итальянские командировки 1965, 1968, 1969, 1970, 1971 годов (см.: Михаил Дмитриевич Миллионщиков. 1913–1973. Изд. 2-е. Сост. М. А. Лебедев. М., 2014. С. 3–20).

Многообразие ее дарований неоднократно упоминалось мемуаристами: «Жена Михаила Дмитриевича Миллионщикова – Людмила Михайловна Мухина – была талантливым художником, она очень хорошо писала акварели. И еще она писала стихи. В Доме ученых часто проходили ее выставки. <…> Муж Людмилы Михайловны был вице-президентом Академии наук. Он тогда сказал: „В живописи я не очень хорошо разбираюсь, но выставка моей жены произвела на меня большое впечатление“» (Прохорова В. В. В кругу семьи // Александр Михайлович Прохоров. Воспоминания, статьи, интервью, документы. М., 2006. С. 250); ср.: «Жена Михаила Дмитриевича, Людмила Михайловна, прекрасно рисовала и, как потом мы узнали, писала стихи. У них бывали в гостях поэты, писатели, художники, скульпторы и просто интересные люди» (Кудрявцева И. С. Учитель, воспитатель, друг // Михаил Дмитриевич Миллионщиков. К 100-летию со дня рождения. М., 2014. С. 157) и др.

В последующие годы ею было издано еще четыре сборника стихов – «Земные поклоны» (М., 1974); «Праздник без праздности» (М., 1976); «Неустановленные мгновения» (М., 1978); «Капель» (М., 1982).

Владимир Мятлев

Мятлев Владимир Петрович (1868–1946) – поэт. Состоял в родстве с прославленным автором «Курдюковой», что, вероятно, до некоторой степени способствовало литературной самоидентификации, заставляя манифестировать нарочитую скромность и сатирический дар: «Один в большой своей квартире / Сидел я зол и нелюдим, / Изображать весь мир в сатире / Избрав занятием своим»; «Но я штаб-ротмистром в запасе / Никем неведомый живу; / О поощреньи, о Парнасе / Не смея грезить наяву» (Мятлев В. Фон-Братен. (Роман в стихах). Берлин, 1922. С. 26, 82). Деталь из последнего катрена полностью соответствует его curriculum vitae: «Я лично получил воспитание дома, а образование в 1 Кадетском Корпусе, где был приходящим последний год, т. е. в 7-м классе, а затем в Николаевском Кавалерийском училище, откуда выпущен 7 августа 1887 года в Лейб-Гвардии Гусарский Его Величества полк. В 1889 году женился 1-м браком на фрейлине Елизавете Оттовне ф<он> Рихтер и, уйдя из полка, был два года помощником военного агента в Вене. В 1892 году вернулся в гусарский полк и покинул военную службу 1893 с чином гвардии штабс-ротмистра. В том же году я был разведен и с этих пор никогда не служил до конца столетия, живя то за границей, то в Петрограде, то в своем курском имении» (письмо к С. А. Венгерову 18 августа 1915 года // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2512. Л. 6 об. – 7). За пределами этой справки – десятилетнее исполнение должности новооскольского уездного предводителя дворянства (1906–1917), второй брак с Ниной Сергеевной (урожденной Шениг) и присвоение звания камергера в 1914 году.

Судя по опубликованным книгам (в 1895–1915 годах было выпущено семь томов), стихи начал писать около 1890 года; быстро овладев модернистской партитурой (ср. в сборнике 1896 года: «Ты зачем за мною тенью / Ходишь, черная собака, / Без того в душе так много / Неразвеянного мрака»), биографически оставался далек от литературных кругов, будучи эпизодическим гостем вечеров Случевского (Сапожков С. «Пятницы» Случевского // НЛО. 1996. № 18. С. 276), салона Ф. Фидлера (Фидлер. С. 351–352) etc (ср. след восходящего, вероятно, к одному из этих сообществ знакомства: «Федору Кузьмичу Тетерникову на память от автора. В. Мятлев. 1902». – Инскрипт на сборнике 1902 года цит. по: Шаталина Н. Н. Библиотека Ф. Сологуба (Материалы к описанию) // Неизданный Федор Сологуб. М., 1997. С. 443).

К рубежу веков приобрел громкую славу своими сатирами на политические темы, широко расходившимися в списках (ср. характерную иллюстрацию: «Мятлев, великосветский памфлетист, чьи стихи ходят по петербургским гостиным, спешит отточить новую шпильку по адресу высшей власти. Весь лицей, от старших классов до самого младшего, знает его стишок, мигом облетевший великокняжеские дворцы, все гвардейские офицерские собрания, все важнейшие канцелярии, редакции всех газет и кулуары Государственной думы». – Любимов Л. На чужбине. Ташкент, 1989. С. 53–54) и регулярно вызывавшими неудовольствие изображенных и сочувствующих:

Кто из проживающих в Петрограде, посещающих великосветские салоны и гостиницы, не списывал порою там для себя того или другого модного стихотворения Мятлева, затрагивавшего всегда очень зло и остроумно русские общественные и политические болячки и не щадившего в своих стихотворениях даже Царя. «Как… вы не читали последнего стихотворения Мятлева?» – удивленно спрашивают вас обыкновенно X, У, Z, и немедленно кто-либо из присутствующих в салоне вынимает из записной книжки клочок бумаги с последним из произведений поэта, преимущественно памфлетического характера.

«Вот, – говорят вам, – спишите для себя», – и вы тут же списываете стихотворение, которое ходит по рукам анонимкой и облетает не только весь Петроград в кратчайший срок, но весьма быстро и всю Россию.

Резко и зло бичует сатира Мятлева все то, что считает достойным своего внимания, выставляя порою в крайне смешном виде и не щадя самого Императора.

Последнее обстоятельство всегда меня донельзя раздражало, ибо, по моему крайнему разумению, Царь не может фигурировать в сатирических произведениях, как бы талантливы они ни были, ибо это затрагивает престиж того, кто в глазах народа должен стоять на высоком пьедестале и чье имя не может трепаться в балагане. Так думал я раньше, так думаю и сейчас.

Дерзкий и наглый человек, думал я о Мятлеве в то время, как окружающие меня при чтении его произведений произносили: «Как ловко пишет, или отделал, бестия, ну и смельчак!»

(Дневниковая запись В. М. Пуришкевича от 7 декабря 1916 года // http://doc20vek.ru/node/1443). В 1915 году Мятлев счел необходимым предварить биографическую справку пояснением: «При сем сообщаю для сведения, что некоторая известность моя основана в особенности на множестве рукописных памфлетов на лиц всех рангов, имевших и имеющих касательство к политической и общественной жизни страны, а также на придворный круг и лиц высшего общества с периода 1887–1915 годов. Памфлеты эти, для печати не предназначенные, никогда в ней не появлялись, а расходились в рукописных стихах по столице и губ<ернским> городам, а некоторые и по всей России» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2512. Л. 1–1 об.). В 1917–1918 годах жил в Орле; в 1919–1920‐х – в Киеве (запомнившись передаваемым изустно: «Виктория, виктория! / Окончен славный бой! / Петлюра, Директория, / Флаг желто-голубой, / Народа правомочия, / Сияние зари, / И прочее, и прочее, / И – чорт вас всех дери!» – Цит. по: Наживин Ив. Записки о революции. Вена, 1921. С. 175) и Одессе («Я гуляю без подштанников, / И мне право все равно / Кто Одессой правит: Санников / Или госпожа Эно!» – Мятлев В. П. После мятежа. Политические памфлеты и стихотворения. 1917–1922. Мюнхен, Б. г. С. 28); с 1920 года – в эмиграции. Жил в Германии и Франции; был членом Союза ревнителей памяти императора Николая II; последние несколько лет провел в Русском доме в Сент-Женевьев-де-Буа.

В стихах Мятлева удельный вес травелогов чрезвычайно высок; следуя универсальному рецепту «Я убежал из отчизны унылой, / Греза поэта надежды полна. / Ждет ее небо Италии милой / И Средиземного моря волна» (Мятлев В. Скитанье. Собрание стихотворений. Т. 3. СПб., 1899. С. 81), он в разные годы описывает Ментон, Канны, Гольф-Жуан, Вену, Болонью, Флоренцию («Я сам тащусь на фьякре / В отель Континенталь… / И мне зачем-то грустно, / И мне чего-то жаль». – Там же. С. 83), Неаполь, Палермо, Сорренто, экспресс «Ницца – Санкт-Петербург» и мн. др.

Владимир Набоков

Итальянский писатель А. Арбазино, интервьюировавший Владимира Владимировича Набокова в номере римского Grand Hotel вскоре после выхода «Лолиты», записывал: «Рядом с ним жена, женщина с виду очень деятельная, которая никогда его не оставляет; она прекрасно выглядит: безупречный цвет лица, седые, хорошо уложенные волосы, красивая фигура, красивый жемчуг, красивое черное платье, красивая горжетка из норки. <…>.

Они впервые вместе приезжают в Италию, и для обоих это первое настоящее путешествие в эту страну. Да, оба уже приезжали в Милан на несколько дней – но много лет назад, еще детьми; и, естественно, тогда они еще не были знакомы. Впоследствии у них больше не было повода приехать сюда, если не считать его короткой поездки на машине с Лазурного побережья в Вентимилью незадолго до войны.

Они хотят открывать для себя Италию не спеша, чтобы насладиться этим, поэтому собираются пробыть здесь долго. Скоро они уедут из Рима, потому что здесь плохая погода и холодно. Решено уже обосноваться в окрестностях Неаполя и вернуться в Тоскану, когда погода наладится» (Арбазино А. Владимир Набоков // В. В. Набоков. Pro et contra. Материалы и исследования о жизни и творчестве В. В. Набокова. Антология. Т. 2. СПб., 2002. С. 151).

Эти сведения довольно точно корреспондируют с тем, что известно из других источников. Так, формально первая поездка Набокова в Италию (включавшая в себя как минимум Рим и Неаполь) состоялась в апреле 1904 года (подробности ее неизвестны; см.: Бойд Б. Владимир Набоков. Русские годы. Биография. СПб., 2010. С. 64). Следующие европейские путешествия семьи Италию, по всей вероятности, не включали, ограничиваясь по преимуществу Францией.

При этом детали итальянского (прежде всего – венецианского) пейзажа постоянно присутствуют в набоковских стихах с начала 1920‐х годов: «как световой двойник стоцветной, вечной зыби, / дрожащий, над водой, на внутреннем изгибе / венецианского моста» (1921); «Да, правда: город угловатый / играет жизнью колдовской / с тех пор, как в улицу вошла ты / своей стеклянною стопой. / И в этом мире небывалом / теней и света мы одни. / Вчера нам снились за каналом / венецианские огни» (1923); «и дальше, узкой полосой, / река вдоль стен и башен вьется / с венецианскою ленцой» (1927); «И в ночь последнюю – у нас / был на газоне, посредине / венецианского двора, / обычный бал, и в серпантине / мы проскользили до утра» (1927) и т. д. Венчается эта череда классической кодой из «Дара»: «За пустырем, как персик, небо тает: / вода в огнях, Венеция сквозит, – / а улица кончается в Китае, / а та звезда над Волгою висит. / О, поклянись, что веришь в небылицу, / что будешь только вымыслу верна, / что не запрешь души своей в темницу, / не скажешь, руку протянув: стена».

Фрагмент, приведенный последним, находит прямое соответствие в самом романе, – запомнившийся главному герою эстамп на стене оставленного родового гнезда: «В кабинете отца между старыми, смирными семейными фотографиями в бархатных рамках, висела копия с картины: Марко Поло покидает Венецию. Она была румяна, эта Венеция, а вода ее лагун – лазорева, с лебедями вдвое крупнее лодок, в одну из коих спускались по доске маленькие фиолетовые люди, чтобы сесть на корабль, ждущий поодаль со свернутыми парусами». Сходную функцию символа недостижимой цели итальянские топонимы исполняют в романе «Король. Дама. Валет» («Мы думали было поехать оттуда в Италию, да мне как-то расхотелось». – Набоков В. Собрание сочинений русского периода. <Т. 2.> СПб., 2009. С. 149–150) и «Лолите» («<…> я уже преспокойно брал однокомнатную кабинку с кроватью и койкой или двумя постелями, райскую келью с желтыми шторами, спущенными до конца, дабы создать утреннюю иллюзию солнца и Венеции, когда на самом деле за окном были Пенсильвания и дождь». – Набоков В. Собрание сочинений американского периода. <Т. 2.> СПб., 2008. С. 179), представая в травестийном виде (протагонист, формально находясь в Венеции, лишен возможности ее увидеть) в скетче И. Лукаша, сюжет которого был Набоковым запомнен и пересказан: «Для третьего скетча фоном служила Венеция. По берегу канала брел слепец, постукивая тростью. Зрители видели кромку воды и луну, отражавшуюся в воде.

Слепец подходил все ближе и ближе, и в самый последний момент, когда он уже заносил ногу над водой, он доставал платок, сморкался и, повернувшись кругом, уходил, постукивая тростью…» (Бойд Б. Владимир Набоков. Русские годы. Биография. СПб., 2010. С. 272).

Развитие этой темы достигает накала в раннем, долго остававшемся ненапечатанным, рассказе «Венецианка», где центральным тотемом составляющей его сюжет псевдогофманиады служит старинный портрет: «Лучиано изобразил венецианскую красавицу, стоящую вполоборота на теплом черном фоне. Розоватая ткань открывала смуглую сильную шею с необыкновенно нежными складками под ухом, и с левого плеча сползал серый рысий мех, которым была оторочена вишневого цвета накидка. Правой рукой, продолговатыми пальцами, по два раздвинутыми, она, казалось, только что собралась поправить спадающий мех, но застыла, пристально и томно глядя с полотна карими, сплошь темными глазами. Левая рука в белой зыби батиста вокруг запястья держала корзинку с желтыми плодами; наколка тонким венцом светилась на темно-каштановых волосах. И слева от нее черный тон прерывался большим прямоугольным провалом прямо в сумеречный воздух, в синевато-зеленую бездну облачного вечера» (Набоков В. Собрание сочинений русского периода. <Т. 1.> СПб., 2004. С. 86; ср. запечатленные грезы героя: «Как хорошо было бы обнять ее за плечо, взять из левой руки ее корзину с желтыми плодами, тихо пойти с ней вместе по той бледной тропе во мглу венецианского вечера…» (Там же. С. 102)).

Насколько можно судить по канонической биографии, первое появление Набокова в Италии в сознательном возрасте было кратковременным и противозаконным: осенью 1937 года во время горных прогулок в приморских Альпах невдалеке от Ментоны: «Кудрявый Дмитрий резво взбирался на горы и умолял родителей перейти через границу в Италию. Они действительно нелегально пересекли границу – захватывающе приятный опыт для обладателей нансеновских паспортов» (Там же. С. 518). Следующие поездки состоялись 20 с лишним лет спустя: ноябрь 1959 года Набоковы провели в Риме и на Сицилии (Бойд Б. Владимир Набоков. Американские годы. Биография. СПб., 2010. С. 476–477); в 1961 году жили 11 дней в Реджо-Эмилии, несколько недель на Лаго-Маджоре и в Милане (Там же. С. 500–501); весной и летом 1966 года путешествовали по Италии, посетив Монцу, Болонью, Флоренцию, Помпеи, Амальфи, Chianciano Terme и Парму – и вернулись в Швейцарию только в августе (Там же. С. 609–610); в 1968 году пробыли неделю в Милане и Сан-Ремо (Там же. С. 634); весной 1969-го – в Риме и Таормине – и, наконец, в начале осени того же года уехали в Венецию: «В середине сентября они с Верой на поезде отправились в Венецию и провели неделю в тамошних галереях и церквях. Город им безумно понравился» (Там же. С. 690). Не исключено, что под влиянием этого визита тема венецианского путешествия (уже не чаемого, а состоявшегося) возникает в позднем романе: «По окончании этого трехцветного фарса мы с Аннетт отдали дань русской традиции и два месяца переезжали из отеля в отель, добравшись аж до Венеции и Равенны, где я размышлял о Байроне и переводил Мюссе» (Набоков В. Собрание сочинений американского периода. <Т. 5.> СПб., 2004. С. 199 (пер. С. Ильина)); «Этот закат с триумфом бронзовых облаков и фламингово-красным таяньем в дальнем проеме арки на Зимней канавке я, верно, впервые увидел в Венеции» (Там же. С. 280. Пер. С. Ильина).

Помимо собственных и литературных впечатлений Набоков мог пользоваться для конструирования образа Венеции родственными или дружескими воспоминаниями: «Венеция встретила нас солнцем – (Здорово она изменилась с 1946 г., когда я с ней познакомилась). А тут, в отеле, оказался болтливый швейцар – бывший швейцаром и во дворце Елизаветы де Бретей (Чавчавадзе), где я бывала – и начал он вспоминать своих парижских клиентов, от Кокто до Николая Набокова. – А потом вспомнил, что и молодые Набоковы здесь бывали – „такие милые, такие „демократические“ – тихие как голубки – влюбленные“» (письмо З. Шаховской к Н. Шаховской из Венеции от 31 марта 1964 года // ГАРФ. Ф. 10 025. Оп. 1. Ед. хр. 146. Л. 154–154 об.; упоминается композитор Николай Дмитриевич Набоков (1903–1978), кузен писателя, согласно распространенному среди современников мнению, послуживший прототипом главного героя рассказа «Весна в Фиальте»; ср. энергичные опровержения автора: «Дорогая Зиночка, я встревожен дурацкой сплетней, которая дошла до меня – будто я в „Весне в Фиальте“ вывел Нику и Наташу. По существу это, разумеется, совершенно нелепо (вы-то хорошо знаете, что я чистейшей искры <sic> выдумщик и никого не сую в свои вещи), но мне противно, что это могут раздуть – потому очень прошу вас, если сплетня дойдет до вас, опровергать ее моим же возмущением. Добро бы в Фердинанде моем вздумали искать автора, а так ведь вовсе бессмысленно, даром, что никакого, конечно, сходства личного с Н-выми нет» (недатированное (1936) письмо В. Набокова к З. Шаховской // ГАРФ. Ф. 10 025. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 26)).

Евдокия Нагродская

Нагродская (урожд. Головачева, в первом браке Тангиева) Евдокия Аполлоновна (1866–1930) – писательница. Дочь А. Я. Панаевой и публициста А. Ф. Головачева. Училась в частной гимназии Спешневой и Дурново (несколькими классами младше М. А. и А. А. Бекетовых). Ранние годы ее документированы чрезвычайно скудно: известны попытки подвизаться на актерском поприще (в том числе в Малом театре), недолгое замужество и череда прозаических публикаций в широком диапазоне коммерчески перспективных жанров – от святочного рассказа до уголовного романа (см.: Кушлина О. Б., при участии А. В. Кохановой. Нагродская Евдокия Аполлоновна // РП. Т. 4. М., 1999. С. 202–205). Выйдя замуж в 1896 году за железнодорожного инженера В. А. Нагродского, она избавилась от необходимости в литературных заработках и надолго отставила писательство; накануне публикации первого (после перерыва) романа писательница делилась тревогами с конфидентом:

«Миленький издатель!

Я совсем впала в меланхолию, приезжайте поддержать дух! Право, серьезно, честное слово – сожгу роман, коли не приедете. <…> Не знаю, что и делать. Сожгла рассказ – очень глупо. Кажется, не стоит мне ничего писать.

Нет, серьезно, я прихожу к заключению, что ничего порядочного я не напишу никогда. Лучше буду заниматься садоводством. Я право не шучу. Слишком много на свете бездарных писак, чтобы еще увеличивать их число.

Как хорошо и спокойно я жила, пока не печаталась, и если писала что сносное, то именно то, что никогда не будет напечатано, это все по крайней мере глупо, но поэтично.

До свидания, пожалуйста, приезжайте скорей, а не то я куплю дачу и займусь садоводством или влюблюсь в прапорщика с романсами или подпишу контракт в провинциальный театр на роли комических старух. Спасайте» (недатированное письмо к неизвестному – вероятно, к М. И. Семенову // РГАЛИ. Ф. 1118. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 1–1 об.).

Этот роман – «Гнев Диониса» – ожидала беспрецедентная слава, равно неожиданная для сочинительницы, издателя и прочих прикосновенных к нему лиц: ср. в едва ли достоверных, но показательных воспоминаниях: «Интересно начало ее литературной карьеры. Она писала давно, но в печати не выступала, несмотря на настойчивые уговоры друзей. К какому-то ее празднику ей сделали подарок – преподнесли ее книгу, отпечатанную в весьма значительном количестве экземпляров. Вскоре писательница уехала заграницу. А через месяц пришла из книжного склада телеграмма – книга разошлась без остатка, необходимо выпустить второе издание. Эта книга была „Гнев Диониса“, имевшая тираж совершенно необычайный» (Н. Р. Е. А. Нагродская // Возрождение. 1930. № 1814. 21 мая. С. 2). Среди увлеченных романом читателей оказался и редактор «Аполлона» С. К. Маковский: «Пожалуйста, обрати внимание М. А. Кузмина на „Гнев Диониса“ Нагродской. Пусть прочтет до конца и напишет рецензию в своем „письме“. Это, конечно, не высокая литература, но общий тон, концепция – сама жизнь и женская правда. Я давно не читал более занятной книги, несмотря на ужасы ее слога, бесконечные длинноты и тривиальность оборотов. Кто автор?» (письмо к Е. А. Зноско-Боровскому от 7 июля (? – дата трудночитаема) 1910 года // РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 2645. Л. 10). Два дня спустя Кузмин фиксировал первые читательские впечатления («Чтение романа „Гнев Диониса“ и рассказы о сомовских последних картинах чем-то мне напомнили весну после „Крыльев“». – Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 223), кристаллизировавшиеся в рецензии: «Написанный в непривычной для русской публики манере французских романов, живо и ярко, тактично и смело касаясь очень опасных современных вопросов, он, кроме того, производит впечатление большой пережитости. Мы не беремся утверждать, что все описанное пережито, но если есть выдумка, то она так правдоподобна, что впечатления не нарушает, в чем мы видим особенную заслугу автора» (Кузмин М. Заметки о русской беллетристике // Аполлон. 1910. № 9. 2-я паг. С. 34; с главным тезисом Кузмина контрастирует впечатление З. Гиппиус: «Упражнение неопытной гимназистки на ею же издуманные, однообразные темы» (Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. Т. 7. М., 2003. С. 388; это общая рецензия на «Гнев Диониса» и книгу рассказов Нагродской).

Так начавшиеся отношения, вскорости скрепленные личной встречей, во многом определили писательскую судьбу Нагродской: в ближайшие несколько лет круг ее литературных знакомых будет едва ли не полностью совпадать с кузминским – ср. характерный антураж и обертона представления: «Как-то в ресторане „Вена“ я увидел Мих. Кузмина в большой незнакомой компании. Меня пригласили к столу. Кузмин указал на одну полную даму, сидящую рядом с ним, и сказал: – Вот вы все пишете о Некрасове, а не знаете, что эта вакханка – родная дочь Авдотьи Яковлевны Панаевой. – Как вы смеете! – рассердилась вакханка. – Я никому, никому не говорю, что я ее дочь. Вакханка оказалась писательницей Нагродской, автором нашумевшего романа „Гнев Диониса“» (Чуковский К. Собрание сочинений. Т. 13. Дневник. 1936–1969. М., 2013. С. 490; ретроспективная запись 1968 года; судя по следующим далее эпизодам, она не лишена неточностей). Взаимная симпатия была закреплена в 1913 году, когда Кузмин после стремительного выезда из «Башни» Вяч. Иванова поселился (спустя некоторое время) у супругов Нагродских. Их квартира (признательно описанная им в «Плавающих-путешествующих») приобрела с появлением там нового жильца статус литературного салона, памятного многим визитерам:

«Нагродскую знал весь Петербург. Кто только не бывал до революции в ее гостиной, на Мойке. После своей ссоры с Вячеславом Ивановым у нее поселился поэт Кузмин, признанный тогда „мэтр“ модернистов. Кузмин ввел к Нагродской всех петербургских поэтов, многих художников. В салоне автора „Гнева Диониса“ спорили о последних футуристических причудах и о новых рисунках Пикассо или о Стравинском. Хозяйка была обворожительно радушна» (Адамович Г. Памяти Е. А. Нагродской // Иллюстрированная Россия. 1930. № 26. С. 14). Отдельной славой пользовались регулярно устраиваемые у нее суаре, одно из которых надолго врезалось в память мемуариста:

«Я так хорошо помню вечера у Е. А. на Мойке (когда там жил М. А.), особенно один „маскарад-бал“, когда я был в красном домино (начитавшись „Петербургом“ Андрея Белого), и то, как я мистифицировал Тыркова, меняя голос и изображая женщину, которая как будто бы хочет притвориться мужчиной. И потом возвращение домой поздней ночью, когда морозный ветер дул в лицо и вырывал из-под пальто красный шелк. Е. А. ко мне относилась исключительно хорошо. Никогда не забуду, как она приехала ко мне, когда я жил у Павловых на Симеоновской, и как намекала на то, что ей хочется со мной „согрешить“. И как я не понял ее намеки, и как она уехала разочарованная и недовольная. Но это не повлияло на наши отношения, и она продолжала относиться ко мне с необыкновенной теплотой» (Ивнев Р. Жар прожитых лет. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2007. С. 378).

Другой обычный ее биографический ареал – «Бродячая собака», где за ней был зарезервирован постоянный столик («Мне показывали стол, за которым обычно сидит Кузмин со своими поклонниками, и обратили мое внимание на излюбленное место г-жи Нагродской – автора „Гнева Диониса“ – где она располагается вместе со своими поклонницами». – Саддукей. <Кара-Мурза С. Г.> «Бродячая собака» // Московская газета. 1914. № 298. 3 февраля. С. 2; ср., кстати, ошибку нечастого гостя «Собаки»: «<…> и раз даже зашла Нагродская». – Шкловский В. О Маяковском. М., 1940. С. 69). Она назначала там встречи (ср. в недатированном письме к Кузмину: РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 2972); поддерживала явно завязавшиеся там знакомства (см. лаконичный отзыв П. О. Богдановой-Бельской по поводу полученной от автора рукописи повести «Сны»: «(Единственно талантливая ее вещь). Она дала мне ее вчера у себя на завтраке, оттуда я прямо на вокзал – сюда. Отдыхаю». – Письмо к Б. Г. Бергу от 6 июля 1913 года // ГАРФ. Ф. 547. Оп. 1. Ед. хр. 856. Л. 110); ее неодобрительная реплика по поводу изгибов тамошнего репертуара попала в роман («„Ну, когда начинается цыганщина, это совсем невмоготу“, – говорила Несветская и ждала сочувствия своему возмущению». – Краснопольская-Шенфельд Т. Г. Над любовью // Петроградские вечера. Кн. 3. Пг., 1914. С. 117); она упоминалась среди прочих завсегдатаев в легендарном панегирике: «Прекрасен песий кров, когда шагнуло за ночь, / Когда Ахматова богиней входит в зал, / Потемкин пьет коньяк и Александр Иваныч / О махайродусах Нагродской рассказал» (Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки» // ПКНО. Ежегодник 1983. Л., 1985. С. 207; упомянутый Александр Иванович Тиняков безуспешно искал протекции Нагродской у издателя М. И. Семенова; см. его единственное сохранившееся письмо к ней от 7 января 1915 года // РГАЛИ. Ф. 1118. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 1).

В дневниках Кузмина этого времени Нагродская – поневоле частая гостья, причем с радикально меняющимися оценками: «Пришлось гулять до Нагродской. Обедал, беседовал; ее трудно не обидеть, так как она думает, что я снисхожу»; «Обедал у Нагродской уютно и хорошо. Если бы не ее подозрительность, она была бы отличным другом»; «Я чего-то орал Нагродской, она плакала, все были пьяны»; «Вчера были все и Нагродская. Как это неприятно. Вот и уход из мира. Будет шлепать задницей и распускать сплетни. В ней 1000 баб и три дьявола» (Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 384, 387, 397, 502). Еще жестче Кузмин отзывался о ней в поздней мемуарной записи:

«Евд. Ап. Нагродская выдавала себя за розенкрейцершу, говорила, что ездила на их съезд в Париже, что чуть-чуть не ей поручено родить нового Мессию и т. п. При ее таланте бульварной романистки все выходило довольно складно, но ужасно мусорно. Любила прибегать к сильным средствам, вроде электрической лампочки на бюсте, причем она говорила, что это сердце у нее светится. „Нету сладу…“ „Постойте, я укрощу его, неудобно выходить к людям“. Постоит с минутку, закрыв бюст руками, повернет кнопку, сердце и перестанет светить. Но было уютно, как на елке. Писала под диктовку в трансе разные сплетнические сообщения, какие ей были нужны. Якобы от какого-то духа. Одно время она предлагала мне показать „фантасмагорию“, боюсь, что при помощи загримированного клитора она в облаках кисеи думала изобразить из себя мужчину. Это было совсем в другом роде, чем Минцлова, какой-то Амфитеатров из Апраксина, но какая-то базарная хватка тут была» (Кузмин М. Дневник 1934 года / Под ред., со вступ. ст. и примеч. Г. Морева. СПб., 1998. С. 113).

Несмотря на эту небезоблачность, именно Кузмин становится постоянным адресатом отчетов Нагродской во время единственной ее минимально документированной поездки в Париж весной 1914 года:

«Вчера не было минутки, чтобы написать Вам. Совсем замоталась! Как только приехали, легли спать, – утром взглянули на Париж и побегали после завтрака. Я свято исполнила обещание и была у Вилькиной, которая мне очень понравилась. Затем бегали опять. В 7 часов пришел Жак – мы пообедали и Жак повел нас в Латин Картье в кафе, где собираются художники, модели и вообще артистическая богема.

Потом были в кафе „литературной“ богемы, в гнезде Поля Фора, но недолго, ибо там Жак „не свой“ и сие кафе не так обрусело. Закончили вечер, шатаясь по разным кабакам. Домой попала после 1 ч. ночи, но не очень поздно. Отчего от Вас нет известий?

Я и В. А. жалеем почти на каждом шагу, что Вас нет с нами! В. А. даже упрекает себя, что не потащил Вас» (недатированное письмо на бланке «Grande Hotel du globe» // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 304. Л. 1–2; Жак – Я. Л. Израилевич).

«Сегодняшний день болтались и вечер закончили в театре Гиньоль, когда приеду, расскажу. Завтра иду на свидание с Джиокондой. Пойду действительно как на свидание. Первые дни я очень нервничала и не могла наслаждаться, но зато сегодня „пила“ все! Тамплиеров тоже навещу завтра. Ужасно обидно, что Вы не писали, пробуйте, может быть дело и пойдет на лад. <…>

Ах как мне бы хотелось, чтобы Вы были с нами, все бы впечатления были в десять раз умнее и интереснее, потому что Вы, дорогой братец, умеете не только смотреть, но и видеть, а вдвоем люди видят больше.

Я пишу бестолково и если Ваши письма – „письма из деревни“, то мои – письма юноши, попавшего после деревенского воспитания – в город. Впечатлений слишком много. Сколько я раз бывала в Париже и каждый раз словно все вижу в первый раз… Ах, черт возьми! Зачем Вас нет здесь.

Сейчас только что встали и устремляемся в гости к Тамплиерам. Ах, какой я себя чувствую глупой и маленькой перед той задачей, которую я взяла на себя. Где в эту минуту я сама? Так что-то вроде бумажки пущенной по ветру, но может быть и совладаю с Божьей помощью» (недатированное письмо // Там же. Л. 4–3 об.).

Ее глубокие знания европейской топографии и быта очевидны благодаря изобилию деталей в ее романах. Уже значительная часть действия первого из них, «Гнева Диониса», происходит в Риме (ср. запоздавший на 20 лет пересказ, вложенный в уста юной героини «Города Эн»: «Я читала недавно один интересный роман <…> Господин путешествовал с дамой. Италия им понравилась больше всего. Они не были муж и жена, но вели себя так, словно были женаты». – Добычин Л. Город Эн. Л., 1935. С. 135). В романе «Злые духи» отдельные эпизоды разворачиваются в Париже. В «Белой колоннаде» герой пренебрежительно отзывается об идее свадебного путешествия в Италии («Дорогая Китти, – поморщился он, – это так вульгарно: поездка в Италию после свадьбы – словно какие-нибудь купцы! Да и, признаться вам, я не особенно люблю „проверять Бедекер“, как говорят…» (Нагродская Е. Белая колоннада. <Пг., 1914.> С. 12–13). В романе «Житие Олимпиады девы» обсуждается поездка во Флоренцию – причем вводится она в текст при помощи стихотворения И. Эренбурга «Перед Флоренцией» («Снова мы увидим облаков румянец…»); см.: Нагродская Е. Житие Олимпиады девы. Ч. 1. Кн. 2. <Пг., б. г.> С. 42; в подстрочном примечании автор стихов назван Эрленбургом.

Основная часть действия романа Нагродской «Бронзовая дверь» происходит в Венеции, описанной, напротив, довольно скупо:

«Под Прокурациями засияли уже окна магазинов с их пестрой роскошью причудливого стекла, ювелирных изделий, кружев, картин и мрамора.

Пьяцетта наполнилась народом; оркестр музыки расставлял свои пюпитры.

Голуби Св. Марка уже спали, влепленные в арабески родного собора» (Нагродская Е. Бронзовая дверь. <СПб., 1911.> С. 19; ср., кстати, эпизоды, изобличающие незаурядное знание города на с. 59–64, 118 и др. По приговору Петербургского окружного суда от 27 апреля 1912 года тираж романа был конфискован и уничтожен; мы цитируем его по единственному известному экземпляру (книжные фонды РГБ, шифр U 80/325; ср. мягкий книговедческий упрек за невключение его в реестр редкостей: Письмо Н. П. Лихачева к П. П. Шибанову от 27 апреля 1927 года // Книга. Исследования и материалы. Сборник 59. Публ. по копии Л. Г. Климанова. М., 1989. С. 181); впрочем, существенная часть венецианских эпизодов уцелела в его облегченной версии: Нагродская Е. У бронзовой двери. <Пг., 1914>).

Начиная с середины 1910‐х годов Нагродская – заметный участник петербургской литературной жизни, обладатель несколько двусмысленной, но громкой славы, запечатленной в читательской мифологии («В библиотеке больше всего читают Ваши книги, которых здесь очень много и у нас за чаем раз одна дама начала меня уверять, что Нагродская – это псевдоним и не писательницы, а писателя, который нарочно выбрал женский псевдоним». – Недатированное письмо Р. Ивнева из Аджикента Елисаветпольской губ. // РГАЛИ. Ф. 1118. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 1 об.), в юмористических стихах: «Я слякоть нынешних мод скую / Морозом универсальности. / Читайте, дети, Нагродскую – / В ней есть питательность сальности» (Буль-Буль. <Асеев Н., Третьяков С.> Тарзан или Мацист // Дальневосточная трибуна. 1921. 24 февраля; цит. по: Кириллова Е. О. Дальневосточная гавань русского футуризма. Кн. 1. Владивосток, 2011. С. 475; ср. в северянинском перечислении примет упадка нравов: «Романы госпожи Нагродской / И кровожадный Пинкертон, / И уличный „Декамерон“ – / Циничный, сальный, ультраплотский…» (Последние новости (Таллин). 1924. № 279; цит. по: Абызов Ю. Игорь Северянин – во второй жизни // Даугава. 1989. № 7. С. 84)) и в ретроспективных свидетельствах популярности среди неожиданной аудитории: «Папа <Н. С. Оболенский> много читал и интересовался серьезной литературой, но мама спустя годы весело рассказывала, как он и Ахматова, скрывая друг от друга, тайком (будто презирая) читали занятные романы „Ключи счастья“ Вербицкой и „Река времен“ Нагродской» (письмо О. Н. Никез к А. Ф. Маркову // Марков А. Магия старой книги. Записки библиофила. М., 2004. С. 324–325; ср.: «Не так давно случилось мне видеть, как восьмидесятилетняя бабушка, пятидесятилетняя дочь и четырнадцатилетняя внучка спорили между собою, которой из них первой читать заключительную часть трилогии Нагродской». – Каппа. <Кондратьев А. А.> [Рец. на: ] Е. Нагродская. Река времен. Историческая трилогия. Книга вторая. Сумерки. Книга третья. Вечерняя заря // Волынское слово. 1927. № 1096. 3 февраля. С. 3); ср., кстати, примиренческий отзыв: «Благонравный символизм благополучно симбиозирует с рутиннейшим реализмом Е. Нагродская, в шумных романах которой наряду с самоцветной пошлостью неожиданно попадаются проблески подкупающей искренности» (Городецкий С. Беллетристика в 1917 г. // Кавказское слово. 1918. № 1. 3 января. С. 2).

Широта ее знакомств, о которой нам трудно судить из‐за ее демонстративного небрежения архивом (ср., напр.: «Я очень мало имею знакомств между писателями и по своей лености очень редко переписываюсь – стараюсь обходиться телефоном». – Письмо Нагродской к Э. Юргенсону от 17 ноября 1913 года (дата – по помете получателя) // РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 2973. Л. 1), видна, например, по запоздалому упреку, сделанному Горьким Шаляпину: «Ты хорошо знаешь, что я всегда пытался оградить тебя, артиста и человека, от попыток различных жуликов скомпрометировать тебя так или иначе; это было не только в случае с писательницей Нагродской, которую я выгнал из твоего дома на Пермской» (письмо от 9 августа 1930 года // Горький М. Собрание сочинений. Т. 30. М., 1955. С. 177). Отчасти с ней корреспондирует и широта ее читательских вкусов, зафиксированная в каталогизирующем стихотворении «Шкаф грез»: «И шкаф мой кажется причудливым мне садом – / Без правильных аллей и без высоких стен. / С Никитиным Шекспир стоит на полке рядом, / Дант, Брюсов, Лермонтов, Апухтин и Верлен. // Владимир Соловьев меж книжек Ламартина. / Вот Пушкин – где моя святыня каждый лист. / Жуковский и Кузмин, и Гейне, и Щербина, / Причудливый Рембо – ребенок анархист» (Нагродская Е. Стихи. СПб., 1911. С. 50–51).

Росту популярности Нагродской дополнительно способствовала массовая экранизация ее романов, своей яркой фабулой идеально подходивших для нужд немого кинематографа (ср., впрочем, сетования сценариста: «Сегодня наконец я счастлив известить Вас, что сценарий „Гнева Диониса“ мною закончен. Не льщу себя надеждой, что Вы будете мне аплодировать, но если даже труд мой удостоится только благосклонной Вашей улыбки, то и тогда придется все-таки сказать, что благосклонность эта далась мне не дешево. Две недели нервной работы, тогда как „Анна Каренина“ была сделана мною в три дня, а „Дворянское гнездо“ – в четыре. Но там творчество от Аполлона, а у Вас – у Вас от Диониса.

После небольшой шлифовки и переписки на ремингтоне я мог бы дня через 2–3 выслать Вам копию сценария. Однако в виду Вашего столь любезного и предупредительного разрешения на личное знакомство, я в интересах ускорения дела и устранения возможных недоразумений предпочел бы привезти его Вам собственноручно, что для меня осуществимо между 6–10 мая, когда будет в Москве П. Г. Тиман, пока еще пребывающий на Кавказе. Мы в течение нескольких часов выработали бы с Вами окончательную редакцию сценария, что путем переписки может занять, пожалуй, целый месяц. <…> Во всяком случае, я не сомневаюсь, что лента должна быть удачной и, если как литератор, заканчивая работу над „Гневом“, цитирую втихомолку из Брюсова: „Кончено, кончено! Я побежден.

Смейтесь!“,

то, как кинематографщик остаюсь в убеждении, что более внимательного и полного при всех технических трудностях кинематографических условий сценария желать не приходится». – Письмо А. А. Курсинского от 30 апреля 1914 года // РГАЛИ. Ф. 1118. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 1–2; фильм был снят Я. Протазановым; не сохранился; собственный интерес Нагродской к новому роду искусства запечатлен в статье «Кинематографические радости и горести» (Кинематограф. 1915. № 1. С. 5–6) и стихотворении «Синематограф»: «Я люблю здесь сидеть: так спокойно, темно, / Вальс тягучий мне сон нагоняет… / На стене предо мной световое пятно, / Где картина картину сменяет» и т. д. (Там же. № 2. С. 9).

Такой увидел ее в 1915 году старательный летописец русской литературной жизни Ф. Ф. Фидлер:

«Уже долгое время – и с разных сторон – до меня доходили слухи, что Евдокия Аполлоновна Нагродская желает со мной познакомиться, но считает неудобным первой посетить меня (поскольку не знает, желаю ли я этого), и вот сегодня, навестив в Павловске мою дочь, я воспользовался случаем и пошел к Нагродской. Она как раз выходила из дома (Садовая, 35) и пересекала улицу, направляясь в парк, расположенный напротив. Я представился ей. Она очень обрадовалась и познакомила меня со своей спутницей, Татьяной Генриховной Краснопольской (известной плагиаторшей; это та самая полуобнаженная дамочка, которую я видел недавно в театре рядом с Измайловым). Сперва мы сидели на какой-то площадке у пруда, потом пошли к ней и, расположившись на веранде, стали пить чай. Она (Нагродская) – полногрудая женщина с толстыми губами; жесты – резковато-вульгарны; но в целом – привлекательна. Она сама говорит, что имеет обыкновение высказывать свое мнение резко и напрямик и напоминает этим неловкого дьякона Ахиллу из лесковских „Соборян“. И она доказала это, спросив меня: „Как бы Вы восприняли контраст такого рода; прекрасная, как фея, идеально чистая девушка вдруг рыгает?“ Сказала, что критики (впрочем, ей не приходилось читать ни одной серьезной рецензии на какую-либо из ее книг) всегда ставят ее рядом с Вербицкой: их персонажи действительно во многом схожи и по характеру, и по сути, но если Вербицкая возвышает их до уровня героев и героинь, то она их высмеивает, лишая героического ореола. Занимается писательством всего лишь четыре года. <…> Сказала, что сделала предварительные заготовки к задуманному ею роману из эпохи первых тамплиеров… Создается впечатление, что она образованна не только в литературном отношении, но и во многих других. Часто бывала в Германии и восхищена Нюрнбергом. О немцах – ни одного язвительного слова…» (Фидлер. С. 670–671).

В октябре 1918 года Нагродские вынуждены были бежать из Петрограда через Киев в Одессу, лишившись, при встрече с отрядами Украинской народной республики, среди прочего рукописей неизданной книги стихов, двух пьес и части романа. Оказавшись во Франции, первое время Нагродская, судя по лаконичному журнальному сообщению, работала на ферме, занимаясь (вероятно, в свободное время) трудом по герметической философии (Русская книга. 1921. № 3. С. 32). Позже они с мужем перебрались в Париж, где продолжили традиции гостеприимства:

«Среди эмигрантской литературно-журнальной среды Е. А. держалась как-то в стороне: ей претило деление на лагери, постоянная полемика, которую она считала гибельной для русского дела и на ее популярных „средах“ можно было встретить представителей самых разнообразных течений и направлений: политики, литераторы, журналисты, художники и артисты, – все могли здесь свободно высказывать свое „Верую“, но никогда спор между ними не принимал ожесточенного характера, ибо Е. А., как человек с громадной эрудицией, всегда находила умиротворяющее начало и начавшийся спор, после вмешательства, быстро укладывался в спокойное русло» (Рогов С. † Е. А. Нагродская // Театр и жизнь. 1930. № 28. С. 25; ср.: «Но и в эти последние годы ее некрасивое, но очень выразительное лицо светилось молодым задором, а умные глаза ее зажигались огоньками лукавого юмора. Общение с Е. А. было чистым удовольствием для ее собеседников. Очень культурная и серьезно образованная, она могла подхватить разговор на любую тему и везде блеснуть нешаблонным, оригинальным взглядом». – Милюков П. Н. Памяти Е. А. Нагродской // Последние новости. 1930. № 3348. 23 мая. С. 2). Отдельный круг общения Нагродских составляли французские и русские масоны, в деятельности которых они принимали живое участие (см.: Серков А. И. История русского масонства ХX века. Т. 1–3. СПб., 2009 (ук.)). Умерла в Париже после тяжелой болезни в 1930 году.

Неизвестный

Рукопись печатаемого стихотворения (по новой орфографии) хранится в фонде И. С. Рукавишникова в ИМЛИ; выполнена неопознаваемым почерком. Вероятно, восходит к одному из многочисленных литературных конкурсов или несостоявшихся сборников, организованных фондообразователем.

Максим Нетропов

Нетропов Максим (наст. имя: Портен Максим Эрнестович; 1886–1937?) – поэт. В анкете 1925 года указывал в графе «социальное происхождение» «личный почетный гражданин» (ИМЛИ. Ф. 157. Оп. 1. Ед. хр. 354); в московских справочных книгах проживавшие с ним по одному адресу родственники фигурировали с пометкой «москательная торговля, краски». До 14 лет учился дома, затем в Московской практической академии коммерческих наук, которую в 1905 году окончил с золотой медалью. «Время с 1905-го по 1910‐й год провел за границей, живя и учась в Германии, Франции и Англии и совершая ряд путешествий почти по всем странам Европы и по северу Африки» (письмо И. Масанову от 16 ноября 1932 года (по почтовому штемпелю) // РГАЛИ. Ф. 317. Оп. 1. Ед. хр. 290. Л. 1). Дебютировал прозаической миниатюрой в сборнике «Хмель. Альманах молодых» (Харьков, 1912). Согласно одной из анкет «До 1915 г. служащий, с 1915 г. по 1921 г. на военной службе в разных должностях (перерыв был в 1918 г. на 3/4 года)» (цит. по: Галушкин А. Ю., Поливанов К. М. Имажинисты: лицом к лицу с НКВД // ЛО. 1996. № 5/6. С. 61; ср.: «С 1918 по 1921‐й год был на военной службе в должности лекарского помощника». – ИМЛИ. Ф. 157. Оп. 1. Ед. хр. 354).

С конца 1918 года, имея в активе изданную в Серпухове листовку со стихотворением «Коллекционер» (экземпляры не разысканы), принимает участие в московской литературной жизни (первое зафиксированное выступление – на «Вечере молодежи у не молодежи» 24 декабря; см.: Литературная жизнь России 1920‐х годов. Т. 1. Ч. 1. С. 319; ср., впрочем, в письме к П. Заволокину от 2 октября 1922 года: «<…> с марта 1918 г. выступал на эстрадах „Союза поэтов“ и „Музыкальной табакерки“, с декабря 1918 г. состою членом-основателем „Всероссийского союза поэтов“<…>» – РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 126. Л. 1 об.). Общее для писательского сообщества ироническое отношение к нему (ср. эпиграмму сравнительно лояльного Н. Минаева: «В Союзе два обеда слопав, / Пломбир и порцию ухи, / Стал бальным голосом Нетропов / Читать фанфарные стихи». – Минаев Н. Нежнее неба. М., 2014. С. 102) приобрело в мемуарах гипертрофированные формы: «На эстраде союза поэтов Н-ов пользовался большим успехом. Он гордился им, не замечая, что это – успех клоуна, а не поэта. Он всерьез принимал аплодисменты публики, не понимая, что она, аплодируя, смеется и над стихами его, и над манерой держаться. <…> Он стоял на эстраде, молитвенно подняв глазки к небу, вытирая лысину платком через каждое четверостишье… Читал стихи слегка взвизгивая, раскачиваясь, выпятив живот… Весь он напоминал поросенка, которого поймали и вот-вот начнут резать. Это вызывало веселое настроение в публике» (Сидоров Г. Москва в сугробах. Воспоминания 1917–1921. – Цит. по: Карпов Д. «Союзиада» Арго и история первых лет деятельности Всероссийского союза поэтов // ВЛ. 2007. № 1. С. 115).

С весны 1919 года состоит членом-основателем общества «Литературный особняк» (см.: ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 22. Ед. хр. 93), принимая живое участие в связанных с ним административных коллизиях:

«Было на днях общее Собрание в Союзе Поэтов, созванное по инициативе Федорова, который вновь хотел провести правый блок, но неудачно. Президиум остался почти тем же. Только Мариенгоф и Есенин ушли из него. Говорят, что они привлекли на свою сторону Андрея Белого и открывают свой союз и свою эстраду. Насколько это верно, сказать не могу. <…>

На службе военной у меня было много пертурбаций и неприятностей. Уже 2 месяца не получаю ни шиша, так что финансовые дела мои определенно скверны. Сейчас приписан к 5-му караульному батальону с прикомандированием к Воен<ному> комиссариату. Дежурю по-прежнему, но реже» (письмо к Т. Мачтету 5 сентября 1919 года // РГБ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 78. Л. 2–3 об.). Будучи председателем ревизионной комиссии, навлек на себя неудовольствие Брюсова (с которым был не в ладах по творческим вопросам: «<…> в первый сборник Литературного особняка, который выйдет, вероятно, недели через две, я тоже <не> попадаю из‐за этого проклятого Валерия Брюсова, который нашел мой „Бой быков“ слишком буржуазным и несовременным стихотворением и немилосердно вычеркнул его». – Письмо к Мачтету 7 мая 1920 года // Там же. Л. 12 об.) и был при его попустительстве отстранен от должности:

«Дойдя до председателя ревизионной комиссии М. Нетропова, Валерий Яковлевич лукаво посмотрел на меня. Что я мог сказать? Не знаю, как и когда Нетропова приняли в члены союза, да и в ревизионной комиссии он работал не особенно усердно и, к тому же по совести, не блистал умом. На него Арго написал такую эпиграмму:

Нетропов, тупо в свет смотря,

Родился шестого мартобря.

Обыкновенно в клубе союза новые стихи, эпиграммы, шаржи клали под стекло на столики. Эта эпиграмма имела успех, была многими переписана и надолго запомнилась. К нашему изумлению, Нетропов воспринял эпиграмму как свой успех. Брюсов вычеркнул фамилию Нетропова из списка» (Ройзман М. Все, что помню о Есенине. <М., 1973.> С. 123; неточно цитируется фрагмент из «Союзиады» Арго).

В 1921 году, по неподтвержденным сведениям, был в Петербурге и посещал «Звучащую раковину» (упоминается вместе с Б. Папаригопуло среди ее эпизодических визитеров в: Шульц С. С., мл. Дом Искусств. СПб., 1997. С. 155–156). В 1922 году выпускает книгу «Снопы лучей», представляющую в тематическом смысле опыт регенерации декадентства («Жутко, жутко, помолчите, / Медиум впадает в транс; / Двигаются тихо тени, / Хор уродливых видений / Нарождает диссонанс»), а в художественном – выразительную попытку конвертации кинематографических сцен в стихи: «Вино смеркается в стаканах, / Дым стелется сурьмой, / Минуя целый ряд капканов, / Банкир срывает зрелый куш / И думает: „Он мой“, / Что, значит, осторожный муж» etc.

C 1923 года работал в Государственном предприятии кардолентной промышленности (позже воспетом им в стихотворении про игольную фабрику), с 1924‐го – помощник бухгалтера в представительстве компании «Ричард Каблиц». В 1928 году выпустил книгу прозы «Улыбки недавнего». В том же году попал в поле зрения НКВД, числясь среди авторов отклоненной заявки на организацию писательского общества «Литература и быт» (вместе с О. Леонидовым, А. Мариенгофом и др.; см.: Горчева А. Ю. Пресса Гулага. Списки Е. П. Пешковой. М., 2009. С. 14–15).

Спустя два года вышла его последняя книга стихов (Извечные шумы. М., 1930; была готова к печати еще в 1925 году под названием «Перекресток»; см.: ИМЛИ. Ф. 157. Оп. 1. Ед. хр. 354), изрядную часть которой составляют травелоги, демонстрирующие размах его путешествий, вынужденно ограниченных пределами границ СССР: Батум, Тифлис, Геленджик, Мурманск, Туркестан, Самарканд, Бухара, Фергана, Андижан – и несколько плаваний по Волге. После этого почти полностью отходит от литературы (возможно, бессознательно следуя совету Н. Минаева на поднесенном сборнике стихов: «Тебе остыть немного надо, / Ты с каждым годом горячей». – Минаев Н. Нежнее неба. М., 2014. С. 220), хотя в автобиографии 1932 года не отказывается от нее вовсе:

«В настоящее время работаю над материалом для 3-го сборника стихов и 2-го сборника рассказов „Гримасы“.

Кроме того в журнал „Советский коллекционер“ принята для напечатания еще в этом году моя статья литературно-филателистического характера, под заглавием „Филателистическое наследие Валерия Брюсова“» (письмо И. Масанову от 16 ноября 1932 года (по почтовому штемпелю) // РГАЛИ. Ф. 317. Оп. 1. Ед. хр. 290. Л. 2 об.; фрагменты последнего текста напечатаны: Брюсов В. Неизданное и несобранное / Сост. В. Молодяков. М., 1998. С. 247–253).

Арестован 4 января 1934 года, осужден на восемь лет лишения свободы; три года спустя, 22 августа 1937 года, тройкой мордовского НКВД приговорен к расстрелу.

Александр Никитин

Никитин Александр Александрович (1874 – после 1918) – поэт, прозаик. Сын военного; закончил шуйскую классическую гимназию, после чего был принят вольноопределяющимся рядовым во 2-й гренадерский полк. В 1895–1897 годах учился в Киевском военном училище; окончив его, переведен в 4-й гренадерский Несвижский полк. Неоднократные и безуспешные попытки опубликовать свои стихотворные опыты, сочетавшие гуманистический накал с декадентскими интонациями («В добрый час! твержу над сонными людьми. / Но быть братом вашим вовсе не хочу! / Я лечу в надзвездном мире, в царстве тьмы. / И над сонными стадами хохочу!»), были им позже описаны в послании к А. П. Чехову:

«Я вот не знаю, зачем я пишу стихи. Никому от этого ни холодно, ни жарко. И отечество не погибнет, если бы я и совсем не писал. И при всем том я пишу и пишу. Да еще как пишу! Запоем. Редко кому я их читаю, а сам перечитываю с удовольствием, переписываю, как влюбленная в преподавателя рисования институтка переписывает его лихо выведенные буквы.

Стихов моих ни один журнал не печатает, да после первой неудачной попытки в этом направлении я отложил эту мечту. В „Инвалид“ посылал „Прощенного демона“ – ответили, что поместить не могут, так как в поэме не говорится ни про пушки, ни про ружье; присылайте, говорят, на военный сюжетец… Рассердился, взял Устав Гарнизонной службы и думаю: „уж и напишу же я Вам… весь его стихами!“ Да размечтался, написал стих. „Часовой“ (оно в сборнике). Приняли и напечатали. Ну, думаю теперь напишу: артельщик, каптенармус, взводный и т. д. Для первого начала написал „Фельдфебеля“; сказали: напечатать не можем, потому что в нем все не правда. Но – честное слово, Антон Павлович, это было у нас в роте… Этого я не сочинил не придумал. Конечно я перенес рассказ в эпоху берданки, а не 3-линейного ружья, вложил его в уста сверхсрочного фельдфебеля… А мне пишут: неправда. И вот после этого я сердит и на Инвалид и на все…. и на все в свете!» (письмо от 1 января 1903 года // РГБ. Ф. 331. Карт. 53. Ед. хр. 16/17. Л. 7 об. – 8 об.).

В начале 1902 года Никитин испрашивает у своего кумира разрешения посвятить ему планируемый стихотворный сборник: «Я прошу, я умоляю Вас не лишить меня этой радости, этого счастья, так как предпринимаемое мною издание имеет основание исключительно в этом моем желании принести Вам дар от трудов своих, и отнюдь не преследует какую-нибудь спекулятивную цель, цель наживы; сборник издается на мои личные средства и при том в крайне ограниченном количестве экземпляров. Эту последнюю оговорку делаю для того, чтобы оградить Вас от подозрения, что я ищу наибольшего его распространения благодаря имени такого известного писателя как Вы. Не обижайтесь, многоуважаемый Антон Павлович, – я слишком прямой человек и не умею лукавить. Между тем в наше время люди стали так недоверчивы друг к другу, что не щадят самых чистых святых движений души, видя во всем желания корыстные, – и я высказался Вам так прямо оттого, что один лучший мой друг, когда я сказал о своей мысли на счет печатания сборника, лукаво подмигнул мне: „рассказывай, мол… идеалы“. Я знаю Вас только по Вашим трудам, и тип созданного Вами „дяди Вани“ дает возможность мне видеть в Вас человека неизмеримо вышестоящего даже моего друга, – вот почему я ищу у Вас Вашего сердечного к себе отношения» (Там же. Л. 3–4 об.). Сборник «„Прощенный Демон“ (Поэма) и другие стихотворения» был отпечатан в 1903 году; экземпляр, преподнесенный Чехову (и быстро передаренный в таганрогскую библиотеку. – См.: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 11. М., 1982. С. 424) был встречен им коротким благодарственным письмом: «Книгу „Прощеный демон“ получил, спешу принести Вам глубокую, сердечную благодарность. Конечно, очень жаль, что Вас пощипала цензура, но Вы сами виноваты в этом. Нужно было подождать, когда наберется стихов на десять печатных листов, тогда и издавать; ведь книги из десяти и более печатных листов предварительной цензуре не подлежат. Впрочем, что ж? Вы еще молоды, писать будете еще много, издавать часто, так что опыт этот послужил Вам только на пользу» (письмо от 7 января 1903 года // Там же. С. 116). Интонации этого послания заставили насторожиться простодушного автора: «Антон Павлович, не обижайтесь на меня за следующие мои речи: мне почему-то показались ироническими Ваши слова: „будете писать много, печатать часто“. Неужели я не ошибаюсь… Будьте искренни. Ведь я люблю Вас до боли, до самозабвения. Ну, боюсь, чтобы от меня не повеяло психопатом… Ответьте, ради Бога, когда найдете время, расположение и силы» (письмо 25 января 1903 года // РГБ. Ф. 331. Карт. 53. Ед. хр. 16/17. Л. 10 об.).

В последующие годы практически отошел от литературы (выпустив, впрочем, еще один сборник стихов и две книги рассказов); в 1917 году произведен в подполковники; в январе 1917-го направлен по службе в Виленскую губернию (Левинзон А. И. Никитин Александр Александрович // РП. Т. 4. С. 302–303), на чем следы его теряются.

Лев Никулин

Лев Вениаминович Никулин (наст. фам.: Ольконицкий; 1891–1967), запомнившийся современникам своеобразной внешностью («Ближе всех <…> сидел Лев Никулин – в отличие от других неспокойно: то поглаживая свои длинные кудри, из которых выступало его бабье актерское лицо, то протирая очки и помаргивая сразу ослепшими глазами, но тоже, как все, молча». – Славин Л. Вечер у Горького // ВЛ. 1997. Май – июнь. С. 343), тяжелой аурой («Сегодня Лев Никулин подошел снова к нам (в нем есть что-то неуловимо отвратительное, словно он урод). На самом деле это весьма элегантный, маленького роста старик с розовым лицом и красивыми седыми волосами. Мне он физически неприятен – злой старикашка». – Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 361), гулкими слухами о связях с карательными органами (Ардов М. Вокруг Ордынки. Портреты // НМ. 1999. № 6. С. 125), задорной практичностью («Во всяком случае, никто из тех, кто стал художником, циником не был, хотя и повторял любимое изречение Никулина: „Мы не Достоевские, нам лишь бы деньги…“». – Мандельштам Надежда. Т. 2. «Вторая книга» и другие произведения (1967–1979). Екатеринбург, 2014. С. 43) etc, был (наряду с Эренбургом) одним из самых путешествующих советских писателей. Возможность небрежно обронить в казенной автобиографии: «Однажды, еще до войны, путешествуя в автомобиле по Франции, мы остановились на ночлег в маленьком городке, о существовании которого знали только по карте» (Советские писатели. Автобиографии в двух томах. Т. 2. М., 1959. С. 128), в идеологическом поле опиравшаяся на многолетний опыт лояльности (и даже сервильности – ср. титулование «сталинским холуем». – Довлатов С. Записные книжки. Л., 1992. С. 33), в практическом смысле росла из опыта, приобретенного еще до большевистского переворота. Первая заграничная поездка (о которой более чем смутно упомянуто в развернутой автобиографии) состоялась около 1910 года:

Автор этой книги вырос не в Москве, но этот город – его духовное отечество. Родившись в семье деятеля театра, автор с юных лет странствовал и знал среднюю полосу России, Украину, Крым, Кавказ, Петербург. В девятнадцать лет судьба бросила его во Францию, в Париж, где началась его студенческая молодость. <…>

Париж, где жизнь казалась праздником, которому нет конца, праздником для богатых, был городом, где жили на положении «нежелательных» иностранцев русские политические эмигранты, жили скромно, часто в нужде. Париж, где зимой лили холодные дожди, свистел пронизывающий ветер, где у входа в станции метро, на каменных ступенях, прикрываясь старыми газетами, спали бездомные бедняки. <…>

Я ощущал тоску по Родине, усугубляемую хроническим безденежьем, которое в 19 лет, правда, переносишь сравнительно легко.

Засыпая в холодной комнате, едва согреваемой газовой печкой, выключавшейся по мановению руки хозяина отеля, я думал о России, о Москве, где мечтал обосноваться. <…>

С Парижем я расстался в осенний, озаренный солнцем день, бульвар Сен-Мишель звенел молодыми голосами студентов и студенток, это был всегда бульвар молодости. И уже тогда – «Париж бежал, провожая меня в своей невозможной красе», как позднее написал Маяковский.

Мне думалось, что я прощаюсь с этим городом навсегда, однако я много раз туда возвращался, когда не стало царской России и на ее месте утвердилось первое на земле социалистическое государство.

(Никулин Л. Годы нашей жизни. М., 1965. С. 5–6).

В действительности вторая (и довольно значительная по продолжительности) поездка состоялась два года спустя; в раннем жизнеописании, привычно педалируя перенесенные лишения, автор описывал ее так:

«В 1913 году был за границей – в Германии, Италии, Швейцарии. Очень круто пришлось без денег в Милане и Вене. Не ел четыре дня, пока не придумал киносценарий. Сценарий чудом купили в Милане» (Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. Изд. 2-е. М., 1928. С. 243). Вероятно, европейские впечатления этого цикла легли в основу травелогов, включенных в дебютный сборник стихов Никулина: «История и стихи Анжелики Сафьяновой. С приложением ее родословного древа и стихов, посвященных ей» (М., 1918; дисгармония между жизнью автора и его незамысловатым alter ego вызвала позднее замечание Шкловского: «Биография Льва Никулина мужская, с поступками, разорвалась с его литературным обликом». – Шкловский В. Гамбургский счет. Статьи – Воспоминания – Эссе. (1914–1933). М., 1990. С. 474; ср. проницательную характеристику текстов, составивших сборник: «…в его стихах подчас сильно заметны влияния, но влияния неизменно прекрасных образцов, как-то: Брюсова, Блока, Ахматовой и др.» (Мокульский С. «Лирическое matinée» // Русский голос (Киев). 1918. 24 (11) сентября); ср.: «Книга Льва Никулина „Стихи Анжелики Сафьяновой“, если откинуть подражания Саше Черному, обнаружили <sic> в авторе несомненное умение владеть четким и ясным стихом, с приличными рифмами и строфами и с колоссальной, трогательной любовью к эклектике, изжитой и бесполезной. Однако эта коричневая книжка читается легко и не без интереса». – Шершеневич В. Поэзия 1918 года // Без муз. Нижний Новгород, 1918. С. 39; см. также: Лесс А. Из записной книжки. Стихи Анжелики Сафьяновой // День поэзии. М., 1963. С. 213–214).

Следующее европейское путешествие (были еще среднеазиатские вылазки в составе красноармейских частей и служба в афганской миссии под управлением Ф. Раскольникова) было предпринято в 1924 году; отчеты о нем регулярно печатались в советской прессе: «Пятнадцать дней – Одесса – Венеция – Триест – рейс довольно продолжительный, интересный еще и потому, что стоянки в портах чуть не ежедневны. В каждом порту теряешь старые, примелькавшиеся, находишь новые лица, и в этих людях из старых и новорожденных стран видишь отражение Европы – лицо Европы после войны» (Никулин Л. По дороге в Италию // Известия. 1924. № 255. 6 ноября. С. 3). Следующий репортаж этой серии относится к празднованию Нового года в неапольском русском ресторане, но впечатления от прибытия в Венецию, по всей вероятности, отразились лишь несколько десятилетий спустя в соответствующей сцене патриотического романа:

Пока они плыли, начало светать.

Постепенно бледнело небо, огоньки встречных лодок медленно таяли в розовом отблеске зари. Пели гребцы, плеск весел казался аккомпанементом грустной и нежной мелодии.

Барка плыла вдоль длинной песчаной косы, отделявшей лагуну от открытого моря. Коса называлась Лидо. Воздух был так чист и прозрачен, что можно было разглядеть вдали мачты судов, флажки на мачтах, матросов, убиравших паруса.

Солнечные лучи пронизывали и зажигали жемчужным светом гребни набегающих волн. На ста восемнадцати своих островках вырастала Венеция – колокольни соборов, громады дворцов, широкая водная улица Большого канала, горбатый мост Риальто. Фасады почерневших от времени домов поднимались прямо из воды цвета свинца. По каналу плыли длинные черные лодки-гондолы, на корме стоял гребец с одним длинным веслом; нос лодки высоко поднимался над водой, как клюв хищной птицы, а посредине возвышался балдахин со спущенными занавесями.

Уже наступало утро, и мимо проплывали к рынку на тяжелых барках, на лодочках-скорлупках щавель и томаты, бараньи туши, цветы и вино в просмоленных бочках, корзины винограда <…>

Но вдруг задымили факелы… Гроб и священник плыли навстречу, осененные балдахином из черного бархата с серебряной траурной бахромой. Потом проплыли три гондолы в гирляндах цветов; в одной из них девушка в венчальной фате и молодой человек в голубом фраке – венецианская свадьба…

Какой странный, призрачный, точно приснившийся во сне город! Снова лодки и лодки, плывут хлеб и розы, плывут похороны и свадьбы… И вдруг Кате показалось, что сейчас уплывет все – дворцы и соборы, почерневшие дома, горбатые мосты – и останется пустынная лагуна и барка между бледно-голубым небом и свинцовой, пахнущей гнилью и плесенью водой…

Так ей запомнилось первое утро в Венеции.

(Никулин Л. России верные сыны. Иркутск, 1959. С. 224–225).

Конечной точкой этого путешествия был Неаполь; ему же посвящен заключительный очерк серии: «Город шумный, портовый, фабричный: город – Неаполь. Некоторые представляют себе Неаполь городом баркарол, серенад, канцонетт, столицей безработных, бездельников-лаццарони. Неаполь самый большой, самый деятельный, самый хлопотливый из всех городов Италии. Но для туристов здесь есть живописная набережная – Позилиппо, отель „Санта Лючиа“, есть места, которые полагается посетить – Помпея, Везувий, национальный музей и неисчислимое количество ресторанов, не отмеченных путеводителями. И здесь, как в каждом городе Европы, как в каждом уголке мира, вы увидите человека с прической ежиком, с щетинистыми капитанскими усами, человека в плохо пригнанном штатском костюме, вы увидите утрированно и дешево одетую, шумную даму с чересчур подведенными глазами и губами – это русские» (Никулин Л. Новый год у эмигрантов // Вечерняя Москва. 1924. № 299. 31 декабря. С. 2; о промежуточных пунктах этой поездки Никулин вспомнит несколько месяцев спустя: Никулин. В Константинополе // Вечерняя Москва. 1925. № 53. 5 марта. С. 2; Никулин. Болгария с верхней палубы // Вечерняя Москва. 1925. № 96. 29 апреля. С. 2; в напечатанной три года спустя автобиографии маршрут подвергнется ретроспективным метаморфозам: «В 1924 году сделал морской рейс Одесса – Константинополь – Пирей – Корфу – Бриндизи». – Писатели. Автобиографии и портреты современных русских прозаиков. Изд. 2-е. М., 1928. С. 243; книга итальянских очерков Никулина, приготовленная к печати в 1929 году, осталась в рукописи; см.: РГАЛИ. Дневники и воспоминания XVIII–XX вв. Аннотированный указатель по фондам РГАЛИ. Вып. 1. М., 2011. С. 235).

За хорошо документированными французскими и испанскими поездками 1927 – начала 1930‐х годов (см.: Никулин Л. Вокруг Парижа. Воображаемые прогулки. М., 1929; Никулин Л. В. 1500 километров по Франции. М., 1928; Никулин Л. Лето в Испании. М., 1930; «…Курсировали из Москвы в Париж…»: Из переписки Юрия Анненкова и Льва Никулина. Публикация И. В. Обуховой-Зелиньской // Диаспора. Т. IV. Новые материалы. СПб., 2003. С. 617–628) последовал полугодовой вояж 1933 года, включавший в себя несколько итальянских пунктов. Впечатления, составившие книгу «Семь морей» (М., 1936), анонсировались при первых публичных выступлениях после возвращения: «<…> [Н]а своем вчерашнем выступлении в Мюзик-холле писатель бегло знакомит нас лишь с цитатами из своего путевого блокнота, с разбросанными штрихами будущей цельной и законченной картины. <…> Сначала мы путешествуем по Турции, по стране, победно утверждающей свою независимость и упорно истребляющей свое реакционное султанское, халифатское прошлое. <…> Мы посещаем Анкару, Смирну, Родос, мельком знакомимся с турецкими политическими деятелями, режиссерами, критиками, писателями, поэтами. <…> За Турцией – Италия, страна десятилетнего фашизма, „программу“ которого, по заявлению Муссолини, составляют „утренние телеграммы“. Впрочем, воинственные планы итальянского фашизма открыто устремлены к тому, чтобы Средиземное море, «наше море», „mare nostre“ – стало «итальянским озером», окруженным итальянскими землями… <…> Сжато характеризуя сегодняшний Париж и Лондон, показывая здесь и там все разрастающиеся неизлечимые язвы кризиса, Л. Никулин особенно внимательно останавливается на современной Германии – арене дикого разгула фашистской реакции» (Н. В. Цитаты из блокнота. На докладе Л. Никулина «150 дней в Европе» // Вечерняя красная газета. 1933. № 179. 5 августа. С. 2; ср.: Сто пятьдесят дней в Европе. На докладе Льва Никулина // Литературный Ленинград. 1933. № 4. 15 августа. С. 4 (в этом тексте больше внимания уделено литературным впечатлениям на манер таких: «Только „милюковские мальчики“ – Георгий Иванов и Георгий Адамович – среди потерявших себя людей русской литературы не теряют ни бойкости пера, ни легкости в мыслях» etc)). Лишь почти через год после окончания поездки Никулин начинает печатать подробные отчеты об ее итальянской части – сначала резко политизированный и почти лишенный этнографических подробностей газетный очерк (Никулин Л. Итальянские очерки // Ленинградская правда. 1934. № 139. 15 июня. С. 2) и – почти одновременно – расширенный журнальный вариант, украшенный живописными впечатлениями: «„Дож Филиппо Гримани“, пассажирский пароход Адриатической компании, стоял у входа в Коринфский канал. Венецианский крылатый лев на трубе парохода повернул разверстую пасть в сторону Адриатического моря» (Никулин Л. Итальянские письма // Знамя. 1934. Июнь. С. 108).

Цветущая сложность внутренней литературной политики Советского Союза вызвала любопытный эффект: в первоначальных газетных очерках об итальянской поездке 1933 года компатриоты не называются вовсе; в журнальном варианте мимоходом упоминается случайная встреча с Бабелем («Мы поднимаемся на террасу по каменным ступеням. Вдруг я слышу у себя над головой, в окне второго этажа, голос. Он называет меня по имени и добавляет:

– Этого еще недоставало.

Я поднимаю глаза и узнаю Бабеля». – Там же. С. 112); в позднейших же мемуарах главной целью поездки оказывается свидание с Горьким – и встреча с Бабелем меняет антураж: «Почти в это же время <конец зимы 1933> я получил письмо от А. М. Горького с приглашением приехать к нему в Сорренто.

В Сорренто я прибыл поздно вечером. Утром, открыв дверь на террасу, стоял, ослепленный и восхищенный видом на Неаполитанский залив, на горы, и вдруг услышал знакомый смешок и голос:

– Этого еще не хватало…

У окна второго этажа гостиницы стоял Бабель» (Никулин Л. Годы нашей жизни. М., 1966. С. 225).

В следующих европейских поездках Никулин, насколько можно судить, Италию не посещал. Будучи признанным специалистом по Западной Европе (ср. облегченный выдох современника: «Хорошо, что писать дали тебе. Ибо все наши искусствоведы были еще „у мамы в жопе“, когда мы наслаждались этим театром и вообще французами». – Письмо А. Вертинского к Никулину 8 апреля 1954 года // Вертинский А. Дорогой длинною… М., 1990. С. 425), он щедро применял скопившиеся впечатления в том числе в областях, далеких от мемуаров: так, например, подробное сопоставление описания Венеции у Тургенева и Чехова несет на себе явные следы неравнодушия автора: «Умирает Инсаров, умирает Зинаида Федоровна, но общее в том, что и тот и другая, прежде чем кончилась их жизнь, увидели Венецию в ее своеобразной, ни с чем не сравнимой, неповторимой красе» (Никулин Л. Чехов. Бунин. Куприн. М., 1960. С. 15).

Иван Новиков

Иван Алексеевич Новиков (1877–1959) – поэт, прозаик, литературный критик; ботаник и ученый-агроном; посетитель и корреспондент Толстого, Чехова, Короленко; ценимый многими за личные качества («Вы умный, чуткий, достойный, Вы – художник – сумеете и поддержать и направить». – Письмо Вяч. Иванова от 17 июня 1922 (?) года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 669. Л. 6); автор плодовитый и популярный (ср., впрочем, мнение В. Вересаева: «Удивительный Вы писатель! Взять Вас кусками, – и писатель, как будто, прямо первоклассный; взять в целом, – и получается одно недоумение». – Письмо от 29 июня 1913 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 563. Л. 2), но биографически отъединенный от писательской среды («Меня в высокой степени интересуете вы – ваша литература. Случилось очень странно: я живу внутри современной литературы, слежу за ней близко, пристально; только самое последнее время перестала давать о ней постоянные критические отзывы (разойдясь с Русск<ой> Мыслью); но и в это последнее время не было беллетриста, мимо меня прошедшего; между тем – вот вы, произведения которого должны были заинтересовать меня (по разнообразным причинам) сугубо остались вне поля моего зрения». – Письмо З. Гиппиус от 10 июня 1916 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 595. Л. 1–1 об.), а в редкие визиты в литературные салоны – незаметный до слияния с фоном («Очень удивляюсь, что совершенно не помню, когда вы были у нас в Петербурге». – Тот же корпус; 18 сентября 1916 года // Там же. Л. 6 об.), сообщал в своей автобиографии: «Весьма много мне дали и две заграничные поездки (в 1905 и 1910 гг.). И что было в этих поездках особенно для меня важно и дорого – это насколько оттуда, с чужбины, острее ощущалась и полнее в целом воспринималась далекая родина» (Советские писатели. Автобиографии в двух томах. Т. 2. М., 1959. С. 134; ср. также: Воронова О. И. А. Новиков. К 80-летию со дня рождения // Подъем (Воронеж). 1957. № 1. С. 162).

Подробности поездки 1905 года неизвестны (см.: Маричева Л. М. Летопись жизни и творчества И. А. Новикова // И. А. Новиков в кругу писателей-современников. Орел; Мценск, 2003. С. 20); вторую же Новиков совершал в официальном статусе: будучи по образованию ученым-агрономом, он, одновременно с писательскими успехами, медленно восходил по карьерной лестнице Департамента земледелия: в 1901–1907 годах работал в Киевской агрономической лаборатории; в 1906–1907 годах был редактором журнала «Земледелие» и секретарем киевского Общества сельского хозяйства (см.: Гомина И. И. Новиков Иван Алексеевич // РП. Т. 4. С. 338). Оставив службу в 1907 году, он в 1910‐м возобновил свои отношения с прежним ведомством и был отправлен им в долгосрочную командировку по Италии и Франции. Напечатанный по возвращении внутриминистерский малотиражный отчет о поездке дает представление об основных ее задачах и маршруте: «Целью поездки было ознакомиться с производством плодовых вин и сушкою плодов во Франции и Италии, поскольку это имеет значение для мелких и средних хозяйств. При этом, следовательно, приходилось иметь в виду не крупную индустрию, а производства более мелкого типа, которые не утратили непосредственных связей с производителем сырых продуктов, производства, не требующие чрезмерно крупных затрат и имеющие шансы привиться при известных условиях и в России» (Отчет о заграничной поездке летом 1910 года ученого агронома И. А. Новикова. Издано на средства Департамента земледелия. СПб., 1911. С. 1). Далее здесь же перечисляются отдельные пункты странствия с характеристикой их агрономической притягательности: Гранвиль (Нормандия) с сельскохозяйственной выставкой, Ренн (где готовят и пьют больше всего сидра), Калабрия (где виноград и фиги сушат прямо на солнце), о. Джерси (на котором сусло для сидра бродит в открытых чашах) и мн. др.

За пределами официального отчета остались несколько пунктов, устанавливаемых по случайным упоминаниям; так, в конце сентября – начале октября 1910 года Новиков, по всей вероятности, был в Венеции, откуда отправил открытку (или сувенир?) своей московской приятельнице В. Г. Малахиевой-Мирович (см. о ней с. 777 наст. изд.); в письме 26 сентября 1910 года она благодарила его: «Лев св. Марка доехал ко мне благополучно и если бы Вы знали как именно мне его не доставили в мелких и противных злоключениях моего Московского осеннего неустройства. Из-за него бегу в Воронеж – жду вестей от Вас – Флорентийских – фра Беато-Анжеликовских – по адресу Ворон<еж> Верхнедьяконовская № 1. А Лев св. Марка мне напоминает слова (на нем они или я их сама придумала?) „Pax Tibi, Marco, Evangelista meum“ – с ними связана для меня такая благость, такая полнота возможного на земле счастья» (РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 745. Л. 39). Из Венеции Новиков отправился во Флоренцию, воспоминание о которой несколькими годами позже сделалось контрапунктом его центрального романа:

«Александр Александрович вспомнил первое свое посещение Флоренции, также субботнее. Ранним утром прямо с вокзала прошел он к близкой Санта-Мария-Новелла, потом мимо собора, где сочетание старого мрамора с утренней синевою небес раз навсегда вошло в его душу, на площадь Синьории с ее добродушно божественным кудлатым Нептуном, старым Палаццо, Персеем в ложе Ланции; бронзовый вепрь за правым крылом галереи Уффици заставил остановиться возле себя, а затем он вышел на мутновато-кофейное <sic> Арно и пошел по течению до парка Кашине и в самый парк, до конца. И тут-то именно впервые, идя вдоль тополей, он ощутил, что все это необъяснимо родное ему, русское. Впоследствии не раз приходилось слышать ему о том и от других. От города в чистоте раннего воздуха доносился родной звон церквей и было похоже на то, что идет дождь где-нибудь над лугами в Орловской или Тульской губернии. <…>

Живя во Флоренции и возвращаясь туда, он, как казалось ему, понял две вещи о ней. Гармония ее (почти легендарно дивного прошлого и живого нежного аромата ее в наши дни) заключалась в том, что сошлись и сияли одновременно две зари на ее небе: заря возрождения и заката. Второе, что он не сразу почувствовал, было то, что удивительный город этот не спустился с небес, как можно было бы поверить, а весь вырос снизу, здесь были труд, кровь, распри, муки творчества; все это не снизошло сюда, в долину кофейного Арно, как волшебство, покорное могучему и светлому вдохновению, все чудо, напротив того, возросло на живом человеческом сердце, и только на нем, и отсюда шла его изумительная, неумирающая, отстоявшаяся во времени, янтарная теплота» (Новиков И. Между двух зорь (Дом Орембовских). М., 1917. С. 120–121).

В середине ноября того же года он был в Париже, где его застала горестная весть о смерти Толстого: «Накануне я засиделся у давних своих московских знакомых, и они оставили меня ночевать. А утром в дверь мою вдруг отчаянно застучали, гораздо ранее того, чем я обычно вставал, и хозяйка квартиры, вся изменившись в лице, взволнованная свыше всякой меры, протянула мне газету, где на нескольких вставных страницах повествовалось об этом трагическом событии» (Новиков И. У Толстого // Новый мир. 1957. № 9. С. 191; ср. ранний вариант мемуаров: «Об уходе из дому и о смерти Толстого через год с небольшим, узнал я в Париже, и тотчас же встал передо мною, как встает и теперь, образ этого горячего, невысокого роста, но огромного старика со страстной и неутоленной душой, образ – живого Толстого» (Новиков И. Живой Толстой // Огонек. 1928. № 37. 9 сентября. С. 7)).

В 1930‐х годах в дружеской писательской компании, к которой принадлежал Новиков, бытовал устойчивый параллелизм «Азербайджан = Италия»; так, напутствуя приятеля в бакинской командировке, он особо настаивал: «Приветствую тебя в твоей цветущей Флоренции – очень за тебя рад, что ты в тепле! Тепло и у нас, но уже изрядно слякотно. Обязательно побывай где-нибудь и дальше на юге и не смей скоро возвращаться в Москву!» (письмо Г. И. Чулкову 21 ноября 1934 года // РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 366. Л. 7; о развитии этой параллели см. с. 1007–1008 наст. изд.).

Ирина Одоевцева

Одоевцева Ирина (наст. имя: Гейнике Рада Густавовна; 1895–1990) – поэт. Дочь рижского адвоката и латифундиста из обрусевших немцев, Густава Трауготовича, переехавшего в Петроград в середине 1910‐х годов (в адресных книгах – с 1917). В 1915 году окончила петроградскую гимназию; согласно поздним данным – «поступила на женские курсы юридического факультета, но дальше первого курса не пошла» (Одоевцева И. На берегах Леты // Kreschatik. Перекресток. 2014. № 3. С. 197). Дебютная публикация (стихотворение «Вы стоите в котиковой шубке…») не разыскана; о ней – Колоницкая А. «Все чисто для чистого взора…» М., 2001. С. 29; упомянутая газета «Эхо» действительно выходила в указанные месяцы; см.: Газеты СССР. 1917–1960. Библиографический справочник. Т. 1. М., 1970. С. 95. Посещала «Институт живого слова»; входила в «Цех поэтов». Демонстративная благосклонность Гумилева (запечатленная, среди прочего, в посвящении ей стихотворения «Лес») в сочетании с яркой внешностью сделали Одоевцеву одним из запоминающихся персонажей петроградской литературной жизни 1917–1921 годов: «Ирина Одоевцева с волшебно рыжими волосами и с не менее волшебным черным шелковым бантом в волосах» (Милашевский В. Вчера, позавчера… Воспоминания художника. М., 1989. С. 219); «веселая, легкая, грациозная, с большим бантом в волосах, отливающих бронзой» (Наппельбаум И. Угол отражения. СПб., 2004. С. 53); «рыжая, с большим бантом, похожая на кошку» (Воспоминания об Ал. Блоке Н. А. Павлович. Вступ. заметка З. Г. Минц и И. Чернова // Блоковский сборник. <Т. 1.> Тарту, 1964. С. 474); «с диккенсовским воротничком и веснушчатым носиком» (Оношкович-Яцына А. И. Дневник 1919–1927. Публ. Н. К. Телетовой // Минувшее. 13. С. 399); «[о]на мила» (Кузмин М. Дневник 1921 года. Публ. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина // Минувшее. 12. С. 439).

Дебютный сборник стихов «Двор чудес» (Пг., 1922) был посвящен ею первому мужу («Сергею Алексеевичу Попову-Одоевцеву»; в обыденной жизни он обходился первой частью фамилии; псевдоним был, вероятно, подверстан лишь для обозначения семейственности дедикации), дальнему родственнику, преуспевающему нотариусу (все – по косвенным данным; Колоницкая А. «Все чисто для чистого взора…» М., 2001. С. 28; в адресных книгах он не значится). Ее творческая манера, выразившаяся в тяготении к повествовательной лирике (вероятно, не без подсказки Гумилева, ср. ревнивую реплику: «Меня интересовала Одоевцева – про нее <Гумилев> говорил: „Ей бы быть дамой на балу рижского губернатора“. Как поэтессу, он находил ее способной – учил ее писать баллады». – Гильдебрандт-Арбенина. С. 132; в рамках этой недоброжелательности – сохранившаяся недатированная записка: «Милая Ольга Николаевна, у меня к Вам большая просьба – будьте так любезны и оставьте в Доме Литераторов для меня Гумилевское „Чужое небо“. Оно нужно <А. И.> Канкаровичу, а я знаю, что оно у Вас есть. Простите за беспокойство.

Всего хорошего. Ирина Одоевцева». – РГБ. Ф. 178. Карт. 10 797. Ед. хр. 6. Л. 1), была приязненно встречена критикой: «Ирина Одоевцева тяготеет к бутафории „страшных“ баллад: к воронам, призракам, предчувствиям, вещим снам и т. п. Ее стихи всегда построены как рассказ, но сквозь их внешнюю эпичность всегда пробивается какой-то очень женский лиризм и затаенное, но острое чувство иронии. Именно эти качества придают стихам Одоевцевой большое своеобразие и убедительность. Конечно, психология Одоевцевой сродни психологии наших прабабушек, с замиранием сердца читавших Светлану, но Одоевцева никогда не забывает, что она живет в 21‐м году, что она модернистка и не меньше „Удольфских таинств“ госпожи Радклиф, должно быть, любит La Révolte des anges Анатоля Франса» (Иванов Г. О новых стихах // Дом искусств. 1921. № 2. С. 97). С автором этой рецензии она познакомилась 30 апреля 1920 года (сама описав это позже в мемуарах: Одоевцева И. На берегах Невы. М., 1989. С. 89–92; реконструкция мизансцены с психологическими экскурсами: Родзянко Т. Встреча с Ириной Одоевцевой // НРС. 1969. № 20 394. 9 января. С. 3) – и полтора года спустя вышла за него замуж. Осенью 1922 года, подтвердив латышское гражданство, выехала из России – сперва ненадолго в Ригу, а после – в Берлин, где появилась в начале октября 1922 года (ср. запись Ходасевича от 12 числа: «[тел. Одоевцева]. Лидин. У Лурье (Белый, Одоевц., Оцуп, Г. Иванов)». – Ходасевич В. Камер-фурьерский журнал / Вступ. ст., подгот. текста, указатели О. Р. Демидовой. М., 2002. С. 32). Одна из первых восторженных реляций отправилась бывшей сопернице: «Милая Оличка, тут весело и много флертов. Привет всем. И. Одоевцева» (приписка к открытке Н. Залшупиной (?), адресованной О. Гильденбрандт-Арбениной 19 ноября 1922 года // РГБ. Ф. 178. Карт. 10 797. Ед. хр. 5. Л. 1; автором сделан дополнительный постскриптум: «Только Рада и может захлебываться от удовольствия в здешней атмосфере»).

Спустя некоторое время Одоевцева и Иванов перебрались в Париж, где в 1927–1939 годах были напечатаны три ее романа (см. восходящее к автохарактеристике суждение о «неумолимости психологического анализа» ее прозы (Биографическая справка // Одоевцева И. Оставь надежду навсегда. Н.-Й., 1954. С. 369); ср. общий очерк творческого облика: «Типичная представительница той части дореволюционной – имперской – интеллигенции, которая физически проживая в России, душой всегда была в подданстве короны иностранной, Ирина Одоевцева, попав в эмиграцию, продолжила эволюцию общеевропейской женственности (вернее – ее „фаворитного типа“) от „вамп“ или „роковых женщин“ конца belle Époque до современной киноведетты жанра Бриджит Бардо <…> т. е. до героини нашей эпохи, уже окончательно вышедшей из всех границ добра и зла…» (Рафальский Сергей. Последняя и первая // НРС. 1960. № 17 146. 28 февраля. С. 8); ср. мнение Г. Газданова: «Когда читаешь Одоевцеву, всегда кажется, что она способна на большее. Есть многое в ее книгах, с чем почти невозможно согласиться; но отрицать ее талант нельзя, оставаясь сколько-нибудь объективным». – Русские записки. 1939. № 15. С. 197). Следующий ее крупный прозаический опыт с несчастливой полиграфической судьбой («Последний ее роман – „Оставь надежду навсегда“ – надпись над Вратами Дантова ада в применении к сталинской действительности – едва не вышел по-французски. Она погубила его, явившись к Гастону Галлимару и „устроив скандал“: почему он медлит с книгой, что за безобразие?! По уходе Ирины Владимировны Галлимар, царь и Бог французского книжного рынка, велел рассыпать набор». – Чиннов И. Одоевцева умерла. Публ. Ю. Абызова // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. Т. VI. Рига, 2000. С. 297–298; книга вышла по-русски только в 1954 году в Нью-Йорке) содержит краткое упоминание Венеции:

«– Нет, желать не надо. – Она взглянула ему в глаза. – Знаешь, Андрей, у меня нет ни одного большого желания. Только маленькое: хорошо танцевать сегодня и чтобы был успех. И еще – уехать в Венецию. <…>

– Если время остановится и ничего не изменится, мы будем так вечно кататься по Москве и не доберемся до твоего ресторана, и я никогда не попаду в театр и мы не поедем в Венецию. Подумай, как чудно будет в Венеции!» (Одоевцева И. Оставь надежду навсегда. Н.-Й., 1954. С. 65).

Между 1950 и 1976 годами издала пять сборников стихов: «Контрапункт» (Париж, 1950), «Стихи, написанные во время болезни» (Париж, 1952), «Десять лет» (Париж, 1961), «Златая цепь» (Париж, 1975), «Портрет в рифмованной раме» (Париж, 1976), выдержанных в одной манере: «Ее всегда интересно читать. Она умеет рассказывать. <…> Удачнее кого бы то ни было, она продолжает сюжетную поэзию Гумилева, которому посвятила замечательную балладу. Но подражания нет. Есть – именно – продолжение. Одоевцева не только отличный рассказчик. У ней – и лирическое дарование» (Иваск Ю. Рифма. (Новые сборники стихов) // Опыты. 1953. № 1. С. 196; ср. не опубликованный при жизни отзыв Л. Лунца о ранних стихах Одоевцевой: «Одоевцева поступила правильно, обратившись к Англии. Но нельзя переносить чужие формы в родной язык без коренных изменений. В лучшем случае получится стилизация». – ЕРОПД на 2000 г. Публ. Т. А. Кукушкиной. С. 402).

В 1967 и 1983 годах были изданы две мемуарные книги – «На берегах Невы» и «На берегах Сены», встреченные почти единодушным одобрением; ср. в мадригале В. Сумбатова: «В твоих воспоминаньях снова / Великий город восстает, / Где – ученицей Гумилева – / Ты начинала свой полет, // Где ты восторженно внимала / Уже прославленным певцам / И речи их запоминала, / Теперь поведанные нам» (Сумбатов В. Баллада о воспоминаниях // РМ-2. 1969. № 2734. 17 апреля. С. 8; ср., кстати, предварительный скепсис по поводу ее воспоминательных способностей: «Одоевцева, конечно, пригодится, но Цеха она не помнит. У нее все – через Гумилева и сквозь него. Не думаю, чтобы все было верно, но все-таки она нужна будет». – Мнение Г. Адамовича образца 1960 года цит. по: Богомолов Н. Вокруг «Серебряного века». Статьи и материалы. М., 2010. С. 487; ср. критическое замечание: «Не вполне согласен с Вами насчет книги Одоевцевой: Вы в фотографичность ее памяти „не совсем“ верите, а я совсем не верю. А если Гумилев получился у нее „неумным“, то он тут ни при чем: неча на зеркало пенять, коли рожа крива. А зеркало – Одоевцева, я же всегда считал ее глупой. Но написана книга живо и неплохо». – Письмо Г. П. Струве к В. Ф. Маркову от 13 мая 1968 года // «Ваш Глеб Струве». Письма Г. П. Струве к В. Ф. Маркову. Публ. Ж. Шерона // НЛО. 1995. № 12. С. 141).

В 1978 году, после двадцатилетнего вдовства, вышла замуж за Я. Н. Горбова. В 1987 году вернулась в Советский Союз к беспрецедентной и ожиданной славе: «Вы правы – я довольно бесстыдно ищу читательской любви – она мне просто необходима» (письмо к В. Ф. Маркову от 23 марта 1961 года // Если чудо. С. 769).

Владимир Орлов

Орлов Владимир Николаевич (1908–1985) – филолог, поэт. Родился в г. Валдае Новгородской области в семье военно-морского врача; из‐за командировок отца семья была вынуждена много переезжать: «Я рос в провинции, но без прочной оседлости. Случилось так, что в детстве и отрочестве я видел Урал и Поволжье, Петербург и Москву, Прибалтику и Финляндию, Крым и Кавказ, Молдавию и Галицию, Сибирь и дальний Восток. В этих кочевьях я набрался впечатлений, которые не выветрились и до сих пор» (Орлов В. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 346. Л. 1). Учился в пермской и владивостокской мужских гимназиях; заканчивал образование в Ленинградской школе № 103. В 1925–1929 годах был студентом словесного отделения Государственного института истории искусств.

По окончании ИИИ вел обширные архивные разыскания в области истории литературы начала XIX века и духовной цензуры; стесненный разборчивостью ленинградских изданий, Орлов с энтузиазмом воспринял радушие сборников «Звенья», возглавляемых В. Бонч-Бруевичем, последовательно предлагая туда материалы Полевых, Бестужевых, Шевырева; анонсируя исследовательские планы («<…> в первые зимние месяцы я предполагаю основательно поворошить некоторые архивы, где можно будет отыскать документы исключительной ценности, в частности и о Филарете». – Письмо к В. Д. Бонч-Бруевичу 12 октября 1931 года // РГБ. Ф. 369. Карт. 312. Ед. хр. 29. Л. 5–5 об.) и предполагая заполнить разнообразными материалами раздел «Смесь»:

Список материалов для «Смеси»

1ая порция

1. Воспоминание о Пушкине (Пушкин у Смирдина)

2. Пушкин в письмах П. П. Свиньина

3. Воспоминание о смерти Гоголя

4. Сатира Кронеберга на А. А. Краевского (стихи)

5. Неизданные письма А. Бестужева-Марлинского

6. Записочка Е. А. Баратынского.

(Приложено к письму 12 августа 1932 года // Там же. Л. 18). Осенью 1932 года, после летнего отдыха в Коктебеле (см.: Купченко. 1917–1932. С. 520), впервые выступает ходатаем по вопросам комплектования Литературного музея: «Покупаете ли Вы архив Волошина? В Коктебеле живет его вдова – Марья Степановна Волошина. С нею можно вступить в переговоры.

Если бы Вы уполномочили меня, я вступил бы в переговоры с вдовой Блока о покупке у нее для Музея блоковского архива, где имеется огромное количество первоклассных материалов по эпохе символизма (сотни ценнейших писем современников Блока и проч.)» (письмо к В. Д. Бонч-Бруевичу от 7 сентября 1932 года // РГБ. Ф. 369. Карт. 312. Ед. хр. 29. Л. 20 об.). Получив подтверждение своих полномочий для переговоров с обеими вдовами, в ближайшем письме Орлов уточняет свою позицию: «Завтра-послезавтра думаю отправиться к вдове Блока и переговорю с ней относительно передачи архива ее мужа в Литературный музей. Если это дело сладится – Музей обогатится ценнейшим архивным фондом. – Что же касается архива покойного М. А. Волошина, то должен объяснить следующее. Ни я, ни мои товарищи – Г. А. Гуковский и И. Г. Ямпольский – в близких отношениях с ее семьей не состоим. Будучи летом в Коктебеле и познакомившись с Волошиным, мы естественно заинтересовались судьбой его архива, книжного и музейного собрания. Тогда же возникла мысль обратиться к Вам с письмом, что мы и сделали. Мы, конечно, не откажемся написать Марье Степановне Волошиной о Вашем предложении, но думаем, что более авторитетным будет обращение к ней непосредственно из Литературного Музея <…>» (письмо 18 октября 1932 года // Там же. Л. 23–23 об.). Неудача этого раунда переговоров («Любовь Дмитриевна очень заинтересовалась новым музеем, но отказалась в настоящее время передать архив кому бы то ни было. Она просит оставить за ней право повременить с передачей. Положение, существующее в других архивных учреждениях, пугает ее и она полагает, что в ее руках архив будет в большей сохранности и в большем порядке (она имеет в виду, м. проч. б. Пушкинский Дом, где – по правде скажу – новые фонды действительно находятся в незавидном положении, – годами лежат неразобранными, в полном пренебрежении)». – Письмо 30 октября 1932 года // Там же. Л. 26–26 об.) имела принципиальные последствия для самого Орлова: с середины 1930‐х годов центральной темой его ученых занятий делается исследование биографии и творчества Блока. Среди первых его работ в этой области – подготовка заключительных пяти томов двенадцатитомника (Л.: Издательство писателей в Ленинграде; Советский писатель, 1932–1936), начатого Р. В. Ивановым-Разумником; после ареста последнего в феврале 1933 года гранки его комментариев были переданы Орлову. Описывая сложившуюся коллизию, Иванов-Разумник отмечал: «Я не имею ничего лично против него, наоборот, насколько я знаю, – он человек трудолюбивый и внимательный, хотя и совершенно чуждый стихии Блока; но он человек иного поколения, которому чужды этические литературные нормы поколения нашего. Только этим я могу объяснить, что в редактированном т. Орловым большом однотомнике Блока (1936 г.) нигде не оговорено, что примечания его составлены на основе тех гранок моих комментариев, которые, без моего согласия и ведома, оказались в руках нового редактора. Конечно, он не мог печатно упомянуть имени человека, находящегося тогда в ссылке, но имел полную возможность безымянно указать, что при составлении примечаний к стихам Блока пользовался, хотя бы между прочим, предполагавшимися к печати материалами, находившимися в Издательстве Писателей в Ленинграде. За то, что он не сделал этого – ни печатно, ни словесно, – винить его нельзя, так как, повторяю, ему неизвестна литературная этика прежних времен, а современная литературная этика – совсем другая. Гораздо больше не рекомендует его то, что из своего ложного положения (пользования трудом другого) он делает ложный вывод, сообщая разным лицам (которые мне об этом передавали), что моя работа не принесла ему никакой пользы» (письмо Иванова-Разумника к В. Бонч-Бруевичу от 7 декабря 1940 года // Лавров А. В. Этюды о Блоке. <СПб., 2000.> С. 140–141). Существенным этапом работы должен был стать «блоковский том» «Литературного наследства», базирующийся на материалах архива, поступившего при посредстве Орлова в ГЛМ; это издание, подготовленное к 1941 году и тогда же остановленное обстоятельствами, увидело свет лишь несколько десятилетий спустя и в сильно преображенном виде (подробнее см.: Бодрова Л. Н. «Хождение по мукам». Из переписки И. С. Зильберштейна и В. Н. Орлова // И. С. Зильберштейн. Штрихи к портрету. М., 2006. С. 352–416).

Биографически и внутренне связанный с ленинградской поэтической и филологической школой, живо откликающийся в стихах на политическое угнетение (ср. финал стихотворения 1933 года: «Победы нет, все нет как нет, / Обида ж тут как тут… / А если ты и впрямь поэт, / Тебя в тюрьму запрут»; помета «Узнал об аресте и ссылке Мандельштама» // РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 174), Орлов оставался чужим большинству из действующих лиц – отчасти, вероятно, из‐за удачно складывающейся академической карьеры: с 1939 по 1950 год (кроме военных лет) он был старшим научным сотрудником Пушкинского Дома, возглавлял блоковскую комиссию Союза писателей, вел спецкурс в ЛГУ. Находясь в шаткой позиции медиатора между официозом и живой литературой, был редактором уничтоженного впоследствии сборника Ахматовой 1946 года (см.: Тименчик Р. Из именного указателя к «записным книжкам» Ахматовой // От Кибирова до Пушкина. Сборник в честь 60-летия Н. А. Богомолова. М., 2011. С. 609–615), в один из визитов к которой запомнился случайной посетительнице: «У нее сидел литературовед В. Н. Орлов (немного сердитое лицо, длинный ноготь на большом пальце, палка, светлые брюки). Принес ей деньги за выступление по радио» (Об Анне Ахматовой. Стихи. Эссе. Воспоминания. Письма. Л., 1990. С. 248; ср. кстати: «Анна Андреевна считает Орлова человеком чужим и бессовестным, черствым, деловым, у кот<орого> на уме только материальные заботы, для которого поэзия – это бизнес, литература – средство для карьеры. Она напомнила мне об образе Краевского в „Униженных и оскорбленных“ – это ведь совершенно Володя Орлов, сходно до мелочей» (Оксман Ю. Г. Записки о встречах с Анной Ахматовой // РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. Ед. хр. 178. Л. 2 об. – 3 (запись от 13 октября 1959 года)); о нетипичной внешности Орлова см.: «Одет всегда бывал очень тщательно, изящно, чаще всего в костюмную „тройку“ (тогда мало кто носил жилет), отутюженную сорочку с точно подобранным галстуком. Вкус его проявлялся и в этом. Очки, в руке легкая палка, – скорее, для форса, чем для надобности» (Ваншенкин К. Зимняя дорога. М., 1986. С. 70).

Процитированный последним мемуарист входил в ограниченный круг читателей собственных стихов Орлова: «Как-то мы возвращались на катере (официально их называют теплоходами) из Гурзуфа в Ялту. Приштормливало, обдавало водяной пылью. Наверху почти никого не осталось.

Он вдруг сказал:

– Послушайте. – И начал читать стихи.

Я слушал с удовольствием и пытался догадаться – чьи, но не могу: он вообще очень много знал наизусть. Когда я сдался, он сказал с еле заметным оттенком смущенности:

– Мои.

Философские стихи о жизни и смерти, о природе, о месте человека на земле. Потом он еще не раз читал мне и новое, и старое, но вот это ощущение качки, пены, летящей в лицо, и услышанных впервые его чеканных строк – осталось» (Там же. С. 72).

С 1956 по 1970 год Орлов был главным редактором «Библиотеки поэта» (обстоятельства отстранения от этой должности см.: Эткинд Е. Записки незаговорщика. Барселонская проза. СПб., 2001. С. 117–167); одновременно упрекаемый за сервильность и политическую незрелость, Орлов смог провести сквозь цензурные препоны полноценные собрания стихотворений большинства крупнейших поэтов ХX века (ср. первые впечатления не склонной к сантиментам читательницы: «Многоуважаемый Владимир Николаевич, боюсь, не найду слов чтобы выразить Вам мою радость и мой восторг при получении Белого. Три экземпляра лежат передо мной и я не могу начитаться ими. Сорок лет ждали мы этого и вот дожили – благодаря многим обстоятельствам, о которых говорить не буду, и многим людям, из которых – думается – первый – Вы». – Письмо Н. Берберовой от 5 сентября 1966 года // РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 83. Л. 13).

«Маньяк, всю жизнь отдавши Блоку», по собственному автоопределению (РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 625), Орлов был главным редактором выходившего в 1960–1963 годах собрания его сочинений; чрезвычайно ревниво относясь к своим блоковедческим приоритетам (ср., кстати, мнение старшего современника: «Тем что Блок существует в нашей жизни – мы, в основном, обязаны Вам. И да будет Вам благо». – Письмо С. Алянского от 2 июня 1959 года // РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 60. Л. 5), он находился в состоянии перманентной вражды с большинством коллег; ср.: «Слышал, что Вы предоставили широкие полномочия З. Г. Минц в подготовке II-го Блоковского тома. А ведь хотели посоветоваться со мной. Учтите, что у меня нет и не может быть полного контакта с „тартуской школой“ в блоковедении, во главе с Максимовым» (письмо к И. Зильберштейну 20 января 1976 года. – Бодрова Л. Н. «Хождение по мукам». Из переписки И. С. Зильберштейна и В. Н. Орлова. С. 393; ср. эпиграмму упомянутого Д. Е. Максимова: «Цивилизованный делец, / Кулак такого типа, / Что Блок ему – как шерсть овец, / А Грибоедов – липа» (из письма к Ю. М. Лотману и З. Г. Минц 1961 года // ТГУ. Ф. 135. № 850. Л. 57 об.)).

С юности усмиряя педалированным патриотизмом страсть к путешествиям (ср. в стихотворении 1928 года: «На тысячу тысяч Италий / Не сменим родную страну! / (Мы, впрочем, других не видали, / Томясь в безысходном плену…)». – РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 99), Орлов охотно пользовался в послевоенные годы преимуществами своего социального статуса: «Много ездил по Советскому Союзу. Неоднократно бывал за рубежом: Иран, Чехословакия (дважды), Австрия, Франция, Италия (пять раз), Польша (дважды), Югославия, Болгария, Греция, Испания» (Автобиография // РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 346. Л. 3). Первая из итальянских поездок состоялась, очевидно, в конце 1964 года; ср. напутственное письмо П. Антокольского от 29 декабря: «Жажду твоих рассказов о Париже, об Италии. Представляю себе твой раккурс <sic!> на все увиденное впервые: он сочетает полную свежесть чувства с полнейшей умудренностью старого следопыта культуры, книги, поэзии в первую очередь» (РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 64. Л. 66). Полтора года спустя тот же корреспондент радовался новой выездной визе Орлова: «Конечно же, по нынешним временам это редчайший случай! Жду твоего захлебывающегося рассказа. Почему, между прочим, тебе не сменить благородную шпагу литературоведа на ланцет очеркиста, вскрывающего язвы капитализма и застарелые окостенелости католицизма?

Шутки в сторону, но право же ты мог бы свежо, искренно и весело написать „По следам Блока в Италии“, а? Это тема в высшей степени прелестная и никем никак не захватанная» (письмо от 26 мая 1966 года // РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 18–18 об.). Маршрут этой поездки пунктирно намечен в травелогах: («Теперь до самой смерти, где бы / Ни ждали радость и беда, / Адриатического неба / Не позабуду никогда»).

Следующая поездка состоялась в 1968 году («Мы с тобою не на век расстались, / Скоро привезу тебе гостинец. / Я – уже бывалый постоялец / Итальянских маленьких гостиниц»); ср. в письме Антокольского от 5 июня 1968 года: «Италия – Рим – Неаполь – все это для меня в лучшем случае звуки далекого струнного ансамбля и еще более далекого сопрано – где-то за пределами времени и пространства – в чужих стихах, в чужом романе… Тут я и завидовать тебе не могу. Ведь нельзя же завидовать чужой молодости!» (Там же. Л. 78 об.). В 1976 году, собираясь в Венецию на симпозиум по Гоголю, Орлов писал Антокольскому: «Это будет моя четвертая Италия» (письмо 24 марта 1976 года // РГАЛИ. Ф. 1030. Оп. 3. Ед. хр. 67. Л. 21); даты остальных поездок установить не удалось.

Алексей Охрименко

Охрименко Алексей Петрович (1923–1993) – поэт, журналист. Сын русского политического эмигранта, слесаря-толстовца (см. рекомендательное письмо к Т. Эдисону, написанное секретарем Толстого: ЛН. Т. 37/38. Кн. 2. М., 1939. С. 336–337), поэта-переводчика (восторг вельможного читателя от его переложения из Э. Карпентера был конвертирован в краткую записку: «Очень прошу устроить помощь, одежду, квартиру, продовольствие, подателю, тов. Петру Охрименко». – Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Изд. 5-е. Т. 51. М., 1970. С. 83–84). Родился в Москве, учился в 25‐й средней школе.

Был призван в 1942 году; попал в окружение под Ржевом; был ранен; лечился в госпитале в Шуе. «Скоро, однако, его выписали на фронт, потом снова ранили, потом его часть перебросили с германской войны на японскую <…>» (Городницкий А. И жить еще надежде… М., 2001. С. 82). После демобилизации вместе с двумя ближайшими друзьями сочинил цикл песен, оставивший заметный след в истории русской литературы второй половины ХX века: распространяясь в устной культуре (и попутно утратив сведения об авторстве), они приобрели статус нового эпоса 1950‐х. Техника сочинительства была позже описана им в мемуарах:

«Писали мы втроем: я, мой старый друг, который демобилизовался на год позже меня, в сорок седьмом году, Сергей Кристи, и Володя Шрейберг, который шел на класс моложе нас. Писали мы у Володи. У них были две комнаты в общей коммунальной квартире. В одной из них стояло фортепиано (играл Володя очень прилично). Выглядело это так: Володя садился к фортепиано, а мы по обе стороны от него, я иногда приходил с гитарой. И мы не писали, а, как говорится, слагали песни. Долгое время они не были нигде записаны, пока Володя однажды не хватился и не сказал: „Давайте все-таки запишем их и перепечатаем на машинке“. Потом, к сожалению, наша троица расстроилась» (Там же).

В 1950 году Охрименко слушал курс Московской юридической школы; позже – учился на факультете журналистики МГУ. К 1957 году относится первая публикация его стихов: к III Международным дружеским играм молодежи, проходившим в рамках VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов, было выпущено летучее издание – лист со стихами, складывающийся в виде веера. На верхней обложке – «Игры дружбы». На задней обложке – «Игры молодежи. М., 1957». В выходных данных: Автор-составитель Е. Б. Тумаркина. Стихи А. П. Охрименко. Художники: Ю. А. Черепанов, Л. Я. Черепанова. Тираж 100 000. Цена 1 рубль. Стихи, помещенные здесь, представляли собой сатирические четверостишия, посвященные спортсменам («Не уступать! – решили твердо / И Кривоносов, и Конолли, / Куются в кузнице рекордов / Примеры мастерства и воли») (цитируется по единственному разысканному экземпляру эфемериды: РГАЛИ. Ф. 3138. Оп. 1. Ед. хр. 1).

В 1950–1970‐х годах сотрудничал в газетах «Вагоностроитель», «За отличный рейс», «Лесная промышленность», заведовал отделом в «Медицинской газете». Контраст между исключительной популярностью текстов и сугубой партикулярностью облика и биографии автора обеспечил тональность посвященных ему мемуарных отзывов: «Это был немолодой лысоватый человек в потертом костюме, с жиром на воротнике пиджака. И он действительно всю жизнь служил в газете – „Медицинской“. Он заунывно играл лишь на двух струнах семиструнной гитары, был безголос, но вместе с тем студенчество 60‐х лихо распевало его „В имении Ясной Поляны жил Лев Николаич Толстой“ или „Отелло, мавр венецианский, любил Отелло ой пожрать“» (Климонтович Н. Далее – везде. М., 2002. С. 158). «Не слышал я о нем лет тридцать, хотя и понимал, что жизнь у него сложилась несладко. Как я недавно узнал, Леша работал в тюремной газете редактором. Он шутил, что газета его называлась „Солнце всходит и заходит“. <…> Года два назад мне сказали, что Леша, одряхлевший, больной, выступал с концертами и пел свои старые песни. Встречали его аплодисментами, а провожали овациями, по-видимому, в зале были слушатели, помнящие свое далекое студенческое прошлое» (Петровский А. Записки психолога. М., 2001. С. 429).

Первая публикация стихов его классического цикла состоялась за несколько месяцев до смерти: Охрименко А. и другие. Жил-был великий писатель (интеллигентский фольклор) // Литературные новости. 1992. № 2. С. 11.

Николай Павлов

Павлов Николай Васильевич (1893–1942?) – поэт, музыкант. Второй из шестерых детей крупного железнодорожного чиновника Василия Николаевича Павлова и Александры Николаевны Павловой (урожд. Брачер). Последняя, будучи уроженкой Феодосии, приобрела на рубеже веков значительное поместье в Коктебеле, по соседству с семейством Волошиных (см.: Ширманова М. Ф. Павловы Коктебельские // Наше наследие. 2007. № 82. С. 117). Вероятно, именно Волошину Павлов обязан первыми литературными знакомствами, среди которых была, в частности, М. И. Цветаева, вступившая около 1911 года с Павловым в непродолжительный и односторонний эпистолярный диалог:

«Милый Максинька,

Одновременно с твоим лясым <sic> письмом, я получила 2 удивительно дерзких открытки от Павлова, друга Топольского.

Мое молчание на его 2-ое письмо он называет „неблаговидным поступком“, жалеет, что счел меня за „вполне интеллигентного“ человека и радуется, что не прислал своих „произведений“.

Я думаю отправить ему в полк открытку такого содержания:

„Милостивый Государь, т<а>к к<а>к Вы, очевидно, иного дамского общества, кроме лошадиного, не знаете, то советую Вам и впредь оставаться в границах оного. На слова, вроде „неблаговидный поступок“ принято отвечать не словами, а жестом“» (письмо к Волошину от 11 августа 1911 года // Цветаева М. Письма. 1905–1923. М., 2012. С. 105–106; об Александре Давидовиче Топольском см.: Петербург в поэзии русской эмиграции (Первая и вторая волна) / Сост. Р. Тименчик и В. Хазан. СПб., 2006. С. 754).

Недвусмысленное здесь содержащееся указание на военную, а точнее, даже кавалерийскую службу адресата не подтверждается иными источниками: не исключено, что Цветаева перепутала его с Топольским, действительно учившимся в Киевском кадетском корпусе. Павлов, возможно, состоял студентом Петроградского университета – по крайней мере, другая регулярная посетительница Коктебеля, О. Ваксель, вспоминала о его посещении на рубеже 1916 и 1917 годов со словами: «<…> в Рождественский Сочельник, когда мы с мамой сидели у зажженной елки и грызли миндаль с изюмом, появился старший Павлов, Коля, учившийся в университете» («Возможна ли женщине мертвой хвала…» Воспоминания и стихи Ольги Ваксель / Составление и послесловие А. С. Ласкина; Вступ. статья П. М. Нерлера; Комментарии Е. Б. Чуриловой. М., 2012. С. 96).

В 1916 году Павлов дважды попадает в биографическую хронику Волошина: 6 июля он упоминается среди кандидатов в члены Коктебельского отделения Феодосийского общества спасания на водах – и две недели спустя он музицировал на литературно-музыкальном вечере под эгидой того же общества. Поэтическая часть мероприятия была составлена из декламаций М. Волошина, В. Ходасевича и О. Мандельштама (см.: Купченко. 1877–1916. С. 303, 403, 404).

Павлов вполне мог бы составить им компанию: к этому времени его поэтический дебют уже, по всей видимости, состоялся. Несколько десятилетий спустя его племянница М. Ф. Ширманова в своих воспоминаниях (не всегда точных в деталях – может быть, отчасти, благодаря охотно вносимым туда коррективам по мере появления в печати новых сведений, касающихся до ее предмета) писала:

«Мой старший дядя Николай Васильевич уже перед войной стал актером „Александринки“. Окончил ли он какое-либо театральное училище или нет, я не знаю. Однажды мне звонили из Ленинграда и спрашивали, был ли он поэтом. Я не помню фамилии женщины, которая мне звонила. Ее интересовало, печатался ли мой дядя и могла ли Марина Цветаева давать оценку его поэзии. Да, он действительно писал стихи. Впервые они были опубликованы в Харькове. В 1915 году в Москве был издан сборник „Дворец мечтаний“, в котором напечатаны стихи дяди и моей тети Екатерины Васильевны Павловой – его сестры. Но было ли какое-то отдельное издание его стихов, вышедшее в Харькове, мне неизвестно. Он был образованным человеком, очень музыкальным, но я даже не знаю, какое высшее учебное заведение он окончил. Я хорошо помню, как до войны он приезжал летом к бабушке в Феодосию (тогда дачи в Коктебеле уже не было). Я тогда была маленькой девчонкой – мне было двенадцать или тринадцать лет. Он при мне садился за рояль и пел, на ходу изменяя тексты песен, видимо, гражданской войны, а также дореволюционной и революционной поры. Мелодия была очень примитивная, но слова такие, что я до сих пор их помню: „Эсдечка ли, эсерка ли, ты сердце исковеркала, тебя я вижу в зеркале, Марина, пионерка ли…“ Марина – это, как вы понимаете, я» (Ширманова М. Память о былом. Воспоминания крестной дочери Максимилиана Волошина. Воронеж, 2010. С. 21).

Хотя упомянутый сборник действительно существовал (Дворец мечтаний. Кружок поэтов. М., 1915), среди его девяти авторов Н. В. Павлов не значится. Более того, известную трудность составляет и попытка атрибуции ему одного из псевдонимов. У нас нет сомнений в существовании Марины Свентицкой (см. с. 901 наст. изд), Всеволода Сергеевича Байкина (1898–1989), Николая Николаевича Щекатихина (1896–1940), Екатерины Васильевны Павловой (1896–1979; сестра Н. В.), Андрея Анатольевича Загряжского (1898–1970). Леонид Гринев, выступивший в сборнике с прозаическими воспоминаниями о Павловске, – весьма вероятно – корреспондент царскосельских газет (см., напр.: Гринев Леонид. Театр и музыка: Вечеринка в школе Левицкой // Царскосельское дело. 1911. № 95. 23 декабря. С. 4). Таким образом, неидентифицированными остаются трое участников «Дворца» – Принц Утомленный, Иосиф Руссен и Сергей Барков: очевидно, что Павлов мог бы скрываться под одним из этих имен. В пользу второго из этих вариантов есть косвенный довод: семейство Руссенов состояло в родстве с Павловыми, так что в качестве псевдонима он мог взять нечуждую фамилию (с другой стороны, напротив, среди членов семейства мог оказаться и подлинный Иосиф, ангажированный на родственных правах). С другой стороны, склонность Павлова к аффектам могла побудить его принять ко многому обязывающее имя Принца Утомленного – тем более что лицо, скрывавшееся за этим именем, имело отношение к университету:

«У меня сохранилась программа одного из таких вечеров в „Богословской аудитории“ университета (30 апреля 1915 г.), в котором приняли участие поэты-студенты. Вспоминаю переполненную студенческой молодежью аудиторию, с нетерпением ожидавшую какого-нибудь „поэтического скандальчика“. Аудитория кипела звонкими голосами и аплодисментами. <…> На трибуне „Принц Утомленный“. Его настоящая фамилия так и угасла в неизвестности. Он высокого роста, в черном костюме и „обворожительно изыскан“. Блестящие черные волосы с пробритой полоской пробора, бледное напудренное лицо и подведенные глаза изобличают в нем этакого бердслеевского „Пьеро“. Это типичнейший выразитель тогдашних декадентско-эстетских настроений. Стихи его заурядны, и студенческая аудитория заливается смехом, награждая поэта ироническими репликами» (Богородский Ф. Воспоминания художника. М., 1959. С. 87).

При этом мы не можем счесть факт участия Павлова в альманахе ошибкой памяти мемуариста, поскольку на этот счет у нас есть его недвусмысленное собственное свидетельство. В конце 1917 года Волошин просил Павлова доставить рукописи своих стихов в Петроград в надежде на издание; тот отвечал:

«<…> [В]идимо придется мне задержаться с отъездом в Петроград до 20–22 дек. Эта отсрочка отъезда диктуется личными соображениями и ничуть не связана с анархией и гражданской войной в Харьковской губернии. Не удержали бы меня ни обыски и контроль в поездах (со стороны то матросов и красногвардейцев, то украинцев и казаков), о которых рассказал прибывший позавчера Максим Капитонович Добровольский, ни скорый, будто бы, захват Петрограда немцами – мнение, разделенное Михаилом Капитоновичем и „Речью“ и называемое сказками для детей и „пужанием“ на страницах „Новой жизни“ Горького» (письмо к Волошину от 15 декабря 1917 года // ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 924. Л. 1–1 об.). Далее, в качестве альтернативы столичному изданию, Павлов предлагает план публикации сборника в типографии метеорологической станции под маркой «Кимерика» – и делится соображениями относительно его будущего распространения, в частности оговаривая: «Словом, в случае попытки расширить распространение издания за пределы Феодосии, придется действовать так же, как когда-то мы поступали – и не без успеха в тактическом смысле – с нашим „Дворцом“. В результате нашей работы „Дворец“ как-никак красовался в витринах большей части магазинов Москвы, Петрограда, Харькова. Продавался даже в Твери» (Там же. Л. 3 об. – 4).

Любопытно, что, апеллируя к опыту позапрошлогоднего «Дворца», Павлов не упоминает о собственной книге, которая, однако, к этому моменту должна была выйти: на титульном листе сборника «Распятые тени» проставлено «Одесса, 1917». Стихи, вошедшие в ее состав, демонстрируют не только исключительную творческую палитру автора – от деклараций гедонизма («Наш идеал – эстет Петроний… / Его всежалящий сарказм, / Мы ищем радужных симфоний / Во мгле – непокоренных глаз…») до опрощенческих стилизаций («Эх гармошку покладу! / С ней обнявшись я пойду!.. / Она скинет свой платок / Пойдем в ближний во лесок!»), но и фундаментальную начитанность в литературе русского модернизма. Эпиграфы к составившим сборник стихам взяты не только из Блока (ему же посвящено и одно из стихотворений), Метерлинка и С. Соловьева, но и из текстов не слишком на тот момент популярных А. Тинякова, Б. Лившица, Н. Пояркова, Д. Коковцева, М. Цветаевой, В. Дембовецкого и А. Топольского. Кстати сказать, ни одно из стихотворений книги не совпадает с напечатанными во «Дворце мечтаний».

Далее следы Павлова почти теряются. Известно, что в 1921 году он заведовал подотделом искусств в Крыму (и в этом качестве выписывал Волошину охранную грамоту, см.: Купченко. 1917–1932. С. 116), в 1924 году организовывал в Феодосии драматический кружок (Там же. С. 228). Его племянница вспоминала: «Он был актером. Но я не знаю, был ли он актером первоклассным. У меня остались его фотографии, на которых он снят в роли Сирано де Бержерака и в „Днях Турбиных“. В „Александринке“ он часто выступал в ведущих ролях. Его псевдоним был – Ардавдин. Произошел он от названия яхты, которая была у него в юности. А вообще Ардавда – это древнее название Феодосии» (Ширманова М. Память о былом. Воспоминания крестной дочери Максимилиана Волошина. С. 22). Впрочем, единственная его документально подтвержденная роль – в спектакле «Васса Железнова» в Колхозно-совхозном театре. В 1929 году встретивший его в Коктебеле Е. Замятин отзывался о нем как об «актере Болдрамы» (т. е. Большого драматического театра; письмо Е. И. Замятина к Л. Н. Замятиной от 8 августа 1929 года // Рукописные памятники. Вып. 3. Ч. 1. Рукописное наследие Евгения Ивановича Замятина / Сост. Л. И. Бучиной и М. Ю. Любимовой. СПб., 1997. С. 346).

Еще меньше известно о собственных его сочинениях: в архивах сохранились рукописи принадлежащих его перу пьес «Похождения бравого милиционера» (ЦГАЛИ СПб. Ф. 218. Оп. 2. Ед. хр. 18), «Главная роль» (РГАЛИ. Ф. 656. Оп. 3. Ед. хр. 89) и «Два рекорда» (РГАЛИ. Ф. 652. Оп. 7. Ед. хр. 124). Единственный приобретший популярность текст – положенный на музыку И. Миклашевским «Мой герой» («Весной голубоглазою в полуденный прибой…»). Умер в блокадном Ленинграде.

Валентин Парнах

Парнах Валентин Яковлевич (1891–1951) – поэт, музыкант, танцор. Родился в Таганроге; сын богатого аптекаря и брат двух русских поэтесс: С. Я. Парнок и Е. Я. Тараховской. Успехи в учебе («Он окончил ту же гимназию, что и Чехов, с золотой медалью, чем гордился всю жизнь». – Парнах А. В. О моем отце // «Серебряный век» в Крыму: взгляд из XXI столетия. Материалы Четвертых Герцыковских чтений в г. Судаке 6–10 июня 2005 года. М.; Симферополь; Судак, 2007. С. 198) позволили ему преодолеть введенную для евреев квоту и поступить в Санкт-Петербургский университет, где он последовательно учился на юридическом и историко-филологическом факультете. В 1913–1914 годах делается вхожим в петербургский поэтический мир: 16 февраля 1913 года был принят в «Цех поэтов» (печатным последствием чего явилось помещение одного стихотворения в «Гиперборее»; 1913. № 9/10); бывал в «поэтической Академии» Вяч. Иванова (ЧВ. С. 439); регулярно посещал занятия музыкально-драматической школы В. Мейерхольда (ср. отзыв: «Я это время немного занимался стихами, иногда бывал в „Студии“. То, что говорит Мейерхольд, меня восхищает; некоторые мысли важны не только для актера, но и для всякого художника». – Недатированное письмо к М. Ф. Гнесину // РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 613. Л. 1 об.); печатался в журнале «Любовь к трем апельсинам» (рекомендован Блоком (см.: Акимова М. В. Парнах Валентин Яковлевич // РП. Т. 4. С. 531), который позже вспоминал об этом эпизоде без приязни, сообщив о стихах другого вкладчика журнала: «Он гораздо лучше Парнаха, например, которого мы печатали» (письмо А. Блока В. Мейерхольду 13 января 1915 года. – Александр Блок и его неизданные письма. Публикация, вступительная статья и комментарии В. П. Енишерлова // Новый мир. 1979. № 4. С. 165; речь шла о Д. Крючкове)). Еще один разрабатывавшийся в это же время публикационный проект остался без последствий: «Одно из посланных Вам стих<отворений> „Рестораны“ (в немного сокращ<енном> и измененном виде) Мандельштам взялся поместить в „Аполлоне“. Если другие одобрят его также, то оно, может быть, пойдет. Между прочим, он и я начнем хлопотать за одного молодого композитора Артура Лурье, исключительно гордого, не дававшего своей музыки в концерты и композиторам. Мы хотим показать несколько его романсы <так> <М. А.> Бихтеру, Юлии Лаз<аревне> Вейсберг-Римской-Корсаковой, Любови Львовне <Штрейхер>. Я очень жалею, что невозможно сейчас показать эту музыку Вам. Я еще ее не слышал, но Мандельштам (правда, сознавая свою неосведомленность), в восхищении от его сонаты и романсов на слова Ахматовой» (письмо к М. Ф. Гнесину 11 ноября 1914 года // РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 613. Л. 20 об. – 21).

Болезненно впечатлительный, горько переживающий окружающую несправедливость, Парнах, по собственному выражению, «метался в поисках родины» (Парнах В. Я. Пансион Мобер. Воспоминания. Вступ. статья П. Нерлера. Публ. и коммент. П. Нерлера и А. Парнаха. Подготовка текста П. Нерлера, Н. Поболя и О. Шамфаровой // Диаспора. Т. VII. Новые материалы. Париж; СПб., 2005. С. 29). Летом 1914 года, несколько месяцев прозанимавшись древнееврейским языком, он отправляется в Палестину – вероятно, пароходом из Таганрога («Похож на гречанку тот юноша четкий. / – Ты в Турцию едешь? Я тоже туда! – / Качаются фески в отчаленной лодке / И радостью бьет на закате вода». – Парнах Валентин. La quai. [Набережная] / 2 рис. М. Ларионова. Париж, [1919]. С. 5; другой вариант этого стихотворения среди писем М. Гнесину под заглавием «Перед отъездом в Стамбул») через Константинополь (см. путевые впечатления: Парнах В. Я. Пансион Мобер. С. 30–36). С дороги он сообщал М. Гнесину, незадолго до этого проделавшему сходный маршрут: «Я в путешествии, в приключениях и в общем доволен, несмотря на то, что без денег, разделяя судьбу всего мира вследствие войны. Был я, останавливался в Стамбуле, в Бейруте, в Баяльбеке, на Ливане, где жил перед храмом Солнца, в Бейруте, в колониях Ришон-ле-Цион, в Риховоте, в Ваад-Ханике, в Миквэ-Израэль. Посылаю Вам новые стихи. В Баальбеке я сложил стих по-древнееврейски в виде одного 4-стишия» (1 августа <1914 года> // РГАЛИ. Ф. 2954. Оп. 1. Ед. хр. 613. Л. 8). Возвращаться в Россию из‐за войны пришлось кружным путем: «Вот места, где я был в мое путешествие: Констанца, Варна, Константинополь, Бейрут, Баальбек (древний Гелиополь), Александритта, Мерсина, Яффа, колонии, Иерусалим, Макри, о. Самос, Дедсегат, Гемюльджина, Кирджали, Филиппополь, Бухарест, Яссы, Киев. Пребывание (вынужденное: я был отрезан от Европы) 2½ мес. в Яффе, среди неинтеллигентных евреев (несколько значительных людей очень занято, они составляют свой круг, с ними не встречаешься) – меня утомило» (Тот же корпус; 11 ноября 1914 года // Там же. Л. 21 об.).

Вернувшись в Россию осенью 1914 года, Парнах в следующем году через Стокгольм и Лондон перебирается в Париж («В 1915 году уехал во Францию, в Париж и учился в Сорбонне». – Парнах В. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 2251. Оп. 1. Ед. хр. 42. Л. 1). Несколько лет спустя он пересказывал новому знакомому краткую историю своих французских лет: «Как Парнах существовал, мне не известно, по его рассказам знаю только, что он очутился за границей еще до первой войны, какое-то время странствовал по Испании, затем обосновался (не знаю, приложим ли к нему этот глагол) в Париже и стал завсегдатаем ателье, вернее, „лавки древностей“ Ларионова и Гончаровой, которые несомненно приходили ему на помощь. Парнах был тонким знатоком не только современной, но и классической литературы, общался с Аполлинером и Максом Жакобом, но все же больше всего интересовался джазом, мюзик-холлом и цирком. Когда в предвоенные годы Мандельштам посетил Париж и слушал лекции в Сорбонне, он не только познакомился с Парнахом, но и сошелся с ним» (Бахрах Александр. По памяти, по записям… Париж, 1979. С. 167–168; знакомство с Мандельштамом состоялось еще в Петербурге; документальных свидетельств испанского путешествия 1910‐х годов, как и итальянского 1913 года (упом.: Акимова М. В. Парнах Валентин Яковлевич // РП. Т. 4. 531), обнаружить не удалось). Через несколько лет он подводил итог французскому периоду биографии: «На жизнь во Франции не могу пожаловаться. Я 2 раза был на Средиземном море (в Ницце, Монако, Монтэ-Карло, Тулоне) и 1 раз на Океане (в St-Jean de Luz et Biarritz). Очень хотел бы послушать Вашу новую музыку. Я бы мог написать Вам многое о поэзии, трагедии, оркестре, Греции, Библии, море, смерти, но не хватило бы бумаги. В Россию не собираюсь» (Недатированное письмо к М. Ф. Гнесину // РГАЛИ. Ф. 2251. Оп. 1. ед. хр. 42. Л. 39).

В 1919–1922 годах выходят четыре стихотворных сборника Парнаха (один из них проиллюстрирован Н. Гончаровой, второй – М. Ларионовым; к третьему приложен портрет автора, написанный П. Пикассо); в начале 1921 года он принимает участие в организации литературного кружка «Гатарапак» (совместно с А. Гингером и М. Таловым; название – по именам основателей); из этого начинания выросло известное литературно-художественное кабаре «Палата поэтов» (см.: Талов М. Воспоминания. Стихи. Переводы. М., 2006. С. 60–61). В это же время, вопреки ранее манифестированному намерению, он начинает готовить свое возвращение в Россию: «Хочу, наконец, после 6 лет отсутствия, попасть к Вам. Пока не удалось послать Вам еще 2 мои книги стихов („Словодвиг“ и „Набережная“), которые вышли здесь. Тяжко приходится с деньгами. Но ездил осенью в Испанию и весной в Италию, где, как и здесь, выступал с моими танцами.

Из Рима, с советским курьером написал Блоку и Брюсову» (письмо М. Гнесину 4 июля 1921 года // РГАЛИ. Ф. 2251. Оп. 1. Ед. хр. 42. Л. 40). Упомянутое письмо Блоку сохранилось:

Дорогой Александр Александрович, пользуюсь случаем послать Вам мой преданный привет. Надеюсь попасть наконец в Россию. На имя В. Я. Брюсова послал несколько пакетов моих книг, изданных в Париже (я выехал из России еще в 1915), в Наркомпрос. Один экземпляр одной моей книги предназначается Вам. Вышли в Париже мои «Самум», «Словосдвиг», «Набережная». Готова к печати книга стихов «Устав оргий», книга статей о современности и новой монументальной и динам<ической> поэзии (дервишизм), перевод «Путешествия на Восток» Жерара де Нерваля.

Здесь я выступал в итальянском артистич<еском> кружке с моими стихами (во франц<узских> и итал<ьянских> перев<одах>) и с танцами своего изобретения под музыку американских фокс-тротов.

Привет Мандельштаму, Мейерхольду, Гумилеву.

С давней преданностью

Валентин Парнох <sic>

P. S. Мои ранние стихи печатались у Вас в «Любви к 3-м апельсинам» в 1914 г.

(письмо 20 мая 1921 года из Рима // РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 2. Ед. хр. 54. Л. 1–1 об.).

Летом 1922 года двое из основателей «Палаты поэтов» вернулись в Россию: «Я и поэт Валентин Парнах выбрали Москву. Парнах тоже ехал как военнопленный. Как и я, он опоздал обратиться в Российское полпредство. За него ходатайствовал Эренбург. <…> В. Парнах вез с собой в Россию все джазовые инструменты – саксофоны, барабаны и т. д. Я помогал ему» (Талов М. Воспоминания. Стихи. Переводы. М., 2006. С. 65); немедленно по приезде Парнах сообщал оставленным в Берлине благожелателям:

Дорогой Алексей Михайлович,

Шлю Вам и Серафиме Павловне преданный привет из Москвы. Ехал неделю + три дня карантина в Великих Луках, с трудом вырвался оттуда. Спал на узкой доске, на соломе, на чемоданах. Сейчас сплю на скамье в Союзе Писателей: Тверской бульвар, 25, где меня на несколько дней устроил О. Э. Мандельштам. Мейерхольд сейчас в ПБ, приезжает на днях. Я привез jazz-band. Это письмо привезет Вам поэт Б. Л. Пастернак. Пожалуйста, напишите мне. Всего Вам лучшего.

Преданный

Валентин Парнах

(письмо А. М. Ремизову от 30 августа 1922 г.; цит. по: Нерлер П. М. Материалы об О. Э. Мандельштаме в американских архивах // Россика в США. Материалы к истории русской политической эмиграции. Вып. 7. М., 2001. С. 92–93).

Вероятно, в качестве идеологического искупления Парнах поместил в «Известиях» резкую статью о недавно покинутом эмигрантском сообществе: «Мрачные эсеры, литераторы и крупные капиталисты составляли единый фронт в салоне г-жи Ц<етлиной>, вышедшей из созвездия чайных плантаций и бриллиантов. В антрактах между контрбольшевистскими речами бывших революционеров посетители этого салона развлекались эротическими стишками г-жи Тэффи, псевдопророчествами губернатора от литературы И. Бунина, апокалиптическими открытиями Мережковского, дамскими статейками З. Гиппиус. Этих последних, по словам их французских друзей, часто посещали на дому ангелы» (Парнах В. Эмиграция в Париже и Берлине // Известия. 1922. № 296. 29 декабря. С. 2; перепечатано: Парнах В. Жирафовидный истукан. М., <2000>. С. 166). Мгновенной славе Парнаха в России способствовала не только выразительная внешность («<…>Валентина Парнаха хорошо помню, он казался мне очень красивым – высокий, стройный и всегда элегантный». – Вечорка (Толстая) Т. Портреты без ретуши. М., 2007. С. 301), необычная манера поведения («Стук, вваливается поэт Парнах, но он не производит впечатления вошедшего, а будто цепляясь когтями повис на потолке и оттуда на нас смотрит, и когти в штукатурку въехали…» – Письмо Е. А. Рейснер к Л. М. Рейснер 28 декабря 1922 года. – Богомолов Н. А. К изучению литературной жизни 1920‐х годов // Седьмые тыняновские чтения. Материалы для обсуждения. Тыняновские сборники. Вып. 9. Рига; М., 1995–1996. С. 293), но и созданный им первый российский джаз-банд.

Еще только готовясь к возвращению в Россию, Парнах старался возобновить утраченные связи: «Кто я: поэт Парнок, с рыжими волосами, друг М. Ф. Гнесина, бывал, как друг Вашей студии почти на всех занятиях Студии в 1913–1914 гг. и первой половине 1915 г. Вы мне предлагали играть в „Балаганчике“ А. Блока» (письмо В. Э. Мейерхольду от 2 июня 1922 года / Мейерхольд и другие. Документы и материалы. М., 2000. С. 333); спустя несколько месяцев автор и адресат письма встретились в концертном зале. Свидетель их встречи вспоминал:

«<…> Парнах был первый, кто привез к нам в страну саксофон и наборы сурдин для труб и тромбонов, и первый, кто дал джаз-концерт. <…>

Парнах прочел ученую лекцию о джаз-банде, потом с грехом пополам (ибо никто в Москве не умел играть на саксофоне) сыграли джазовые мелодии. Когда же сам Парнах исполнил страннейший танец „Жирафовидный истукан“, восторг достиг ураганной силы. И среди тех, кто яростно бил в ладоши и взывал „еще“, был Всеволод Эмильевич Мейерхольд.

Он тут же предложил Парнаху организовать джаз-банд для спектакля, который тогда репетировался» (Габрилович Е. Рассказы о том, что прошло // Искусство кино. 1964. № 4. С. 61; см. также: Баташев А. Советский джаз. М., 1972. С. 8–12; подразумевается спектакль Театра Мейерхольда «Д. Е.»; ср. замечание свидетеля работы Мейерхольда над афишей: «Потом снова отчеркнул квадрат и написал: „Джаз банд“ и в последней клетке вывел: „Жирафовидный истукан. Танец в исполнении Валентина Парнаха“» (Гарин Э. С Мейерхольдом. Воспоминания. М., 1974. С. 96)).

Бытовая неустроенность (первое время Парнах жил в квартире Мандельштамов; ср. в заявлении О. Э.: «Приехавший ко мне родной брат, Александр Мандельштам, находится на полном моем иждивении и не имеет ни крова, ни средств, независимых от меня. Он временно спит в проходной комнатке, где кроме него на столе спит только В. Я. Парнах, которому он абсолютно не мешает, устраиваясь на ящике, взятом из моей комнаты»; здесь же приписка Парнаха: «Сим подтверждаю, что Александр Эмилиевич Мандельштам нисколько не стесняет ни меня, ни других членов Союза. Валентин Яковлевич Парнах». – Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 2011. С. 585, 586; об истории их отношений и вкладе Парнаха в синтетический образ главного героя «Египетской марки» см.: Осип Мандельштам. Египетская марка. Пояснения для читателя / Составители: О. Лекманов, М. Котова, О. Репина, А. Сергеева-Клятис, С. Синельников. М., 2012. С. 68–70) и разрушение обширных планов (вскоре после возвращения Парнаха были анонсированы издания: «Свод стихов», «Математика новых дервишей», «Собрание танцев», «От Архипелага до Атлантики», трагедия-буфф «Прекрасная зараза» (Новая русская книга. 1922. № 7. С. 33); ни одно из них не состоялось) побудили В. Я. обратиться за сочувствием к А. Луначарскому; тот пытался составить протекцию: «Не будете ли Вы так любезны дать мне разъяснение об одном деле, касающемся поэта Парнаха, который пришел ко мне с рекомендательным письмом от одного из выдающихся французских коммунистов и жаловался мне на то, что, добровольно вернувшись в Россию, он попал в безвыходное положение непонятным для него отношением к нему Госиздата» и т. д. (письмо в редакционную коллегию Госиздата 17 марта 1923 года. – Неизвестные материалы Луначарского. Вступ. заметка, публ. и комментарий Ю. Фединского // ВЛ. 1973. № 6. С. 190). В 1925 году Парнах выехал в Париж; как сообщалось в поздней автобиографии – «для продолжения изысканий в области португальской и испанской поэзии» (РГАЛИ. Ф. 2251. Оп. 1. Ед. хр. 42. Л. 1).

Вновь он вернулся в СССР в конце 1931 года. Работал переводчиком; в 1934 году издал книгу «Испанские и португальские поэты, жертвы инквизиции». В годы войны в чистопольской эвакуации был сторожем при писательской столовой, в каковом качестве запомнился многим завсегдатаям: «Поэт и переводчик, в прошлом парижанин, музыкант и танцор, книга стихов которого вышла с иллюстрациями Пикассо, Валентин Парнах, похожий в своей видавшей виды заграничной шляпе на большого попугая, следил в столовке за пару мисок пустых щей, чтобы входящие плотно прикрывали дверь. Помещение не отапливалось» (Гладков А. Встречи с Пастернаком. Париж, 1973. С. 19).

Вахтером у дверей (на самом сквозняке) сидит маленький, легкий и сухонький старичок, поверх потрепанного пальто у него повязан крест-накрест платок, болтаются уши шапки-ушанки. Старичок смотрится как кучка серого тряпья. Он приглядывает за порядком, не пускает посторонних, нервно и раздражительно ругается с местными мальчишками, которые норовят вторгнуться на запретную территорию, ухватить ломоть хлеба, кусок сахара, еще какую-нибудь немыслимую ценность. В высоком голосе старичка, когда он сердится, проскальзывают визгливые ноты.

Это поэт Валентин Парнах. Иногда в спокойные минуты я с ним разговариваю, он рассказывает интересные вещи. У него необычная биография. В дореволюционные годы жил в Париже, фигурировал как поэт и эстрадный танцор, страстно увлекался тогдашней новинкой – джазом, ритмами джаза, негритянскими танцами, воспевал джаз в стихах. В 1919–1920 годах, все еще оставаясь в Париже, выпускал там книги стихов с иллюстрациями Наталии Гончаровой, Михаила Ларионова, дружил с Пикассо, который нарисовал его портрет. Вернулся в Россию Парнах, кажется, в 1922 году.

<…> Сидит старенький вахтер. И никому нет дела до его прошлого, до парижских успехов, до дружбы с Пикассо и Мандельштамом… Кажется, это так далеко от сегодняшнего дня, от фронтовых сводок, которые каждый из нас напряженно слушает у черной радиотарелки при свете керосиновой лампы или фитилька, погруженного в масло. Старичок-вахтер, как и все мы, тоже говорит о сводках. И еще – с горечью – о судьбе любимого города Парижа, оккупированного гитлеровцами. Там не до джаза, не до поэзии.

Смешное. Был в Чистополе поэтический вечер, выступали эвакуированные московские поэты – Пастернак, Петровых, выступил и Парнах. Я сидела в зале. Мой сосед, незнакомый пожилой чистополец, сказал добродушно:

– До чего же эта литература въедливая, заразительная. У них вышибала из столовки – и тот стал рифмовать!

(Соколова Н. Кое-что вокруг Мандельштама. Разрозненные странички // Сохрани мою речь. Воспоминания. Материалы к биографии. Современники. <Т. 3. Вып. 2.> М., 2000. С. 93–94).

София Парнок

Два ранних европейских путешествия Софии Яковлевны Парнок (1885–1933) документированы довольно скупо. В 1903 году, почти сразу после окончания Мариинской гимназии в Таганроге, она выехала в Швейцарию с тем, чтобы обучаться там музыке. 20 октября ею было получено разрешение на пребывание в Женеве; в официальных бумагах сохранился ее адрес: 7, rue de l’Universite, Pension Guigon (см.: Романова Е. Опыт творческой биографии Софии Парнок. «Мне одной предназначенный путь…» СПб., 2005. С. 48–49). Вероятно, в это свое пребывание (она прошла курс обучения по классу фортепиано и вернулась в Россию 16 июня 1904 года) Парнок не совершала далеких поездок: в автобиографическом стихотворении, где события собственной биографии сополагаются чужим пейзажам, параллели начинаются с 1905 года: «Отчего меня замкнули Альпы / В год, когда он грянул, – гром Цусимы, / И обидой содрогнулось сердце / Семнадцатилетнее мое?» и «Отчего не раньше, не позднее, – / В день, когда заполыхала Пресня, / Не изгнанница и не беглянка, / Шла я по Торкватовой земле?»

Поездка 1905 года датирована хуже: известно, что, отучившись один семестр в Санкт-Петербургской консерватории, 9 апреля 1905 года Парнок забирает из нее документы и возвращается в Женеву, где поступает на юридический факультет университета. Там она сближается с семьей Г. В. Плеханова, получившего в 1904 году вид на жительство в Швейцарии (Коротаев Ф. С. Г. В. Плеханов – человек и политик. Пермь, 1992. С. 57); ср. в мемуарной заметке современника: «Плеханов теперь приобрел, благодаря своему выдающемуся положению в Интернационале, несокрушимое habeas corpus. Он живет постоянно в Швейцарии, уезжая лишь на зиму в Италию, по тяжелой своей болезни. Но ни болезнь, ни упорная ученая и литературная работа ни на минуту не отрывают его от его поста – он на страже интересов международного пролетариата, его теории и практики» (Аптекман О. В. Георгий Валентинович Плеханов. Из личных воспоминаний. Л., 1924. С. 54). Одна из его дочерей, Лидия Георгиевна, «мадонна времен упадка», по саркастическому замечанию отца (см.: Там же. С. 57) вспоминала полвека спустя:

«Это было давно… Но я живо помню Соню Парнок. Она у нас не жила. Мы жили тогда на rue de Candolle, напротив Университета. Она в двух шагах. Она училась в Консерватории.

У меня осталось от нее очень теплое воспоминание. Я любила ее умное, привлекательное лицо, ее живой ум, отсутствие всякой шаблонности, ее сердечность.

В моей библиотеке до сих пор сохранилась книга, которую она мне подарила.

Книга об Ибсене. Мы тогда увлекались Ибсеном.

На первой странице, ее почерком, длинный цитат из Бранда.

<…>

Я помню, что тогда эти строгие строки меня поразили.

Я как-то не ожидала их от нее.

Я помнила последние строки стихов ей посвященные:

Посмеемся, милый друг,

Может быть, поможет…

Наша встреча длилась не очень долго. Может быть, год. Потом одна из нас покинула Женеву.

Но, через некоторое время, Соня была проездом в Женеве и мы опять встретились на короткое время. У меня осталось впечатление, что это было тревожное время ее жизни и я помнила те строки на обложке книги.

С этого времени, она мне не давала о себе знать. Я слышала, что она пишет стихи, что о ней говорят. Но мне не удалось узнать ничего другого» (письмо Л. Г. Плехановой к Т. Л. Никольской // РНБ. Ф. 1278. Оп. 2. Ед. хр. 40. Л. 1–3).

Документы, относящиеся к 1905 году, позволяют скорректировать эти воспоминания: так, в письме от 23 ноября к своему будущему мужу В. Волькенштейну Парнок сообщает, что живет в Женеве «chez Mme Plekhanoff»; в другом письме того же года она упоминает о совместной с Плехановыми поездке по Италии: «Езжу я не одна, а с Плехановыми. Фамилия эта Вам наверное знакома. Писать сейчас о моих спутниках неохота – они интересны, как типы, но в жизни скучны бесконечно» (недатированное письмо из Флоренции цит. по: Полякова С. В. О Софии Парнок // Парнок С. Собрание стихотворений. СПб., 1998. С. 9).

Если верить приведенной выше датировке («В день, когда заполыхала Пресня»), можно утверждать, что в Италии Парнок была в декабрьские дни 1905 года (восстание началось 7/20 декабря). Не исключено, что несколькими месяцами раньше Парнок сопровождала Плеханова и его семейство при осмотре VI венецианской выставки, по результатам которого он написал хрестоматийную впоследствии статью «Пролетарское движение и буржуазное искусство»:

«Когда я собирался в Венецию, я прочитал в одном из итальянских периодических изданий, кажется, в „Il Divenire sociale“, что на шестой международной выставке, имеющей теперь место в этом городе, нет ни одного „гвоздя“, ни одного очень выдающегося художественного произведения, но что, тем не менее, там можно видеть много интересного. Скоро по приезде в бывшую владычицу Адриатики я убедился, что это в самом деле так: на венецианской выставке нет ничего особенно замечательного; но я все-таки очень рад тому, что мне удалось побывать на ней. Она во всяком случае заслуживает серьезного внимания, и мне хочется поделиться с читателем тем впечатлением, которое она произвела на меня.

Скажу сперва два слова об ее помещении, заслуживающем величайшей похвалы. Это красивое здание в ионическом стиле, с надписью „pro arte“, находится в городском саду, который расположен, как известно, на особом острове, примыкающем к кварталу Сан-Пьетро. В этом изящном, легком здании много простора и воздуха; мягкий свет, падающий сверху, равномерно освещает висящие по стенам картины; для посетителей расставлены покойные диваны и кресла; журналистам отведена особая зала рядом с почтово-телеграфным отделением. Наконец, с террасы выставочного здания открывается чудный вид на лагуну. Словом, изящество и красота чрезвычайно счастливо соединены здесь с полным удобством» (Плеханов Г. В. Пролетарское движение и буржуазное искусство (Шестая международная художественная выставка в Венеции) // Плеханов Г. В. Сочинения. Т. 14. М., Б. г. С. 74; выставка продолжалась с 22 апреля по 31 октября 1905 года; см. приглашающее письмо мэра Венеции А. Фересклетти к В. А. Серову от 3/16 февраля 1905 года // Валентин Серов в переписке, документах и интервью. Т. 2. М., 1989. С. 11). Вполне вероятно, что именно при этой оказии было написано печатаемое стихотворение Парнок, снабженное в первой публикации пометой: «Венеция» (Северные записки. 1914. № 6. С. 18).

Борис Пастернак

Венецианская поездка Бориса Леонидовича Пастернака (1890–1960) состоялась в первых числах августа 1912 года (по новому стилю). Спустя полтора десятилетия он вспоминал подробности путешествия:

Чудным вечером в одном Марбургском кафе три товарища, два немца и француз, стали убеждать меня, что надо мне посмотреть Италию. Не расстраивая стола и не учащая темпа беседы, мы спросили у кельнера Kursbuch <расписание поездов>. Был отыскан ближайший по времени Bummelzug <почтовый поезд> с целым хвостом пересадок. Оставалось еще время сходить к хозяйке. Денег потребовалось так мало, что если бы теперь я вздумал путешествовать из того же расчета, можно было бы трижды опоясать земной шар. Собеседники мои уже находились на вокзале, куда перешли из Lokal’я <пивной>. Все это носило характер студенческого задушевного чудачества. Впоследствии я сообразил, что был в Милане, и образ собора составился у меня не по одним репродукциям. Дело в том, что уже в Базеле, бродя по музею, я падал с ног от недосыпанья: ночи я проводил в дороге, в поезде, чтобы не издерживаться на гостиницы. И Милан точно приснился мне, лучше сказать – сновиденьем скользнул по ногам, бессильный подняться выше. Зато не в пример Милану как раз это состоянье, похожее на медиумический транс, помогло Венеции и Флоренции, и без того ни с чем несравнимым, всей своей неподготовленной божественностью войти и до самой кости врезаться в мою память. Люди и земля принимали меня тогда как брата. В Венеции я остановил человека, показавшегося мне двойником марбургского кельнера (с Kursbuch’ом), особенно тогда настаивавшего на моей поездке. Без знанья итальянского, которому я подражал исключительно по-птичьи, одного курьеза ради, – без языка я вознамерился объяснить остановленному эту сложную метафизическую иллюзию и ее прелесть. Я нес невозможную околесицу, и меня понимали. Я путал cimisce и camisce <обезьяны и рубашки> (так, кажется?), смешивал coltello и sportello <ножик и кассу>, и на мои вопросы об обезьянах меня успокаивали, что комната без клопов, а на вопрос о ножике указывали билетную кассу. По черной неблагодарности, глубоко вообще вкорененной в человека, я находил, что мне в Италии недостает глубины и тяжеловесности немецкого духа (я люблю эту глушинку, составляющую переход от человека к природе, некоторый полутон, находящийся на границе между субъективностью и объективным). Не говоря об итальянской повседневности, мне даже и моя очарованность ею казалась как бы смазанной прованским маслом. Вспоминались легкие опереточные мотивы, время скользило и располагало к скольженью. Позднее в Вене я понял, какое наказанье попасть из Италии в другую страну. Я пожалел, что едущих на север не хлороформируют в Местре. Операцию переезда следовало бы производить под наркозом, в состояньи беспамятства. Тут я измерил, как артистична итальянская улица, как одарен и гениален ее звук и воздух, и насколько бездарным кажется людское прозябанье после ее, немного мошеннического, оптимизма.

(письмо к Р. Н. Ломоносовой 20 мая 1927 года // Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 8. <М.,> 2005. С. 35–36; ср., кстати, явно небезызвестные автору впечатления его отца от венецианских поездок, одна из которых пришлась на тот же 1912 год: Пастернак Л. Записи разных лет. М., 1975. С. 67–68).

Синхронные документы и современные исследования позволяют скорректировать этот рассказ в деталях: так, например, еще в письме к А. Л. Штиху из Марбурга от 20 июля / 3 августа 1912 года Пастернак предупреждает, что в ближайшие дни намеревается уехать в Италию и диктует почтовый адрес: «Venezia, Poste restante» (Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 7. <М.,> 2005. С. 131). По всей вероятности, марбургским собеседником, инспирировавшим венецианскую поездку и провожавшим его на вокзал, был М. П. Горбунков (см.: Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Материалы для биографии. М., 1989. С. 167). Приведенный выше мемуарный конспект из письма 1927 года был год спустя развернут в главы «Охранной грамоты»: Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 3. <М.,> 2004. С. 193–194, 198–209 (о связи фрагментов см.: Поливанов К. М. Пастернак и современники. М., 2006. С. 111–114; тщательный анализ венецианских страниц «Охранной грамоты»: Флейшман Л. Борис Пастернак в двадцатые годы. СПб., 2003. С. 250–289).

Главным творческим итогом поездки, помимо стихотворения «Piazza S.-Marco» (полгода спустя автор, формируя цикл для альманаха «Лирика», причислит его к «Марбургскому хламу» – см. недатированное (февраль 1913 года) письмо к С. Дурылину: Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 7. <М.,> 2005. С. 138), стала первая версия прославленной «Венеции». Включенное автором в дебютный сборник стихов, стихотворение сразу обратило на себя недружелюбное внимание критики:

«Я был разбужен спозаранку

Бряцаньем мутного стекла.

Повисло сонною стоянкой,

Безлюдье висло от весла.

Ну это немного яснее: спросонок всякому может что угодно показаться; особенно когда только и мечтаешь, что бы найти такое „пленительное“ созвучие, как перекличка висло и весла, похожая на „порошу – хорошу“ русской народной песни» (Шагинян М. [Рец. на: ] Близнец в тучах. Стихи Бориса Пастернака // Приазовский край. 1914. № 196. 28 июля. С. 4); «<…> тем более настойчиво ставим мы Б. Пастернаку в упрек недостаточную чуткость и внимание к ритму, рифме и, прежде всего, к самому слову – его точному значению, пластике, тембру. Многие стихи неточны до утраты смысла, как напр., следующее двустишие:

Висел созвучьем (?) Скорпиона

Трезубец вымерших (?) гитар…

(23 стр.)

Образы порою не сочетаются а насильственно пригоняются друг к другу <…> Встречаются у Б. Пастернака строки безжизненно отвлеченные, удручающе прозаические. Часты мучительные нарушения стиля» (Аз О. [Рец. на: ] Борис Пастернак. Близнец в тучах // Столичная молва. 1914. № 370. 19 мая. С. 5).

Пересылая родителям вырезку с последней заметкой, Пастернак комментировал претензии рецензента: «Что касается до небрежности образа

„Висел созвучьем Скорпиона

Трезубец вымерших гитар“,

и вообще перечисленья подобных же неловкостей, то тут критик только хвост свой показал, чтобы не сказать этого по-немецки „den Pferdenfuss“ <лошадиное копыто>. Именно эта строчка и содержит в себе то, что он хвалит во мне, и настолько пластична, что ее-то именно я и выбрал, когда пришлось однажды читать перед Сологубом, и начал с этого Венецианского стихотворения о городе, где чуткость достигает того предела напряжения, когда все готово стать осязаемым и даже отзвучавшее, отчетливо взятое арпеджио на канале перед рассветом повисает каким-то членистотелым знаком одиноких в утреннем безлюдьи звуков» (письмо к родителям 20 мая 1914 года // Пастернак Б. Письма к родителям и сестрам. М., 2004. С. 94–95).

Стихотворение было радикально переработано в 1928 году (сопоставление редакций и разбор см.: Гаспаров М. Л., Поливанов К. М. «Близнец в тучах» Бориса Пастернака: опыт комментария. М., 2005. С. 76–83; Москалева А. Е. Две Венеции Бориса Пастернака // Образы Италии в русской словесности XVIII – ХХ вв. Томск, 2009. С. 491–498; Силард Л. Русская Венеция после А. Блока («Венеция» Пастернака) // Russica Hungarica. Budapest; М., 2005. С. 209–222; Эванс-Ромейн К. Стихотворение Пастернака «Венеция» и традиции немецкого романтизма // Литературный текст: проблемы и методы исследования. Тверь, 1997. С. 105–113 и мн. др.; ср. также: Смирнов И. П. Порождение интертекста (Элементы интертекстуального анализа с примерами из творчества Б. Л. Пастернака). Вена, 1985. С. 35–41).

В 1920–1950‐х годах упоминания Венеции регулярно фиксируются в разговорах Пастернака («Мы проходили мимо кремлевских стен и беседовали об Италии, о Венеции, в которую я собирался ехать по случаю открытия советского павильона на международной выставке „Biennale“, где среди других произведений было представлено тогда несколько моих холстов и рисунков. Пастернак говорил: – Италия не только в Италии. Италия – и в наших корнях» etc. – Анненков Ю. П. Дневник моих встреч. Цикл трагедий. Т. 2. Л., 2001. С. 148–149; «Беседуя со мной, Пастернак вспоминал также о Венеции и о Флоренции». – Там же. С. 143), в том числе и в форме подробных устных мемуаров:

Узнав, что я не был в Петербурге, он издал что-то вроде крика отчаяния, рассыпался в восторженной похвале городу и повеселел. Говорил о широте, которая открывается из‐за угла, о Казанском соборе, открывающем площадь, о призрачности архитектуры, которую надо обязательно видеть самому, о сходстве ее с Италией, с Венецией.

И рассказывал о Венеции, говорил о туристах, которые носятся со дня приезда и осматривают, осматривают до одурения, менее требовательные катаются в гондолах. Говорил, что какой-нибудь англичанин, уложив все вещи и оплатив счета, выходит к поданной гондоле, старается охватить глазами окружающее и, в отчаянии махнув рукой, бросается в гондолу. «Там все это сжато в одно пространство, все какого-то маленького размера, войдет в карман. А на пьяцце чувствуешь себя как дома. Из дома выходишь, не переступая порога. Играет оркестр посредине площади, и толпятся танцующие. Так же привязываешься и к Петербургу и, как расставаясь с любимой женщиной, хочется прийти в последний раз и сказать то, что говорил раньше, повторить, как по шаблону, – так и уезжая оттуда, хочется обойти и осмотреть, как в первый раз. Нет, вам обязательно надо поехать туда, ну что вам стоит. Билет, кажется, девять рублей». – «Не уговаривайте меня, я это слишком хорошо знаю и помню, об этом думаю все эти годы», – сказал я, прощаясь наконец. Он не знает, что мне это не так просто, не так много я получаю за свою работу, и все уходит на жизнь.

(Горнунг Л. Встреча за встречей. Из дневниковых записей // Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 74 (запись от 12 февраля 1926 года)).

В 1943 году ляшский поэт О. Лысогорский, бежавший в 1939 году из Германии в СССР, написал и посвятил Пастернаку стихотворение «Венецианские мосты», вскоре переведенное адресатом:

ВЕНЕЦИАНСКИЕ МОСТЫ

Как будто кот за мышкой малой

Бросается из темноты,

Над тихою водой канала

Подскакивают вверх мосты.

Их выгибы бросают тени

Горбатой каменной резьбы

На затонувшие ступени

И на причальные столбы.

Кормою лодки вдоль балкона

Проскальзывает гондольер

И пропадает, озаренный,

Под аркой, как во тьме пещер.

Кому назначено свиданье?

Но утаит их имена

Аккорда звон под аркой зданья,

И отзвук волн, и тишина.

А из дворцового подполья

Выныривает стая крыс,

И на швартовочные колья

Герб у портала смотрит вниз.

Что стережет он, как привратник?

И почему вы не коты,

Чтоб ринуться в сырой крысятник,

Венецианские мосты?

(Пастернак Б. Полное собрание сочинений с приложениями. Т. 6. М., 2005. С. 355; см. комментарии на с. 603–604).

Начиная с 1920‐х годов обсуждалась возможность следующей итальянской поездки Пастернака («Итак, в этом году нам не увидаться, как, еще дольше, вероятно, мне не видеть Италии». – Письмо к Р. Н. Ломоносовой 20 мая 1927 года // Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 8. <М.,> 2005. С. 34); слухи о его визите туда циркулируют в писательской среде: «О литературе ничего не слышал, кроме сплетен о Паустовском и Пастернаке (говорят, он в Венеции)» (письмо П. Журова к Г. Петникову от 26 сентября 1958 года // ЦДАМЛИМУ. Ф. 440. Оп. 1. Ед. хр. 174. Л. 123); несмотря на это, путешествие 1912 года осталось единственным.

Иллюстрацией невозможности его повторения выглядит история письма, отправленного Пастернаком в Венецию У. Кампаньоло в 1956 году:

Постановление о выемке почтовой корреспонденции.

Город Москва, 1956 года, декабря, 25 дня.

Я, старший уполномоченный 2 отделения 1 отдела 4 управления КГБ при СМ СССР подполковник КУЛИКОВ, рассмотрев материалы в отношении ПАСТЕРНАКА Бориса Леонидовича, 1890 года рождения, уроженца г. Москвы, беспартийного, писателя, проживающего по адресу: Москвы, Лаврушенский <sic> пер., дом 17, кв. 72,

– нашел:

По имеющимся в 4 Управлении КГБ при СМ СССР данным, ПАСТЕРНАК направляет по адресу: Италия, г. Венеция на имя КОМПАНЬОЛО письмо на французском языке, в котором делает отдельные клеветнические заявления в отношении советской действительности.

Учитывая, что указанное письмо ПАСТЕРНАКА в случае его опубликования за границей может нанести ущерб Советскому государству, руководствуясь ст. 186 УПК РСФСР, —

Постановил:

Произвести выемку письма ПАСТЕРНАКА, направленного в адрес КОМПАНЬОЛО.

(Прокуратура СССР. Наблюдательное производство по делу Пастернака // ГАРФ. Ф. 8131. Оп. 31. Ед. хр. 72 724. Л. 5–6).

Петр Перцов

Первое из пяти итальянских путешествий критика, издателя и поэта Петра Петровича Перцова (1868–1947) началось в середине 1897 года. Переехав швейцарско-итальянскую границу, он, с непродолжительными остановками в Лекко (Ломбардия), Брешии, Вероне, Виченце и Падуе, прибыл в Венецию в начале августа. Остановился он в отеле Luna (№ 99), популярном среди русских путешественников (здесь, например, останавливались И. С. Остроухов, В. Серов и братья Мамонтовы по рекомендации Поленовых: Остроухов И. С. Посещение Вены и путешествие по Италии в 1887 году // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Т. 1. <Л., 1971.> С. 250; ср. также у С. Соловьева: «В отеле Luna / И днем всё тихо и темно, / Как под водой» (с. 392 наст. изд.)). В письме к отцу, который получал регулярные подробные отчеты о его перемещениях, Перцов описывал первые впечатления от города:

Здесь я, конечно целые дни хожу, смотрю и пр., как обычно. Я сделал попытку исполнить Ваше и свое собственное желание: начал записывать. Но вот что значит профессия: писать для себя не могу и, вместо того, стал писать «для публики». Не знаю, что из этого выйдет. В кармане у меня теперь лежит книжка и в ней каждый день делаются беглые заметки, к<ото>рые потом имеют развернуться в замечания, сообщения и рассуждения, если хватит охоты и терпения.

Венеция оказывается еще гораздо интереснее, чем я предполагал. Я был в соборе Марка, во многих церквях, дважды в дворце дожей и трижды в Академии, но не видел еще и 1/2. Между прочим на выставке современных картин, к<а>к раз здесь находящейся, не был до сих пор – не тянет. Конечно, после соберусь. – Я особенно рад, что попал сюда теперь, т. к. после всей Италии: весной я бы не понял и 2/3 из того, что усваивается теперь. Венецианцы, более всех других художников, требуют специального понимания живописи и умения смотреть на картины.

Я пробуду здесь еще недели 3, до конца нашего сентября. Если рассчитываете, что письмо застанет меня – пишите сюда, прямо на отель (письма от Казани до Венеции ходят 8 дней). Если нет – пишите во Флоренцию, poste restante. Вы уже знаете, вероятно, от Володи, что я решил на зиму остаться заграницей. В Петербурге теперь не предвидится никакого дела, а что ж за охота сидеть в тамошней слякоти, когда с большей пользой и удовольствием можно пробыть во Флоренции и Риме.

(Письмо 7/19 августа 1897 года // РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 75. Л. 2 об. – 3 об.).

Несколько десятилетий спустя, просматривая свой архив перед передачей его на государственное хранение, Перцов сделал карандашную пометку против первого абзаца процитированного фрагмента: «Эмбрион „Венеции“!» Подразумевается книга, над которой он начал работать еще в Италии, закончив ее лишь в следующем году (ср. рукописную помету «1897–1898» под заглавием в экземпляре, подаренном Д. П. Шестакову (собрание А. Соболева)); первые главы были напечатаны в редактируемом Перцовым совместно с Мережковскими «Новом пути» (Владимир Ф. <Перцов П. П.> Венеция. Путевые очерки // 1903. № 3; Венеция и венецианская живопись // № 8, 9). Книга, представляющая собой жанровый симбиоз между путеводителем, историческим очерком и травелогом (ср. в отзыве рецензента: «Заметное влияние на г. Перцова оказывали, по-видимому, Тэн и Мутер» (Бр<ешко->Бр<ешковский> Н. // БВ. 1906. № 9217. 16 марта. Веч. вып. С. 4), открывается описанием типичного венецианского туристического дня:

В Венеции живешь совсем особенною жизнью. Утром просыпаешься с мыслью о дворцах, о картинах, – о том, на чем заснул вчера. Соображаешь, куда идти и что смотреть; совещаешься с Бедекером. Сколько бы ни видел накануне, как бы ни сосредоточились мысли, – сегодня чувствуется новая жажда впечатлений, нетерпеливое любопытство, какой-то духовный голод. Наконец то или другое блюдо, – церковь, музей – выбрано для его утоления. Выходишь на крыльцо; берешь гондолу. Ясное, хрустальное небо все полно синего блеска: море и небо точно освежились за ночь. Плывешь в этом прозрачном сиянии по Большому Каналу и один за другим, как в панораме, чередуются его дворцы. <…>

Выходишь на берег; блуждаешь по церквам, то светлым и просторным, как общественные залы, то тесным, как молельня в частном доме, и темным до того, что их образа-картины едва разглядишь и в полдень. <…>

В массе предметов и впечатлений, незаметно для самого себя, делаешь выбор, останавливаясь на чем-нибудь одном. Этот подбор меняется каждый день. Как в Риме «дни Микель-Анжело» чередуются с рафаэлевскими, а те в свою очередь с «классическими», так и здесь сегодня почему-то особенно смотрится ясность и нега Тициана, завтра напротив тревожный сумрак Тинторетто, или веронезовская роскошь, или, может быть, строгая религиозность Беллини. В конце концов избранные впечатления соединяются между собой, пополняя и поправляя друг друга, и их ансамбль овладевает душой. Тогда целый день вольно или невольно думаешь о Тициане и его картинах, ищешь в книжной лавке его биографию, перебираешь в памяти прежде виденное.

К завтраку дневной урок окончен. После полудня почти все церкви заперты, для музеев тоже слишком поздно. Да и довольно на сегодня. После табль-д’ота отправляешься на легкую partie de plaisir. <…>

Но близко к вечеру. Тени набегают на город и быстро сгущаются. Пора домой. В сотый раз прохожу я по площади св. Марка, среди ее пестрых построек, у пестрого собора, в пестрой толпе. Глаз невольно следит цвета и краски, и радуется золоту газовых огней, зажигаемых в синеве сумерек. Я вижу то, чего не видал еще недавно.

(Перцов П. Венеция. СПб., 1905. С. 12–14).

Книга, выдержавшая два издания (второе – М., 1912), встретила единодушное одобрение читателей и критики – в диапазоне от небрежной похвалы («Написанная литературным, местами даже поэтическим языком, она прочтется легко и с интересом». – Брешко-Брешковский Н. Город-сказка // Санкт-Петербургские ведомости. 1906. № 58. 14 марта. С. 3) и формальной благожелательности опытного знатока предмета (Анненский И. Ф. Учено-комитетские рецензии 1904–1906 годов / Сост., подгот. текста, предисл., прил., примеч. и указатель А. И. Червякова. Иваново, 2001. С. 162) до развернутых похвал только собирающегося в итальянскую поездку читателя:

«Многоуважаемый и дорогой Петр Петрович.

Получил Ваш подарок „Венецию“, которую читал с глубокой нежностью и благодарностью еще в „Новом пути“. Большое спасибо Вам за книгу и за надпись, такую лестную и такую дорогую для меня. Опять буду читать и перечитывать и помнить уроки Вашего „стиля“, в котором я давно чувствую великое и родное – дыханье истинной тишины тех самых „поздних времен“. Я знаю (пережил), что бывает, когда читаешь Ваши книги или статьи, часто даже независимо от содержания (публицистика ли, или политика, или „Венеция“, или „Профессор Сумцов“). Начинается тихая весенняя капель, и вот – поднимешь глаза на окно, а уж сумерки, и знаешь, что весна, и в небе серый клуб облака наплывает на другой, и проплывут мимо, и откроется нежная лазурь, и талый снег зацветет. Боже мой, сколько Вы знаете!» (письмо А. А. Блока от 31 января 1906 года // Блок. Т. 8. С. 149; экземпляр, поднесенный Блоку с автографом «Милому поэту „поздних времен“ Александру Александровичу Блоку – от искренне любящего автора. СПб., 30 янв. 1906 г.» ныне хранится в ИРЛИ, см.: Библиотека А. А. Блока. Описание. Кн. 2. Л., 1985. С. 189; другие отзывы см.: Лавров А. В. Литератор Перцов // Перцов. С. 21–22 – вплоть до запоздалой дедикации 1932 года «Автору „Венеции“»: «Как живо мне напомнил ты / Мою „Венецию Востока“ / У самой голубой черты / В лазурный край волны глубокой. / Хоть нет там пьяццы и гондол, / Но так свежо, но так просторно / Дрожат лучи, смеется дол, / И море ропщет непокорно». – Посвящение Д. П. Шестакова цит. по: Молодяков В. Э. Последний ученик Фета: поэзия и судьба Дмитрия Шестакова // Шестаков Д. Упрямый классик. М., 2014. С. 290).

Последующие итальянские поездки Перцова (среди которых выделяется продолжительностью пребывание в Риме в 1914 году в качестве корреспондента газеты «Новое время») документированы существенно хуже – за единственным исключением: в марте 1914 года он написал заметку (вероятно, для «Нового времени») под названием «Весенняя Венеция» – и по неизвестным причинам она, дойдя до стадии корректуры, осталась ненапечатанной:

Венеция сейчас вся – в голубых и серых тонах. Точно она только что и не совсем еще проснулась… Пахнет еще зимой: по небу бродят порой тяжелые, бурые тучи, но сейчас же и тают. А меж них и над ними бледное-бледное весеннее небо – той особенной, голубой лазури, которая встречается, кажется, только здесь – в этой земноводной области, в этих акварельных венецианских далях.

Венеция вообще город акварели. Сам Господь Бог создал ее такой – жемчужно-бело-воздушной, среди ее бледно-голубых лагун, – на поучение и утеху акварелистам всех времен. Но никогда не бывает она такой выдержанной в своем стиле, как именно в это ранневесеннее время, когда не успели еще разгореться солнечные краски лета, а тусклые свинцовые тона зимы уже разрешились в эту первую, робкую лазурь. Сейчас Венеция выглядит подростком – ей всего двенадцать лет от роду и у нее «все в будущем».

Это будущее придет через три месяца – в дни сезона на Лидо, когда Венеция станет тем же, чем была когда-то в лучшие свои времена – караван-сараем для путешественников. Но и сейчас уже жужжит на пьяцце св. Марка международная толпа – вокруг воскресной колокольни, под сырыми портиками прокураций, перед пестрым порталом собора, среди шума и всплесков голубиных крыльев. Голуби св. Марка – эти последние священные птицы Европы, которых не посмели тронуть никакие политические и социальные перевороты, – чувствуют себя хозяевами лучшей в мире площади.

С туристами они уже окончательно не церемонятся и, кажется, признают за ними только два права – кормить их кукурузными зернами и сниматься с ними на пластинках «мгновенной» фотографии. И нет такого толстого пивной толщиной Немца и худой «прерафаэлитской» худобой Англичанки, которые не запечатлели бы своих «персон» в этой живой рамке.

Но, Боже, сколько здесь Немцев! Вот еще впечатление современности: лет десять всего назад не было ничего подобного. Тогда преобладала английская худоба, но теперь, в противоположность библейскому сну, ее явно поглощает немецкая толщина. Повсюду «Немец теснит Англичанина» – это впечатление выносишь теперь и в Париже, и в Швейцарии, и по всей Италии. Но в Венеции оно особенно разительно. Вот когда осуществилась мечта старого Фридриха Барбароссы! Италия тихо и мирно превращается в ленный удел новых властителей из‐за Альп. На пьяцце, в узких коридорах венецианских улочек, на палубе здешних «финляндских» пароходиков, за табльдотами гостиницы – всюду в Венеции немецкая речь. Гиды и гондольеры обращаются к вам по-немецки, в магазинах венецианского стекла и прочих здешних прелестей зазывают по-немецки, газетчики нагружены всякими «Zeitung’ами», по площади ходят стадами одинаково малорослые, одинаково пухлые, одинаково коротконогие, удивительно схожие друг с другом с одинаково скверными сигарами в зубах, сыны фатерланда. И наконец, как осязательный символ всего этого германского всемогущества, на рейде, против самого дворца дожей, красуется сейчас во всем своем великолепии белоснежный «Гогенцолерн», ожидающий здесь своего высокого хозяина для поездки на Корфу. Не знаю уж, что выйдет из пресловутого немецкого Drang nach Osten, но вот Drang nach Venedig им удался вполне!

Площадь св. Марка, с восстановлением колокольни, приобрела своей прежний перспективный вид. Но те, кто помнят старую, подлинную Кампанилью, рухнувшую в 1902 г., не найдут, конечно, в этой репродукции полной замены прежнего. Уж очень розовой, чистенькой, свежеиспеченной выглядит новая Кампанилья! Некоторые детали выдаются слишком резко. А главное – нет на ней благородной патины времени, того налета, который необъяснимым образом сливается со старыми зданиями и составляет главную их привлекательность. Еще менее удачна реставрация лоджетты Сансовино перед колокольней, разрушенной ее падением. Свежий, алебастроподобный мрамор совсем не то, что пожелтевший, как слоновая кость, золотистый мрамор старых венецианских времен. Впрочем, все поправимо: несомненно лет так через пятьсот все это примет приблизительно прежний вид. Остается только подождать терпеливо.

Луна светит сейчас «во все лопатки», и, хотя ночи довольно холодные, но приезжая публика не ложится спать. Венеция при луне – ведь это воспето всеми поэтами…

(РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 20. Л. 170–171).

Дмитрий Петровский

Петровский Дмитрий Васильевич (1892–1955) – поэт. Родился в с. Дроздовица Черниговской губернии в семье благочинного Городнянского уезда В. П. Петровского. Учился в черниговской семинарии, из четвертого класса которой был отчислен в 1908 году; в 1910‐м сдал экстерном экзамены в частной брянской гимназии; в 1911‐м поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, но не закончил и его: «…в 1913 г. за участие в публичных выступлениях футуристов был исключен» (Русские писатели. Поэты (Советский период). Биобиблиографический указатель. Т. 19. СПб., 1996. С. 33; мотивировка не кажется безупречной: в скрупулезно изученной истории московской футуристической группы имя Петровского появится лишь два года спустя).

Дебютная книга «Пустынная осень», вышедшая в 1920 году под маркой несуществующего издательства «Верблюжонок» (название – явный оммаж «Небесным верблюжатам» Е. Гуро; место издания – Саратов или украинская Городня – до наших дней остается предметом дискуссий), в подробностях очерчивает географию перемещений, круг знакомств и поэтические увлечения автора (сконцентрированные в пантеистической декларации: «– О Альпы, Альпы, вас я вижу! / – Я книжки, книжки ненавижу»). Из маргиналий под стихами становятся очевидными внутримосковские маршруты (Сокольники, Остоженка, Садовая, Камергерский, Сивцев Вражек), эпизодические поездки в Петроград (Песочная – т. е. дом Е. Эрлих, сестры покойной Гуро и М. Матюшина; последнему посвящено стихотворение Петровского «Мелодия»); волжский круиз («от Царицына до Саратова») и украинские странствия (Киев, Харьков, Дроздовицы). В дедикациях отражены футуристические знакомства обеих столиц (Петников, Хлебников, Татлин, Василиск Гнедов; ср. панегирик последнему: «Ты с лебедем, а я с орлом / И, может быть, и та и эта / Две птицы в вечер людоедства / Объятые одним крылом») и несколько выбивающихся из ряда имен – П. Флоренский (очевидно, по результатам описанной в мемуарах поездки с Хлебниковым в Сергиев Посад; см.: Дмитрий Петровский. М., 1929. С. 14), Е. Лаппа (вероятно – брат первой жены М. Булгакова) и К. Л. Маригодов, оставивший столичный журнал «Млечный путь» ради преподавания словесности в г. Городня, неподалеку от родины Петровского.

На рубеже 1915 и 1916 годов Петровский познакомился с Хлебниковым, оказавшим на него чрезвычайно сильное влияние (ср. мимолетный двойной портрет: «И, да: из дверей вышли Митрей Петровский и с ним одетый в новенькую сюртучную пару и в зеленом пульверонезном галстуке – Велемир». – Чурилин Т. В. Встречи на моей дороге. Публ. Н. Яковлевой // Лица. Биографический альманах. Т. 10. СПб., 2004. С. 459; ср.: «Летом 1916 г., по приглашению Н. Асеева и художницы Марии Синяковой я поехал в Красную Поляну. Там были Григорий Петников и Дмитрий Петровский. Рядовой Хлебников (получивший отпуск) читал по рукописи свою пьесу „Ошибка смерти“, поразившую нас необычайным мастерством стиха». – Матюшин М. Русские кубофутуристы // Русский футуризм. Теория. Практика. Критика. Воспоминания. М., 1999. С. 326–327). В конце 1916 года был призван в армию, участвовал в сражениях в Карпатах (ср. пометы: «Карпаты, Черная Гора» под стихами декабря 1916 – января 1917 года), но вскоре был демобилизован – и в марте 1917-го вновь оказался в Москве. Весной 1917 года возвращается в Черниговскую губ., откуда к осени перебирается в Петроград (ср. в мемуарах: «После ухода из армии, я поступаю вместе с братом своим рабочими в Александровские паровозостроительные мастерские, с определенным намерением быть вместе с рабочими в борьбе с лживой коалицией». – Дмитрий Петровский. М., 1929. С. 29); участвует там в нескольких художественных выставках. В конце того же года возвращается в Москву; «Перед октябрьскими днями я приехал в Москву и поселился у Татлина» (Дмитрий Петровский. М., 1929. С. 42); впрочем, ср.: «Это было 33 года тому назад, в 1918 г. Я жил тогда в Москве в Трехпрудном пер<еулке>, только что приехав из Петрограда. У меня ночевал Никс Бальмонт. В 12 ч. ночи звонок. Приходит Петровский. Просит, чтобы я его оставил ночевать. Я вопросительно посмотрел на Никса. Он отозвал меня в сторону и сказал: „Посмотри, какой он грязный. Я боюсь, что эта ночевка может кончиться сыпным тифом“. Я смалодушничал и отказал ему в ночлеге» (Ивнев Р. Дневник. 1906–1980. М., 2012. С. 579).

Позже Петровский переезжает на Украину, где не всегда удачно (ср. помету: «22 ноября 1918 – Черниговская тюрьма» и соответствующий эпизод в мемуарах: Дмитрий Петровский. М., 1929. С. 58–59) принимает участие в вооруженных столкновениях. В 1921 году руководит оценкой и распределением дворцового имущества в Ялте (см.: Русские писатели. Поэты (Советский период). Биобиблиографический указатель. Т. 19. СПб., 1996. С. 34); с 1922 года живет в Москве.

Равноудаленный от поэтических кружков, он регулярно возникает на периферии литературных мемуаров: «Петровский – неистовый поэт и человек. В гражданскую войну он примыкал к анархистам. Говорили – убил помещика, кажется, своего же дядю. Был долговяз, и создавалось такое впечатление, будто ноги и руки у него некрепко прикреплены к туловищу, как у деревянного паяца, которого дергают за веревочку. Стихи у него были иногда хорошие, но в некотором отношении он был графоман. Помню забавный случай. Я лежала дома, болела. Вдруг утром является Петровский и объясняет: „Я на минутку – оставить галоши. Мне надо тут поблизости пойти бить одного человека. Так неудобно бить в галошах“. Оставил галоши и ушел. Через 15 минут вернулся: того человека не оказалось дома. Петровский разделся, подставил голову под кран в кухне (рядом с которой была наша комната). Отфыркался, зашел в комнату и попросил бумагу и перо. Наверно, час он сидел за столом, писал и перечеркивал стихи. Потом встал, сказал: „Уф! Теперь мне легче“, скомкал все написанное, бросил в корзину и ушел» (Черняк Е. Из воспоминаний // ВЛ. 1990. № 2. С. 51–52; при книжной републикации наиболее колоритная часть эпизода была отброшена: Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 128); «У Петровского есть какое-то раздражающее сходство с Блоком. Как бы слегка шаржированный Блок последнего года жизни (таким я его видела). Сверх того у Петровского худые и цепкие, неестественно длинные пальцы и светлые сумасшедшие глаза» (Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002. С. 25); «Дмитрий Петровский в матроске, с трубкой в зубах и серебряною шашкой и песнями червонного казачества» (Гонта М. Мартирик // Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 232; Мария Гонта – жена Петровского); «Он уже давно сидит с опущенными долу очами, только изредка взглядывает на меня исподлобья, словно застенчивость, робость у него. Он и в комнату пришел широко, шумно и размашисто, ни слова не говоря схватил со стола папиросу, кой-что повыбросил, положил тут свой портфель – словом, футурист, вижу нигилист. Да притом и одет по-скифски: сапожнишки <sic> коротюсенькие, и это чуть ли не с лодыжек тянутся до поясницы штаны по длинным, тонким, корявым ногам. Росту он высоченного… На плечах желтой кожи безрукавка, надета на рубаху… На голове лирические спутанные волосы. Лицо изморенного аскета: иссиня-желто-бледное со стеариновым оттенком, с сахарными просветами. Говорит что кричит» (Фурманов Д. Сочинения: В 2 т. Т. 2. Л., 1971. С. 227); «Долговязый, сутулый, в какой-то полинявшей просторной блузе, обтрепанных штанах и нечистых ботинках, он производил впечатление весьма неопрятного человека. Безумный взгляд крупных, навыкате, глаз и давно небритое, вытянутое в длину лошадиное лицо говорили сами за себя» (Дубинский И. В. Особый счет. М., 1989. С. 158–159); ср. восхищенный автопортрет из мемуарного очерка, вложенный в уста гетманского офицера: «– Орлиный нос, немного выдвинутая нижняя губа, серые спокойные глаза, вьющиеся волосы, высокий, сутулый, в охотничьих сапогах, не любит застегнутого ворота, одет небрежно, в движениях тоже….» (Дмитрий Петровский. М., 1929. С. 50).

Дольше других сохранялась дружба Петровского с Пастернаком, с которым они были знакомы с 1914 года (ср. инскрипт: «Дорогому Борису, в память 14-го года (весна), когда он читал мне на моем чердачке в Зачатьевском переулке Бодлера и Верлена» (Пастернак Е. Б. Борис Пастернак. Материалы для биографии. М., 1989. С. 210); ср. в письме Пастернака от 1 июня 1920 года: «Той зимой, Дмитрий, что я Вас узнал, стало близко Ваше дело мне и Ваша жизнь». – Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 7. М., 2005. С. 353). Первые симптомы расхождения Пастернак зафиксировал в 1924 году: «Что-то сделалось в мое отсутствие с Дмитрием Петровским. Он пишет что-то громадное, мало с кем встречается и при первом же моем звонке объявил мне, что не желает меня видеть. Надо знать Дмитрия так, как знаю его я, а также и степень, давность и глубину нашей дружбы. Я понял, что причины этой перемены лежат где-то глубоко, и не только не обиделся, но даже и не огорчился, а как-то порадовался за его болезненным усилием воли проводимое одиночество» (письмо к О. Э. Мандельштаму от 19 сентября 1924 года // Там же. С. 514). В 1928 году фиксируется их разрыв (см. примеч. Е. В. Пастернака и М. И. Фейнберг в кн.: Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 700), хотя еще через несколько лет они обменяются условно комплиментарными фразами: в речи на Первом съезде советских писателей Петровский скажет: «В день самоубийства одного художника, – в странной, хоть и нелепой связи с этой смертью, никак прямо меня не задевавшей, – я встретил человека, невольно ставшего вестником моего будущего – Бориса Пастернака… Это было моим первым рождением» (Первый всесоюзный съезд советских писателей. М., 1990. С. 535; имеется в виду самоубийство В. Н. Максимовича); ср. замечание свидетеля, наблюдавшего за Пастернаком на творческом вечере Петровского в январе 1935 года:

«Стихи Д. Петровского Б. Л. слушал очень внимательно и с удовольствием. Когда Петровский говорил, что его стихи и он сам, может быть, недостоин внимания собравшихся, то Б. Л. широко заулыбался, начал хлопать и кричать: „Достоин, достоин!..“ Во время чтения Б. Л. много и не раз аплодировал. Когда начались прения – ушел» (дневниковая запись А. Тарасенкова // Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 159).

Еще два года спустя Петровский будет участвовать в компании против бывшего друга: «Еще отвратительней выступил хороший поэт Дмитрий Петровский <…>. Он назвал Пастернака двурушником, „сознательно пишущим шифрованные стихи, обращенные к врагам“» (дневниковая запись А. К. Гладкова от 24 февраля 1937 года. – Цит. по: Шумихин С. Практика пушкинизма // НЛО. 2000. № 41. С. 186; ср. прямое обвинение в доносительстве: «Есть поэты, которые умеют стучать не только на машинке…» – Дубинский И. В. Особый счет. М., 1989. С. 160).

Присутствие Пастернака в творческой родословной Петровского было отмечено Святополк-Мирским: «Нельзя не приветствовать появления в печати после довольно долгого промежутка поэта, тесно связанного своими корнями с Пастернаком (и Асеевым), – Дмитрия Петровского. До сих пор Петровский остается „полунепризнанным“. Между тем это поэт очень большого калибра. Если у него нет той последовательности и той законченности своей поэтической системы, какая есть у Пастернака, если он и бывает очень неровен, то по непосредственной лирической силе, по стихийному пафосу он не уступает никому из наших поэтов и напоминает Блока» (Святополк-Мирский Д. П. Поэты и Россия. СПб., 2002. С. 174–175).

В годы войны был в чистопольской эвакуации; ср. в зарисовке современника: «Угловатый, в кожаном пальто, с красным шарфом, с лицом, протравленным жесткими морщинами, с седыми, словно спутанными волосами и дикими глазами, все время двигающийся, то входящий, то уходящий, чтобы сразу же вернуться обратно, Дмитрий Петровский» (Гладков А. Встречи с Пастернаком. Париж, 1973. С. 25). Умер в 1955 году в Москве.

Нестор Петровский

Петровский Нестор Мемнонович (1875–1921) – филолог-славяновед. Сын профессора. Учился во 2-й казанской гимназии; окончив ее в 1893 году, поступил на историко-филологический факультет Казанского университета, где преподавал его отец. Предполагая следовать научным путем последнего, Петровский, еще будучи студентом, совершил в сопровождении родителей в 1895 году путешествие «в славянские земли» (см.: Мягков Г. П., Макарова Н. И. Отец и сын Петровские: два поколения казанской школы славяноведения // Ученые записки Казанского государственного университета. Т. 148. Серия «Гуманитарные науки». Кн. 4. Казань, 2006. С. 70). В 1897 году окончил университет с дипломом первой степени и был оставлен при университете для приготовления к профессорскому званию на кафедре славянской филологии. Согласно плану, разработанному для него научным руководителем А. И. Александровым, два года спустя он должен был отправиться за границу с целью сбора материала для будущей диссертации (Лаптева Л. П. История славяноведения в России в конце XIX – первой трети ХХ в. М., 2012. С. 758–759). В соответствии с принятым порядком для соискания стипендии Петровскому Александров представил обоснование и маршрут в Министерство просвещения; мотивом была «невозможность найти в русских городах достаточно научного материала для плодотворной работы в данной области»; план поездки подразумевал посещение Вены, Праги, Кроации, Далмации и Италии. Бумаги Петровского (к которым были присовокуплены его собственноручные планы и экземпляры собственных трудов) по счастливой случайности поступили на рассмотрение И. Ф. Анненскому, который отозвался обширной и в высшей степени положительной рецензией:

«Все, что я имел честь изложить на основании данных для суждения о ходатайстве Историко-филологического факультета Казанского Университета, приводит меня к заключению, что г. Петровский хороший научный работник, от которого можно ожидать много полезного для славяноведения, и потому я бы считал справедливым продлить магистранту Петровскому выдачу профессорской стипендии до 2 августа 1900 г. и выдать ему из сумм Министерства 600 рублей на заграничную поездку, с целью собирания материалов для магистерского сочинения» (Анненский И. Ф. Учено-комитетские рецензии 1899–1900 годов / Издание подготовил А. И. Червяков. Иваново, 2000. С. 180).

По возвращении из путешествия он был утвержден в звании приват-доцента; в 1902 году защитил диссертацию на степень магистра славянской филологии; в 1903 и 1905 годах совершал краткие выезды в славянские страны; в 1907 году, защитив диссертацию на степень доктора славянской филологии, был избран и утвержден ординарным профессором, в каковой должности и оставался до самой смерти в январе 1921 года: «Надорванный лишениями последних лет организм его не перенес воспаления легкого: усталое сердце не выдержало кризиса, наступившего на 5-ый день болезни» (Селищев А. Памяти профессора Нестора Мемноновича Петровского // Казанский библиофил. 1921. № 1. С. 11).

В обширном своде его трудов (см. предварительную библиографию: Био-библиографические материалы, собранные Э. А. Вольтером. Вып. 2. (Библиологический сборник. Т. 2. Вып. 2). Пг., 1918. С. 28–30; дополнения: Кишкин Л. С. Петровский Нестор Мемнонович // Славяноведение в дореволюционной России. Биобиблиографический словарь. М., 1979. С. 268–269) беллетристические сочинения не отмечены; возможно, ему принадлежит стихотворение: Петровский Н. В страстные дни 1918 года («Двенадцать Евангелий в церкви сегодня…») // К свету (Казань). 1918. № 2. С. 6.

Сергей Поварнин

Поварнин Сергей Иннокентьевич (1870–1952) – философ, журналист, поэт. Сын военного; родился в Брест-Литовске Гродненской губернии; учился в прогимназии в Брянске, где одним из его учителей был В. В. Розанов. Спустя полтора десятилетия, выдержав экзамен на аттестат зрелости в 10‐й санкт-петербургской гимназии, поступив в университет и покинув его из‐за неуплаты, Поварнин обратится к запомнившемуся ему педагогу: «Я – один из Ваших учеников. (Учился в Брянской прог<имназии>, фамилия – Поварнин.) Вы, конечно, меня не помните; зато я помню лично Вас и Ваше влияние на меня. <…> Вся моя жизнь до сих пор была постоянной борьбой сомнений, отчаянья и надежды найти „смысл жизни“. Это, по-моему, обусловливающее всякой деятельности. Только тогда можно жить и работать, когда имеешь этот компас и знаешь, что путь твой верен. Много мне пришлось выстрадать, пока я не пришел к решению поставить целью своей жизни нахождение цели ее и пока не избрал того пути, по которому теперь решил идти» (Недатированное письмо // РГБ. Ф. 249. Карт. 3821. Ед. хр. 35. Л. 1, 2 об. – 3). В 1891 году он был в армии в качестве вольноопределяющегося; в 1895‐м вновь поступил на историко-филологический факультет университета, который окончил в 1900 году; попутно, вынужденно оставив репетиторство, некоторое время провел на государственной службе: «Не исполнил своего обещания вследствие сильных перемен в моей судьбе: уроки мои окончились; приходилось отыскивать новые источники средств к жизни. Новых уроков найти не удалось, пришлось взять место на В<аршавской> Ж<елезной> Дороге» (Там же. Л. 4).

Печатал стихи и заметки в журналах «Жизнь» и «Живописное обозрение»; в 1895 году вместе с Н. Носковым составил альманах «Лирика и антология русских поэтов: Сборник стихотворений», где сам был одним из авторов; декларируя отчетливо антидекадентскую позицию («Нам хотелось бы верить, что настоящий сборник принесет долю пользы, являясь как бы в противовес издающимся с недавнего времени книжкам, где наши „символисты и декаденты“ печатают свои произведения, именуемые, по недоразумению, поэзией» – предисловие, подписанное издателем П. Порфировым), альманах содержал среди прочего стихи Бальмонта, Минского и Мережковского.

Был оставлен при университете для подготовки к профессорскому званию; в 1903 году командирован в Германию для изучения вопросов логики. Вторая заграничная командировка, отмеченная в автобиографии как «особо замечательное событие в жизни» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2871. Л. 1), состоялась в 1911–1912 годах; единственным свидетельством других путешествий остается помета (вероятно, ошибочная) Розанова на пачке его писем: «Поварнин Сергей. Буддист. Через Гималаи пешком перешел. Теперь – обыкнов<енный> философ» (В. В. Розанов о ближних и дальних (Пометы к письмам корреспондентов). Вступительная статья, публ. и коммент. А. В. Ломоносова // Литературоведческий журнал. 2000. № 13/14. Ч. 1. С. 81).

С середины 1900‐х годов перестает печатать стихи, сосредоточившись на философской практике и преподавательской работе (см.: Философия в Санкт-Петербурге (1703–2003). Справочно-энциклопедическое издание. СПб., 2003. С. 356); о живом интересе к текущему литературному процессу свидетельствует его статья «Слово в лирике (Из набросков по теории лирики)», где в качестве иллюстраций к небанальным стиховедческим соображениям приводятся масштабные примеры из Бальмонта и Вяч. Иванова («Вот образцы из одного очень талантливого современного поэта» etc – Образование. 1908. № 12. Отд. II. С. 40), имена которых он не называет.

В 1910–1920‐х годах преподавал в Психоневрологическом институте, на курсах подготовки учителей, в Институте дошкольного образования; в годы разрухи читал курс логики у себя дома (см. мемуарную зарисовку одного из студентов: Лихачев Д. С. Я вспоминаю. М., 1991. С. 52); работал в публичной библиотеке (см.: Шилов Л. А. Поварнин Сергей Иннокентьевич // Сотрудники Российской национальной библиотеки – деятели науки и культуры. Биографический словарь. Т. 2. СПб., 1999. С. 510–513). В 1920–1940‐х годах заведовал фундаментальной библиотекой Института усовершенствования врачей.

Константин Подревский

Подревский (в ряде прижизненных публикаций: Падревский) Константин Николаевич (1888–1930) – поэт. Родился в г. Туринске Тобольской губернии в семье политического ссыльного, в 1894 году получившего разрешение на переезд в Астрахань. Учился в 1-й астраханской гимназии, которую окончил в 1906 году; в списке выпускников – среди десятков однокашников, выбирающих высшие учебные заведения для продолжения образования, он один значится с пометой: «Падревский <sic> Константин, на практическую деятельность» (Исторический очерк Астраханской 1-й мужской гимназии за время с 1806 по 1914 год / Составил законоучитель гимназии Тихон Остроумов. <Астрахань, 1916.> С. 783). Вопреки намерениям, поступил (по непроверенным данным; см.: Наш современник. 2013. № 11. С. 118) на юридический факультет Киевского университета.

Первая разысканная публикация относится к 1909 году: стихотворение «Снег» («Вестник неба, нежный, чистый…») в журнале «Лебедь» (1909. № 5. С. 16); следующая – в киевском «Студенческом альманахе» (1910) – три стихотворения по соседству с ювенилиями Бенедикта Лившица, учившегося на том же факультете.

По окончании института Подревский устраивается на должность секретаря Всероссийского общества сахарозаводчиков; его имя фиксируется в протоколах организации начиная с декабря 1914 года (см.: Журнал заседания правления В. О. С., состоявшегося 20 декабря 1914 г. в г. Киеве. <Киев, 1914.> № 11. С. 1) – и до марта 1915-го (в имеющихся комплектах этого ведомственного издания есть значительные лакуны, не позволяющие точнее датировать окончание его работы). В январе 1915 года его стихотворение («В полях такая осень, у нас такое горе…») печатает столичная «Новая жизнь» (1915. № 1. С. 24). В следующем году он вместе с женой, писательницей В. А. Жуковской, переезжает в Москву. В 1919 году в квартире Подревских (Б. Конюшковский пер., д. 25, кв. 3) некоторое время прожил А. Белый, выразительно описавший их быт:

«<…> я переехал к тройным рамам одной квартиры, где жила моя знакомая писательница В. А. Жуковская (бывшая хлыстовка и „распутинка“, а ныне нервная, капризная эфироманка, хотя – добрый человек). Она приютила меня вроде как из милости в комнате, имевшей лишь 2 шага в длину и 1½ в ширину; комнату замазали т. е. вентиляции в ней не было. Книги, рукописи лежали грудами на полу (не было ни шкафа, ни комода). Постель, стол, кресло и – все. Комнату топили дровами через день или через 2; температура стояла сносная от 7 до 9 градусов, но в дни топки я рисковал умереть от угара, ибо печка просачивала угар. В квартире порой стоял крик хозяйки, пронизывающий мои стены; кроме того, очень часто в моей печке варился наш обед т. е. часто готовили у меня, и открывая утром глаза, я заставал мою хозяйку в дезабилье, сидящей перед печкой и что-то варящей там, не взирая на то, что я не одет. Картофель мешался с рукописями, а когда раз я уехал на несколько недель и потом вернулся, я увидел, что ряда листов ценного материала, собираемого в музеях – нет; вероятно им завертывали селедки. <…> Мой хозяин за тонкой стенкой заболел тифом, и днями и ночами кричал в беспамятстве. И вот среди варки обеда, угаров печки, картофеля, супа и истерических воплей хозяйки я должен был раскидывать свои груды рукописей, и – работать» (письмо к А. А. Тургеневой от 11 ноября 1921 года // Воздушные пути. Альманах 5. Н.-Й., 1967. C. 305; ср. краткий, но выразительный портрет Жуковской в: Ашукин Н. Заметки о виденном и слышанном. Публикация и комментарий Е. А. Муравьевой // НЛО. 1998. № 31. С. 211).

С начала 1920‐х годов идет отсчет беспрецедентной популярности Подревского как автора песен и романсов, исполняющихся со сцены, звучащих с граммофонных пластинок и расходящихся в виде нот десятками тысяч экземпляров. В 1924 году музыкальной библиографией зафиксировано 12 отдельных нотных изданий («Ночи седые», «Эх, что грустить!», «Я не забуду…», «Не говори ни слова…», «Маркитантка», «Муж, жена, чичисбей и фашисты», «Шарманка», «Сердце Кордовы», «Марш ленинского набора», «Я и Билли», «Пляска Сахарет», «Фузияма» (sic)); в следующем году – 22; в 1926‐м – 18; в 1927‐м – 23; в 1928‐м – 15; в 1929‐м – пять (поскольку существенная часть нот издавалась без означения года, приведенные цифры имеют сугубо иллюстративный характер). Динамика тиражей знаменовала изменение общественного климата: в 1929 году издание и общественное исполнение романсов было запрещено. К этому же времени, вероятно, относится зафиксированный мемуаристом разговор:

«В середине двадцатых годов стали чрезвычайно популярными многочисленные эстрадные шуточные песенки на слова Константина Подревского. Как-то на мое замечание о популярности его произведений он ответил: „Работа поэта только для эстрады – настоящий мыльный пузырь! Несмотря на то, что мое имя напечатано на десятках тысяч нотных обложек, никто его не запомнит. Я абсолютно „забыт“ еще при жизни, никто никогда обо мне не вспомнит и даже не узнает!“

– Ну нет! – сказал я ему, шутя. – Если мне суждено будет вас пережить, даю обещание при случае упомянуть ваше имя.

Выполняю свое обещание почти через сорок лет» (Тимофеев Б. Смех на эстраде // Звезда. 1962. № 12. С. 206).

Кирилл Померанцев

Померанцев Кирилл Дмитриевич (1907 или 1906–1991) – поэт, критик. Родился в Москве; согласно краткой автобиографии, «отец был судебным деятелем» (Содружество. С. 539); в книге воспоминаний он обмолвится: «<…> мой отец был одно время товарищем председателя орловского окружного суда и считал русский суд после реформ Александра II самым совершенным и гуманным в мире. В эмиграции он не столько тосковал по прежней России, сколько по ее суду. Он был „патриотом русского суда“» (Померанцев К. Сквозь смерть. Лондон, 1986. С. 70). По другим сведениям, детство он провел в Полтаве (см., напр., биографическую справку А. Радашкевича: Зарубежные записки. 2006. № 6. С. 151). В 1919 году вместе с отцом и мачехой через Новороссийск эвакуировался в Константинополь, где закончил британскую школу для русских детей. В 1927 году переехал в Париж. Стоя далеко от писательских кругов и будучи человеком по натуре крайне скрытным, Померанцев оставил весьма мало сведений о долитературной части своей биографии: «Двадцати лет переехал в Париж, где до войны работал на заводах, участвовал в велосипедных гонках (чудесное занятие), любителем и вольнослушателем посещал курсы философии, богословия, литературы и прочих мудрствований. На время войны перебрался в Лион и там участвовал в Сопротивлении» (Содружество. С. 539). Не исключено, что в неописанной части биографии остался существенно повлиявший на нее эпизод, известный современникам, но не зафиксированный печатно; ср.: «<…> Померанцев – человек трагической судьбы и редкого душевного благородства, и поддержать его морально было бы очень хорошо» (письмо Г. Иванова М. Карповичу от 10 января 1953 года // Арьев Андрей. Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование. СПб., 2009. С. 370).

С большинством упомянутых в его мемуарах лиц он познакомился не раньше 1950‐х годов – за несколькими примечательными исключениями: в частности, вспоминая о первой встрече с С. Шаршуном, состоявшейся в начале 1930‐х годов, Померанцев добавляет: «Он был членом нашего антропософского кружка, возглавлявшегося Н. А. Тургеневой» (Померанцев К. Сквозь смерть. Лондон, 1986. С. 157; с сестрой Тургеневой он беседовал о ее бывшем муже (Там же. С. 51); антропософом его называет Б. Филиппов в предисловии к этой же книге (с. 11); ср.: «Кирилл Дмитриевич жил почти исключительно духовными интересами. Не было ничего естественнее с ним, чем, между филейной вырезкой и клубничным мороженым, перейти от волошинской астральности к Блоку, авгуру и мистику (когда-то он помнил всего Блока наизусть), и от зеркально-бездонных, невероятной концентрации строф Георгия Иванова – к элоимам и к серафимам, занятым лишь созерцанием Неназываемого и Непредставимого, к лабиринту антропософских перевоплощений». – Радашкевич А. Светлый друг // РМ-2. 1991. № 3870. 15 марта. С. 12).

Все его мимолетные ретроспекции, касающиеся первых шагов в литературе, окрашены демонстративным самоуничижением: «<…> в начале 50‐х годов, то есть в те „баснословные года“, когда я даже еще не входил в журналистику, но лишь подползал к ней, однако уже мнил себя писателем и намарал роман с громким названием <…>»; «<…> в конце 40‐х годов, когда, подходя к литературе, лишь терся возле нее» (Померанцев К. Сквозь смерть. Лондон, 1986. С. 122, 55). Социализации способствовали организованные им во второй половине 1940‐х годов (когда он стал штатным сотрудником «Русской мысли») «литературные четверги», регулярными посетителями которых сделались многие из живших в Париже эмигрантов (среди его ближайших друзей – И. Одоевцева и Г. Иванов, приветствовавший Померанцева инскриптом с вкрапленной в него ахматовской строкой: «Кириллу Померанцеву от (верного!) друга. Не забуду я товарища „и беспутного и нежного“. Георгий Иванов. Париж, 1953». – Башмаков А. И., Башмаков М. И. Голос почерка. СПб., 2009. С. 154). С начала 1950‐х его статьи и стихи широко печатаются во французской русскоязычной прессе; разносторонность их тематики вызывала неприязненную настороженность современников: «Что касается Померанцева, то этот универсальный магазин мне как-то мало симпатичен. Фамилию его я встречаю под статьями на столь пестрые темы, что уж это одно вызывает какое-то предубеждение» (письмо Д. И. Кленовского С. К. Маковскому от 11 декабря 1955 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 56 об.; ср. письмо того же корреспондента В. Ф. Маркову от 11 января 1954 года: «Читаете ли вы „Рус<скую> мысль“? Заметили ли Вы там высказывания об эмигрантской поэзии некоего К. Померанцева, который подвизается, кроме того, там же и в „Возрождении“ как поэт, романист, философ, историк и т. д. и т. д. Нечто совершенно умопомрачительное по апломбу и безответственности! Меня от его писаний в дрожь бросает!» («…Я молчал 20 лет, но это отразилось на мне скорее благоприятно»: Письма Д. И. Кленовского В. Ф. Маркову 1952–1962 гг. Публ. Олега Коростелева и Жоржа Шерона // Диаспора. Т. II. Новые материалы. СПб., 2001. С. 592)).

Существенную часть его прозаического наследия составляют травелоги: Померанцев, любивший велосипеды, мотоциклы и автомобили (ср., кстати, отзыв одного из пассажиров: «Померанцев собирается Вас навестить и предложил мне „заехать за мной“. Но я на его трясучке не поеду, да и не хочу с этим болтуном Вас навещать, а лучше в одиночестве». – Письмо Г. Адамовича к И. Одоевцевой от 25 июля 1956 года. – Если чудо. С. 488), регулярно совершал длительные поездки, описывая их в стихах и прозе («Унылый путешественник Померанцев угощает нас в „Р<усской> мысли“ своими путевыми наблюдениями <…>» – Письмо Ю. Терапиано к В. Маркову от 25 сентября 1962 года // Там же. С. 339). Регулярно повторявшийся маршрут – итальянский: «Опять на дорогах Италии: / порывисто дышит мотор. / Флоренция, Рим и так далее, / Неаполь, миланский Собор… // Блаженствует вечер каштановый, / над Лидо в полнеба закат, – / совсем как в стихах у Иванова, – / сгорает и рвется назад» (Содружество. С. 369). В прозаическом цикле «Итальянские негативы. Неудавшиеся фотографии» он подробно описывает венецианский эпизод:

Я не раз был в Италии. Чего только я там не встречал! Объехал все баснословные города. Видел Сан-Пьетро и Колизей, лоджии Рафаэля и Сикстинскую капеллу Микельанджело, боттичелевскую Весну и Тайную вечерю Леонардо да Винчи. Я был в часовне Медичи и с джоттовской кампанилы смотрел, как отливает рыжей медью Арно. Сторожил рассвет на башне Сан-Марко, видел с вершины Везувия, как ложится фиолетовая тень на оранжевеющий Неаполь.

Я помню Геную, Милан, Парму, Помпеи. Помню, как бродил по лабиринтам Сиены, как заблудился на соборной площади в Пизе, потому что не мог поверить, что все было наяву.

У меня осталось около двух тысяч фотографий, и я люблю зимой, в холод и одинокость, их рассматривать, потому что в каждой что-то от Италии и что-то от меня.

Но странно, мне нежней и ярче вспоминаются не эти чудеса, а кривой канальчик между постаревшими венецианскими домами, его зеленая разговорчивая вода.

Уютно и ласково сиделось на его каменной лесенке. Я даже не знаю, что это был за канальчик, как назывался корчившийся над его лужицей мост, какие Байроны, Казановы, Вагнеры и другие Дягилевы скользили в зубастых гондолах по его грязной воде, грозясь красками, музыкой и стихами смирить —

«Вдохновенье,

Почти сводящее с ума».

Не все ли мне равно, раз сегодня, здесь со мной, вся мировая история, словно огромная кинопанорама над качающейся гладью зеленого канальчика?

Не все ли равно, раз я снова в Венеции, провалившись каким-то чудом на эту лесенку из гигантского мирового решета, куда запихнули меня события, а потом стали трясти решето: вались – кто куда!

Вот я и свалился в Венецию.

Разве не чудо, сидеть на краю вонючего канальчика, закусывать арбузом сыр и колбасу, все вместе запивать кислым кьянти и намертво позабыть, что две трети людей голодают, треть готовится к войне так, чтобы от другой трети ничего не осталось, и по возвращении в Париж нужно будет сразу же заплатить за комнату и за мотоциклетную страховку?

Разве не чудо, что я сижу на краю безвестного канальчика, смотрю в его застоявшуюся воду, следя, как отражается в ней каменный водопад Собора Парижской Богоматери, Консьержи, Дворец Правосудия, дома, мосты – две тысячи лет ничего не прощающей Истории?

(Мосты. 1965. № 11. С. 152–153; цитата – из стихотворения Г. Иванова «Остановиться на мгновенье…»).

Единственный сборник его стихов вышел в Париже в 1986 году.

Александр Попов

Попов Александр Александрович (1890–1957) – поэт, инженер. Сын уроженца Кременчуга, электротехника Александра Исааковича Попова, работавшего в управлении городских железных дорог (сведения из студенческого дела брата: ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 44 419). В 1904 году знакомится с будущим выдающимся филологом Б. В. Томашевским; промежуточные мемуары последнего рисуют картину их общих занятий и юношеского круга интересов:

Когда мы с вами встретились в первый раз? Не помню точно даты. Было это около 1904 г. Вероятно уже вы писали тогда стихи, потому что представление мое о вас всегда было как о пишущем стихи: я довольно часто встречал вашего брата и он сообщал об этом. Итак – это было – в Александрийском театре на каком-то ученическом спектакле (Ревизор или Дмитрий Самозванец, не помню). Я помню, что вы произвели на меня впечатление положительного человека, и мне показалось тогда странным, что ваш брат говорил о каких-то неудачах ваших учебного характера (я забыл точно, в чем дело, но не оставались ли вы в каком-нибудь классе? Или просто имели экзамен? Если да, то легко установить дату этой первой встречи – это было зимой после того года).

Вообще, замечу, что представление о вас как о положительном человеке не покидало меня в течение многих первых встреч, и я как-то не умел сассоциировать вашу наружность с вашими стихами. Но стихи ваши я узнал гораздо позже.

Я не знаю, виделись ли мы позже. Во всяком случае в эпоху революции этого не было. Но я вспоминаю еще одну встречу. Вы были с братом на дежурстве у Комиссаржевской. Опять забыл, на что мы дежурили. Тогда мое представление о вас как о пишущем стихи и притом декадентские стихи у меня сложилось окончательно, хотя стихов ваших я еще не читал. Говорили мы больше от скуки. Это был период Чулковского скандала и разговор перешел, кажется, на последних мистических анархистов, почему-то упоминался «Перевал» и проч. Судя по всему этому это происходило в 1907 г., вероятно – в сентябре. Впрочем, против этой даты можно возразить. Несомненно, что у нас была, если не встреча, то в нек<отором> роде сношение по поводу «Балаганчика». Произошло это в сезон 1906–1907 г. Ваш брат мне сообщил, что вы имеете список с балаганчика <sic>, и я пожелал иметь оный. Кажется, вы не особенно охотно дали его, во всяком случае я получил такое представление из слов вашего брата. <…>

Но перейдем к встрече у Комиссаржевской (– а все-таки, как много места занимало это имя в нашей жизни. Нет ни одного воспоминания из периода 1906–1908 г., кот<орое> не приводило меня к нему). Между прочим мы перешли к вопросу о «сладострастии» в поэзии. Ваш брат высказался отрицательно, но упомянул, что у вас в стихах иногда проскальзывают соответствующие темы, но прибавил, что это еще не серьезно. Вообще – нам приходилось с ним иногда говорить о ваших стихах и он часто указывал на несерьезность многих ваших упражнений, так – привел историю одного стих<отворения>: ему попалась рифма астра, алебастра – вы ее подхватили и обещали стихотв<орение> – действительно, на след<ующий> день таковое было изготовлено. Впрочем, прибавлял брат, – это красивое стихотв<орение> но вообще вашего увлечения рифмачеством не одобрял. Так у меня составилось несколько противоречивое представление о вас как о пишущем стихи без излишней сознательности – но в то же время о положительном человеке. К последнему еще прибавляю то, что в ряде замечаний вы высказали некоторое знакомство с новой литературой – я же оную не знал совершенно – и мне казалось, что знакомиться с такой сложной, чрезвычайно исполненной эрудиции и проблем литературой (кот<орую> я связывал с именем Ницше, коего Заратустру начал тогда читать) – можно только серьезно. <…>

В это время вы жили на Английском проспекте. Там то и я прочел вам первые свои стихи. Но сперва о ваших стихах. Теперь мне трудно припомнить, что именно вы читали, т. к. я тогда впервые понял, что слушать стихи – тоже искусство. От ваших стихов я выносил впечатление разноцветных кругов, расходящихся в глазах и только. Несколько позже – я научился легче воспринимать их, замечать то или иное в них, но и тогда воздерживался от немедленной оценки. Вы этому удивлялись. <…>»

(письмо Б. В. Томашевского к А. А. Попову от 7 апреля 1910 года (н. ст.) и 24 апреля того же года (н. ст.) // РГБ. Ф. 645. Карт. 40. Ед. хр. 15. Л. 9 об., 10; упомянутый брат – Попов Анатолий Александрович, гимназический преподаватель литературы).

В этом же источнике упоминается участие Попова в рукописных гимназических изданиях (в частности, не зафиксированном в библиографии журнале «Начало»); образец одного из них, целиком заполненного стихами и прозой самого Попова, сохранился в архиве Томашевского (РГБ. Ф. 645. Карт. 45. Ед. хр. 9). На обложке его начертано: «Аккорды. Журнал художественный, литературный и критический. 1906. Декабрь. № 1. Ежемесячно». Сам журнал состоит в основном из стихотворений (разнесенных между двумя псевдонимами Попова – А. Вир и А. Ипатов – и его собственной фамилией), иллюстраций-вырезок и журнальной хроники («Разные замечания. Постепенно начинает прославляться новый композитор и поэт – М. Кузмин. Удивительно талантливый человек. Его характеристику дал М. Волошин в газете „Русь“. Эту характеристику мы постараемся добыть»; «„Гриф“ выпускает журнал „Перевал“ с громадным числом сотрудников. Не особенно интересный. Иногда неприличный»; «„Весы“ становятся распространенным журналом. Между прочим „Весы“ самый лучший, интересный, богатый по матерьялу, справедливый и умный журнал») и обширных анонсов. Так, в частности, предполагалось отрецензировать книги А. Белого, С. Городецкого, А. Кондратьева, З. Гиппиус и Л. Андреева.

Часть из перечисленных лиц к этому моменту была ему знакома: в воспоминаниях Пяста говорится о серии буриме, сочинявшемся у него в гостях осенью 1906 года: среди участников этой игры (А. А. Блок, А. А. Кондратьев, М. Л. Гофман и др.) был и Попов (Пяст Вл. Воспоминания о Блоке // Александр Блок в воспоминаниях современников. Т. 2. М., 1980. С. 377; большая часть этого корпуса текстов (в том числе и несколько строк Попова) приведены в: Шульговский Н. Прикладное стихосложение. Л., 1929. С. 54–56 (здесь же упомянут и его брат); об отношениях Попова и Блока см. прежде всего комментарии к фрагментам его переписки с Томашевским: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 348–349; здесь же – краткая биографическая справка). В мемуарной книге Пяста упоминается и о его участии в деятельности «Кружка молодых» (Пяст. С. 80).

По всей вероятности, в 1908 году Попов перешел в 6-ю петербургскую гимназию, которую впоследствии и закончил (Буткевич К. Ф., Николаев Л. П. Историческая записка, изданная ко дню пятидесятилетия С.-Петебургской шестой гимназии (1862–1912). СПб., 1912. С. 99, выпуск 1910 года); ср. в письме Томашевскому от 24 августа 1908 года: «Все эти дни был занят покупкой книг, гимназией (первые дни!) и пр., и пр.» (РГБ. Ф. 645. Карт. 38. Ед. хр. 40. Л. 9; конечно, здесь может идти речь просто о начале учебного года). С гимназическим контекстом связано и одно из первых его публичных выступлений:

«21-го марта у нас было „Гоголевское“ утро. Кантата, пение из опер „Майская ночь“, „Ночь перед Рождеством“, и пр. В хоре участвовал и я. Потом рефераты, речи и пр. Но ученики гимназии, учителя и ваш покорный слуга ждали предпоследнего нумера. Посмотрим в программу. Там стоит: Памяти Н. В. Гоголя, стих. А. Попова, учен. VII кл. II отд. … прочт. автор. Так вот оно что!.. Ну-с приходит время… все затихает и на эстраду выходит… т. е. выхожу я. И начинаю читать (громким голосом). <…> Раздался потрясающий (нисколько не преувеличиваю) гром аплодисментов продолжавшийся около 5 минут. Пришлось по настоянию инспектора выйти еще раз и поклониться» (письмо к Томашевскому от 20 марта 1909 года // РГБ. Ф. 645. Карт. 38. Ед. хр. 43. Л. 2, 2 об.). В эти же месяцы в их переписке обсуждается тема публикации поэтических ювенилий: «Насчет выступления в печать <sic>. Вы спрашиваете, что я думаю. Да в настоящее время ничего, сижу и „жду у моря погоды“. Думаю, что все это должно в будущем выясниться само собою» (письмо Попова Томашевскому от 10 сентября 1908 года). Вероятно, по рекомендации старшего брата, дебютировавшего в шебуевской «Весне» (1908. № 4. С. 5; № 16. С. 9), он отправил туда подборку стихотворений (см. ответ в «почтовом ящике» № 15 (С. 15)); семь текстов из следующей порции были напечатаны (1911. № 21. С. 9; подп.: Ал. Вир; см. также: № 22. С. 9; № 23. С. 8; № 32. С. 6). Похоже, с этим успешным дебютом связано обиженное замечание Томашевского в письме к матери: «Сегодня получил Весну, кот<орая> к сожалению у меня уже имеется. Это – поганый листок, выдающий свидетельства на недоросля, ибо надо быть недорослем, чтобы печататься у безграмотного Шебуева» (письмо к В. В. Томашевской от 1 апреля 1911 года // РГБ. Ф. 645. Карт. 40. Ед. хр. 41. Л. 5). В 1911–1912 годах посылал стихотворения в «Ниву» и даже заручился одобрением редакции (ср. соответствующие пометы в его подборке – РГБ. Ф. 645. Карт. 45. Ед. хр. 11), но ни одно из них в эти годы напечатано там не было.

Осенью 1911 года был рекомендован Пястом Вяч. Иванову: «Два молодых поэта – Б. Ф. Калупин (Кременчугов, сотрудник „Весны“, „Кинемаколора“ и др.) и Александр Вир („Весна“) просили меня порекомендовать их поэтической Академии. Нельзя ли им присутствовать в субботу гостями? К моей рекомендации присоединяется Мандельштам» (письмо от 12 октября 1911 года. – Пяст. С. 284 (коммент. Р. Д. Тименчика)). Принимал участие в работе Общества ревнителей художественного слова (ср.: «Заседание 12-го ноября <1911 г.> (председатель – Ф. Ф. Зелинский) посвящено было обсуждению неизданных стихотворений, которые читали присутствовавшие поэты (Анна Ахматова, Зенкевич, Вас. Гиппиус, Вир)» (Чудовский Валериан. Общество Ревнителей Художественного Слова // Русская художественная летопись. 1911. № 20. С. 321).

В 1910 году поступил в университет (личное дело: ЦГА СПб. Ф. 14. Оп. 3. Ед. хр. 56 840), участвовал в работе пушкинского семинария С. А. Венгерова (см.: Список участников Пушкинского Семинария при С.-Петербургском университете (1908–1913) // Пушкинист. Историко-литературный сборник под редакцией проф. С. А. Венгерова. Ч. 1. СПб., 1914. С. 237). В рамках пушкиноведческих занятий сочинил доклад «Вопрос о принадлежности Пушкину четырех сомнительных стихотворений» (прочитан в Обществе поэтов 7 марта 1914 года (см.: Тименчик Р. О трудах и днях Ахматовой // НЛО. 1998. № 29. С. 418)). Совместно с Томашевским написал статью «Пушкин и французская юмористическая поэзия XVIII века» (читана в пушкинском семинарии 28 марта 1913 года; напечатана: Пушкинист: Историко-литературный сборник. Т. 2. Пг., 1916. С. 204–257); ср., кстати, беглую зарисовку, относящуюся, вероятно, к этому времени: «Среди старых фотографий есть одна очень забавная. Tpи молодых человека хохочут до слез над какой-то книгой. И надпись: „Смеются все, стихи читая небезызвестной Зинаиды“. Это Попов, Томашевский и <С. А.> Янчевский читают стихи Зинаиды Гиппиус». – Томашевская З. Б. «Я – как петербургская тумба» // Об Анне Ахматовой. Стихи. Эссе. Воспоминания. Письма. Л., 1990. С. 417.

К этому же времени относится охлаждение отношений между соавторами – вначале, вероятно, из‐за творческих шероховатостей (ср. тон недатированной (1913?) открытки Томашевского: «Не понимаю тебя совершенно: что бы тебе было ответить двумя словами – хоть бы открыткой на мое письмо. А то я не знаю – получил его ты или нет. По теории вероятности – получил, а на деле. Ведь если не ошибаюсь – в четверг читать будешь реферат – а я нахожусь в полном неведении относительно предварительного чтения, если таковое будешь проэктировать. Сообщи хоть что-либо о положении дел» (РГБ. Ф. 645. Карт. 40. Ед. хр. 21. Л. 5), а потом – из‐за семейной неурядицы: на рубеже 1913–1914 годов жена брата Попова оставила его и ушла к Томашевскому.

С этого момента сведения о судьбе Попова надолго делаются отрывочными. В 1914 году он эпизодически встречается с Мандельштамом (см., напр.: Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем. Т. 1. / Коммент. А. Г. Меца. М., 2009. С. 681); не исключена идентификация его с полным тезкой, преподававшим в 1917 году в либавской гимназии; сомнительна – с неоднократным посетителем Коктебеля (Купченко. 1917–1932 (ук.)) и т. д.

16 февраля 1941 года он пишет Томашевскому большое примирительное послание:

Дорогой Борис! Посылаю свое искреннее поздравление доктору филологических наук!

Ведь я был одним из первых, кто видел и читал еще в 1910 г. твои первые научные труды. Пожалуй, я даже был виновником твоих первых трудов по Пушкину, если вспомнить нашу переписку по поводу сомнительных стихов по Пушкину. Тем приятнее мне было читать сегодня в «Правде» о том, что высшая аттестационная комиссия рассматривала труды выдающегося литературоведа и пушкиниста Б. В. Томашевского и присвоила ему ученую степень доктора филологических наук. Давно пора и вполне заслуженно!

Я же неожиданно сделался историком.

Ты, наверное, читал в газетах о 120-летнем юбилее нашей Артиллерийской академии.

Так вот, в связи с юбилеем, я написал исторической очерк, который довольно мило издали. Кроме того я (с двумя) составил художественный исторический альбом. Сейчас выходит книга с описанием всего празднества. Это я тоже составил. Пишу биографию одного видного, недавно умершего, артиллериста В. Д. Грендаля.

Мой первый исторический опыт я вышлю тебе на днях.

Между прочим, я ждал тебя в январе, как ты написал, но почему-то ты не зашел. Или ты не был, или не было времени…

Передай привет твоему семейству.

Александр

P. S. Жена и сын присоединяются к моим поздравлениям.

А.

(РГБ. Ф. 645. Карт. 38. Ед. хр. 45. Л. 6).

Приведенные сведения позволяют разыскать ряд его сочинений 1940‐х годов: Попов А. Из истории артиллерийской академии // Артиллерийский журнал. 1940. № 12. С. 64–83; Попов Ал. Михайловская артиллерийская Академия и училище. Артиллерийская ордена Ленина Академия Красной Армии им. Дзержинского. М., 1940; Михайловская артиллерийская Академия и училище. Артиллерийская ордена Ленина Академия Красной Армии им. Дзержинского. [На пер.:] 120 лет артиллерийской академии. М., 1940 (в выходных данных этого издания он титулован «интендант 1 ранга»); Михайловская артиллерийская Академия и училище. Артиллерийская ордена Ленина и ордена Суворова Академия Красной Армии им. Дзержинского. [На пер.:] 125 лет артиллерийской академии. <М., 1946> (здесь он уже полковник артиллерийской службы); Попов А. А., Филиппович Н. А. Развитие научно-исследовательской работы в академии за годы Советской власти // Известия артакадемии. Т. 54. 1948. Вып. 1. С. 50–78. О дальнейшей его судьбе сведений не сохранилось.

Борис Попов

Биографические данные не установлены. Изучение посвящений и помет единственной книги, подписанной этим именем (Стихотворения Б. Н. Попова. Ч. 1–2. М., 1889–1897), не позволило даже приблизиться к идентификации личности автора: известно, что у него были сестра Вера Николаевна Попова и приятель Михаил Александрович Андреев; единственная дедикация Надсону носит, кажется, скорее декларативный характер. Собака автора носила имя Мухтар. Среди встречающихся в стихах топонимов – Крым, Ессентуки и Монблан.

В собрании И. Н. Розанова хранится цензурный экземпляр первой части книги, снабженный записью запретившего ее цензора Назаревского (Библиотека русской поэзии И. Н. Розанова. Библиографическое описание. М., 1975. С. 92).

Петр Потемкин

Единственная документированная поездка поэта Петра Петровича Потемкина (1886–1926) в Венецию состоялась по профессиональной надобности. Обладатель запоминающейся внешности, «который даже трезвый и приличный походил на отмытого негра» (Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 2011. С. 21; ср.: «худой, тонкий, язвительный П. П. Потемкин» (Десятилетие ресторана «Вена». Литературно-художественный сборник. <СПб., 1913.> С. 41); ср.: «Было в его всегда грустной фигуре, в его тихом голосе, в посадке этой склоненной головы на вытянутом худом теле, в его затененных, немного испуганных глазах что-то безотчетно притягательное <…>» – Талин В. Смерть в изгнании // Последние новости. Париж, 1926. № 2039. 22 октября. С. 2; «…Как сейчас вижу Петра Петровича, – милого Петрушу, – высокого, лысеющего человека без шапки, хлопочущего за кулисами, режиссирующего свои пьески, лубки, злободневные куплеты, суматошливого, всегда куда-то торопящегося». – Пильский П. Затуманившийся мир. Рига, 1929. С. 96; «высокий, на непомерно длинных ногах, тощий, как Дон Кихот, он и внешне, и внутренне был чудаковат, в разных планах напоминая сервантесовского героя». – Бахрах А. По памяти, по записям… II // НЖ. 1993. № 190–191. С. 331), был приглашен на роль главы венецианского Совета десяти (Мессера Гранде) в фильме «Казанова» совместного производства Ciné-Alliance, Deulig Europa-Produktion и Société des Cinéromans.

Первая часть кинематографической экспедиции отправилась в Венецию в начале мая 1926 года (см.: Янгиров Р. Хроника кинематографической жизни русского зарубежья. Т. 1. 1918–1929. М., 2010. С. 285); основная часть труппы, в которую входил и Потемкин, прибыла в Италию в конце июля. Эпизодический характер вверенной роли оставлял ему достаточно времени для подробных печатных отчетов о съемке венецианских эпизодов:

Венеция, несмотря на то, что родилась она, как Афродита, из пены морской и, следовательно, хорошо искупалась, препорядочно грязна.

Теперь она немножко подчистилась – сезон. Еще месяц, а, может быть, и два, она показывается посторонним посетителям, а потом погрузится опять в свой грязный дождливый сон состарившейся красавицы, у которой все в прошлом и все совсем не так, как об этом рассказывают.

Правда, у нее есть оправдание – ее настоящая слава настолько велика, что все выдумки тонут в ней. Правда и ложь переплелись, но что фантастичнее – истина или сказка – не поймешь.

И притягивает она, эта Венеция, эта лукавая старуха с хорошими манерами доброго старого времени, влечет к себе и знатоков и невежд, и модниц и модников.

Каждый ищет в ней очарования и очаровывается по-своему, даже разочаровываясь.

Ведь так приятно прикоснуться к тайне, мыслью оживить прошлое, вложить персты в затянувшиеся, было, раны.

И каждый год, в течение нескольких месяцев пытаются воскресить умершую Венецию сотни и тысячи иностранцев, понемногу заставляя гидов праздным своим любопытством сплетать все новые и новые легенды и подновлять историю, недостаточно интересную богатым зевакам.

В этом году Венеции, не в пример прошлых лет, повезло. Ее приехали воскрешать по-настоящему. Нашлись люди, желающие «всем, всем, всем» поведать и показать кусочек ее лучшей легенды и самой фантастической правды. Великий Немой желает поведать миру историю похождений знаменитого Казановы.

«Сине-Альянс» – русско-французская компания – взялась за эту задачу. Ставит фильму режиссер А. А. Волков. Роль Казановы играет И. И. Мозжухин.

Постановка такой фильмы – событие для Венеции. Несмотря на свою живописность, Венеция мало снималась для экрана. Ни в одной большой мировой фильме она еще не запечатлена, а те несколько лубочных драм и комедий современного типа, в которых она фигурирует, славы ей не прибавили и красоты ее не представили.

Воскресить жизнь Казановы, славнейшего, вернее, популярнейшего венецианца, жившего в эпоху расцвета родины своей, – задача тяжелая.

В Венеции, городе туристов, мало сохранилось, как это ни странно, подлинных следов и памятников быта. Она превратилась волею судеб в маленький музей при большом отеле. А так как дает доход отель, а искусство только развлекает, а память у людей, вообще, коротка, и памятников, вообще, люди не чтут, то и произошло так, что стерлось то, что дает аромат жизни и быта подлинной и показной Венеции.

Казанову венецианцы знают, но точно указать дом, где жил Казанова, не могут. Все знают, что Казанова сидел в свинцовых камерах, но даже сам заведующий палаццо Дожей не знает точно, где, в конце концов, находились действительно эти камеры.

Легенда говорит, что преступников сбрасывали с моста Вздохов, но если осмотреть этот каменный коридорчик, то поймешь сразу, что это невозможно.

И вот ломают себе головы русские кинематографические реконструкторы, и целые дни целая армия режиссеров и художников бегает по музеям и дворцам, по знатокам и старожилам.

Но съемки уже начались, уже не раз прошел по мостам и мостикам закутанный в романтический плащ свой, оживший в лице И. И. Мозжухина, Казанова. Уже катал его под звуки мандолин красавец гондольер по тихой лагуне, озаренной луною, с очередной красавицей в объятиях, уже гонялся за ними толстый ростовщик, а за ростовщиком – веселая толпа. Уже заготовлена часть пестрых камушков – сцен для грандиозной мозаики в четыре тысячи метров.

Трудная и кропотливая это работа.

Выберут красивое место, дом какой-нибудь, мост, канал, и начинается, прежде всего, раскадровка. Надо убрать все современное, электрические провода, вывески, благодушных, пока их не тронешь, зевак в брюках апашного типа и английских каскетках.

И вот вывески замазываются мелом, вешается на провода белье, убеждают зевак отойти. Как будто, все готово. Свисток. Пошли. Сцена началась. Крутят ручки аппаратов. И вдруг, где-нибудь на третьем эпизоде снимаемого дома из окна высовывается опоздавшая посмотреть на даровое зрелище рыжекудрая заспанная венецианка, или из‐за угла канала неожиданно ворвется моторная лодка с Кукиными детьми…

Опять начинай все сначала.

По заданию сценария должен быть снят карнавал на площади святого Марка. Чтобы мало-мальски заполнить эту площадь, надо тысячи полторы человек. Всех их надо одеть, загримировать, расставить, завести для игры, вовремя выпустить и еще удачно заснять…

Мало того, днем, во время уличного движения, когда вся площадь кишит голубями и американцами, нечего и думать производить съемку, ее надо делать ночью.

Если луну для ночной идиллии Казановы в гондоле можно легко заменить солнцем, то не так-то легко заменить солнце «юпитерами» на площади в четверть километра длиной. Но это нужно сделать, и сделают, человеческая настойчивость и современная техника творят чудеса.

Уже собираются грандиозные фонари и протираются гигантские зеркальные прожектора в метр диаметром в студии, переделанной из бывшей военной тюрьмы, уже вылезают из соломы и ящиков прибывшие с вокзала на гондолах движущиеся площадки и штативы, уже растут с каждым днем горы платьев и обуви в костюмерной.

Скоро настанет ночь и воскреснет из мира призраков и привидений великий карнавал.

Еще раз оживет Венеция, снова улыбкой лукавой красавицы из-под бархатной черной маски ночи загорятся кривые морщины жеманной старухи…

(Цит. по: Янгиров Р. «E viva Casanova!» О венецианских очерках Петра Потемкина // Slavic almanac. The South African Journal for Slavic, Central and Eastern European Studies. V. 17. № 1. <Pretoria,> 2011. P. 98–99).

Между августом и октябрем 1926 года в газетах Парижа и Риги было напечатано не менее шести очерков Потемкина, описывающих ход работы над фильмом. Не дожидаясь окончания съемок, он вернулся в Париж; обстоятельства его возвращения вспоминала свидетельница в дневниковой записи, касающейся его жены:

«Я теперь думаю, что бедному Петру Петровичу нелегко было с ней жить. Хотя он очень ее любил. Такие женщины считают, что если они дают физическое счастье человеку, – им все позволено: и грубость, и требовательность беспощадная. Они были у меня после его возвращения из Венеции. Он привез много всяких безделушек оттуда, серег, бус и хотел, по-видимому, наделить всех знакомых. При мне он подшутил над ней, что она взяла себе львиную долю. Любовь Дмитриевна невероятно рассердилась, расплакалась и наговорила ему всяких горьких слов, между прочим: как мещанином был, так мещанином и остался. Это Потемкин-то мещанин!» (Шапорина Л. В. Дневник. Т. 1. М., 2011. С. 75).

Вскоре после приезда он слег от болезни, оказавшейся фатальной: «Поздней осенью 1926 года, вернувшись с венецианского карнавала, не по сезону ожившего на площади святого Марка стараниями декораторов и костюмеров, в результате резкой перемены климата он – случай непредвиденный – в Венеции схватил зловредную „испанку“. Организм его был настолько расшатан, что никакое медицинское вмешательство уже не могло помочь, и он скончался по приезде в Париж. И было ему от роду всего лишь сорок один год» (Бахрах А. По памяти, по записям… II // НЖ. 1993. № 190–191. С. 333).

Николай Поярков

Поярков Николай Ефимович (1877–1918) – поэт. Сын священника («Детство, отрочество безоблачное, солнечное в обеспеченной и живущей открыто по светски семье на берегу Кубани». – Письмо к С. А. Венгерову от 3 мая 1910 года // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2971. Л. 1 об.); учился в Ставропольском духовном училище, откуда перешел в духовную семинарию. В позднем рассказе этот фрагмент биографии делегирован одному из героев купно с соответствующими размышлениями: «[Я] вспоминаю маленькую станицу, дьячков и просфорен, святки, пасху, мой романтизм, потом увлечение писателями народниками. Кто их теперь помнит и читает? <…> Мечты о высоком призвании быть „пастырем добрым“, переходные экзамены в богословский класс… <…> Но я испугался рясы, захотел в университет» (Поярков Н. Рассказы. Т. 1. М., 1909. С. 125). Был изгнан из последнего класса семинарии за чтение вольнодумных книг; «[П]ришлось бросить мысль о поступлении в русский университет, отбывать воинскую повинность и ехать на несколько лет в Париж, интересуясь больше всего социологией» (письмо к С. А. Венгерову от 3 мая 1910 года // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2971. Л. 9).

В 1901 году был замечен агентами, внедренными в эмигрантскую среду:

«Поярков Николай Ефимов, Париж. Из Ставрополя, где воспитывался в семинарии. Примкнул к народовольческому движению. Находится в близких сношениях с <В. Л.> Бурцевым, <А. Д.> Гнатовским и Бояновичем, интересуется также анархическим движением, придавая ему однако значение только для Западной Европы и считая его неприложимым в России. Просветительницей его в этом вопросе является русская анархистка <М. В.> Скаковская <следует адрес>, с таким же интересом он относится к польскому „пролетариату“, вследствие чего познакомился с Гольденбергом, ведет усиленную переписку с <Н. И.> Кулябко-Корецким, проживающим в Ставрополе и собирается приехать будущим летом в Париж для свидания с Бурцевым» (ГАРФ. Ф. 102. Оп. 229. Бумаги особого отдела. Ед. хр. 431. Л. 1).

В соответствии с установленным порядком о нем был отправлен запрос по месту жительства; 27 июня 1901 года начальник Терского областного жандармского управления отвечал:

«<…> бывший воспитанник Ставропольской семинарии Николай Ефимов Поярков учился в названной семинарии, но курса не окончил вследствие того, что за последние годы его пребывания в заведении, в Пояркове стали замечать антирелигиозное направление, противное духу православной церкви и приверженность к лжеучению графа Льва Толстого, почему в 1898/99 г. он по постановлению училищного совета был уволен из числа учащихся в семинарии.

Родные Пояркова живут в Кубанской области, где отец его занимает место священника или дьякона в селении Невинномысском; брат Николая Пояркова также священствует в той же области и, как определяют его, „передовой“ человек; кроме того, в селе Медвежьем, Ставропольской губернии, другой брат его, Губернский секретарь Валентин Ефимов Поярков служит старшим помощником окружного Акцизного надзирателя. – Помимо указанных лиц у Николая Пояркова имеются еще родные или близкие знакомые в Армавире.

Проживая во время учения в г. Ставрополе на частной квартире, Николай Поярков вел знакомство с семейством местного торговца Тулупова, купцом Иваном Абрамовичем Бариновым и другими лицами Толстовского направления, не внушающими к себе доверия и в политическом отношении. Баринов, кроме того, вращается в кругу сомнительных в политическом отношении лиц и знаком со всеми местными поднадзорными» (Там же. Л. 6–6 об.).

В Париже слушал лекции в Сорбонне; работал секретарем у М. М. Ковалевского, знакомство с которым позже называл среди важнейших событий своей жизни. В 1902–1903 годах, сопровождая патрона в его европейских поездках, жил «в окрестностях Ниццы, в Венеции, на Комском озере» (письмо к С. А. Венгерову от 3 мая 1910 года // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 2971. Л. 9); в 1903 году, будучи слушателем École des hautes études en sciences sociales (созданной при участии Ковалевского), познакомился с выступавшим там Брюсовым (и был отмечен в его дневнике среди «сочувствовавших». – Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. М., 2002. С. 151) и с читавшим там цикл лекций Вяч. Ивановым. Ощутив себя провозвестником грядущей славы последнего, Поярков, переехав летом 1903 года в Москву (ср., кстати, обмолвку свидетеля: «Он появился в Москве в цилиндре и пенснэ, но под парижским лоском сохранил ставропольскую повадку». – Стражев В. И. Доклад «Литературная жизнь начала ХX века». Протокол заседания сектора дооктябрьской литературы 30 ноября 1945 г. // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 86. Л. 12; границу он переходит 20 июня 1903 года, см.: ГАРФ. Ф. 102. Оп. 229. Бумаги особого отдела. Ед. хр. 431. Л. 16) и поступив на службу в Московскую городскую управу, начинает готовить общественное мнение к приезду Иванова, отправляя тому реляции наподобие следующих: «Каждый раз, встречаясь с Борис<ом> Никол<аевичем> (Белым) мы подолгу говорим о Вас, о Лидии Дмитр<иевне>, о будущем и ждем Вашего приезда. Знаменательные дни начинаются и все полно возможностей. Мистическая струя все растет и растет среди молодой русск<ой> поэзии – в новом альм<анахе> Грифа будет ряд стих<отворений> Блока – в этом отношении поразительно интересных. Для критика – живого, полного любви к новому пути в русской действительности, жить в Москве теперь, – необходимо. <…> В среду был soirée fixe у Вал. Яков., где собрались Бальмонт с женою, С. Поляков, Белый и некоторые другие. Между прочим Вал. Як. прочел свое стихотв<орение> посвященное автору Кормчих Звезд и Вам еще неизвестное. Стих<отворени>е ценное, красивое, верное» (письмо от 14 декабря 1903 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 33. Ед. хр. 21. Л. 4–4 об.; фрагмент напечатан: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 207). Приезд Ивановых в Москву, свершившийся весной 1904 года, был ознаменован их регулярными встречами, закончившимися взаимным отдалением.

В том же 1904 году Поярков тяжело заболел (отсчет времени своего недуга он вел со дня знаменитого московского урагана 16 июня 1904 года): у него стали срастаться суставы ног, правой руки и позвоночника. В течение ближайших лет он сделался объектом коллективного сочувствия московских и петербургских литераторов; общее полунасмешливое отношение (ср. характерный отзыв: «Поярков – пуговица от Бальмонтовых панталон!» – Письмо А. Блока С. Соловьеву от 8 марта 1904 года // Блок. Т. 8. С. 96) сменяется деятельной и многообразной помощью. Пояркова рекомендуют в сотрудники преуспевающим издательствам (см., напр., письмо И. А. Бунина к К. П. Пятницкому 19 или 20 декабря 1906 года // Бунин И. А. Письма 1905–1919 годов. М., 2007. С. 39), нарочито смиряют критическую интонацию в отзывах («Этот маленький сборник молодых стихотворений, при всей своей откровенной непритязательности, принадлежит к числу книг, которые разно поразят поверхностный взгляд и взгляд внимательный, умеющий различать и любить то, что „сквозит и тайно светит“ под покровом – равно внешнего блеска или внешней беспомощности» etc. – Иванов Вяч. [Рец. на: ] Николай Поярков. Солнечные песни // Весы. 1906. № 7. С. 58), складывают в его честь литературный сборник, весь доход от которого идет в его пользу (подробности: Стражев В. И. Воспоминания о Блоке. Публ. и коммент. З. Г. Минц // Блоковский сборник. <Т. 1.> Тарту, 1964. С. 428–429; см. также: Хромова Т. М. Поярков Николай Ефимович // РП. Т. 5. М., 2007. С. 131–133).

В 1907 году Поярков издает книгу литературоведческих очерков «Поэты наших дней», работает над романом («Кажется и я собираюсь с ранней осени сесть за роман уже значительно выстраданный и передуманный. В нем будет мало психологии и много красок и жизни, название его „Кочевники красоты“». – Письмо к И. А. Новикову от 29 июня 1907 года // РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 2. Ед. хр. 49. Л. 13–13 об.; название заимствовано из стихотворения Вяч. Иванова 1904 года), готовит оставшуюся неизданной книгу «Критических этюдов» («очерки по Франц<узской> новой литературе, 5 очерков из поэтов наших дней и новые этюды о прозаиках». – Там же. Л. 9). В последующие годы, испытав ряд последовательных неудач, дистанцировался от литературного мира: «У меня по обыкновению бывает народ, недавно были (в разные дни) С. Маковский, Ауслендер, Рукавишников. Мак<овский> и Рукавишников оставили хорошее впечатление, Аусл<ендер> какой-то неестественный, манерный, кстати вместе с ним был К. Петров и этот клоун Ходасевич и поэтому я не мог по душе поговорить с Аусл<ендером>, которого за некотор<ые> рассказы люблю» (письмо И. Новикову от 3 февраля 1908 года // Там же. Л. 25 об.); «Надоели мне литер<атурные> разговоры, шумиха, сплетни и я так рад, что с апреля до сент<ября> буду вне Москвы» (Там же. Л. 26); «Среди братьев писателей грызня, травля <…> и я иногда жалею, что поправляюсь и скоро буду чаще встречаться с некоторыми типами» (Тот же корпус. 16 марта 1908 года // Там же. Л. 30); «Газет не читаю, переписываюсь с немногими. <…> Кстати, сейчас мой любимый поэт ваш орловец Фет» (Тот же корпус. 9 июня 1912 года // Там же. Л. 60); «Царапнуло меня самоубийство Львовой и так невыгодно рисуется г. Брюсов в роли чуть ли холодного льва сердцееда» (Тот же корпус. 26 ноября 1913 года // Там же. Л. 63).

В 1914 году сиделка М. И. Парфенова, бывшая его спутницей с первых лет болезни («Худенькая, юркая, светловолосая Мотя, жившая с Николаем Ефимовичем в качестве сестры-сиделки, жертвенно преданная ему, подчас капризному, всем существом своим и державшая на своих плечах всю тяжесть его одинокого и искалеченного существования». – Стражев В. И. Воспоминания о Блоке. Публ. и коммент. З. Г. Минц // Блоковский сборник. <Т. 1.> Тарту, 1964. С. 428), вывезла его в Екатеринодар, после чего сведения о нем практически иссякли.

Вероятно, всеми своими итальянскими впечатлениями Поярков обязан периоду 1902–1903 годов, когда, сопровождая Ковалевского, он путешествовал по Европе. Более поздние планы поездок (напр.: «Мне хочется Черного моря, а после – Италии, куда я, быть может, уеду на зиму на год от литературы и закулисных дрязг, которыми так богата наша жизнь». – Письмо к А. Блоку от 13 апреля 1907 года. – Письма Н. Е. Пояркова к Блоку. Предисловие, публикация и комментарии Т. М. Хромовой и Н. В. Котрелева // ЛН. Т. 92. Кн. 4. С. 535) остались нереализованными.

Софья Прегель

Прегель Софья Юльевна (1897–1972) – поэт, мемуарист. Родилась в Одессе; отец – доктор медицины и промышленник Ю. В. Прегель; мать – пианистка и певица Р. И. Глазер. Училась в гимназии Л. Д. Чудновской; «по окончании гимназии поступила в театральную студию Михайловского и в течение двух сезонов выступала в одном из одесских театров» (Прегель С. Мое детство. Т. 1. Париж, 1973. С. 5; имеется в виду Одесский музыкальный театр). В 1915 году напечатано первое из ее разысканных стихотворений: Девушке («Где-то в черных подвалах, рожденная осенью…») // Свободный журнал. 1915. Май. Стб. 95–96). В 1917 году поступила в вокальный класс Петроградской консерватории, но из‐за беспорядков была вынуждена вернуться в Одессу. Из ее литературных контактов в метрополии зафиксирован один, но существенный: 14 августа 1920 года она участвовала в крымском «Вечере творчества Т. Чурилина», организованном группой «молодых окраинных мозгопашцев» (см.: Мирзаев А. Тихон Чурилин // Другое полушарие. 2009. № 9. С. 62 со ссылкой на: РГАЛИ. Ф. 1222. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 10; судя по этому источнику, Прегель исполняла стихи героя вечера; дальним последствием этой встречи стало отправленное почти полвека спустя письмо Т. Сухомлиной к С. Прегель, много лет служившее единственным источником сведений о поздней биографии Чурилина; см.: Очеретянский А., Янечек Д., Крейд В. Забытый авангард. Россия. Первая треть ХХ столетия. Сборник справочных и теоретических материалов. Кн. 2. Н.-Й.; СПб., 1993. С. 271–274).

В 1922 году вместе с родителями выехала в Берлин, где участвовала в работе местного эмигрантского кружка поэтов; ср. в воспоминаниях другой его посетительницы: «<…> Софья Юльевна приходила аккуратно на собрания, читала вслед за другими свои стихи, иногда и прозу, выслушивала, не возражая, критику нашего „мэтра“ В. Пиотровского; но о ее личной жизни мы ничего не знали: она казалась сдержанной и отчужденной, – может быть, просто была застенчива» (Каннак Е. Памяти друга // РМ-2. 1972. № 2913. 21 сентября. С. 8); в другом мемуарном отрывке приводится списочный состав участников: «Кроме „начинающих“ – среди них София Прегель, Юрий Джанумов, Борис Бродский, Виктор Франк, – были там и люди постарше, начавшие печататься еще в России – Сергей Горный, Ирецкий. Бывали и авторы, успевшие уже, несмотря на молодые годы, заслужить известность – В. Набоков и В. Пиотровский (тогда еще не Корвин…). Заседания, в кафе или на частных квартирах, проходили весело, порою бурно» (Воспоминания Евгении Каннак о поэтах Михаиле Горлине и Раисе Блох. Публ. А. Клементьева // Евреи в культуре русского зарубежья. Сборник статей, публикаций, мемуаров и эссе. 1919–1939. Вып. 1. Иерусалим, 1992. С. 243).

С 1932 года жила в Париже, где напечатала с двухлетним интервалом подряд три книги стихов: «Разговор с памятью» (1935), «Солнечный произвол» (1937) и «Полдень» (1939), вызвав творческим изобилием неудовольствие критика: «Порою безудержность и напористость прегелевских стихов даже утомляет читателя – в стихах нет полутонов, как будто все написано только что выдавленными из тюбиков, не смешанными друг с другом красками. И глаз и ухо утомляются, прежде, чем успеваешь дочитать стихотворение до конца, и вместо отчетливого музыкального рисунка получается непрерывное пересечение резких, иногда взаимно исключающих друг друга звуковых линий. Вероятно этой же напористостью объясняется и плодовитость Софии Прегель – через год по книжке стихов. В цитируемой книге нет ни срывов, ни ошибок, но хотелось бы большей внимательности и большей заботливости о каждом отдельном стихотворении» (Осокин С. <Андреев В. Л.> [Рец. на: ] Софья Прегель. Полдень. Париж, 1939 и др. // Русские записки. 1939. № 20–21. С. 200).

Центральный раздел сборника «Солнечный произвол» изобилует травелогами – начиная с лирического обоснования жанра: «Пусть города неживые исхожены, / Путеводители все перелистаны, // Есть на путях золотое возможное / Счастье, чудесное и вездесущее, / Эти каналы, дома придорожные, / Крепкие розы, по камню ползущие» – и продолжая рифмованными описаниями Генуи, испанской Вальдемосы, неопознаваемого южного пейзажа, Принцевых островов, Барселоны, Монако и Стамбула. Страсть к зрительным впечатлениям была отмечена рецензентом:

«Первая часть сборника почти целиком отдана путевым впечатлениям. Поэтессу привлекает

Дух путешествий сафьяново-кожаный,

Шумы вокзалов, гостиницы, пристани…

и мы вместе с ней наблюдаем яркие и живые картины Венеции, Генуи, Барселоны… Прежде всего, живые! В ее стихах нет ничего условного книжного. В них нет музеев и памятников. В Генуе видит она детей в лохмотьях, в Венеции смотрит, как в лавке старьевщика

Хрустальные люстры запели

Переливчато и светло.

Она любит бродить по

Переулкам, где жили, стяжали,

Засыпая в бреду фиолетовом,

Где любили, пели, рожали,

Хоронили в гробу глазетовом.

Вот на улице мать кормит грудью сонного ребенка

Задыхаясь от наслажденья,

И лежали косые тени

У коричневого соска».

(Цетлин М. [Рец. на: ] С. Прегель. Солнечный произвол // Современные записки. 1937. № 64. С. 460; о дружеских, а впоследствии и родственных связях поэта и критика см., напр.: Винокур Н. Всю нежность не тебе ли я несу. Альбом Марии Самойловны Цетлиной // Наше наследие. 2004. № 72. С. 63–64).

В 1942 году Прегель переехала в Нью-Йорк, где издавала журнал «Новоселье», призванный наследовать классическому образцу: «Своим названием мы хотели подчеркнуть, что все мы – читатели и сотрудники журнала – здесь, более или менее давние, „новоселы“. В русской литературе „Новоселье“ имеет освященную временем и именем Пушкина традицию. Один из литературных альманахов пушкинской эпохи носил это название, и сам поэт в нем участвовал. Таким образом, мы ставим наш журнал под знак великого поэта» (Новоселье. 1942. № 1. С. 70; о журнале см.: Юниверг Л. «Скромное, но полезное русское дело» (Из истории журнала «Новоселье») // Евреи в культуре Русского Зарубежья. Сборник статей, публикаций, мемуаров и эссе. 1939–1960. Т 4. Иерусалим, 1995. С. 229–244); примечательно, что существенная часть экземпляров предназначалась для полулегального экспорта: «Я посылала в Сов<етский> Союз от 50 до 200 ном<еров> „Новоселья“. Некоторые обсуждались писателями в ВОКСе» (письмо Прегель к П. Л. Вячеславову от 5 июля 1961 года. – Прегель С. Письма П. Л. Вячеславову. Публ. Н. Рубашевой // НЖ. 2000. № 219. С. 158).

Сочетание финансовой обеспеченности и общественного темперамента определило широту ее филантропической деятельности, продолженной после возвращения в Париж в 1948 году – от волонтерской работы в доме престарелых (Померанцев К. Сквозь смерть. Воспоминания. Лондон, 1986. С. 71) до чтения вслух полуслепому Ремизову (ср. его примечание: «По своей слепоте я не читатель, я слушатель. Эту книгу нам „исполняла“ С. Ю. Прегель, лучшая из моих чтецов». – A. R. Дом, отмеченный войной // Грачева А. М. Жанр романа и творчество Алексея Ремизова. СПб., 2010. С. 289); ср.: «Невзирая на личные симпатии и антипатии, на политические расхождения, иногда и острые, Софья Юльевна ни в чем не была тепло-прохладной – она помогала всем, кому помощь была нужна, являя нам, христианам, образ милосердного Самарянина» (З. Ш<аховская>. Смерть Софии Прегель // РМ-2. 1972. № 2906. 3 августа. С. 11).

«[М]огучая, энергичная» (из письма И. Бунина к М. Алданову от 7 октября 1947 года. – Fedoulova R. Письма И. Бунина к М. Алданову // Cahiers du monde russe et soviétique. 1981. V. 22. № 4. P. 486), «друг эмигрантских писателей», «вечная попечительница русских зарубежных писателей» (Шаховская З. В поисках Набокова. Отражения. М., 1991. С. 212), «превосходный организатор» (Рубисова Е. Русское новоселье // НРС. 1972. № 22 814. 29 ноября. С. 3); «человек настоящий, не из тех, которые наговорят всего и этим ограничатся» (из письма Г. В. Адамовича И. В. Одоевцевой от 5 апреля 1958 года // Если чудо. С. 532); «человек аккуратный» (из письма Г. В. Адамовича к В. С. Варшавскому от 8 марта 1956 года. Публ. О. А. Коростелева // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. 2010. М., 2010. С. 303); «человек с золотым сердцем» (Величковская Т. О Л. Ф. Зурове // НЖ. 1981. № 142. С. 157), – Прегель в определенный момент сделалась, по ее собственному выражению, «справочной книгой по делам русской литературы – со всеми литературными событиями и датами» (Одоевцева И. Год потерь // РМ-2. 1972. № 2913. 21 сентября. С. 8). Открытость для историко-литературных справок распространялась на исследователей с обеих сторон железного занавеса; ср.: «<…> С. Ю. Прегель получила из Москвы письмо от какого-то юноши <А. Е. Парниса>, по ее словам, будто из вольнодумных, который пишет диссертацию о Хлебникове и просил ее сообщить ему имеющиеся на его счет за границей материалы» (письмо Э. Райса к В. Ф. Маркову от 28 февраля 1966 года // Если чудо. С. 642; ср.: «Немало советских писателей и литературоведов тайком встречались в Париже с Софией Юльевной, которая всегда была готова достать нужную им книгу, поговорить об эмигрантской литературе, дать дельный совет». – Одоевцева И. Год потерь // РМ-2. 1972. № 2913. 21 сентября. С. 8).

С 1957 года – владелица и директор издательства «Рифма». В 1953 и 1958 годах вышли два ее последних поэтических сборника – «Берега» и «Встреча» (оба – Париж), в которых читатели заметили изменение творческой манеры и общего умонастроения: «Получил книжку стихов Софьи Прегель, которая мне очень понравилась. Соня как-то потеплела, и в ее поэзии зазвучали, хотя и грустные, но душевные ноты» (письмо Л. Камышникова к М. С. Цетлиной от 12 августа 1958 года. – «Мария Самойловна, не оставляйте „Опытов“!» (О прекращении издания журнала. По письмам из архива М. С. Цетлиной). Публикация, вступительная заметка и комментарии Михаила Пархомовского // Русские евреи в Америке. Кн. 1. Иерусалим; Торонто. 2005. С. 198 (Русское еврейство в зарубежье. Т. 12); автор письма атрибутирован здесь ошибочно); ср., впрочем: «У Софии Прегель <…> голос, наоборот, немного чересчур громкий, порой крикливый. И пишет она, пожалуй, слишком много: ее стихами легко пресытиться, тем более что поэзия ее плотная, густая, вещественная, „фламандская“. У нее хороший глаз и изобразительное умение, ее можно назвать наследницей акмеистов. В более поздних ее книгах раздражают некоторые словесные вычуры и особенно назойливые инверсии, не оправданные общим стилем» (Струве Г. Русская литература в изгнании. Нью-Йорк, 1956. С. 241). Ее обширные мемуары, касающиеся по преимуществу ранних годов жизни, были изданы тщанием ее брата только после смерти: Книги Софьи Прегель в Израиле (по переписке Б. Ю. Прегеля и В. А. Залкинда). Публ., вступ. заметка и коммент. В. Хазана) // Иерусалимский библиофил. 3. Иерусалим, 2006. С. 154–162.

Александр Радченко

Радченко Александр Федорович (1858 – после 1917) – поэт. Родился в имении отца (отставного военного, эпизодически упоминающегося в декабристских хрониках) в Гомельском уезде Могилевской губернии. В 1869 году был отдан в Киевский кадетский корпус (каковой десятилетия спустя приветствовал в день юбилея: «И показалось мне, что в Корпусе я снова, / Что также молод я, как тридцать лет назад, / И тешит вновь меня кадетский мой наряд». – Радченко А. Ф. Отклики. СПб., 1904. С. 30); окончив его, поступил в Константиновское военное училище, откуда был выпущен в 1879 году. Четыре года был офицером 16‐й артиллерийской бригады, после чего поступил в Академию Генерального штаба, окончив которую служил в штабе Армейского корпуса, в 28‐й артиллерийской бригаде и в Главном управлении Генерального штаба. Районы дислокации вверенных ему подразделений (или маршруты служебных командировок) выявляются по меткам под стихотворениями: Керчь, Военно-Грузинская дорога, Бирштаны, Ковна (1901), Гунгербург (1902). В автобиографии 1910‐х годов Радченко, перечислив этапы военной карьеры, говорит: «Писать стихи начал в Корпусе в детстве, но не печатался до 1885 г. когда по совету Шеллера (Михайлова) напечатал несколько стихотворений. – Печатал небольшие сборники для знакомых – но не для продажи в 1894–95 гг. В Корпусе в Киеве был членом кружка, издававшего журнал, в котором писал вместе с В. Юрьевым (Дрентельн), ныне забытым поэтом» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3023. Л. 1–2; упомянутые сборники 1890‐х годов не разысканы). Между 1901 и 1914 годами напечатал пять сборников стихотворений с частично пересекающимся содержанием. Поэтическая присяга, принесенная в стихотворных некрологах Фету, Майкову, Полонскому, определила темы и просодию его лирики: «Мой скромен стих; в нем нет ни силы, / Ни звучных рифм, ни красоты, / Но может быть порою милы / Его небрежные черты» (Радченко А. Ф. Из прошлого. СПб., 1908. С. 102). В 1909 году, заболев, вышел в отставку в чине полковника; поступил в Императорский археологический институт («Всегда любил и изучал старину». – Автобиография // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3023. Л. 1) и окончил его несколько лет спустя.

С этого же года фиксируется его участие в литературной жизни (так, 18 апреля этого года он был принят в члены «Вечеров Случевского» (Азадовский К. М., Тименчик Р. Д. К биографии Н. С. Гумилева (Вокруг дневников и альбомов Ф. Ф. Фидлера) // РЛ. 1988. № 2. С. 177)), впрочем, более чем эпизодическое – в следующий раз он появится в хрониках лишь три года спустя: в феврале и ноябре 1912 года (см.: Фидлер. С. 596).

Итальянское путешествие было совершено им еще в 1907 году; маршрут и даты его восстанавливаются по пометам под стихотворными травелогами – 21 сентября помечено описание Кампо-Санто (Генуэзского кладбища), 9 октября – Сорренто, 28 октября – Флоренции. Впрочем, венецианские стихотворения помещены отдельно от этого цикла и не датированы, так что вполне может быть, что он был в Венеции в 1908 году (когда путь его пролегал через Карлсбад и Карловы Вары), в 1912 (когда одно из стихотворений снова помечено Карлсбадом) или в другом, не запечатленном в поэтических летописях году (в частности, еще в дебютном сборнике описаны сборы в неназванную дорогу: «Мой отъезд настанет скоро / И помчусь я в край иной, – / Где о берег плещет море / Изумрудною волной…» – Радченко А. Стихотворения. Ковно, 1901. С. 90).

В 1914 году вышел его итоговый сборник «К свету» (Киев, 1914), вызвавший чрезвычайно неодобрительный (и, вероятно, чувствительный для автора) отзыв К. Р.: «В сборнике г. Радченко значительно меньше достоинств, чем недостатков, причем последних приходится особенно много на конец книжки, в котором помещены пьесы, относящиеся к последним годам. Признак прискорбный, свидетельствующий о том, что дарование автора не нарастает с годами и владение стихом не совершенствуется» (К. Р. Два критических отзыва. 1. К свету. Соч. А. Ф. Радченко. 2. Тени прошлого. Соч. Н. В. Сарандинаки. Пг., 1915. С. 1; см. также письмо К. Р. к А. А. Шахматову от 1 апреля 1915 года (Письма великого князя Константина Константиновича к А. А. Шахматову. Публикация Т. Г. Ивановой // ЕРОПД на 1997 г. СПб., 2002. С. 235).

Последние сведения о Радченко относятся к 1917 году: 2 февраля он был на литературном суаре в салоне С. И. Таубе-Аничковой; несколько лет спустя сотрудниками ГПУ при выезде ее за границу будет обнаружен и конфискован автограф его галантного экспромта: «Где веют бранные знамена, / И бьет тревогу барабан, / Во мне – душа Наполеона, / И я к борьбе особо рьян. / Но где лазоревые очи / Пронзают страстию сердца / Барашка мирного я кротче, / Пугливей робкого птенца» (Даманская А. На экране моей памяти. Таубе-Аничкова С. Вечера поэтов в годы бедствий. СПб., 2006. С. 26). Впрочем, советской критикой он оказался не забыт; ср. запоздалую рецензию: «…военно-патриотическими черносотенными виршами наполнен сборник Александра Радченко „Отклики“ (СПб., 1904), типичного юбилейно-календарного официального поэта» (Тарасенков А. Поэзия и русско-японская война 1904–05 гг. // ЛОКАФ. 1932. № 7. С. 169).

Всеволод Рождественский

Первые значительные путешествия Всеволода Александровича Рождественского (1895–1977) относятся к его школьным годам: «Когда-то, еще в VI классе гимназии, я со своим отчимом, Л. С. Мациевским, учителем географии в средней школе, совершил летнюю поездку в Самарканд, Ташкент, горные области нынешнего Узбекистана. И у меня в памяти осталось столько солнца, синевы и зноя, что с тех пор путешествие в шафранные пустыни и голубые горы Азии стало неотступной моей мечтой» (Рождественский Вс. Страницы жизни. М., 1974. С. 309); ср.: «К тому же в старших классах во время летних каникул мне удалось совершить с моим отчимом, преподавателем географии и членом Географического общества, два любопытных путешествия – одно на север, где мы пересекли пешком Кольский полуостров от Колы до Кандалакши, другое в Среднюю Азию, в Ташкент и Самарканд. Это сразу окрасило для меня мир географических представлений в яркие, праздничные одежды» (Там же. С. 99). Воспоминания об этих поездках составили один из главных сюжетов дебютной книги Рождественского (Гимназические годы. СПб., 1914): «Я видел многое… С отвагой пилигрима / я к югу направлял свой страннический шаг»; «В далекий Туркестан меня манили думы, / И поезд уносил все дальше на восток; / Безжизненно кругом лежали Кара-Кумы: / Холмы, солончаки… лишь небо да песок…»; ср. также стихотворение «Лапландия» («Суровая и грустная страна…») и пометы под стихами: «Ташкент», Крым (ср., кстати, поздние сведения о неприязненном отношении автора к этому сборнику: «Я дружил с Всеволодом Рождественским. Он был к тому времени автором одной книги, которой стыдился, разыскивал по букинистам, уничтожал. Вышла она еще в 14‐м году, без его ведома: гимназические товарищи удружили». – Стенограмма воспоминаний А. Ивича; цит. по: Богатырева C. Картонный домик // A Century’s Perspective. Essays on Russian Literature in Honor of Olga Raevsky Hughes. Stanford, 2006 (Stanford Slavic Studies, v. 32). С. 106). Личная склонность, совпав с постакмеистической поэтикой (ср. реплику современника: «У Всеволода Рождественского в то время было несколько особое положение – акмеист по убранству стиха, всеми корнями связанный с „Цехом поэтов“, он был изгнан из „Цеха“ и находился в дурных отношениях с гумилевцами». – Чуковский Николай. О том, что видел. М., 2005. С. 98), определила изобилие чужестранных образов и реминисценций в стихах Рождественского конца 1910–1920‐х годов: «Спит столица дожей, и в окно / Тянет ветер горным виноградом. / В хрустале янтарное вино – / Как луна, встающая над садом. // Бархатистей персика плечо / И смуглей оранжевого лета. / Как она прижалась горячо. / Молодость? Венеция? Джульетта?» («Лунатик»); «Придет мой час – вернутся склоны / Сиенских улиц, вздохи птиц – / И Вы получите канцоны / С засохшей розой меж страниц. // Смотрите, – что-то Чимароза / Щебечет в бронзовых часах, / Темно-малиновая роза / Пылает в Ваших волосах. // И если даже стекла хмуры, / На синий зов моей страны / Певучей поступью Лауры / Уже проходят Ваши сны» (инскрипт Иде Наппельбаум на томе Петрарки. – Наппельбаум И. Угол отражения. СПб., 2004. С. 83).

В программном стихотворении начала 1920‐х годов постулирован отказ от реального путешествия в пользу абстрактного эскапизма: «Нет, не Генуя, не Флоренция, / Не высокий, как слава, Рим, / Просто – маленькая гостиница, / Где вино ударяет в голову, / Где постели пахнут лавандою, / А над крышей – лиловый дым» (Путешествие // Из новых поэтов. Сборник стихов / Сост. Б. Бродский. Берлин, 1923. С. 96); возможно – не без влияния нескольких последовательных арестов (ср. письменный памятник заступничества: «Уважаемый Алексей Максимович! <…> сегодня по телефону сообщили в Дом искусств (из военной части), что арестован Всеволод Рождественский, поэт. Он жил в Д<оме> и<скусств>, но последние дни, как и другие офицеры, удерживался начальством в казарме. В чем он может быть виноват? Нельзя ли похлопотать за него, чтобы выпустили? Преданный Вам А. С. Грин. 9-е марта 1921 года». – Первова Ю. Страницы из жизни Гринов // НЖ. 1991. № 182. С. 65), приблизивших его к разряду неблагонадежных. Естественным следствием этого сделалась смена вектора последующих маршрутов: «Странники, бродяги и прохожие, / Все, кто слушает колокола, / Мне дорога с вами, люди Божие, / На четыре стороны легла. / Облака, что белые обители: / Китеж, Валаам и Соловки. / Говорят с медведями святители, / Молятся на камнях у реки. / Синий вечер заклубился по полю, / Пруд качает первую звезду. / Поклонюсь и я родному тополю, / Завяжу котомку да пойду» (Современное обозрение. 1922. № 2. С. 6). С 1926 года Рождественский ежегодно предпринимает продолжительные походы по Южному и Восточному Крыму и Кавказскому побережью (ср., кстати, отказ от освященной традицией географической параллели: «Восточный Крым. Очарованье / Твоих холмов, равнины, скал / Я не вместил еще в название, / А то, былое, потерял. // Не „Киммерийские пустыни“ / И не „Италия“ (Она / Дымится далью светло-синей / В холстах Сильвестра Щедрина)» (Рождественский В. Земное сердце. Л., 1933. С. 83), постепенно включая в свои путешествия и северные маршруты (ср. резюмирующую реплику одного из попутчиков: «Странник он был замечательный! Бывали мы с ним и в Волхове, и в Новгороде, и в Старой Руссе, и в Боровичах. Сколько поэтических открытий дарили нам эти путешествия!» – Кузнецов В. «Хочу обратить ваше внимание…» // О Всеволоде Рождественском. Воспоминания. Письма. Документы. Л., 1986. С. 270).

Насколько можно судить, Рождественский, несмотря на сугубую легитимность и благополучно сложившуюся судьбу советского писателя, ни разу не побывал в Европе: «Интерес к Крыму, Черноморью, Средиземноморью, легендарной истории этих солнечных, пряных краев Всеволод Александрович не утратил и в старости, когда путешествия стали для него лишь воспоминанием. <…> Внимательно слушал мои рассказы об Италии и Греции, где нам с женой довелось побывать незадолго до моего прихода в „Неву“. Напечатал мои стихи, навеянные поездками в эти страны. Сам Всеволод Александрович никогда там не был, но знал об этих краях неизмеримо больше моего. Получив классическое образование, он с юности помнил наизусть строки из „Илиады“ и „Одиссеи“, Овидия и Катулла. Негромко выговариваемые им древнегреческий и латынь наполняли невзрачную комнату отдела поэзии „Невы“ прозрачной голубизной Эгейского моря, гулким эхом римского Пантеона, полынной горечью Причерноморских степей» (Инов И. Совместное плавание // Там же. С. 296).

Роберт Рождественский

Роберт Иванович Рождественский (1932–1994) благодаря командировкам отчима-офицера провел часть своего детства в городах Западной Европы; вынесенные им со взрослой наблюдательностью неутешительные впечатления составили основную тему первых опубликованных стихов: «Запродавшись „превосходительству“, / Повинуется взгляду и свисту / Дрессированное правительство / Дрессированных „социалистов“» (Из цикла «В доброй старой Вене» // Сборник стихов молодых поэтов. Петрозаводск, 1951. С. 42). В 1956 году Рождественский совершил первую самостоятельную зарубежную поездку в Польшу, затем – в качестве официального представителя Союза писателей был командирован на Дни русской поэзии в Болгарию. В 1963 и 1964 годах предпринимал длинные поездки по США (подробный отзыв, вместе с другими прозаическими травелогами, включен в его книгу: И не кончается земля… М., 1971; поэтическое резюме: «Тоскует мистер Рождественский / о словах „дорога домой“»). В 1968 году был в Париже. Дважды бывал в дальних командировках в качестве специального корреспондента «Известий» – один раз в Африке, другой – в Латинской Америке. Благодаря пометам под стихами насыщенного травелогами сборника «Возвращение» (Петрозаводск, 1972) реконструируется часть его маршрутов 1950‐х – начала 1970‐х годов: Варна (1958), Улан-Батор (1962), Дели и Бомбей (1967), Лима (1969), Лагос (1971) и др. Частота его путешествий вызывала не только завистливое восхищение коллег (ср. классическую эпиграмму Долматовского по смежному поводу: «Все песни пишет Робик, / Пора ложиться в гробик». – Озеров Л. Поздняя оглядка // ВЛ. 1996. № 9–10. С. 319), но и убежденность эмигрантов в его негласной работе по совместительству (ср. его характеристику как «чекиста Роберта Рождественского» в письме Э. Райса к В. Ф. Маркову от 11 января 1970 года // Если чудо. С. 670; отметим, кстати, несколько антиэмигрантских филиппик в его стихах: «Вспомню вежливые манеры, / подойду и выясню ласково: / „Ну а как вам служилось у Власова? / Как с наградами? / Есть ли раненья? Как работалось в полицаях?“ – «Специалисты по России», 1964). Подробности поездки, во время которой было написано венецианское стихотворение, неизвестны; впервые оно напечатано в сборнике «Сын Веры», раздел которого «Кстати об обычаях» составлен в основном из травелогов: Рим («Мы в Риме. / Мы бродим по Риму»), Нью-Йорк, Париж, Сан-Франциско, Лос-Анджелес – с тщательно дозированным соотношением приязни и политической грамотности.

Александр Ротштейн

А. Ротштейн – эта подпись с начала 1900‐х годов появлялась в периодике под публикациями сонетов (см., напр.: Ротштейн А. В парке Медичи («Я знаю уголок в тенистом, старом парке…»); «Виночерпий» («В разгаре шумный пир; и юноша прекрасный…»); «Баллада» («Страшны, причудливы повисли в небе тучи…») // ВЕ. 1902. № 6. С. 801–802), в 1910 году изданных отдельной книгой: Ротштейн Александр. Сонеты. СПб., 1910. Из биографических подробностей, скупо распределенных по составившим сборник стихотворениям, следовало, что автор их подвержен элегическим настроениям («Меня всегда влечет к старинным пыльным полкам, / Где вытянулся ряд in quarto корешков; / И часто, все забыв, я плачу тихомолком / Над бывшей красотой засушенных цветов»), склонен к путешествиям в южные края («Из глуби глаз твоих в глаза взглянула мне / Страна моей мечты – лазурная Тоскана») и вхож в высшее общество; в частности, один из сонетов был посвящен «Е. И. В. В. К. К. К.» – полупрозрачная дедикация подразумевала поэта К. Р. – великого князя Константина Константиновича.

Сборник был представлен на соискание Пушкинской премии, комиссия по присуждению которой возглавлялась адресатом посвящения; мягко поторапливаемый коллегами («<…> [И]звиняюсь, что нездоровье, вынудившее меня провести два дня в кровати и еще не совсем прошедшее, задержало ответ на ваше письмо. <…> Посылаю порученные мне 3 рецензии: одну положительную („Сонеты“ Ротштейна) и две отрицательные <…>». – Письмо К. Р. к А. А. Шахматову от 13 сентября 1912 года. – Письма великого князя Константина Константиновича к А. А. Шахматову. Публ. Т. Г. Ивановой // ЕРОПД на 1997 г. СПб., 2002. С. 220), августейший рецензент написал обширный отзыв, два года спустя напечатанный отдельной брошюрой:

«Я не опасаюсь ошибиться, предположив, что разнообразие вылившихся в стихи впечатлений порождено в г. Ротштейне его странствиями, „охотой к перемене мест“. Пометы под многими сонетами указывают, что наш поэт в то же время и путешественник; среди этих помет мы находим Севастополь, Бахчисарай, Рим, Ассизи, Флоренцию, Сиену, Фиезоле, Венецию, Мурано, Сиракузы, Елевсис, Афины, Корфу, Джирдженти, Капри, Карпаты, Брюгге, Страсбург, Мадрид, Париж, Сан-Себастиан, Палермо, Гранаду, Дрезден, Красноярск, Владивосток, Остенде, Фиуме, Алупку, Зельцталь, Углич, Урал, Кастелламаре, Петербург» (К. Р. Разбор сочинения А. Ротштейна «Сонеты». Пг., 1914. С. 10). Подробнейший обзор с обширными цитатами был резюмирован:

«Приведенных примеров довольно для суждения об умении автора владеть стихом, о красочности и образности его поэтической речи, о многогранности его творчества.

Недостатки, о которых упомянуто в моем разборе, неизбежные у каждого поэта, – а г. Ротштейн по моему убеждению несомненный поэт, – с избытком вознаграждаются выпуклостью, жизненностью, красотою и богатством его образов и звучностью и блеском стиха.

Если бы не вымученность иных стихотворений, не позы, в которые становится автор, коверкая ясность мысли, рисуясь громкими и ставящими читателя в тупик словами и заменяя вычурностью искренность, я бы счел г. Ротштейна достойным половинной премии. Но значительную часть его книги составляют произведения поистине прекрасные и поэтичные, а потому, полагаю, его Сонеты заслуживают почетного отзыва» (К. Р. Разбор сочинения А. Ротштейна «Сонеты». Пг., 1914. С. 22).

Противоположным образом книга была оценена в рецензии Гумилева: «Суровый сонетист не писал бы сонетов анапестом или только с мужскими рифмами, не рифмовал бы подряд четыре прилагательных или три деепричастия, не повторял бы два раза одну и ту же строчку… А смелый новатор нашел бы нужные слова, вместо клише дешевого эстетизма, к которым сводятся все мысли и образы в книге Александра Ротштейна» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 102–103).

До последнего времени единственным документом, верифицировавшим личность автора, были воспоминания В. Н. Петрова: среди музейных сослуживцев ему запомнилась «сухощавая аристократическая старуха, довольно зловещего вида, по фамилии Ротштейн, вдова гвардейского полковника, когда-то писавшего дилетантские стихи (рецензию на сонеты полковника Ротштейна можно найти в „Письмах о русской поззии“ Гумилева)» <…> Трагическое будущее старухи Ротштейн было написано у нее на лице. Я давно потерял ее из виду и не знаю ее судьбы, но по всем сколько-нибудь разумным предположениям она могла дожить на свободе только до 1935 года» (Петров В. Фонтанный дом // Наше наследие. 1988. № 4. С. 106). По адресным книгам Ленинграда установить ее имя и отчество не составляет труда: Ольга Васильевна, «научный работник», проживавшая по адресу Фонтанка, 33. Оказывается, что мемуарист, совершенно точно зафиксировавший последний год ее вольной жизни, случайно или намеренно ошибся в определении семейных уз: автор сонетов был ей не мужем, а братом.

«РОТШТЕЙН Александр Васильевич.

Родился в 1870 в Санкт-Петербурге (отец дворянин, генерал императорской армии). Брат Марии и Ольги Ротштейн. Получил военное образование. Полковник гвардии русской императорской армии, в 1914 – на фронте. В 1920‐х – находился в Самаре, работал управделами Самарского отделения американской организации помощи голодающим. 14 марта 1922 – арестован, обвинялся „в активной контрреволюционной деятельности“. 1 сентября 1922 – уголовное дело прекращено за недостатком улик; в начале 1923 – освобожден из тюрьмы. Женат, проживал с женой в Петрограде; писал сонеты (Николай Гумилев рецензировал их). В конце 1920‐х – арестован, приговорен к ВМН и расстрелян (в начале 1930 – жена его уже была вдовой)» (Заклейменные властью. По документам фондов Государственного архива Российской Федерации: «Московский Политический Красный Крест» (1918–1922); Е. П. Пешкова. Помощь политическим заключенным (1922–1938) // http://pkk.memo.ru).

Многочисленные идентификации последних лет, приписывающие автору сонетов должность хирурга, эмиграцию, смерть в 1918 или в 1940 году, отчества «Владимирович» и «Вильгельмович» и даже имя «Николай», следует считать ошибочными. Вероятно, существовали документы, касающиеся работы Ротштейна в самарском отделении АРА: в романе Э. М. Кондратова о самарских чекистах 1920‐х годов действует «бывший полковник царского генштаба Ротштейн, который служил одно время как военспец в штабе округа, а потом перешел в АРА управделами» (Кондратов Э. М. Жестокий год. Куйбышев, 1987. С. 563), что вряд ли может быть совпадением.

Неол Рубин

Рубин (вариант: Рудин) Неол (наст. имя: Преображенский Николай Михайлович (1891–1978)) – поэт, юрист. Родился в Туле (см.: Рудин Н. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 135. Л. 1). Учился на юридическом факультете Московского университета. Одна из немногих подробностей его долитературной биографии – регулярные посещения Щукинской галереи и знакомство с ее владельцем (см.: Преображенский Н. «Я не любил Пикассо…» // Независимая газета. 1993. № 8. 12 января. С. 3). Будучи студентом-старшекурсником, издал за собственные средства тиражом 300 экземпляров (см. счет типо-литографии Н. М. Михайлова от 19 марта 1915 года // РГАЛИ. Ф. 2850. Оп. 1. Ед. хр. 65. Л. 1) сборник «Дум-дум. Стихо-монстрэллы. Разрывные слова дум-дум. Романэски» (М., 1915; переиздан с послесл. С. Бирюкова и коммент. Р. Никоновой. Мадрид, 2002), недружелюбно встреченный критикой:

«Ближайший сотоварищ эго-футуристов просто футурист Несл <sic> Рубин – революционер. Название его книжонки стихов достаточно военное, но читатель непременно подумает, что главное-то название немецкое, а не русское. <…> Автор очень гордится своим изобретением – разрывным, как выражается он, слогом, разрывными словами. <…> Вся новизна этого языка заключается в том, что слоги слов переставляются. Принцип этот заимствован из воровского жаргона и, конечно, ничего нового, кроме профанации языка не представляет собой.

Впрочем, предоставим оценку этой новой dumm-поэзии самому ее создателю, говорящему в своем нежном стихотворении „Радость“:

А там какой-то в котелке

Сукинсынит в уголке».

(Ож А. <Ашешов Н. П.> [Рец. на: ] Винтик. Альманах новых поэтов. Издательство «Венера». Петроград. 1915 г. Цена 1 р.; Несл <sic> Рубин. Дум-дум. Стихо-монстрэллы. Разрывные слова дум-дум. Романэски. Москва, 1915 г. Цена 30 к. // СМ. 1915. № 8. С. 275).

Процитированное двустишие приобрело в ближайшие годы исключительную популярность, что составляло предмет особенной гордости сочинителя: «…эти строчки в ходу и теперь без имени автора» (Рудин Н. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 135. Л. 1). В изящной словесности им, как правило, были маркированы отрицательные персонажи, склонные к актуальной поэзии:

«Евдохин, как только сменилась власть, сделался большевиком и футуристом. Первое без второго ему казалось немыслимым. Он цитировал Интернационал, декламировал, измеряя больным температуру:

Там какой-то в котелке

Сукинсынит в уголке…

В разговоре он употреблял самодельные сокращенные слова:

– Мы, медработники, – говорил он на собрании больничных служащих, – мы авангард чумрайона» (Четвериков Д. Заиграй овражки. <Харьков, 1928.> С. 147; ср.: Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М., 2005. С. 186, где двустишие вложено в уста Савинкова).

Иногда в художественный текст был инкорпорирован почти фотографический портрет сочинителя:

«<…> присяжных поверенных развлекали никому не известные поэты. Один и сам был похож на присяжного поверенного, но ходил не в сюртуке, а в плисовой куртке, из-под которой выглядывал крахмальный воротничок.

Выйдя на эстраду, он предупредил, что изобрел новые „разрывные“ слова, и предлагал приобрести книжечку его стихов, которая так и называлась „Дум-Дум“. Слова в прочитанных стихах не разрывались, стихи же были малопонятные и довольно корявые. Запомнилось, и то лишь двумя своими последними строчками, стихотворение „Ночная чайная“.

А там какой-то в котелке

Сукинсынит в уголке, —

прогнусавил поэт и, благодарно поклонившись в ответ на жидкие хлопки, сошел с эстрады» (Кремлев И. Большевики. Трилогия. Т. 2. Волки. М., 1963. С. 171–172; стихотворения «Ночная чайная» в книге Рубина нет).

Автор отрывка, приведенного последним, был связан с Рубиным биографически: оба они были компаньонами по реновации хиреющего студенческого журнала «Студия»:

Судьбе было угодно, чтобы одновременно со мной в «Студию» заявился и Неол Рубин, автор книги стихов «Дум-дум» и «теории» разрывных слов. Неожиданная встреча наша решила судьбу журнала.

Сразу заинтересовавший меня поэт оказался студентом четвертого курса, без пяти минут помощником присяжного поверенного, Николаем Михайловичем Преображенским. В наружности и в манерах его было что-то общее с художником Ильей Машковым: застенчивая улыбка на открытом и легко краснеющем лице, высокий рост и слегка угловатая фигура. Он был, однако, много моложе моего широкоизвестного мэтра, но мудрил так, как никакому «Бубновому валету», куда входил Машков, и не снилось.

Была у него, помнится, заветная тетрадь, в которую он с настойчивостью и терпением коллекционера вносил все где-либо услышанные ругательства и непристойные слова. Сам он при этом был хорошо воспитанным человеком, ни на кого не повышал голоса и даже не чертыхался.

Вторым его «пунктиком» были «разрывные слова». Это был такой придуманный им способ модного «словотворчества», при котором одно слово как бы начинялось другим. Из «зеленой тайны леса», например, получался «зетайноленный лес», из «царя лесного» – «лецарьсной»; слова «нега» и «браслет», соединившись, превращались в «бранегослет», а из «любви» и «плоти» возникал «плотолюбник».

Стихи свои он называл либо «стихомонстрелами», либо «романесками», и так как обладал бархатистым баритоном, то слушать их было довольно приятно.

В редакции мы застали нескольких первокурсников. Денег на продолжение издания ни у кого из них не было, и, когда Николай Михайлович сказал, что готов субсидировать «Студию» при условии, что в нее включат и футуристов, никто не подумал сопротивляться или спорить.

Тут же было решено, что кроме него в новую редакцию включат и меня. От старой остался лишь на редкость положительный, вскоре отказавшийся от поэтических занятий вообще студент-юрист, и для «Студии» началась новая жизнь.

Формат ее мы увеличили вдвое. Возможно, что это предложили нам в типографии, но единственный номер журнала, который нам удалось сделать, вышел «ин фолио». За печать и за бумагу что-то около девяноста рублей заплатил Преображенский. Предполагалось, что деньги эти будут возвращены ему из выручки. Но хотя «Студия» довольно бойко продавалась в нашей столовке на Моховой и у курсисток на Девичьем поле, меценат наш прогорел. Особенно его это не удручало. В отличие от нас, недоедавших, а то и голодных первокурсников, он чувствовал под ногами твердую почву. <…>

Все это было заведомым мальчишеством, и приходится удивляться, что на такие антраша шел солидный и серьезный во всем остальном Преображенский. Еще в прошлом году он должен был сдать государственные экзамены и выйти в помощники присяжного поверенного, но тянул и продолжал числиться в университете, чтобы не угодить в солдаты или в юнкерское училище.

(Кремлев И. В литературном строю. Воспоминания. М., 1968. С. 12–14).

Вероятно, описанные в последнем абзаце предосторожности оказались тщетными: по крайней мере, помещенный в последнем номере «Студии» прозаический цикл Рубина «Месса» помечен «Австр. фронт. Москва» (Студия. 1916. № 1. С. 6; ср. также сведения о его службе в армии и демобилизации: Дроздков В. А. Dum spiro spero. О Вадиме Шершеневиче, и не только. Статьи, разыскания, публикации. М., 2014. С. 733). Сходный отголосок военных впечатлений (или концентрация пацифистского пафоса) – в цикле «Оправдание зла, или Роман совести», напечатанном в журнале «Млечный путь» (1916. № 2. С. 9). Ядро редакции этого журнала на много лет составит основной круг литературного общения Рубина. Этот союз (с вольноопределяющимися персоналиями, но явно группирующийся вокруг братьев Чернышевых) запечатлен был, в частности, в футуристическом по духу и исполнению альманахе «Четверо из мансарды» (М., 1920), где Рубин поместил несколько прозаических отрывков, – и, двумя годами позже, в журнале «Маковец». Об этом недолго просуществовавшем издании (вышло два номера, и третий остался в гранках) Рубин вспоминал:

«Ко мне вбежали Николай Михайлович <Чернышев> и Герасимов:

– Скорей пиши рассказ для „Маковца“, через три дня надо сдать в типографию, а в редакции нет прозы.

Я в два вечера написал рассказ под заглавием „Дед-травоед“. Это была поэма о ночной грозе в лесу и лесном деде. Рассказ понравился, и через несколько дней художник Л. Жегин писал мне, что Б. Пастернак просит познакомить его со мной, а Николай Михайлович познакомил меня с художниками, которые заинтересовались рассказом» (мемуары Рубина опубликованы на сайте, посвященном истории журнала: http://makovets-zhurniskus.narod.ru/; см. также: Маковец, 1922–1926. Сборник материалов по истории объединения. М., 1994; для современников преемственность «Маковца» по отношению к «Млечному пути» была очевидна, ср. в письме Н. Ливкина к Рубину от 16 июня неизвестного (1922?) года:

«Очень рад, что млечнопутье живет и дышит. Рад твоему утверждению, что отсюда будет свет. Это хорошая молодая уверенность, которая только одна и может что-либо сделать. Я ее значительно лишен, потому что уже не молод душевно. Как мне захотелось к вам, можешь себе представить. У меня громадная нежность ко всем из нашей компании, когда-то собиравшейся в кафе. Привет Чернышевым». – РГАЛИ. Ф. 2850. Оп. 1. Ед. хр. 48. Л. 3).

В 1920‐х годах Рубин – малозаметный, но постоянный участник московской литературной жизни, тяготеющий к кругу неоклассиков (ср., напр., в письме В. Мониной к Т. Мачтету от 19 сентября 1925 года: «О ваших московских делах ничего не знаю, ни о сборнике, ни о Рудине, ни о ком». – РГАЛИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 75. Л. 8 об.). Собственные его книги, после миниатюрного сборника поэм в прозе «Кабачок», отпечатанного на шапирографе в 1917 году тиражом 20 экземпляров (два из них объединены общим архивным шифром: РГАЛИ. Ф. 2850. Оп. 1. Ед. хр. 5), не добирались до печатного станка. Такова, в частности, была судьба анонсировавшегося в 1922 году сборника «Температура катастроф», запомнившегося вышедшим одному из его близких друзей:

«В 1916 году была объявлена книга: „Неол Рудин. Температура катастроф“; в ней был говор мудрого пасечника из лесного куреня и логика уличного калейдоскопа. Помните?

А какой-то в котелке

Сукинсынит в уголке…

Это от него пошло и тяжелая температура катастроф – в ней и говор мудрого пасечника из куреня и логика уличного калейдоскопа» (Недзельский Е. О маятнике мод, млечном пути и беспощадном крыле // Своими путями. 1924. № 1–2. С. 13; автор этих мемуаров по политически-просодическим причинам будет зашифрован в воспоминательном стихотворении сооснователя «Маковца» и «Млечного пути»: «Неол Неол! Давно когда-то / Именовался так мой друг, / Кого люблю не меньше брата, / О ком всего не скажешь вдруг. / Любили оба мы бывало / Арбат и Спас-Песковский дом / И снежной сетки покрывало / Мелькавшей быстро за окном / Искали часто без успеха / Хороших творческих побед / Ах, Амфиан для нас утеха / И Ливкин и Евгений Нед… / Любили встречи вчетвером мы / О том, о сем потолковать, / Встряхнуть классические томы, / Искусства судьбы угадать». – Стихотворение А. М. Чернышева // РГАЛИ. Ф. 2850. Оп. 1. Ед. хр. 86. Л. 24; Амфиан – А. Решетов). Единственной дошедшей до типографского воплощения его литературной работой 1920‐х годов был перевод романа П. Панча «Голубые эшелоны» (М., 1929, совм. с Н. А. Хоменко).

Судя по сохранившимся в архиве разрозненным материалам, с 1920‐х годов Рубин работал адвокатом; среди запоминающихся профессиональных сюжетов – защита М. С. Лопшица, приговоренного к расстрелу за вооруженный налет, похищение арифмометра и кражу дамской сумочки; подсудимый, признав сумочку и арифмометр, категорически отрицал налет; Рубин представил судье свидетелей, подтвердивших, что в указанный день Лопшиц упражнялся в скрипичном искусстве, после чего сел играть в шахматы; высшую меру заменили шестью годами лагерей (РГАЛИ. Ф. 2850. Оп. 1. Ед. хр. 71).

Упомянутые шахматы были предметом многолетних исследований Рубина: начиная с 1926 года он пытался опубликовать статью «Философия шахмат», книгу «Происхождение шахмат», детский сборник «Тайна происхождения шахмат» и т. д.; многолетняя переписка с издательствами (скрупулезно сбереженная: РГАЛИ. Ф. 2850. Оп. 1. Ед. хр. 70) увенчалась публикацией книги «От магического квадрата к шахматам» (М., 1969), подвергшейся уничижительной критике в профильном журнале: Барскин Ю., Полторанов Е. Открытие не состоялось // Шахматы в СССР. 1970. № 5. С. 28–29. Категорическим отказом были встречены его намерения напечатать переложения из Бодлера в журнале «Иностранная литература» («Мы отмечаем юбилей „Цветов зла“ в третьем номере нашего журнала, который уже сдан в производство. Поэтому использовать Ваш перевод не можем». – Письмо от 1 февраля 1957 года // РГАЛИ. Ф. 2850. Оп. 1. Ед. хр. 70. Л. 9), монографию «Искусство допроса в Советском суде» (письмо Государственного издательства юридической литературы от 23 января 1962 года // Там же. Л. 13), подборку стихотворений («Чем дальше читаешь Ваши стихи в прозе, тем больше растет в душе протест против псевдопоэтических красивостей. <…> Стихотворение в прозе у Вас держится на подобных вещах, на восклицаниях, многоточиях, недомолвках, иногда нарочитой заумности. <…> Использовать в еженедельнике ничего из присланного нам не удастся». – Письмо «Литературной России» 1 марта 1966 года // Там же. Л. 25) и статью «Почему на Руси перевелись гении» (отвергнута «Новым миром» 4 июля 1967 года (Там же. Л. 31)). Апеллируя к истории своих знакомств, он обратился в 1974 году в литературную консультацию Союза писателей, откуда получил подробный, но безнадежный ответ:

«В сопроводительном письме Вы пишете, что в 1915 году издали книгу стихов, были лично знакомы с Д. Бурлюком, В. Каменским, В. Шершеневичем. Все это крайне интересно. Далее Вы пишете, что последняя Ваша публикация относится к 1922 году и с тех пор Вы „художественных произведений не печатали, хотя писали их всегда“.

Может ли книга, подобная Вашей, представить интерес для издательства „Советский писатель“ (или для какого-нибудь другого издательства)? В принципе – да. Но только в том случае, если на стихах, составляющих ее, лежит печать времени, если важнейшие события двадцатого века, свидетелем которых Вы явились, получили в них яркое и достойное отражение» (письмо от 28 августа 1974 года // Там же. Л. 41).

На этом, насколько можно судить по его архиву, попытки публикации были прекращены. Умер в Москве в 1978 году.

Алина Рубинская

Рубинская Алина Францевна (1898 – после 1980) – поэт. Родилась в Тифлисе. Описанная часть ее биографии начинается с событий 1917 года: «Когда в Тифлисе началась национализация и стал обязательным грузинский язык, я осталась без работы» etc (Рубинская А. Прошло… но не забыто // НРС. 1971. № 22 206. 1 апреля. С. 2). В серии мемуарных очерков подробно изложены предотъездные мытарства ее семьи: переезд из Тифлиса в Батум, после в Новороссийск, где сестра ее матери была начальницей гимназии, и, наконец, отплытие в Египет на последнем рейсе теплохода «Саратов» 22 февраля (6 марта) 1920 года (дата установлена в работе: Владимирский М. В. Последние месяцы белого Новороссийска // http://www.akbs.org.ua/863.html; там же – подробности и список выявленных попутчиков). В египетском лагере для беженцев состоялись ее первые литературные знакомства – с С. Яблоновским и А. Ладинским, находившимися там же (см.: Рубинская А. Прошло… но не забыто // НРС. 1971. № 22 208. 3 апреля. С. 2); в частности, она приводит по памяти строки посвященного ей стихотворения Ладинского: «Ответил на окрик я: „френд“. Скучает красавец сипай. Быть может, как я, он мечтает. Погоди, погоди, не стреляй! Сегодня волос светлых дымка так близко была у виска, но радость теперь невидимка – меня не полюбят. Тоска…» (Рубинская А. Прошло… но не забыто // НРС. 1971. № 22 211. 6 апреля. С. 2). Здесь же она знакомится со своим будущим мужем – И. А. Рубинским, сценой венчания с которым оканчиваются ее мемуары.

Спустя 40 лет была напечатана ее первая книга: Рубинская А. Стихи. Бейрут, 1963; по запечатленным в маргиналиях топонимам можно восстановить приблизительные маршруты автора: Ливан (Рейфун, Барук, Бейрут; с пребыванием здесь связан еще один ее мемуарный текст: Рубинская А. Доктор Н. В. Даль // НРС. 1974. № 22 261. 12 марта. С. 3); Сирия (Апамея, Дамаск); Египет (отразившийся и в стихах: «Тихо плывет по широкому Нилу фелюга» etc); Израиль (Магдала, Иерусалим); Греция, Швейцария, США. Этот перечень приобретает логику при наложении его на биографию ее мужа, сделавшегося крупным авиационным инженером: «В 1919 направлен в Одессу для урегулирования взаимоотношений с рабочими на авиационном заводе. Пытался эмигрировать в США, но попал только в лагерь для беженцев под Александрией (Египет). Через некоторое время переехал в Сирию, занимался частной инженерной практикой в Дамаске (1922–25), работал в вычислительном бюро Управления земельного кадастра и сельскохозяйственной мелиорации Сирии (1924–25). В 1926 переехал в Ливан. Адъюнкт (1931), доцент (1939) и профессор инженерных наук (1951) в Американском университете в Бейруте. В 1926–52 читал лекции по математике, физике и инженерным предметам. В 1938–39 занимался проектированием в Массачусетском технологическом институте „воздушной подушки“ для судов и исследованиями в области гравитации» (Российское научное зарубежье. Материалы для биобиблиографического словаря. Пилотный выпуск 5. Инженерные науки. М., 2011. С. 197; здесь же Алина Францевна фигурирует как Эллина Браун – не Браун ли ее девичья фамилия?).

В июне 1957 года Рубинские побывали в Канаде (анкета, заполненная ею при пересечении границы, стала для нас единственным источником сведений о годе ее рождения: Ancestry.com. UK, Outward Passenger Lists, 1890–1960 [database on-line]). Здесь же четверть века спустя была напечатана ее вторая книга: Рубинская А. Ф. Стихи. Кн. 2. Торонто, 1980 (в библиографии зафиксировано также канадское недатированное издание болгарских сказок в ее переводе; см.: Русское зарубежье 1917–1991. Каталог изданий из фонда библиотеки-архива. М., 1992. С. 83). Извлекаемые из составивших ее стихов биографические подробности крайне лаконичны – по всей вероятности, постоянное место жительства на этот момент у нее было в Канаде («А кругом поля необозримые; / Редко, редко ферма промелькнет, / Вдалеке леса непроходимые – / Как привольно здесь народ живет!»), и, судя по всему, за некоторое время до издания книги она побывала в туристической поездке в СССР: «Много лет мы не были в Москве, / Много лет прожили за границей, / И теперь, всего недели две / Можем любоваться мы столицей».

Вероятно, Рубинская имела отношение к издававшемуся в Америке журналу «Оккультизм и йога» – ее прозаическая миниатюра «Время» напечатана в одном из номеров рядом с обращением «от редакции» (Рубинская А. Время // Оккультизм и йога. Книга шестьдесят седьмая, посвященная старости и борьбе с ней. Сан-Франциско, 1978. С. 2). Единственный след ее контактов с русской литературной средой – поднесенный З. Шаховской экземпляр первой книги: «С глубоким уважением кн. Зинаиде Шаховской от автора. Алина Рубинская» (частное собрание). Сведениями о ее жизни после 1980 года мы не располагаем.

Иван Рукавишников

Рукавишников Иван Сергеевич (1877–1930) – поэт. «Последний цветок русского романтизма, хотя и взращенный в оранжереях символизма и декаданса» (Марков В. О свободе в поэзии. Пб., 1994. С. 285), «отцом проклятый сын миллионщика» (Белый А. Между двух революций. М., 1990. С. 199), «человек странный, мистически настроенный» (восп. Е. Ф. Рафальской (РГАЛИ. Ф. 1329. Новое поступление); цит. по: Особняк на Поварской. Из истории Московского Дворца Искусств. Сообщ. А. Л. Евстигнеевой // Встречи с прошлым. Вып. 8. М., 1996. С. 122), «Дон-Кихот русского триолета» (слова С. П. Боброва в передаче М. Л. Гаспарова: Гаспаров М. Записи и выписки. М., 2001. С. 388), «рыжебородый лежебок» (Цветаева М. И. Собр. соч.: В 7 т. Т. 4. М., 1994. С. 236), «рыжий пышноволосый поэт» (Шагинян М. Человек и время. История человеческого становления. М., 1982. С. 495), «один из самых добродушных и доброжелательных литераторов старшего поколения» (Ивнев Р. Богема. М., 2004. С. 263), «[ж]ивой, даже не карикатурный Дон Кихот, скорее смягченного типа, со светлой, длинной, острой, как клинок кинжала, бородкой и остроконечными белоснежными воротниками на черной куртке и какими-то тоже донкихотскими сапогами» (Оношкович-Яцына А. И. Дневник 1919–1927. Публ. Н. К. Телетовой // Минувшее. 13. С. 374), «длинный, сухой, бледнолицый человек со светлыми волосами и развинченной походкой» (Пильский П. Нижегородский сноб. О Рукавишникове. – Пильский Петр. Литературные края. Публикация, предисловие и примечания Ю. Абызова // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. <Т.> IV. Рига. 1999. С. 286), «Точь-в-точь подобен Дон-Кихоту, / А сердцем – триолетофил» (из стихотворного некролога, написанного Н. Н. Минаевым // Минаев Н. Нежнее неба. М., 2014. С. 547), «поэт, романист и прекрасный человек» (из письма Б. Пильняка к К. Федину от 23 апреля 1925 года // Пильняк Б. Письма. Т. 2. 1923–1937. М., 2010. С. 234), «равно любимый всеми за чистую, светлую душу ребенка, притаившуюся под поэтическим панцирем, уцелевшую каким-то чудом среди грязи, лживости, скаредности, хищности окружавшей его в детстве среды» (Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 238), «со своей знаменитой, известной по карикатурам, длинной бородой» (Кузьмин Н. Давно и недавно. М., 1982. С. 282), «в плаще, в широкополой шляпе, только без пера, в сапогах с широкими отворотами» (Голицын С. М. Записки уцелевшего. М., 1990. С. 297), «[в]ысокий, худой, с узкой, клином, русой бородкой, с русыми прямыми волосами и светлыми глазами, мечтательный, с доброй улыбкой – в нем одновременно было что-то иконописное и схожее с Дон-Кихотом» (Шуб Э. Жизнь моя – кинематограф. М., 1972. С. 58–59), «славный и хороший товарищ» (из письма Н. Кугушевой к Д. Шепеленко от 9 апреля 1953 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 172 об.); «<…> злой и сентиментальный, но не пошло, а мягко, нежно сентиментальный» (Гидони А. В рубище, в золоте… // Студенчество. 1906. № 4. Стб. 31); «с декадентскими проповедями на устах» (Брюсов В. Среди стихов. С. 222), «человек положительно заслуживающий уважения за свое отношение к литературе» (из письма Ан. Н. Чеботаревской к А. А. Измайлову от 23 августа (5 сентября) 1912 года. – Федор Сологуб и Ан. Н. Чеботаревская. Переписка с А. А. Измайловым. Публ. М. М. Павловой // ЕРОПД на 1995 г. СПб., 1999. С. 228) – совершил единственное документированное длительное заграничное путешествие в 1901 году.

С середины его он отчитывался петербургскому знакомому, попутно оправдываясь за неисполнение его комиссии – покупать открытки с портретами писателей:

«Многоуважаемый Федор Федорович!

Ваше письмо было доставлено мне из Венеции в Париж, где живу вторую неделю.

Зачем я уехал за границу, зачем жил в Италии? Дело в том, что весной уехал я из Петербурга больной и крайне утомленный. Через два дня находился уже на палубе волжского парохода. Незаметно прошло время пути до Астрахани. Тогда я еще положительно не знал, что делать в смысле местопребывания с своей бездомной персоной. Двинулся морем на Кавказ, в Петровске жил месяц, купался. Но лето все не проходило и образовавшаяся привычка к перемене мест все тянула дальше. Через несколько дней я, переехав весь Кавказ, был на берегу Черного моря и бегал с пристани на пристань по Батуму, торгуя билет в Константинополь, откуда через Турцию хотел пробраться в Италию. Но константинопольская чума, или вернее, долгий карантин всех напугала, и ни один капитан не взял меня. Несколько раздосадованный, я выбрал все же наиболее интересный для себя путь, доехав морем до Севастополя. Далее ничего не оставалось, как сесть в вагон, постаравшись забыть нарушенный круг путешествия <…>

Вот Вам ответ на первый Ваш вопрос. Теперь относительно открыток: в Венеции не видал я ни одной с портретом писателя, хотя много видел и покупал всяких других. Вся Венеция живет только для приезжих и ими, поэтому понятно, что магазины завалены так наз<ываемыми> сувенирами, в большинстве случаев довольно мерзкими, из которых, конечно, первое место занимают виды этого, действительно несравненного города. И на открытках, за исключением портретов Викторов Эммануилов Iго и IIго да еще Криспи, все виды. Да и вообще итальянцы и литература, насколько я наблюдал, две вещи, могущие жить друг без друга» (письмо к Ф. Ф. Фидлеру от 4 октября 1901 года // РНБ. Ф. 810. Ед. хр. 6. Л. 2–2 об., 3–3 об.).

Венецианские впечатления легли в основу одной из сюжетных линий напечатанного 10 лет спустя романа Рукавишникова «Проклятый род» (в недружелюбном резюме: «Услада, сумасшествие, радость обреченности, предназначение, мойра, фатум, судьба». – Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь. М., 1994. С. 575):

Мраморно-мертвый город на водах.

Давно туманно-серая осень разогнала толпу веселых всеплеменных гостей. Гондольеры надели на длинные свои лодки капюшоны черные, молчащие. Мертва зима венецианская. Не каждый день золотой бог веселый глядит с неба своего на город немой красоты, Страшна красота отходящая, немая, в сумраке дня бессолнечного. Как ветхи тогда мраморы. Какою близкою видится тогда смерть земной вечности. <…>

[М]олча вышли из вокзала. Под тучку легкую летнюю вышли. В гондолу длинную черную открытую сели, в гондолу венецианского лета. И влево от вокзала ринулась черная, длинная с единственным, навсегда запоминающимся, режущим зубчатым знаком впереди. И, затрепетавшие, увидели перед собою надвигающееся чудо праздника веселого сверкающего бога. И под мостом Rialto, проплыв мимо острова Rialto, не удерживали уже молчанием восторгов душ в страну снов сбывшихся.

И до Пьяцетты доплыв, не смогли больше. И оставив чемоданы свои на попечение двоих веселых, мило зубы скалящих гондольеров, пошли-побежали туда, в сказку сбывшегося сна. И слева со столба глянул на новых святой крокодил. И справа со столба глянул святой лев.

<…>

И на мраморе стояли среди непугающихся голубей и глазами пили солнечную, но прохладную сказку колонн, из всех стран сюда навезенных, сказку мозаик, которым не суждено поблекнуть, сказку завершения собора, смеющегося смехом веселым над формулами скучных учителей. А бронзовым ржанием хохочущая сказка двух пар коней, на балконе на этих столбах стоящих…

(Рукавишников И. Проклятый род. Роман. Ч. 2. Макаровичи. СПб., <1912>. С. 88, 89–90; ср. устоявшееся мнение: «И. С. в этом романе описывал род Рукавишниковых в совершенно уродливом, позорящем виде». – Иорданская-Куприна М. К. Новый table-talk // НЛО. 1994. № 9. С. 215).

В последующие годы, несмотря на регулярно повторяющиеся призывы к корреспондентам («Здравствуйте, милый. / Скучное Ваше письмо получил. / Кто это Вас надоумил / Жить в Петербурге? / Вскиньте-ка сумку на плечи, / Вздуйте цыгарку / И, распрощавшись с друзьями, – / К новым друзьям. / Сгинете, милый. / Нешто так можно! / Камни да книжки, книжки да серые люди. / К Солнышку, к Солнышку, милый, / В путь неизвестный». – Письмо к А. И. Тинякову от 4 сентября 1913 года // РНБ. Ф. 774. Ед. хр. 35. Л. 10) и соблазнительные картины туристического времяпрепровождения («Когда будет Солнце светить, будем пить красное вино; когда снег – белое». – Письмо к Вяч. Иванову 11 января 1916 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 33. Ед. хр. 95. Л. 3), по всей вероятности, не выбирался дальше Балаклавы.

Владимир Саводник

Саводник Владимир Федорович (1874–1940) – поэт, филолог. Родился в г. Ливны Орловской области; отец – врач («[п]оляк по происхождению, естественник-медик по образованию, в юности занимался поэзией: им переведены на польский язык некоторые из драм Шиллера». – Саводник В. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1166. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 1). Учился в орловской классической гимназии; еще гимназистом дебютировал в местной газете, о которой вспоминал с приязнью: «Первым моим литературным пристанищем была газета „Орловский вестник“, секретарем которой в то время состоял известный теперь поэт и писатель И. А. Бунин» (цит. по: Шевелева Г. М. // Писатели орловского края. Биобиблиографический словарь. Орел, 1981. С. 354). Не закончив шестой класс, вышел из гимназии; «Два года провел в переездах по России без определ<енных> занятий; одно время собирался поступить на военную службу и уже стал хлопотать об этом, но затем раздумал и решил готовиться к Университету» (Саводник В. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1166. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 2). В 1894 году поступил на историко-филологический факультет Московского университета, где учился вместе с Брюсовым.

Очевидные художественные разногласия («Искательство и новаторство были вовсе чужды мне (я всегда был по натуре консерватором), и стихи, которые я писал в это время довольно усердно, не выходили из рамок традиционной поэтики». – Поэт и ученый. Воспоминания о В. Я. Брюсове В. Ф. Саводника и письма к нему В. Я. Брюсова. Публикация Е. М. Беня // Встречи с прошлым. Вып. 6. М., 1988. С. 100) не препятствовали их сближению: во второй половине 1890‐х годов Саводник – частый персонаж брюсовских дневниковых записей: «Саводник сообщает, что „муза его покинула“»; «Едва вчера ушел Перцов, пришел Саводник, принес книгу стихов» (Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. М., 2002. С. 48, 67). В последнем фрагменте речь идет о дебютной поэтической книге Саводника «Стихотворения. 1891–1898»: декларативное и воплощенное в ней следование традиционным образцам (приобретшее в атмосфере 1898 года свойства жеста) вызвало преувеличенные похвалы публицистов-консерваторов: «Как лирик, г. Саводник, минуя течения декадентства и символизма, прямо и решительно примкнул к той старой, но симпатичной школе, которой главнейшим представителем теперь, за смертью поэтического триумвирата Майкова, Фета и Полонского, является высокоталантливый К. Р. Это – школа истинных вдохновений и добрых, от Пушкина унаследованных, художественных традиций» (А<мфитеатро>в А. // НВ. 1898. № 8143. 28 октября. С. 8); Брюсов насмешливо резюмировал: «Читал похвальную рецензию на Саводника – это так: он и русская критика созданы друг для друга» (Черновик письма к Бальмонту начала ноября. – Письма из рабочих тетрадей (1893–1899). Вступ. ст., публ. и коммент. С. И. Гиндина // ЛН. Т. 98. Кн. 1. М., 1991. С. 794; ср. чрезвычайно резкий отзыв Брюсова о Саводнике в письме к Бальмонту: «Это – поэтишка, печатающийся в „Русском Обозрении“ и „Вестнике Европы“. Облеухов (Н.) рассказывал мне, что с ним этот Саводник всегда „ржет по-консервативному“, а со мной он всегда был крайним либералом (считая, кажется, меня, как студента, за такового)» (письмо 16 февраля 1897 года // Переписка с К. Д. Бальмонтом / Вступ. статья и подготовка текстов А. А. Нинова. Коммент. А. А. Нинова и Р. Л. Щербакова // ЛН. Т. 98. Кн. 1. С. 87–88; политическая благонадежность Саводника проверялась дважды, в 1900 и 1901 годах, см.: ГАРФ. Ф. 102. Д. 3. Оп. 99. Ед. хр. 858. Л. 1, 6)). Реликтом университетской близости был обширный обзор творчества Брюсова, напечатанный Саводником в 1901 году: «[В] произведениях г. Брюсова замечается явное преобладание мысли. В основе всех его стихотворений лежит какая-либо идея, иногда глубокая, иногда парадоксальная. <…> По характеру творчества он из русских поэтов ближе всего напоминает Баратынского, хотя и совершенно отличается от него по содержанию своего творчества» (Саводник В. Современная русская лирика // РВ. 1901. № 9. С. 129; эта серия очерков вызвала недоумение юного К. Чуковского: «Саводник находит, в 8-й книжке „Русского Вестника“, что любовь в стихотворениях Лохвицкой не романтическое мечтательное, нежное томление, нет, это всепожирающее стихийное влечение <…> Тот же самый журнал, который защищает декадентов. А они какую пользу принесли человеку?» – Чуковский К. Дневник. 1901–1921. М., 2011. С. 27–28).

В 1900‐х годах, печатая литературно-критические материалы в журналах разнообразных направлений – от модернистских «Весов» и либерального «Вестника Европы» до консервативного «Русского архива», Саводник сосредотачивается на педагогической деятельности. Печатным памятником его лекционных курсов, читанных в Московском лицее и Усачевско-Чернявском женском училище, стали «Очерки по истории русской литературы XIX в.», выдержавшие с 1906 по 1919 год 13 изданий. Снискавшие автору двусмысленную славу «Саводников кладбищенские урны» (Несмелов А. Собрание сочинений. Т. 1. Владивосток, 2006. С. 99) сделали его имя нарицательным («на бумагу же ложится таким Саводником, что лучше бросить». – Записка Пастернака к Мандельштаму весны 1937 года // Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 9. <М.,> 2005. С. 112; ср.: «Золотые слова, достойные Саводника!» – Мочульский Константин. Кризис воображения. Статьи. Эссе. Портреты. Томск, 1999. С. 377) и стимулировали образование незамысловатых каламбуров: «На террасе наткнулась на Веру <Шварсалон>, читающую Саводника. „Садовника“, как она шутит» (запись в дневнике Л. Д. Зиновьевой-Аннибал 20 сентября 1907 года (РАИ)).

В 1903 году Саводник издал вторую книгу стихов («Новые стихотворения. 1898–1903»), оказавшуюся последней; с этого времени он оставил практическую словесность, сосредоточившись на истории литературы (см. краткую библиографию его работ: Тахо-Годи Е. А., Александров С. М. Саводник Владимир Федорович // РП. Т. 5. М., 2007. С. 441–443). Сформулированная им в раннем письме цель пушкиноведческих штудий («он перестает казаться чем-то далеким, остановившимся, академичным и становится живым и близким» (письмо к Брюсову от 16 августа 1899 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 101. Ед. хр. 31. Л. 5)) воплотилась в серии комментариев и уточнений, иные из которых своим объемом и подробностью вызывали ропот коллег и последователей: «Надо сказать, что комментаторы, особенно В. Саводник, явно уж переусердствовали. Так, напр., если у Пушкина речь идет о Жуковском, то В. Саводник дает целую статью об отношениях Пушкина и Жуковского!» (Фатов Н. Н. Обзор изданий сочинений А. С. Пушкина. <Черновцы,> 1955. С. 91).

В 1920‐х годах преподавал в школе, работал в Румянцевском музее, в валютном управлении Наркомфина СССР. Его человеческий облик этого времени зафиксирован в стихотворном портрете работы Б. Зубакина:

Владимир Федорыч Саводник

Свободно входит в мой размер —

Порой, как дамский он угодник

На старый пудренный манер

Мюссэ цитирует… – и сразу

Затем – совсем, совсем иной —

Весь отдан древности и сказу

Вокруг костра в ночи глухой.

Когда-то польский пан изящный

Его прадедушка – приял

Стяг за свободу в рукопашной

И меч с мазуркой сочетал.

И вот, потомок – фолиантный

Вдыхая запах вечных книг —

Такой же милый и галантный

Из них покажется на миг.

(РГАЛИ. Ф. 1166. Оп. 1. Ед. хр. 107. Л. 1).

Умер в Москве в 1940 году.

В автобиографии Саводник отдельно упоминает историю своих заграничных поездок: «В 1902 г. я ездил за границу, в Париж, где занимался отчасти под руководством известного романиста Гастон Париса, теперь уже покойного, изучением старо-французского языка и литературы (преимущественно фабльо). На возвратном пути в Россию посетил Швейцарию, Северную Италию и Германию. В 1904 г. я провел некоторое время в Финляндии, для того, чтобы лично познакомиться с этой интересной и симпатичной страной» (Саводник В. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1166. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 3). Сохранился дневник, эпизодически заполняемый им во время путешествия, из которого следует примерный маршрут (Москва – Смоленск – Берлин и далее), видна общая тональность впечатлений («Мне показалось вдруг, точно Я, смотрящий теперь на Сену, на Лувр, на убегающую вдаль панораму города, совсем не тот Я, который посещал Москов<ский> Университет, преподавал русскую словесность и т. д. Казалось, между этими двумя лицами нет никакой связи, точно все прошлое снилось мне или случилось с кем-либо другим. Это чувство продолжалось только короткое время, но в этот момент я ясно сознавал возможность психического раздвоения». – РГАЛИ. Ф. 1166. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 11–11 об.) и обстоятельства пересечения швейцарско-итальянской границы («На границе сняли шляпы и покричали – Evviva Italia, встречный осел отвечал своим пронзительным криком – это было первое приветствие на итал<ьянской> территории. На dogana купили скверных персиков у грязной итальянки, отвечали niente на вопрос солдат о содержимом наших ранцев – и продолжали путь». – Там же. Л. 24 об.), но к началу итальянской части дороги пыл хроникера постепенно угас и записи в дневнике закончились.

Глеб Сазонов

Сазонов Глеб Сергеевич (1890–1942) – поэт. Родился в Пензе в дворянской семье; учился в Симбирском кадетском корпусе. C 1911 года – служащий канцелярии Пензенского губернского правления (см.: РГИА. Ф. 1349. Оп. 2. Ед. хр. 32. Л. 53–54). В том же году во время визита в Москву посещает Брюсова с просьбой об отзыве и публикации в «Русской мысли», но, не дождавшись ответа, возвращается в Пензу:

«21 сентября я принес Вам несколько своих стихотворений и Вы сказали мне, чтобы я зашел узнать о результате через три недели.

К сожалению, я уехал из Москвы до срока и потому не мог был <так> зайти лично в редакцию. Простите меня за доставленное Вам беспокойство, но не откажитесь известить меня о результатах» (письмо от 26 октября 1911 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 101. Ед. хр. 35. Л. 1–1 об.). Вероятно, отвергнутые Брюсовым стихотворения легли в основу первого сборника Сазонова «Отраженные лилии» (Пенза, 1911), в котором общемодернистские декларации («Я радостей боюсь. За яркими садами, / Расцветшими внутри или вокруг меня, / Лежит грозящий змей, горячими лучами / Сжигает сердце мне, кровь в жилах леденя»; «Сегодня в ночь мороз убил цветы, / Последние цветы… О, Боже мой, / Я не успел спасти их! все погибло…»; «О, Красота, перед тобой я в священном восторге склоняю колени…») сочетаются с радикальной тоской по Европе, характерной для всего его дальнейшего творчества: «Готический мой дух живет средневековьем» etc. В том же году, откликаясь на драму другого начинающего автора, Сазонов излагает ему свои воззрения на искусство:

Я очень извиняюсь за то, что до сих пор не мог был <так> ответить Вам на Вашу просьбу – высказать свое мнение по поводу Вашей монодрамы.

Но это довольно трудно для меня было сделать по двум причинам: первая, – это то, что я страшно завален был это время работой и почти совсем не имел свободного времени, а вторая – и самая главная, – я слишком мало знаком с драмой вообще, чтобы мог решиться высказывать свое мнение о Вашей пьесе. Посвящая свою жизнь философии, пластическим искусствам и особенно лирике, я до сих пор еще не мог был <так> взяться за изучение эпоса и драмы; и только теперь начинаю приступать понемногу к этим – последним.

Но все же я скажу несколько слов о Вашей монодраме, не касаясь, впрочем, ни стилистики, ни специфических сущностей драмы.

«Золото» произвело на меня сильное впечатление, что указывает на то, что пьеса написана хорошо, – но впечатление это слишком мрачное.

И я вполне согласен с Комиссаржевской, что искусство не должно действовать так на душу человеческую. Жизнь, сама по себе – прекрасна, а если и мрачен этот мир, – то таким он будет не вечно; искусство же, по-моему, должно изображать только то, что вечно, хотя бы и было Вечное пока скрыто. Поистине Искусство должно быть: «уповаемых извещение, вещей обличенье невидимых» <Евр. 11:1>!

Надеюсь, что Вы не будете сердиться на меня за откровенность. А если напишете мне Ваше мнение о моих стихах (конечно тоже откровенное) то я буду Вам за это очень благодарен, тем более, что я молод и нуждаюсь в указаниях. Я был очень обрадован тем, что Вам понравились мои стихотворения и мне было очень приятно из‐за много верст <так> услышать себе похвалу. А под впечатлением «Золота» я написал стихотворение, которое и посвящаю Вам.

(письмо к А. С. Сорокину от 4 декабря 1911 года // РГБ. Музейное собрание. Карт. 9896. Ед. хр. 27. Л. 1–2).

В 1912 году печатается его новая книга. Накануне выхода автор писал Брюсову:

«Еще раз я решаюсь обратиться к Вам за покровительством и обеспокоить Вас просьбой.

На днях выйдет моя вторая книга стихотворений – „Орган“. Мне кажется, что до некоторой степени я оправдал Ваше доброе пожелание оттолкнуться второй книгой, как от берега, от первой. Самому о себе судить, конечно, трудно, и быть может я не далеко отплыл от берега; но все же, если Вы найдете в ней хоть что-нибудь доброе и заслуживающее похвалы, то не откажитесь дать о моей книге справедливый отзыв на страницах Вашего журнала. Книгу Вы получите, вероятно, еще через неделю, т. к. я еще не получил разрешения из цензуры.

Потом, я посылаю Вам один из первых своих прозаических опытов, маленькую поэму в прозе „Разбитый Орган“; эта вещь, пожалуй, немного в духе Бодлэра.

Хотя я и склонен думать, что напечататься мне в „Русской Мысли“ – это только одна недоступная мечта, но все же, помня Ваш совет не отчаиваться, я посылаю Вам на суд эту свою рукопись» (письмо от 16 октября 1912 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 101. Ед. хр. 35. Л. 4–4 об.).

Темы прежнего сборника, развитые и продолженные здесь, приобрели отчетливую итальянофильскую направленность: присяга музе, принесенная в дебютной книге («Я шел по улице Флоренции иль Рима, – / Глаза темнят прожитые года, – / Никем еще ты не была любима, / Впервый <так> меня увидела тогда. / Я сразу полюбил тебя, моя подруга, / Хоть семь веков прошло, но позабыть / Не в силах были мы друг друга / И в вечности поклялись мы любить!») оформилась здесь как эстетическое кредо: «Я вечер весь провел в мечтах, / Бродя по роще долго нынче. / Два имя были на устах: / Савонарола и да-Винчи».

Книга была встречена неблагосклонно: вслед за кратким поощрительным отзывом Городецкого («Господин из Пензы считает нужным в посвящении (или предисловии) писать все слова с большой буквы. <…> Но наряду с этим он любит Данте, любит Италию и сонеты его не всегда плохи. Ведь приятно же, что в Пензе пишут сонеты и выражаются по-итальянски!» – Городецкий С. Пучина стиховная // Речь. 1913. № 48. 18 февраля. С. 3) последовала череда отрицательных рецензий: «Стихи Г. Сазонова яркий образец претенциозной, безвкусной и развязной провинциальности. Не беда, что провинция запаздывает, но плохо то, что она все шаржирует, повышает на несколько октав и у каждого литературного направления заимствует лишь наиболее ярко выраженные особенности, вульгарно их подчеркивая. Все черты эстетического символизма мы находим у г. Сазонова в утрированном виде» (Эртнер Ф. // Новая студия. 1912. № 1. С. 69; ср. также обширные выписки из Сазонова в обзоре А. Бухова «Как убивают поэзию» (Синий журнал. 1912. № 47. 16 ноября. С. 7); впрочем, соседствующие цитаты очерка взяты из «Гиперборея» и принадлежат Мандельштаму). В конце 1912 года Сазонов пишет Вяч. Иванову:

«Милостивый Государь

Господин Иванов!

Я, молодой поэт, обращаюсь к Вам как к Учителю и создателю многих прекрасных сонетов. Я посылаю Вам свою книгу стихотворений „Орган“ и прошу не отказать дать мне о ней Ваш отзыв и указать мне на ее недостатки и достоинства, если только последние, по Вашему мнению, в ней есть.

Я не решился бы беспокоить Вас своей просьбой, если бы не слышал от многих, что Вы – очень добрый человек. И еще одна просьба: не откажите мне сообщить адрес Вашего ученика Максимилиана Волошина, которого я очень люблю и которому так же хотел бы послать свою книгу.

Вы мне сделаете большое одолжение, если не откажетесь исполнить эти мои желания.

Искренне уважающий вас

Глеб Сазонов» (письмо от 29 ноября 1912 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 34. Ед. хр. 8. Л. 1–2).

Полученный, вероятно, от Иванова волошинский адрес был использован по назначению только 17 лет спустя; за этот период достоверно известно лишь об участии Сазонова в деятельности пензенского журнала «Эстетика» (см., в частности, его стихотворения «Villa Falconieri» («Плещется мерно фонтан, на камнях, посредине бассейна…»; 1918. № 5. Май. С. 3) и «Озеро Нэми» («Светлый гимн блистательному солнцу…»; 1918. № 7. Июнь. С. 7)) и о членстве в Пензенской ассоциации пролетарских писателей (Савин О. Пенза литературная. Саратов, 1984. С. 142). 9 июля 1929 года он оправляет в Коктебель обширное письмо:

«Глубокоуважаемый Максимилиан Волошин!

Уверенный в том, что великий поэт является лучшим поэтическим критиком, и почитая Вас безусловно за величайшего современного русского поэта, я уже много лет собирался обратиться к Вам, лично или письменно, с просьбой о Вашей критике.

Однако шел год за годом, а я все не решался послать Вам мои стихи, боясь, с одной стороны, затруднять Вас, а с другой – страшась неблагоприятного отзыва. Наконец, теперь, – когда я стал более хладнокровно относиться к вещам и когда моя нерешительность несколько притупилась, – я рискую послать Вам тетрадку с полусотней моих стихотворений.

Полагаю, что имя мое Вам решительно ничего не говорит, т. к. хоть я и не могу назваться „начинающим“, ибо пишу уже много лет и сост<ою> действ<ительным> член<ом> Всеросс<ийского> Союза Поэтов, но печатался мало и очень давно, еще во дни моей юности, а эстрадные подвиги пензенских стихотворцев (к которым я принадлежу или, вернее, принадлежал) едва ли достигали до Коктебеля.

Чьими-либо указаниями из критики или больших поэтов я не пользовался, за исключением дней моей ранней молодости, когда В. Я. Брюсов отнесся ко мне очень внимательно и благосклонно. Я совершенно не знаю, как Вы относитесь к подобным покушениям на Ваше внимание со стороны „неведомых поэтов“, но мне, конечно, хотелось бы получить от Вас наивозможно всестороннее и полное (с конкретными указаниями) отзывы <sic> и советы касательно тематики, эйдолологии и просодии моих стихов. Во всяком случае я хотел бы знать Ваше мнение искреннее и вполне откровенное, даже и тогда, если бы Вы увидели во мне только – мартышку, катающую чурбан.

Искренне уважающий и глубоко любящий Вас

Глеб Сазонов» (ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 1070. Л. 1–2).

На это письмо Волошин откликнулся приглашением, которым Сазонов воспользовался; подводя итог летнему общению, он писал:

Глубокоуважаемый Максимилиан Александрович!

Прежде всего разрешите, от себя и от имени жены, поблагодарить Вас и Вашу супругу за любезное гостеприимство, оказанное нам в Коктебеле, и особенно за то, что, несмотря на множество докучающих Вам посетителей, Вы были столь великодушны, что захотели уделить нам внимание и время на беседы, чтение и слушание стихов. Когда ждешь чего-нибудь слишком долго и слишком страстно, обычно бываешь несколько разочарован, достигнув желаемого. Мы стремились в Коктебель в течении 18 лет. Попали туда, в эту Мекку, скорее волею Провидения, нежели преднамеренно, и тем не менее не испытали ни малейшего разочарования, – и по сей день живем исключительно вечно дорогим для нас образом «брадатаго благого существа», которое почему-то больше всего вызывает в моем представлении великую тень божественного Пифагора, и киммерийскими впечатлениями серебряного Коктебеля, – где Вы являетесь истинным Гением Места, в том смысле, как это понимали древние.

Так как Вы выразили желание получить от меня уведомление обо мне из Орехова; то сообщаю: благополучно доехал и здесь поступил чертежником-счислителем в партию Горного Комитета на временную службу. Через несколько дней, вероятно, мы переедем в Бердянск, где пробудем до ноября. Здесь в Орехове есть Керамический техникум, откуда я вчера получил предложение занять место моделировщика и формовщика с окладом в 100 + Х руб., но предложение это я отклонил, т. к. Хохландия мне не нравится, а потом… кажется, вообще я не захочу нигде жить кроме Феодосии, которая оказала на нас прямо магическое действие. Любовь ли это к Италии, которую мне она напоминает, или Ваши киммерийские стихи, или чувство близости к Коктебелю, или совершенно непосредственное впечатление древнего города, не зависящее ни от каких сторонних соображений, – но я совершенно покорен Феодосией, полностью и со всех сторон. А потому мы с женой и решили вернуться в Феодосию, если Богу будет угодно, – а нет, то поселиться где-нибудь только в Крыму. Ваши прелестные молодые (Д. Д. Жуковский и Р. М. Гинцбург), которые так мило занимали нас в Коктебеле и ночевали потом у нас в номере в Феодосии и с которыми мы очень подружились за эти дни, сбивают нас на Симферополь, но там, вероятно, труднее жить, да и сам Симферополь кажется мене<e> привлекателен.

Я хочу обратиться к Вам, Максимилиан Александрович, с двумя просьбами:

Не откажитесь, при встрече, поговорить обо мне с В. Г. Опаловым и К. Ф. Богаевским, – к которому я, к сожалению, не успел попасть, будучи в Феодосии, – не могут ли они для меня найти что-либо подходящее: если невозможно в музее, то по школьной, архивной, библиотечной и т. п. работе, – во всех этих областях (кроме библиотечн<ой>) я имею стаж и научн<ые> труды; знаю восточн<ые> и западн<ые> иностр<анные> языки, хорошо знаком с историей искусств и литературы, вспомогат<ельными> историческ<ими> дисциплинами, этнографией и востоковедением. Состою членом Профсоюза. Имею все нужные документы. Вторая покорная просьба, еще более для меня важная: посоветуйте мне, что следует прочесть по теории поэзии, вообще стилистике и фонетике и вообще полезные книги так или иначе близкие к поэзии и стихологии. Если это не очень Вас затруднит, пожалуйста, не откажите, – а равно и вообще как надо работать над собой и над стихом, – я буду Вам чрезвычайно признателен за это!

Еще раз благодарю Вас за внимание и за акварели, которые застеклю, приехав в Бердянск. Посылаю мое стихотворение, написанное в Коктебеле. Да хранит Вас Бог!

Искренне преданный Вам

Глеб Сазонов.

(письмо от 20 сентября 1929 года // Там же. Л. 33–34).

Вероятно, хлопоты Волошина не увенчались успехом: известно, что в 1930‐х годах Сазонов жил в Москве, где работал ассистентом скульптора Домогацкого. Был арестован 15 апреля 1942 года и спустя семь месяцев умер в лагере в Ухте (http://lists.memo.ru/d29/f100.htm).

Марк Самаев

Самаев Марк (наст. имя Саперштейн Марк Евсеевич; псевдоним взят по первым слогам фамилии, имени и отчества; 1930–1986) – поэт, переводчик. Родился в Харькове, сын специалиста по строительным материалам. Около 1933 года семья переехала в Москву; с начала войны – в эвакуации в Новосибирске. Был отчислен из 9-го класса школы, но, сдав курс экстерном, в 1948 году поступил на романо-германское отделение филологического факультета МГУ (см. биографическую справку на сайте: http://www.marksamaev.net/). Его соученица вспоминала: «У меня романа не было, если не считать тайной влюбленности в Марка Саперштейна, „испанца“ со второго курса. Марк потом стал известен как поэт и переводчик М. Самаев. Но уже тогда он замечательно переводил стихи Антонио Мачадо <…>» (Фрумкина Р. М. О нас – наискосок. М., 1997. С. 67). Окончив университет в 1953 году со специальностью «испанский язык и литература», поступил на работу в московскую среднюю школу. Ср. в мемуарах ученика: «В жестоком пятьдесят третьем году, не найдя никакой другой работы, Марк Самаев, молодой испанист-филолог, блестящий выпускник МГУ и поэт, пошел преподавать литературу в школе, да и этого места добился с большим трудом. В заплеванных стенах унылого здания в Марьиной Роще среди равнодушных и наглых подростков и усталых, замученных жизнью преподавателей-женщин – он появился вдруг, как некое чудо, и сразу нас всех поразил, и учителей и школьников, благородной своей красотой, небывалой культурой и каким-то особым внутренним светом. Уроки литературы из самых скучных превратились в самые интересные. Он читал наизусть сотни стихов, он рассказывал о русских писателях, как о близких знакомых, приносил на урок и пускал по рядам книги никому не известных авторов – порой, кстати, не на шутку рискуя, поскольку список запретных имен был тогда едва ли не бесконечен…» (Карабчиевский Ю. Предисловие к книге Марка Самаева «Город» // Самаев М. Стихотворения и поэмы. М., 1994. С. 263). Во второй половине 1950‐х годов предпринял единственную известную попытку напечатать собственные стихотворения: «В 1958 году молодые стихотворения Марка Самаева, рекомендованные Н. Заболоцким, были приняты в „Новом мире“ и готовились к публикации – однако вскоре Н. Заболоцкий умер, дело до печатного станка не дошло, и автор испытал такую горечь и боль от внезапно рухнувшей надежды, что уже никогда более стихи свои „по редакциям не носил“…» (Мориц Ю. Стихи – пожизненный озноб… // Театр. 1989. № 3. С. 143; подборка стихов Самаева, предваряемая этим предисловием, ошибочно титулуется в нем первой: в действительности первая публикация состоялась полугодом раньше, см.: Самаев М. …душа – как натянутый лук. Предисловие Льва Озерова. Публ. В. М. Белкина // Московский комсомолец. 1988. № 235. 13 октября. С. 2). Вероятно, был знаком с С. В. Шервинским и И. Г. Эренбургом: в их архивах сохранились рукописи его переводов (РГАЛИ. Ф. 1204. Оп. 2. Ед. хр. 3537; Ф. 1364. Оп. 3. Ед. хр. 685).

С конца 1950‐х годов печатал переводы с испанского (напр., в составе сборников: Гонсалес Туньон Р. Розы в броне. М., 1962; Обнаженные ритмы. Негритянские мотивы в поэзии Латинской Америки. М., 1965; Из современной кубинской поэзии. М., 1972; Пернатые молнии. Мексиканская поэзия ХХ в. М., 1988 и мн. др.), добившись исключительно высокой профессиональной репутации среди коллег (см., напр., появление его имени в перечислении вершин переводческого мастерства: Калашникова Е. По-русски с любовью. Беседы с переводчиками. М., 2008. С. 180 (интервью П. М. Грушко)). Некоторое время работал фотографом на заводе, «где делал портреты передовиков производства и коллективные снимки ударных бригад. Работа для творческого человека не лучшая, но он не жаловался никогда и даже находил ее забавной, и даже вступив в Союз писателей, продолжал еще какое-то время снимать ударников…» (Карабчиевский Ю. Предисловие к книге Марка Самаева «Город». С. 263).

После ранней неудачи не предпринимал попыток опубликовать собственные стихотворения, выступив впервые с их чтением в середине 1980‐х годов: «На секции переводчиков состоялось и единственное публичное чтение стихов Самаева. Несколько лет он откладывал его. Готовился. За полгода, летом, устроил „репетицию“: позвал пять-шесть переводчиков к себе, почитал им… Чтение на секции состоялось за год до смерти. Посредине чтения ему стало плохо. Он переборол боль, досидел до конца, но дочитывать его стихи пришлось мне» (Бриташинский В. Страсти по Марку // Самаев М. Стихотворения и поэмы. М., 1994. С. 15). Умер в январе 1986 года после неудачной операции на сердце.

Сергей Сафонов

Сафонов Сергей Александрович (1867–1904) – поэт, прозаик, актер. Сын титулярного советника из Орловской губ. Учился в симбирской военной гимназии; не окончив курса, был переведен в 4-ю московскую военную гимназию (она же – кадетский корпус). Четверть века спустя его родственница, М. Р. Антропова, начав набрасывать оставшуюся незаконченной биографию Сафонова, воспользовалась выписками из аттестационных тетрадей с дисциплинарными взысканиями: «За первую половину 1881/82 уч<ебного> года показал весьма неудовлетворительные успехи (принимая во внимание его очень хорошие способности) в науках. Занимался усердно чтением книг, рисованием карикатур, сочинением стихов и прозы на разные темы, браня все требования старших, порядок и саму гимназию. Из отобранного у него дневника видно, как он вел себя и вне заведения в отпуску; в дневнике между прочим, описывается, как он, возвращаясь из каникулярного отпуска, в вагоне курил, а в буфете пил водку и предлагал выпить ехавшему с ним товарищу в<оспитанни>ку II класса. Из каникулярного отпуска опоздал на сутки, в оправдание привел фальшивое докторское свидетельство» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3180. Л. 1).

Выйдя из гимназии, увлекся театром: под псевдонимом Скавронский играл на провинциальных и столичных сценах; ср. реплику рецензента, увидевшего его в роли Чацкого и возмутившегося дефиницией «поэт» на театральной афише: «Нам известно, что когда-то г. Сафонов подвизался на сцене. Один сезон служил в Москве у Лентовского, другой в Самаре у Медведева и еще кое-где, и этого было бы совершенно достаточно для того, чтобы появиться на Озерецкой сцене, если уж почувствовался такой зуд к актерству, но зачем афишироваться поэтом?» (Шевл. <Шевляков М. В.?> Из Петербурга // Новости сезона. 1896. № 14. 14 августа. С. 2); ср. в устном конспекте собственной биографии: «„Срывал аплодисменты, побеждал нежные сердца и научился пить скверный коньяк при отсутствии хорошего“, – добавил он с какой-то разухабистой развязностью» (Быков П. † С. А. Сафонов // БВ. 1904. № 67. 6 февраля. Утр. вып. С. 2).

Дебютировав шуточной элегией в 1888 году, Сафонов быстро вошел в круг завсегдатаев петербургских редакций: «Впервые я встретил его в конце восьмидесятых годов, в редакции журнала „Стрекоза“, где он помещал свои юмористические стихотворения и разные мелочи под псевдонимом Скаврончика. Ему было тогда около 22‐х лет. Стройный, красивый брюнет, с большими, умными, выразительными глазами, изящными манерами, он сыпал блестками живого остроумия, щеголял меткими сравнениями, высказывал большую начитанность и хорошее знакомство с западно-европейской литературой» (Там же). Газета «Петербургская жизнь», радикально обновив списочный состав сотрудников в 1892 году, представляла Сафонова среди дебютантов:

«С. А. Сафонов-Скавронский.

29 лет. <sic!>

Вооружен бичом сатирика и лирою поэта-декадента. Человек, который смеется над тем, над чем он плачет, и плачет над тем, над чем он смеется.

Вполне своеобразный артистический темперамент, сотканный из чувственных частиц скептика и мистика, эпикурейца и анахорета. Ходячая двуногая смесь Пьера Лоти, попа Сильвестра и Макса Нордау.

Играет на сцене, на рояле и на мирлитоне. Пишет тушью, фехтует и катается на велосипеде. Неоднократно поднимался на воздушном шаре» (Pro domo sua // Петербургская жизнь. 1892. № 12. 21 мая. С. 1; в дальнейшем он обычно использовал для прозы псевдоним Печорин, а для стихов – собственную фамилию). Вышедшая в 1893 году книга его стихов была отмечена Пушкинской премией и благосклонными рецензиями (с отдельным упоминанием травелогов: «<…> природа занимает видное место в его поэзии, но он нигде не изображает ее ради красоты или эффекта самой картины; даже Венеция не дает ему повода для изображения поэтических пейзажей» (Д. А. К. Первые песни // Север. 1893. № 37. Стб. 1990)), но тираж ее оставался нераспроданным и полтора десятилетия спустя: «Если бы Сафонов жил в стране, где талант имеет подлинную ценность, его имя, конечно, гремело бы и он великолепно зарабатывал бы на издании своих стихов. Но стихи Сафонова, изданные редакцией „Русского Вестника“, не разошлись и в тысяче экземпляров» (Говоров К. Малоизвестный – но крупный поэт // Дневник писателя. 1907. Май – июнь. С. 50–51; ср. собственное мнение автора: «Я не скорблю о том, что два десятка моих ранних стихотворных опытов были прочитаны в отдельном издании только наборщиком, цензором и метранпажем». – Цит. по: Кремлев А. Вместо биографии и предисловия // Сафонов С. А. Стихотворения. <СПб., 1914.> С. 19). Единственное исключение в общей судьбе его произведений – романс «Это было давно… Я не помню, когда это было…», не утративший популярности и до наших дней.

Соединяя типологические черты литературного поденщика (см.: Гучков С. М. Сафонов Сергей Александрович // РП. Т. 5. С. 495–496) и лирического поэта, Сафонов приобрел репутацию человека неприкаянного, бесшабашного и благородного: «С. А. Сафонов оставил по себе память как о необыкновенно добром и отзывчивом человеке. От природы он был, правда, неуравновешен и долго не знал, к чему приложить свои жизненные силы: то он становился актером, то брался за драматургию и т. п. Но когда требовалась помощь страждущему ближнему, С. А. Сафонов всегда откликался одним из первых: не раз ездил он и к холерным, и к голодающим, немало заботился он и о столичных бедняках» (Я.-Ш. Сафонов // Московские ведомости. 1904. № 40. 10 февраля. С. 5); «Как товарищ Сафонов был душа-человек, всегда готовый разделить последнюю копейку с нуждающимся или больным другом, временно лишенным возможности работать» (Б. п. Некролог // НВ. 1904. № 10 032. 7 февраля. С. 8); «Я всегда буду помнить, как он, приезжая ко мне на дачу, созывал деревенских ребятишек, накупал леденцов и как часами он играл с ними в горелки, смеясь и целуя их. Сколько душевной красоты и бесконечной доброты светилось в его прекрасных глазах!» (Антропов Р. Памяти С. А. Сафонова (Печорина) // Новости и биржевая газета. 1904. № 37. 6 февраля. С. 2).

Особенное место в этом синтетическом портрете занимало пьянство и попытки его преодоления: «Сафонов был поэт. Но это еще не все. Вначале он увлекался театром, служил во многих антрепризах, занимал амплуа любовника и снимался на фотографиях в богатой николаевской шинели внакидку, но без шапки, – уж очень хороши были его темные волосы. Все шло благополучно, если бы не „роковая любовь“. Она перевернула всю жизнь Сафонова, швырнула его в запой, разлучила с театром, погнала в Петербург и там окончательно закружила, закрутила в пьяном водовороте. Впрочем, „водоворот“ тут слишком пышное слово. Не было даже угара, – был чад. Сафонов запивал „мертвую“, приникал к рюмке с мстительным и злобным сладострастием. Пил, не закусывая, посасывая сухую апельсинную корку, завел в квартире своей сестры кур, кошек, собак, с утра напаивал их водкой, и они тоже весь день ходили ошалелыми, вдребезги пьяными валились с ног. О квартире сестры упоминаю потому, что Сафонов-Печорин собственного крова не имел, но и у сестры почему-то предпочитал спать на рояле» (Пильский П. Бездомные и беспечные // Балтийский архив. Русская культура в Прибалтике. Публ. Ю. Абызова. Т. 5. Рига, 1999. С. 244); ср. впечатления Ф. Фидлера от первого знакомства с Сафоновым: «Он – самый искусный оратор из всех известных мне русских писателей; для каждой темы у него – особый язык. Очень интересный, образованный и красивый молодой человек. Уже полтора месяца употребляет ежедневно по три бутылки кефира, ибо ничего другого – ни крошки, ни капли (даже чая или белого хлеба) – его желудок не принимает. Если же в его организм попадает хотя бы микроскопическая частица самой невинной пищи, у него начинаются нестерпимо жгучая боль и рвота. Это – результат многолетнего пьянства; у него была привычка выпивать утром, еще в постели, несколько рюмок водки и лишь после этого приниматься за „клеветон“ (то есть обличительный газетный фельетон). Он был спиритом (правда, не фанатичным) и описал свои впечатления от спиритизма в повести „Одержимые“, которая появится в „Живописном Обозрении“. Рассказывал чрезвычайно характерные истории из области спиритизма» (Фидлер. С. 209–210; возможно, увлечение спиритизмом было одной из причин, заставившей Брюсова выделить Сафонова среди других петербургских поэтов, охарактеризовав его как «очаровательного». – Черновик письма к Бальмонту от 25 декабря 1898 года. – Письма из рабочих тетрадей (1893–1899). Вступ. ст., публ. и коммент. С. И. Гиндина // ЛН. Т. 98. Кн. 1. М., 1991. С. 813; ср. мнение П. Перцова: Перцов. С. 141). Умер Сафонов в Биржевой барачной больнице «<…> в страшной нищете, оставив семью без всяких средств; даже похороны его приняли на себя его товарищи» (Внутренние известия // Русские ведомости. 1904. № 39. 8 февраля. С. 2).

Итальянские (как и вообще заграничные) путешествия Сафонова могут быть датированы только предположительно: в 1891 году он печатает в журнале «Север» цикл «Стихи Андреа Россвейна» (1891. № 4. 27 января. Стб. 239; № 8. 24 февраля. Стб. 487–490), якобы представляющий собой перевод стихов из тетрадки, полученной в дар у венецианской квартирной хозяйки; по всей вероятности, это мистификация, но оценить ее глубину, т. е. верифицировать сам факт пребывания в Венеции, не представляется возможным. Помету «Венеция, 1893» несет под собой одно из печатаемых стихотворений. Летом 1899 года Сафонов лечился в Вене («но врачи, по его словам, потеряв надежду, махнули на него рукой, и он пришел к убеждению, что лучше уж наполнять желудок алкоголем, чем морфием». – Фидлер. С. 296). В одном из его рассказов герой-резонер на идущем в Финляндию пароходе со знанием дела рассуждает о типах поведения компатриотов за границей: «Интересное явление: каждый из нас, попадая в чужую страну, в условия чужого быта, заболевает одной из двух болезней, над которыми следовало бы психологам или вернее психиатрам остановиться повнимательнее. Первая болезнь, мания обезьянства, состоит в том, что русский спешит как можно скорее обезличиться, стряхнуть с себя все прирожденное русское и принять облик иностранца. <…> Другой род помешательства, которое овладевает нашими туристами, диаметрально противоположен первому. Попадая в чужую обстановку, человек вдруг начинает ненавидеть ее всеми силами души. Его именно раздражает всякий чужой гвоздь. Потому ли, что этот гвоздь плохо сделан и что в России гвозди делают несравненно лучше? Нет. Человек ненавидит этот несчастный гвоздь потому, что он – чужой, только и всего» (Печорин С. <Сафонов С.> Утро души. Книга шаржей и парадоксов. СПб., 1893. С. 169, 170).

Виссарион Саянов

Саянов (наст. фам.: Махлин; вар.: Махнин) Виссарион Михайлович (1903–1959) – поэт. Сын политических эмигрантов; родился в Женеве, которую в печатных автобиографиях ради согласия с контекстом заменял на дер. Иванушкинскую Иркутской губернии (коллизия разъяснена: Хренков Д. Виссарион Саянов. Л., 1972. С. 40). В возрасте трех лет был перевезен в Россию; после ареста и ссылки родителей был доставлен их друзьями на поселение в Сибирь, откуда семья вернулась в Петроград только в 1919 году. Выучившись грамоте у сельского священника, после переезда в столицу занимался в вечерней школе, на коммунальных курсах; в 1922 году поступил на естественный факультет Петроградского университета, одновременно посещая занятия на юридическом и филологическом. Участвовал в работе университетской литературной группы «Стройка», дебютировав в аффилированном с ней журнале «Зори» (см.: Левин Ф. Из глубин памяти. М., 1973. С. 240). В 1926 году выпустил книгу стихов «Фартовые года», благосклонно встреченную критикой (см.: Абрамкин В., Лурье А. Материалы к библиографии сочинений В. М. Саянова и литературы о нем // Виссарион Саянов. Неопубликованные и малоизвестные произведения. Воспоминания о В. М. Саянове. Л., 1962. С. 210–211). Политическая ортодоксальность и безупречная анкета автора, воодушевлявшие рецензентов, не могли скрыть его истинной поэтической генеалогии: «В книги акмеистов глянув / И Асеева узрев, / Мы поймем, что В. Саянов / Не пролет, / Не ак, / Не леф, / А жених для старых дев / Гумилефейших романов / На чумандринский напев» (Удар за ударом. Удар второй. Литературный альманах. М.; Л., 1930. С. 335).

Обладая фотографической памятью (ср. сбереженный учеником отзыв Г. А. Гуковского: «Григорий Александрович ответил, что на память действительно не жалуется, но уж если кому завидовать, так это Саянову». – Хренков Д. Виссарион Саянов. Л., 1972. С. 26), приобрел в университетские годы энциклопедический запас знаний по преимуществу в области литературы, щедро использованный им при подготовке обзорных трудов: «Современные литературные группировки» (Л., 1928), «Очерки по истории русской поэзии ХX века» (Л., 1929), «От классиков к современности. Критические статьи» (Л., 1929). Бравируя исключительным погружением в материал (полемика о судьбах русского символизма 1910 года передана им с подробностями, доныне известными немногим) и демонстрируя знакомство с текущей эмигрантской литературой, Саянов разбирает, в частности, историю акмеизма, резюмируя: «Материал революционной пролетарской поэзии не следует подменять материалом акмеистов. Но учиться у акмеистов принципам работы над словом следует» (Саянов В. От классиков к современности. Критические статьи. Л., 1929. С. 160; ср. здесь же: «К сожалению, наше молодое писательское поколение сформировалось, не зная высшего достижения футуризма – творчества Велемира Хлебникова, во многом изменяющего традиционный взгляд на русский футуризм. Несомненно, что ознакомление с поэзией Хлебникова во многом определит дальнейшие пути русской поэзии, так же как и все усиливающееся влияние Б. Пастернака. Но, наряду с намечающимся усилением футуристического влияния на современную поэзию, все сильнее начинают выявляться акмеистические тенденции русского стиха <…>»). Вероятно, созвучные идеи были использованы им и в педагогической практике, о некоторых аспектах которой можно судить по опубликованной стенограмме беседы с начинающими поэтами: «Представьте себе нарисованную М. картину: череп „трескается“ под „натиском простых и радостных слов“. Не слишком ли это радостно, товарищи?» (Саянов В. О возвращенных стихах // Литературная учеба. 1934. № 7. С. 108). Внешний облик Саянова-редактора был зафиксирован К. Чуковским: «„Звезда“ приятна тем, что в ней еще сохранился какой-то богемный дух. Вис. Саянов не сидит на одном месте, за редакторским столом, а бегает по комнате, присаживаясь с каждым новым сотрудником на новое место, то на подоконник, то на край стола. Стульев вообще мало и сидеть на столах – обычай. Всегда есть три-четыре ненужных человека, поэты, которые тут же читают друг другу стишки. Пальто вешаются на ручки дверей, на телефонные штепсели. Во всех остальных комнатах ГИЗа – кладбищенский порядок, дисциплина мертвецкой, а здесь еще кусок литературной жизни» (Чуковский К. Дневник. 1922–1935. М., 2011. С. 401); ср., впрочем, уничижительную реплику по поводу его редакторской работы в «Библиотеке поэта»: «Сейчас переделываю Языкова (для „Биб<лиотеки> Поэта“), испакощенного евнухами из редколлегии, гл<авным> об<разом> Груздевым и Саяновым. <…> Кстати, Саянов потребовал даже снятия „Гимна“ – пародии на „Боже, царя храни“, по соображениям, которые Вы, хоть голову расшибете, – не угадаете. Айзеншток по этому поводу сказал: „Я всегда знал, что Вис<сарион> Мих<айлович> – глуп, но что так глуп, в голову не приходило“» (письмо М. Азадовского к Ю. Оксману 15–22 октября 1947 года // Марк Азадовский. Юлиан Оксман. Переписка / Издание подготовил Константин Азадовский. 1944–1954. М., <1998>. С. 44, 45).

Несмотря на формальное членство в РАПП, не разделял категоричности сочленов, за что регулярно подвергался упрекам в излишней мягкости, хотя был признан небезнадежным: «И если В. Саянов сохранил еще остатки первобытной стыдливости, если „стояние у ограды старинного склепа“ поэзии вызывает у него сомнение в нелепости этой позы для пролетарского поэта, то у поэтов типа Заболоцкого, Хармса эта сомнамбулистическая зачарованность стариной уже лишена каких бы то ни было признаков сомнений и сожалений» (Асеев Н. Сегодняшний день советской поэзии <Речь на дискуссии во Всероссийском союзе советских писателей 16 декабря 1931 года> // Н. А. Заболоцкий. Pro et contra. СПб., 2010. С. 110; цитируются строки Саянова: «Я порою люблю, – / Может статься, что это нелепо, – / Постоять на заре / У ограды старинного склепа». – Саянов В. Семейная хроника в одиннадцати стихотворениях. Л., 1931. С. 12).

Ощутимо разнился с предписанным статусом пролетарского писателя и круг общения Саянова: в частности, он входил в окружение М. Кузмина, о чем был вынужден два десятилетия спустя рассказывать в подробностях на допросах: «Юркуна Юрия Ивановича я знаю <…> Я был хорошо знаком с Михаилом Алексеевичем Кузминым, который меня познакомил с Юркуном. Однажды Юркун у меня был в гостях со своей женой – Ольгой Николаевной, фамилию которой я не помню. При этой встрече у нас шел разговор об искусстве. Политических тем мы в разговоре с ним совершенно не касались, и он производил на меня впечатление человека совершенно аполитичного, это впечатление не изменилось у меня и в дальнейшем. Когда Юркун был арестован, то я думал, что это было связано с его сексуальными извращениями, так как мне известно, что он был педерастом. Однако я глубоко убежден, что Юркун контрреволюционной деятельностью не занимался» (цит. по: Кузмин М. Дневник 1934 года / Под редакцией, со вступительной статьей и примечаниями Г. Морева. СПб., 1998. С. 368; см. там же по указателю), регулярно встречался с Мандельштамом (см.: Мандельштам О. Э. Письмо к В. М. Саянову. Публикация С. С. Гречишкина // ЕРОПД на 1978 г. С. 254–256; черновик ответа цитируется в: Мандельштам О. Полное собрание сочинений. Т. 3. М., 2011. С. 808; об одной из встреч Мандельштама и Саянова см.: Борисов Л. За круглым столом прошлого. Л., 1971. С. 131–132), состоял в переписке с Пастернаком (см.: Пастернак Б. Л. Письма к В. М. Саянову. Публикация А. В. Лаврова // ЕРОПД на 1977 г. С. 193–202) и Д. Святополк-Мирским (Мирский Д. П. Поэты и Россия. СПб., 2002. С. 249–251), был дружен с А. Крученых (см. запись в его альбоме: «Я ценю его за ум его зауми. Люблю за смелый росчерк его души. Ведь даже в фамилии его есть завиток: Кручёных» (Алексей Крученых в свидетельствах современников. Мюнхен. 1994. С. 122)).

Во время войны «был корреспондентом фронтовой газеты, работал в группе писателей при политуправлении ЛФ. До прорыва блокады Ленинграда ни на один день не уезжал из города на Большую землю» (Саянов В. <Автобиография> // Ленинградские писатели-фронтовики. 1941–1945. Л., 1985. С. 324). В 1942–1944 годах был редактором журнала «Ленинград»; в 1944–1946 годах – журнала «Звезда»; последняя должность оказалась роковой – именно Саянов был инициатором публикации в журнале рассказа Зощенко, ставшего формальным объектом властных инвектив (см.: Личность М. Зощенко по воспоминаниям его жены (1929–1958). Публ. Г. В. Филиппова и О. Ю. Шилиной // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 3. СПб., 2002. С. 54); в последующих событиях, не отказываясь от своей вины, держался исключительно мужественно (см. прежде всего стенограмму его диалога со Сталиным: «Литературный фронт». История политической цензуры. 1932–1946 гг. Сборник документов. М., 1994. С. 197–198).

В 1950‐х годах был председателем секции поэзии в Союзе писателей (о его работе там см.: Вечтомова Е. Сотворение мира // Александр Прокофьев. Вспоминают друзья. М., 1977. С. 130).

М. Свентицкая

Свентицкая М. – биографические сведения не обнаружены. Более того, у нас нет полной уверенности даже в правописании фамилии, ибо в альманахе «Иммортели» (М., 1913), откуда взято печатаемое стихотворение, она названа «М. Свенитцкая», что, скорее всего, опечатка: русский ономастикон такой фамилии не знает. Вероятно, этому же лицу принадлежит цикл стихотворений в сборнике «Дворец мечтаний. Кружок поэтов» (М., 1915; аннотация: Рогожин Н. П. Литературно-художественные альманахи и сборники. 1912–1917 годы. М., 1958. С. 144–146); здесь она титулована Мариной.

В рукописной книге ее соседа по сборнику «Дворец мечтаний» Николая Николаевича Щекатихина (1896–1940), будущего белорусского искусствоведа, содержится несколько посвященных ей мадригалов («Ваши стихи – аметисты на кружевах, / Летняя сказка, цветущий жасмин. / Ваши стихи – мотыльки, те, что кружатся / Ночью вокруг освещенных гардин. // Ваши стихи – это пенье жемчужинок, / Тихо упавших на мраморный пол, / Звон колокольчиков, ночью разбуженных, / Нежных цветов золотых гладиол»; «О, девушка, в которой нет Мадонны! / О, женщина, чьи губы любят кровь! / Как страсть моя, глаза твои бездонны, – / Бездонна, как глаза, твоя любовь. // Ты – тайная, ты – сфинкс, – но без загадки, // Ты горная порывистая лань, / Обманчиво закутанная в складки, / Которые струит по телу ткань. // Ты – лилия, одетая печалью, / Ты – красочный, эффектный гобелен, / Ты – скрытая под черною вуалью / Прекрасная и гордая Малэн» и т. д. (Щекатихин Н. Браслет экстазов. М., 1915. С. 31, 56; собр. А. Л. Соболева; Малэн (совр. Малейн) – героиня сказки братьев Гримм и пьесы Метерлинка «Принцесса Малейн»).

Не исключено, что ее же перу принадлежат подписанные «М. Свентицкая» стихотворения, напечатанные в 1918 году в журнале «Свободный час» (№ 1. С. 2; № 2. С. 2). Конечно, не следует пытаться идентифицировать ее с почтенной детской писательницей Марией Хрисанфовной Свентицкой (1855–1932).

Владимир Святловский

Святловский Владимир Владимирович (1871–1927) – публицист, ученый-экономист, поэт. Сын преуспевающего врача; учился, по одним сведениям, в Красноуфимском реальном училище (Сучков С. В. при участии О. В. Петуховой. Святловский Владимир Владимирович // РП. Т. 5. С. 529); по собственным – несколько видоизмененным в угоду контексту – воспоминаниям – в московской гимназии: «Моя юность – восьмидесятые годы – мне всегда вспоминается, как тяжелый и беспросветный кошмар. Я жил в Москве и учился в частной гимназии. Группа учащихся, моих сверстников, находилась в большом унынии от безысходности своего положения. Жажда „дела“ и прилив сил при полном отсутствии возможности удовлетворять свои запросы была томительна и тяжела. Мы вчитывались в стихотворения Надсона, которым тогда все кругом зачитывались, и они поддерживали в нас настроение отчаяния, тоски и безысходности» (Святловский В. В., проф. На заре Российской социал-демократии // Былое. 1922. № 19. С. 139–140).

Воодушевленный социал-демократическими идеями, ездил в Пермскую губернию «жить одною жизнью с трудящимся народом, но не опрощаясь для непротивления, а входя в его среду для активной работы» (Там же. С. 141); осенью 1890 года переехал в Петербург, где примкнул к группе М. И. Бруснева; после ареста последнего в 1892 году эмигрировал. Жил в Мюнхене (где закончил экономический факультет университета; диссертация и свидетельство об окончании – в его фонде в ЦГИА СПб.; см.: Центральный государственный Исторический архив Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб.). Путеводитель. Т. 2. СПб., 2009. С. 420–421); путешествовал в Канаду и США, изучал древности в Тироле.

Вернувшись в Россию в 1896 году, поступил на службу в статистический отдел Министерства земледелия; работал в Государственном банке; с 1901 года, сдав магистерский экзамен в Петербургском университете, стал вести там курс истории экономических учений. Сочетая универсальность научных знаний с психологическим и социальным протеизмом, Святловский оставил заметный след во множестве несмежных областей: был видным участником революционного и профсоюзного движения (к этой стороне своих занятий он после 1905 года охладел), выпускал и редактировал труды по статистике (см.: Корнев В. П. Видные деятели отечественной статистики. 1686–1990. Биографический словарь. М., 1993. С. 140), совершил длительное путешествие в Океанию по заданию Музея антропологии Академии наук (малая доля впечатлений отображена в очерке: Святловский В., проф. Гений Тихого океана // Всеобщий журнал. 1911. № 2); с 1909 года заведовал кафедрой политэкономии в Психоневрологическом институте. Своеобразие его облика и статуса было карикатурно запечатлено Л. Рейснер в незаконченном автобиографическом романе, где он выведен под именем Владимира Веселовского: «Подперев толстую голову, покрытую шапкой необычайно мягких пепельных волос, двумя сильными и короткими руками, Владимир Владимирович изучал подписи своих бесчисленных должников, писал стихи, выбирал из сухих экономических трактатов капельки горького знания. Или дверь с черного хода открывалась ежеминутно, и, стараясь не видеть горничной в белом хохолке, никелевого котла-жертвенника эпикурейской кухни и разложенных на доске голубей, завязанных крест накрест поверх белого, выпотрошенного, набитого яблоками брюшка, приходили студенты, заиндевелые, с портфелями под мышкой» (Рейснер Л. Автобиографический роман. Вступ. статья и публ. А. И. Наумовой и Г. А. Пржиборовской. Прим. Н. А. Такташевой // ЛН. Т. 93. М., 1983. С. 241; Святловский явно подразумевал ее в стихотворении «Поэтессе»: «Ты, юный мудрый змей с душою голубицы, / Ты, кроткий голубок с разящим жалом ос» и т. д.).

Литература, издавна бывшая для Святловского (несмотря на стихотворный дебют, состоявшийся в 1887 году) делом второстепенным, приобрела актуальность в середине 1910‐х годов. Быстро сведя знакомства (или возобновив полузабытые – так, Брюсов еще в 1902 году помечал в дневнике: «<…> был я у некоего Святловского, где собрались либералы. Пришлось опять ругаться». – Брюсов В. Дневники. Автобиографическая проза. Письма. М., 2002. С. 146; визит состоялся 29 ноября – см. инскрипт на поднесенной ему Tertia vigilia: Весенний аукцион книг 17 мая 1997 года. М., 1997. С. 7) в писательских кругах, Святловский сделался в них своим – предоставляя свою квартиру для заседаний клуба «Медный всадник» (см.: Рубанов Л. Клуб «Медный всадник» // Воспоминания о серебряном веке. М., 1993. С. 468) и устраивая самостоятельные вечера (один из которых – посвященный памяти А. Лозина-Лозинского – описан Георгием Ивановым: Иванов Г. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1994. С. 75). В 1916 и 1917 годах в Петрограде выходят два его стихотворных сборника – «Янтари» и «Седые города»; предполагался выпуск третьего (В тоске по солнцу. Пг., 1919), на который отрицательной внутренней рецензией откликнулся Блок: «В стихах Святловского нет оригинальности, нет и свежести; они детски-беспомощны; много знанья внешнего, никакого опыта внутреннего: оттого – разнообразные на первый взгляд по размеру, они очень бедны ритмически. <…> Стихи Святловского – это и есть стихи русского интеллигента, то есть нечто во многих отношениях милое в домашнем обиходе (как, например, самые корявые стихи о звездах), но возмутительное, нестерпимое, если увидишь это в печати» (Блок. Т. 6. С. 341); ср. кстати сопоставление двух ипостасей автора: «Твое профессорство, нет слов, весьма почтенно, / Но не мудрей ли книг цветение зари. / И должен я признаться откровенно: / Дороже мне и ближе „Янтари“» (инскрипт А. Рославлева на его книге «Ангел с шарманкой» (Собрание сочинений. Т. 1. Пг., 1917); экземпляр находился в собрании М. С. Лесмана).

В двух вышедших сборниках Святловского среди прочего содержится цикл травелогов – Лондон («Люблю Британии столицу – / Приют бесчисленных садов, / Ручных оленей вереницу / На свежей зелени лугов»), Париж, Крым – и набор мадригалов поэтам, очерчивающий границы его литературного макрокосма: Бальмонт, Бунин, Городецкий, Брюсов, Лозина-Лозинский, Кузмин.

Последний из них, увидевшись с ним через несколько лет, записал в дневнике: «Вдруг встретили Святловского. М. б., он и в Чеке» (Кузмин М. Дневник 1921 г. Публ. Н. Богомолова и С. Шумихина // Минувшее. 13. С. 493). Внешняя причина этой неподтвердившейся гипотезы – отсутствие видимых метаморфоз в жизни профессора: он остался на своей университетской должности (где запомнился одному из студентов нового призыва: «Среднего роста, грузный человек с небольшой седеющей бородкой, он был похож на депутата Государственной думы от кадетской партии или даже от октябристов. Садясь, он втискивался в кресло и слегка выпирал из него. Читал нам В. В. Святловский курс, который назывался „История социализма“, читал его для студентов разных факультетов в актовом зале или в той же большой „пятой“ аудитории. Лекции его были насыщены фактами, бесчисленными датами, а его учебник, по которому надлежало готовиться к экзаменам, был похож на краткий биографический словарь». – Рабинович М. Б. Воспоминания долгой жизни. СПб., 1996. С. 79); к прежним местам его службы добавились петроградское общество марксистов и журнал «Красный марксист».

Дмитрий Святополк-Мирский

Святополк-Мирский Дмитрий Петрович (1890–1939) – поэт, литературный критик. Из родовитой княжеской семьи; сын крупного сановника с либеральной репутацией, недолго исполнявшего должность министра внутренних дел (очерк истории семьи см.: Smith G. S. D. S. Mirsky: A Russian-English Life, 1890–1939. Oxford, 2000. P. 8–21; генеалогию: Довженко Е. Из жизни князей Святополк-Мирских // Переступи порог библиотеки. Харьковская городская специализированная музыкально-театральная библиотека им. К. С. Станиславского (1955–2005). Юбилейный сборник. Харьков, 2006. С. 244–291). Начальное образование получил дома; с осени 1905-го – в московском Катковском лицее: «Дорогой Отец, вот уже я вторую неделю в Лицее и начинаю привыкать. Теперь уже не так скучно, в особенности в виду того, что я часто ухожу в отпуск. Наш класс вообще довольно глуп и не особенно симпатичен, но есть и исключения» (письмо от 14 сентября 1905 года // ГАРФ. Ф. 1729. Оп. 1. Ед. хр. 1328. Л. 8); впечатления от московских событий осени 1905 года, подробно описанных им в письмах к родным, наложили значительный отпечаток на его дальнейшую судьбу: «Вчера начались страшные беспорядки. У Страстных ворот вооруженная толпа забастовщиков встретилась с нарядом жандармов. Полковник был убит и жандармы отступили. Потом убили казачьего офицера и нескольких нижних чинов и разгромили редакцию „Московских Ведомостей“. Сегодня беспорядки продолжаются. В 8 ч. в. перед окнами Катковского дома на бульваре произошла свалка драгун с проходящими. Горизонт за Кремлем освещен заревом» (письмо от 24 сентября 1905 года // Там же. Л. 14–14 об.; ср. в том же корпусе переписки описание опыта лицейского самоуправления: «В лицее тоже не совсем спокойно. Чуть было не вышло забастовки, но, к счастью, сторонники порядка одержали перевес. Решено было сначала обратиться с письменной петицией к директору. Но потом признали лучшим изложить просьбу устно. Этой идее сочувствует весь Лицей, но немногие верят в ее успех. Просят дозволения носить часы, дозволения курить, дозволения вместо общей прогулки ходить по тройкам, невскрывание писем и т. д.» (письмо от 2 октября 1905 года // Там же. Л. 10 об. – 11).

В следующем году по неизвестной причине был переведен в петербургскую 1-ю классическую гимназию; к этому же времени относятся первые зафиксированные литературные опыты: четыре стихотворения, напечатанные под псевдонимом Eleutheròs («Свободный» – греч.) в первом номере гимназического журнала «Звенья» (1906. № 1. С. 8; вероятно, номер вышел в последних числах года, поскольку одно из стихотворений датировано 25 октября 1906 года). Во втором номере этого же журнала им опубликованы два травелога – венецианский и флорентийский – под общей датой «15 декабря 1906 г.». Там же напечатан его критический отзыв о дебютной книге Городецкого («Городецкий не лесной человек, и так же, как мы, был далек от Ярилы» etc), содержащий, среди прочего, краткий очерк современного состояния литературы: «Декадентство дошло до своего кульминационного пункта. Достигнута последняя грань утонченности и для наиболее передовых чутких личностей начинается спуск. Утонченность и изысканность изжита до пресыщения. Понадобилось другое» (Петрович Д. [Рец. на: ] Сергей Городецкий. Ярь // Звенья. 1907. № 2. С. 43).

К этому времени его впечатления от петербургских литераторов носят не полностью умозрительный характер: он близко знаком с Кузминым (см. по дневнику последнего: Кузмин. Дневник 1905–1907 (ук.)) и, в частности, упоминается в его переписке с Сомовым (ср.: «Вечер, назначенный у меня в воскресенье, откладывается из‐за балета „Аленький цветочек“, на который мне достали билет. Будьте милы, окажите услугу, напишите или протелефонируйте об этом сейчас же Мирскому. Сам я не знаю его адреса». – РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 4084. Л. 1); состоит в эпистолярном диалоге с Блоком (по поводу проекта гимназической постановки «Балаганчика», торпедированной лукавой косностью педагогического начальства; см.: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 271–272); общается с Ремизовым (см.: «…С вами беда – не перевести». Письма Д. П. Святополка-Мирского к А. М. Ремизову. 1922–1929. Публикация Роберта Хьюза // Диаспора. Т. V. Новые материалы. Париж; СПб., 2003. С. 337). В 1908 году Святополк-Мирский поступает на факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета: «Первый раз в университете я был 30-го. Я получил матрикул, но на лекции записаться не успел. Анархия была поразительная, говорили речи, собирались сходки, даже дрались. 2-го октября была сходка, кончившаяся дракой; несколько человек избито и университет на следующий день был закрыт. 2-го вечером было собрание беспартийных против забастовки. Я там был. Впечатление от беспартийных очень невыгодное. Нерешительность, вялость и полное бессилие. Союзники, хоть и совсем дики и бескультурны, умеют добиваться того, что хотят, а умеренные – ужасные мокрые курицы» (письмо к отцу от 5 октября 1908 года // ГАРФ. Ф. 1729. Оп. 1. Ед. хр. 1328. Л. 16–16 об.; наше прочтение значительно расходится с опубликованным вариантом: Перхин В. В. «В университете я бываю много…» Студенческие письма Дмитрия Святополк-Мирского // Санкт-Петербургский университет. 2009. № 2–3. 20 февраля; онлайн-версия: http://www.spbumag.nw.ru/2009/02/9.shtml; см., кстати, там же документы из университетского дела, в частности прошение от 5 августа 1908 г. с одобрительной визой ректора). На первом курсе он вступает в семинарий Венгерова, о чем уведомляет отца: «Сегодня вечером я буду у Венгерова в Пушкинском семинарии» (письмо от 31 октября 1908 года // ГАРФ. Ф. 1729. Оп. 1. Ед. хр. 1328. Л. 21 об.; ср.: «Святополк-Мирский, князь Дмитрий Петрович. Ок<ончил> С.-П<етер>б<ургскую> 1 г<имназию>, в у<ниверситете с> 1908 г., в п<ушкинском> с<еминарии с> 1908 г. Поэт». – Список участников Пушкинского Семинария при С.-Петербургском университете (1908–1913) // Пушкинист. Историко-литературный сборник под редакцией проф. С. А. Венгерова. Ч. 1. СПб., 1914. С. 238).

Его литературной социализации способствовало родство с поэтом В. А. Комаровским; ср.: «Он дружил с В. А. (будучи с ним в свойстве) и проживал в эти годы в Царском Селе, куда и я, женившись, переехал из Петербурга (в 1910 году). Ко мне приводил его обыкновенно Комаровский. Совсем еще он был молод тогда (статный и красивый брюнет в малиновой рубашке и в кафтане стрелка Его величества). Святополк-Мирский поражал феноменальной памятью на мелочи: названия городов, стран, биографии знаменитых людей, исторические даты, но не блистал ни умом, ни воспитанностью. Упорно молчит, молчит, бывало, и вдруг ни с того ни с сего выпалит: „А когда родился Иван Калита?“, „Как называется столица Сандвичевых островов?“. Свои монархические убеждения он кичливо выставлял напоказ. Будучи как-то у меня на обеде с несколькими военными, Святополк-Мирский каждый раз, когда произносилось имя государя, вскакивал из‐за стола и вытягивался во фронт, затем так же молча опускался на стул… Мне пришлось после обеда дружески попросить его впредь воздерживаться от таких демонстраций верноподданности» (Маковский С. На Парнасе Серебряного века. М., 2000. С. 343–344; ср. позднюю воспоминательную обмолвку Ахматовой: «Я слушала, [как] когда роман „До Цу<симы>“ читал Д. Святополк-Мирский (душеприказчик Комаровского) у Кардовских в 1915 (в Царском)» (Ахматова. Записные книжки. С. 480; ср. с. 722–723 наст. изд.).

В дебютной книге стихов (Святополк-Мирский Д., кн. Стихотворения. СПб., 1911) модернистская широта кросс-культурных параллелей (эпиграфы из Верлена и подражание японским танка) сочетается с гипертрофированно архаическими экскурсами в генеалогию («Откуда вы, худые ли княжата, / Чей род поник в лихие дни Батыя, / Пришельцы или шляхтичи простые, – / Вы не достигли славы и Сената») и изобильными дружескими посланиями: «Когда, отдавшися любви прелестным грезам / Опять *** я буду посещать, / И *** *** шартрезом / Нас будет снова угощать?» Книга встретила неодобрительный отклик Городецкого: «Гирлянды снов, несбыточные тайны, клумбы роз, свободные грезы, Царица Красота и тому подобные пошлости делают эту книжку достаточно несносной.

Ошибки в оттенках русского языка усиливают это впечатление, ибо автор не стесняется блуждающий огонек называть блудящим, образовывать такие глагольные формы как „зывала“, допускать соединения вроде „клич призыва“, а про свое тело говорить „сожги мой мусор“. <…> Но, несмотря на все эти крупные недостатки, не хочется ставить крест над этой простодушной музой. <…> Издана книжка прекрасно („Сириус“), по установившемуся теперь типу небольших стихотворных сборников» (Речь. 1911. № 85. 28 марта. С. 4–5).

Благожелательнее был настроен Гумилев: «При чтении их возникает сомнение, не нарочно ли автор так сузил свой горизонт, отверг острые переживания и волнующие образы, полюбил самые невыразительные эпитеты, чтобы ничто не отвлекало мысль от плавной смены отточенных и полнозвучных строф. Как будто он еще боится признать себя поэтом, и пока мне не хочется быть смелее его» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 116–117).

В том же 1911 году, не окончив курса, Святополк-Мирский уходит из университета и поступает вольноопределяющимся в 4‐й гвардейский стрелковый полк; год спустя сдает офицерский экзамен, но вновь ломает начавшую складываться карьеру, выходит в отставку и начинает готовиться к сдаче экстерном университетских экзаменов по классическому (не восточному!) отделению. В 1914 году, выдержав испытания, получает от профессора Ростовцева предложение остаться при кафедре – но, не успев ответить согласием, попадает в первую волну мобилизации (см. автобиографию: Святополк-Мирский Д. П. Поэты и Россия. Публ. В. В. Перхина. СПб., 2002. С. 266). По поводу его участия в военных действиях есть несколько противоречащих друг другу в деталях свидетельств. Вероятно, до лета 1916 года он служил на Западном фронте, после чего (по смутным сведениям – за непочтительный отзыв о Николае II) был сослан на Кавказский фронт. Зимой 1916/17-го проходил курс обучения в Академии Генштаба в Петрограде; в начале 1917 года вернулся на Кавказ; зимой 1917/18‐го был в турецком Эрзеруме, откуда выехал на Украину, в наследное имение в Харьковской губернии. В декабре 1918 года перебрался в Крым, где вскоре был мобилизован в армию Деникина (изложено по.: Смит Д. Параболы и парадоксы Д. Мирского // Мирский Д. П. О литературе и искусстве. 1922–1937) / Сост., подгот. текстов, коммент., материалы к библиографии О. А. Коростелева и М. В. Ефимова. Вступ. ст. Дж. Смита. М., 2014. С. 10). О следующих этапах своей биографии 20 лет спустя, отвечая на вопросы следователя, он говорил так:

«Я служил в Кубанском кавалерийском корпусе. С этим корпусом мне приходилось участвовать в следующих боях против красных: в районе Ровеньков в марте-апреле 1919 года, в Задонской степи в районе Великокняжеской и в направлении на Царицын в мае, апреле того же года. После этих боев я был переведен в корпус Май-Маевского, продолжая быть при штабах первой, потом третьей дивизий, во время боев в районах Льгова и Орла. В октябре 1919 года я был переведен в штаб девятой дивизии, находившейся в Нежине, и участвовал в боях под Нежином и во время отступления до гор. Черкасс. В Черкассах я заболел сыпным тифом. По выздоровлении выехал в Тирасполь, где присоединился к штабу дивизии, с которой отступил до Гусятино (польская граница). В Гусятино отряд ген. Бредова, в который входила десятая дивизия, был разоружен и, по согласованию с командованием белой армии, был направлен в концентрационный лагерь в Познани для отправления отряда к Врангелю. В 1920 году апреле м-це я из лагеря бежал в Варшаву к моему родственнику, помещику Святополк-Мирскому Михаилу Николаевичу» (Святополк-Мирский Д. П. Поэты и Россия. СПб., 2002. С. 279–280). Из Варшавы он смог перебраться в Грецию, где уже находилась его семья. Несколько месяцев спустя в большом письме к лондонскому приятелю он резюмировал:

«У меня было множество разных дел; с 1914 года я служил в армии и покинул ее только три месяца назад, бежав из концентрационного лагеря, где польские собаки предательски интернировали значительную часть нашей армии и где, к моему сожалению, британские представители не пошевелили даже пальцем, чтобы помочь нам. Я был в Армении и других необычных местах. Я был женат и разведен. И сейчас бью baklooshys (надеюсь, ты не забыл русский?) в Афинах, смотрю на Эрехтеон, залив Сароникас и вечерние закаты на Гиметосе, читаю в свое удовольствие „Лондонский Меркурий“ и „Новое французское обозрение“ и не читаю новостей. Это были ужасные годы потерь (в феврале 1920-го был убит мой брат, погибли все мои друзья, за исключением двоих) и разочарований. Сначала в России с ее Распутиным, Керенским, большевиками и всеми остальными, а затем и в Европе с ее бесславным Версальским договором, проклятым надувателем Вильсоном, ничтожным трусом Ллойдом Джорджем и предателями-французами» (письмо к М. Берингу от 5 сентября 1920 года / Пер. И. Н. Герасимовой // Там же. С. 240).

Английские рекомендатели (часть сопутствующей переписки ныне известна; ср.: «Завтра придет Мирский и мы обсудим его будущее. У него в кармане пять фунтов стерлингов, и ничего больше. Тем не менее он не хочет браться за рутинную редакторскую работу, если существует хоть какая-то возможность жить литературным трудом». – Письмо Дж. Сквайра к М. Берингу цит. по: Казнина О. Русские в Англии. М., 1997. С. 120) помогли ему переехать в Лондон и получить место преподавателя литературы в Школе славяноведения Королевского колледжа при Лондонском университете (School for Slavonic and East European Studies, Kings College, University of London). Одна из его студенток вспоминала много лет спустя:

«Я была тогда совсем юной и мне посчастливилось прослушать несколько его лекций о Толстом и Достоевском, которые он читал на английском языке для студентов Лондонского университета. Никогда потом мне не довелось слышать ничего более блистательного. Это было такое проникновение, озаряющее до дна творческую суть и характер двух русских гениев, что это не имело ничего общего с литературоведческими разборами других. Он сам, его речь, потрясающая по своей стилистике, каждая мысль, все это творилось у вас на глазах, как ослепительное создание искусства. Зал, где он читал, всегда был набит до отказа, студенты всех факультетов бросали все, чтобы протиснуться, прилепиться на подоконниках и при распахнутых дверях стояли, не шелохнувшись, на площадке и на лестнице… Когда он кончал, молодежь обступала его тесным восторженным кольцом и, не отпуская, аплодировала безудержно и самозабвенно» (письмо Г. Л. Козловской к И. Кудровой от 10 мая 1978 года // Козловская Г. Шахерезада. Тысяча и одно воспоминание. М., 2015. С. 316).

Примкнув около 1922 года к движению евразийцев (ср. в переписке основоположников: «В нашем полку прибыло: вчера был у меня князь Святополк-Мирский, который в настоящее время читает лекции по истории русской литературы в Лондоне, и показал свою заметку в „Times“ о евразийстве; он очень сочувствует всему движению <…> Постараюсь ближе его узнать». – Письмо П. П. Сувчинского к П. Н. Савицкому от 7 сентября 1922 года // Казнина О. Русские в Англии. М., 1997. С. 125; ср., впрочем, последующее признание: «Совестно сознаться, но евразийство мое было в сущности явлением преходящим, выросшим на чисто эмоциональной почве оскорбленного эмигрантского самолюбия». – Письмо Святополк-Мирского к П. П. Сувчинскому от 11 августа 1923 года // Smith G. S. The Letters of D. S. Mirsky to P. P. Suvchinskii: 1922–31. Birmingham, 1995. P. 23; а также: «Я примыкал к евразийству с 1922 г., когда все мы, эмигранты, которые считали себя избранниками нации, не могли не почувствовать себя париями, стоящими значительно ниже счастливых западных буржуа или победоносного класса рабочих и крестьян нашей родины». – Мирский Д. История одного освобождения // ЛГ. 1932. № 10. 29 февраля. С. 2), он на некоторое время принял на себя роль посредника между советской и эмигрантской литературой – организуя вспомоществование оставшимся (иногда, основываясь на непроверенных сведениях, излишнее: «Здесь распространились слухи, что Анна Ахматова выслана в Архангельскую губ. Я очень просил бы Вас написать мне, верно ли это, и если верно, то что еще об этом Вам известно. Мне кажется, что здесь можно будет что-нибудь для нее сделать. Думаю действовать через Уэл<л>са». – Письмо А. М. Ремизову от 13 ноября 1922 года // «…С вами беда – не перевести». Письма Д. П. Святополк-Мирского к А. М. Ремизову. С. 347) и привечая советских визитеров (ср. в отчете одного из них: «Бургундское пьем за тебя и за всемирную литературу. Русский вопрос ужасен. Настроение превосходное. Романтика давит душу. Сердце пыжится, а князь нас укоряет: старая привычка». – Письмо Н. Н. Никитина и Б. А. Пильняка К. И. Чуковскому от 11 июня 1923 года // Пильняк Б. Письма. Т. 2. 1923–1937. М., 2010. С. 38; ср. мимолетное появление его в интерьере лондонской книжной лавки в повести Пильняка: «<…> в задней комнате, на складе, на столе и на тюках книг сидели русские, один князь и он же профессор Кингс-колледжа, один актер и два писателя из Союза Социалистических республик, бывшей России; они весело говорили и пили шабли, как отрезвляющее <…>» (Пильняк Б. Заволочье // Альманах артели писателей «Круг». М.; Л., 1925. С. 160)). Нараставшие симпатии Святополк-Мирского к метрополии вызывали острое неудовольствие эмигрантской критики; ср. характерную реплику: «Есть писатели, которые, в известном размере, или масштабе, могут быть чем-то и могут служить для чего-то или чему-то. А в другом – представляют по существу какие-то пузыри, или вздутости, превратные и отвратные. Таков кн. Д. П. Святополк-Мирский. Это неглупый и небездарный человек, с недурным историко-филологическим образованием, ученик, кажется, С. Ф. Платонова. Но этот из филологов магистрант, а, может быть, и просто оставленный при Университете, не то возмечтал о себе, не то свихнулся и стал – на глазах всего честного народа Зарубежья – объедаться большевицкой гнилью и угощать ею других, приплясывая и притопывая. Это – явление чистейшего личного и, пожалуй, социального вырождения, с оттенком какого-то утонченного, мягкого, вкрадчивого и подчас оплетающего и обвораживающего бессилия, с щекочущим и одуряющим запашком духовной и душевной гнили» (Струве П. Отвратная ненужность // РМ‐1. 1927. № 1. С. 62).

Один из его знакомых позже вспоминал: «После революции я встретил Мирского в Париже в 20‐х годах и разговор с ним (разумеется, в связи с политическими событиями) произвел на меня настолько неприятное впечатление, что я решил больше не встречаться с ним. Он считался „евразийцем“, но, как Вы знаете, кое-кто из евразийцев уже тогда большевизанствовали. Мирского я знал до революции крайним монархистом, его „смена вех“ (да еще в эпоху начала „раскулачивания“) поразила меня. Я прочел тогда же все его английские книжки и, отдавая должное его литературному вкусу (впрочем, „de gustibus…“ <о вкусах… – лат.>), я почувствовал, что этот тщеславный самоуверенный человек одержим навязчивой идеей сделать карьеру в сов<етской> России» (письмо С. К. Маковского к Ю. П. Иваску от 7 января 1962 года (АГИ)).

Накал неприязни значительно усилился после появления первого номера издаваемого под его редакцией журнала «Версты» – не без основания заподозренного в примиренческих настроениях: «Среди сотрудников „Современных записок“ был князь C. Д. Святополк-Мирский, в прошлом гвардейский офицер, а в эмиграции преподаватель русской литературы в лондонском университете и литературный критик. <…> Очень высокого роста и лысый, с проступавшими обильно даже в зимнюю пору каплями пота на крутом лбу, скорее интеллигент с бородкой, нежели „белая косточка“, князь был не слишком разговорчив и ни разу не коснулся острых или даже спорных тем. Тем неожиданнее было для меня самое появление „Верст“ под редакцией Святополк-Мирского, П. П. Сувчинского, С. Я. Эфрона и при ближайшем участии А. М. Ремизова, М. И. Цветаевой и Льва Шестова» (Вишняк М. В. Современные записки. Воспоминания редактора. СПб.; Дюссельдорф, 1993. С. 101–102). Демонстративным бегством публики закончился доклад Святополк-Мирского на тему «Культура смерти в русской предреволюционной литературе»: «Св<ятополк>-М<ирский> читал здесь декларативную лекцию, разослав приглашения принять участие в прениях. Однако из приглашенных были только Бунин, Алданов и я. До прений не досидели, ушли после доклада, кот<орый> оказался такой белибердой, какой никто (ни я) от Свят<ополка> не ожидал. Это был его провал, который мы отпраздновали с Буниным и Алдановым в кабачке» (недатированное письмо Ходасевича к Д. Шаховскому. – Шаховской Иоанн, архиеп. Биография юности. Установление единства. Париж, 1977. С. 193); «Доклад читал кн<язь> Святополк-Мирский, а на прения были приглашены Адамович, Бунин, Гиппиус, Ходасевич, Цветаева и т. д. Доклад был очень скучный и глупый. Такой глупый, что Ходасевич на прения даже не остался, и выступали только три молодых человека» (Кнорринг И. Повесть из собственной жизни. Дневник. М., 2009. С. 540); ср. отзыв сочувствующей стороны: «У нас был очень любопытный доклад кн<язя> Святополк-Мирского: «Культура смерти в предреволюционной литературе», – Были Бунин, Алданов, С. Яблоновский, много – кто (говорю о старых или правых), но никто не принял вызова, после 1 ч<аса> просто покинули зал. Походило на бегство» (письмо М. Цветаевой В. Ф. Булгакову от 8 апреля 1926 года // Цветаева М. Письма. 1924–1927. М., 2013. С. 328; ср., кстати, заметку очевидца, встречавшего князя в салоне последней свидетельницы: «Сутулый, чернобородый, с каким-то странным, хищным оскалом зубов, он часами просиживал на улице Жан Дарк. Марина ему давала в руки кофейную мельницу, какую-то особую, кажется турецкую. Мирский покорно молол кофе. Несчастный, мятежный, обреченный, он делался у нее мягким, ребячески доверчивым, почти счастливым!» – Извольская Е. Тень на стенах // Опыты. 1954. № 3. С. 156).

Почти единодушный остракизм стимулировал интерес Святополк-Мирского к оказавшемуся в сходной (с поправкой на масштаб известности) ситуации каприйскому затворнику. 14 сентября 1927 года П. П. Сувчинский писал Горькому: «<…> мой большой друг и соредактор по „Верстам“ Дм. Пет. Св<ято-полк>-Мирский и я хотели бы на Рождестве поехать на короткое время в Италию, причем целью нашей поездки является встреча с Вами <…> Могли бы Вы нам уделить в течение тех дней, что мы пробудем в Сорренто, хоть несколько часов? Будете ли Вы в это время в Италии?» (Переписка Горького с П. П. Сувчинским. Вступ. ст., подгот. текста и примечания Н. Н. Примочкиной // Горький. Материалы и исследования. Вып. 7. Горький и его корреспонденты. М., 2005. С. 459). Горький отвечал ему: «Уважаемый Петр Петрович, на Святках не собираюсь уезжать из Sorrento и буду рад встретить Вас и Дмитрия Петровича. Просил бы Вас заранее сообщить о дне приезда» (Там же). Поездка состоялась в первых числах января 1928 года (ср. упоминание в письме Горького к О. Форш: «евразиец Сувчинский, проживающий в „Минерве“ купно с одним из потомков Святополка Окаянного». – ЛН. Т. 70. С. 602). Спустя некоторое время после возвращения в Лондон Святополк-Мирский писал Горькому:

«Дорогой Алексей Максимович,

я с отъезда все собираюсь писать Вам и все не могу найти подходящих слов, чтоб сказать, каким огромным благодеянием была для меня встреча с Вами. Так, вероятно, и не найду, но у меня чувство, как будто бы я был не в Сорренто, а в России, и эта побывка в России меня страшно выпрямила. И нет наверно другого такого человека, который бы так носил в себе Россию, так, как Вы, и не только Россию, но и то, без чего Россия не может быть – человечество. Мне даже стыдно, что мы такими упырями сидели на Вас и пили эту Вашу русскую и человеческую кровь, и только уверенность, что ее в Вас хватит и <на> нас, позволяет не слишком каяться. Уходя от Вас, Сувчинский сказал мне: „А вот Толстого мы никогда не видели!“ Только о Толстом мы и могли вспоминать. Но Вы больше русский, больше „представляете собой“ Россию, чем Толстой. Главное же, я понял то чувство любви, которое так неизменно сохраняют все, видевшие Вас (по крайней мере, кого я встречал). Простите, если пишу с чрезмерной (английской) сентиментальностью. Но я не умею лучше выразить то чувство любви и благодарности, которым Вы меня наполнили» (письмо от 2 февраля 1928 года // D. S. Mirsky to Maxim Gor’ky: Sixteen Letters (1928–1934). By Ol’ga Kaznina and G. S. Smith // Oxford Slavonic Papers. New series. Vol. XXVI. Oxford. 1993. P. 93; ср., кстати, в письме С. Я. Эфрона к Пастернаку от 12 января 1928 года: «Получил короткое извещение о состоявшемся свидании Сувч. и Д. П. с Г. Все, кажется, обошлось прекрасно. Обе стороны разговорились, договорились и остались довольны друг другом». – Цит. по: Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 8. М., 2005. С. 145 (коммент. Е. В. Пастернак и М. А. Рашковской)).

К 1930 году Святополк-Мирский утверждается в мысли о необходимости отъезда – сперва думая об Америке, где он побывал с кратким лекционным турне в 1928 году: «Я вдруг (не совсем вдруг) пришел к заключению, что мне надо переселяться в Америку. <…> Кроме этого никаких перспектив лучшего. В СССР я все-таки, несмотря на мой коммунизм, поехать не могу – что ни говори, а социально чужд. Остается Америка» (письмо М. Флоринскому от 24 января 1930 года // Казнина О. Русские в Англии. М., 1997. С. 144). Между тем влиятельным оказывается просоветское лобби – и уже год спустя начинаются хлопоты о получении им гражданства СССР. В 1931–1932 годах одновременно ведутся серии расширенных консультаций о возобновлении гражданства (среди его собеседников – европейские русисты, чины ГПУ, советский посол и французская хиромантка) и еще более усложняется его положение: в марте 1932 года он был уволен со службы (Английский Славянский институт отказался от услуг большевика // За свободу! 1932. № 62 (3735). 17 марта. С. 3); на его место был назначен сын его давнего гонителя Г. П. Струве («Из Глеба выйдет больше толка, чем из дурного Святополка» – приветствовал это назначение Набоков (Письма В. В. Набокова к Г. П. Струве. Ч. 2. (1931–1935). Публ. Е. Б. Белодубровского и А. А. Долинина; коммент. А. А. Долинина // Звезда. 2004. № 4. С. 148); ср., впрочем, обширное письмо Г. П. Струве к С. К. Маковскому: «Что он <Святополк-Мирский> был неглупым и одаренным человеком, с большой эрудицией и феноменальной памятью, для меня несомненно. И при всей моей антипатии к нему я уверен, что он не продавался большевикам». – Шумихин С. Практика пушкинизма // НЛО. 2000. № 41. С. 188–189). Несмотря на дурные ауспиции («Наблюдая, как загораются и снова гаснут его глаза, я вдруг подумала: скоро быть пуле в этой голове», – записала Вирджиния Вульф, видевшая его в июне 1932 года (цит. по: Казнина О. Русские в Англии. М., 1997. С. 146), в сентябре 1932 года он прибывает в Ленинград: «Мое положение пока довольно неопределенно. Предложений по работе очень много, но я до сих пор не решил, на чем я остановлюсь как на основном деле. Я до сих пор еще не видел страну, хотя встречался со многими людьми, по большей части с литераторами, так как это для меня линия наименьшего сопротивления» (письмо к Д. Голтон от 19 октября // Там же). В библиографии его зияет двухмесячный перерыв: 31 августа The Listener напечатал его рецензию на книгу о Троцком; 29 октября статья «Интеллигенция и литература Англии» выходит в «Литературной газете» (см.: Дмитрий Петрович Святополк-Мирский. Критический и библиографический очерк. Н. Лаврухина. Л. Чертков. Париж, 1980).

Первые годы после возвращения реинкорпорация в советскую литературную жизнь шла весьма успешно – не в последнюю очередь благодаря масштабному покровительству Горького. Возобновляя старые знакомства (ср. отзыв Чуковского: «Мил он мне чрезвычайно. Широкое образование, искренность, литературный талант, самая нелепая борода, нелепая лысина, костюм хоть и английский, но неряшливый, потертый, обвислый и особая манера слушать: после всякой фразы собеседника он произносит сочувственно и-и-и (горлом поросячий визг), во всем этом есть что-то забавное и родное». – Чуковский К. Дневник. 1922–1935. М., 2011. С. 559) и делая новые (ср.: «На вокзале собирался рассказать Вам, но забыл, – что в Москву приехал из Англии Святополк-Мирский, был у меня и очень кланялся Анне Андреевне, он был у меня перед самым моим отъездом, и я толком еще даже и не познакомился с ним. Упущенье это восполню на днях, когда увижусь наново и как бы сначала». – Письмо Б. Пастернака Н. Н. Пунину и А. А. Ахматовой от 19 октября 1932 года // Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 8. М., 2005. С. 622), он быстро становится экзотической, но привычной приметой писательского быта обеих столиц: ср. органичность, с которой в прямолинейных воспоминаниях о Багрицком упоминается «Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, именовавшийся в литературных кругах, несмотря на преклонный возраст и почтенную внешность, – царем Димой. Прозвище это придумал Юрий Олеша, приятельствовавший с Дмитрием Петровичем и утверждавший, что у того имеется больше прав на российский царский престол, чем у кого бы то ни было из уцелевших к тому времени претендентов. Сколько я мог заметить, Олеше это обстоятельство казалось гораздо более важным, чем самому Мирскому, весьма мало озабоченному вопросами российского престолонаследия. <…> Это был высокий, грузный человек в очках, с клинообразной бородкой и всегда небритыми, щетинистыми щеками, внешне напоминавший русских литераторов начала века, каких давно уже никто не видел в Москве» (Мунблит Г. Рассказы о писателях. М., 1968. С. 38–39).

С меньшим успехом складывалась его газетная работа, неизменно сопровождавшаяся полемическими упоминаниями о его недоброкачественном происхождении: «Князь охамел и надо поставить его на место. Он безобразно выступал на диспуте о „Юности Маркса“. Моя статья о Сельвинском, о современной критике его бесит. Я его бил еще в „Литературном критике“ в статье „Знать Запад“ – и у нас глубокие антипатии. Их корни сложны…» (Вишневский В. Собрание сочинений. Т. 6 (дополнительный). М., 1961. С. 236). Несмотря на это, он принимал участие в ряде масштабных проектов, инспирированных Горьким, – например, совершил поездку в Ташкент и Сталинабад для сбора материалов к «Истории фабрик и заводов»; участвовал в составлении сборника о строительстве Беломорско-Балтийского канала, редактировал книгу «Были горы Высокой». В 1936 году Святополк-Мирский писал биографию Пушкина; отчитываясь о перспективах, он сообщал: «Работе моей, вообще говоря, в настоящее время ничего не мешает, кроме бытовых условий. Я надеялся уже к началу ноября переехать на новую жилплощадь, но это опять отложено на месяц (а м<ожет> б<ыть> и более?). Здесь же в крайне тесной, шумной и перенаселенной квартире работать крайне трудно. И это тормозит мои темпы» (письмо к В. П. Ставскому от 28 октября 1936 года // Святополк-Мирский Д. П. Поэты и Россия. СПб., 2002. С. 258; перенаселенная квартира расположена была в Большом Каретном переулке; до этого Святополк-Мирский жил на Тверской, имея в соседях старых знакомых – А. Д. Радлову, С. Э. Радлова и К. П. Покровского: «Комната хуже <…> и соседнюю занимает дама, переводящая Шекспира, у нее два мужа: один мой старый приятель, который строит железную дорогу в Башкирии, другой ее муж не строит железных дорог, но ставит драмы, он только что поставил „Ромео и Джульетту“ в ее переводе. <…> К счастью, мадам в основном живет в Ленинграде и приехала сюда только из‐за „Ромео и Джульетты“». – Письмо к Д. Голтон цит. по: Казнина О. Русские в Англии. М., 1997. С. 149; ср. отзыв одного из соседей: «Приехал в Москву, встретившую меня мрачно. Нюра лежит с нарывом. <…> Рядом верещит Валюшка и безмятежно в кальсонах и халате сидит Мирский и пишет статью…» – Письмо Радлова от 26 января 1935 года. – Цит. по: Святополк-Мирский Д. П. Поэты и Россия. СПб., 2002. С. 273).

Положение его стремительно ухудшилось после смерти Горького. Еще накануне он привлек недружелюбное внимание добровольных помощников репрессивных органов:

Как-то приезжаю к Горькому, Алексей Максимович выходит в столовую. Стоит мужчина среднего роста, с бородкой. Алексей Максимович говорит: «Светлейший князь Святополк-Мирский».

Сели за стол. Горький водки не пил, он пил виски один и тот же сорт «Белая лошадь». Стояла бутылка виски и бутылка коньяку.

Я говорю: «Князь, виски пьете?» Он говорит: «Пью». Выпили. И что меня поразило? Чем он больше пил, тем делался осторожнее. Это меня поразило и насторожило.

Когда я приехал от Горького в редакцию [ «Известий»], я дал задание подобрать материалы на Мирского. И я получил материалы: окончил Пажеский корпус, участвовал в белогвардейском движении, у Деникина редактировал белогвардейскую газету, после перекочевал к Врангелю, потом перекочевал в Англию, назначен профессором в …, вступил в английскую компартию, приехал сюда и оказался в окружении Горького. Это попахивало кое-каким душком, – узнаешь работу разведки – Интеллидженс Сервис.

Я сказал о своих сомнениях Ягоде и просил его заняться Мирским – подозрительный тип!

Он говорит: «Ну, ты всех подозреваешь!»

Я говорю: «Я советую основательно заняться Мирским – очень попахивает Интеллидженс Сервис!»

Я сказал об этом Сталину. Оказывается, Сталин был у Горького, и там был Мирский. Сталин говорит: «Он на меня произвел впечатление фальшивого человека. Дайте распоряжение Ягоде от моего имени, чтобы он этим персонажем занялся».

Потом Мирский был арестован. Мне передавали, что он попался на шпионских мелочах. Обычно крупные разведчики проваливаются на чем-нибудь мелком. Я с делом не знакомился – не знаю, верно или неверно, что его обвиняли в шпионаже, но похоже на то, что Мирский был агентом Интеллидженс Сервис.

(Гронский И. М. Беседа о Горьком Публикация М. Никё // Минувшее. 10. С. 71).

Святополк-Мирский был арестован 3 июня 1937 года, два месяца спустя (28 июля 1937 г.) приговорен по подозрению в шпионаже к восьми годам заключения в исправительно-трудовом лагере. В середине августа он был отправлен этапом из Москвы; 24 сентября прибыл во Владивостокское отделение Севвостлага; 28 октября – в лагерный пункт «Атка».

Один из его солагерников вспоминал: «Находились на транзитке люди, которые себя держали обособленно. Святополк-Мирский, сын бывшего министра внутренних дел царского правительства. После Октябрьской революции жил в Англии. Преподавал курс русской литературы в Кембриджском университете. На транзитке ходил всегда в пенсне в золотой оправе. Рост у него был высокий, его издалека узнавали, всегда серый костюм, желтые ботинки, под мышкой книга. Один, всегда один. Говорили, что его пригласил из Англии Горький. Ему-то, ох, как тяжело было бремя арестанта после былой жизни! <…>

Водители из уголовников плохо относились к политическим заключенным, если последним поручалось останавливать порожняком идущие автомашины. Мне рассказывали, что такое задание было дано заключенному Святополк-Мирскому. Он там выглядел совсем по-другому как арестант. Водитель обругал его матом, а сам прибавил скорость, и только его видели. Говорили, что Святополк-Мирскому много раз приходилось плакать» (Адеев М. Т. Беда и большевистская совесть // НИПЦ «Мемориал» (Москва). Архив. Ф. 2. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 25, 26).

Несмотря на 2-ю категорию работоспособности, он был назначен на тяжелейшую должность лесоруба; позже, как не справляющийся с нормой выработки, с набором отрицательных характеристик переведен в сторожа автобазы, весной 1939 года отправлен на инвалидную командировку, где скончался 6 июня 1939 года (см. образцовую работу: Бирюков А. Жизнь на краю судьбы. Писатели на Колыме. Новосибирск, 2006. С. 98–244).

Игорь Северянин

В 1910‐х годах Игорь Северянин был одним из родоначальников жанра публичного выступления перед аудиторией с чтением стихов (в его терминологии – «поэзовечера»), географически охватив обширную территорию (предварительный перечень, объемлющий 30 городов, см.: Словарь литературного окружения Игоря-Северянина (1905–1941). Составление Д. С. Прокофьева. Т. 2. Псков, 2007. С. 58; см. его внутренний паспорт с отметками о прибытии в большинство из них: Соболев А. Л. К летописи жизни и творчества Игоря Северянина // Литературный факт. 2017. № 3. С. 254–271), целиком, впрочем, располагавшуюся внутри границ России. Из многочисленных свидетельств феноменальной популярности этих вечеров приведем два – столичный и провинциальный: «Были мы с Майей <Кудашевой> на вечере поэта Игоря Северянина. Мне никогда не приходилось видеть такого бурного восторга публики ничем для меня необъяснимого, такого гордого, холодного принятия, как должного таких безудержных оваций пробудителя их. От всего виденного, слышанного мне лично безудержно захотелось хулиганить и я мяукала кошкой, как кошка же играла с гигантским пером на шляпе сидевшей передо мной дамы, прижимая его время от времени к спинке разделявшей нас скамьи и тем заставляя даму отвлекаться от полубога, недоуменными глазами искать позади себя причину задержки колебаний своего великолепного украшения, и оторопелыми руками укреплять и поправлять его расшатавшиеся корни» (письмо Е. О. Волошиной к Ю. Л. Оболенской от 5 февраля 1915 года // РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Ед. хр. 21. Л. 16 об.); «Мне бы очень хотелось знать Ваше мнение о Игоре Северянине, т. б., что он на днях у нас читает лекцию. На меня он произвел ощущение чего <то> похожего на огромный оркестр, исполняющий бравурный марш, но если внимательно прислушаться, то услышишь простую мелодию красивого и нежного вальса. В нашем городе им очень увлекаются» (письмо Д. С. Уманского к В. Я. Брюсову из Кременчуга от 26 февраля 1917 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 105. Ед. хр. 44. Л. 2).

Поневоле оказавшись в эмиграции (вследствие обнаружившейся пластичности государственных границ) и осев в маленькой эстонской деревне, Северянин решил прибегнуть к испытанному способу поправки благосостояния, о чем писал своему бывшему спутнику по поэтическим гастролям: «Через две недели я уезжаю в большое турнэ по Латвии, Литве и Германии. Возможно, поеду и дальше, т. к. импресарио зовет во Францию, Италию, Англию и даже в Америку. Но пока контракт „сделан“ только до Берлина» (письмо к Ф. Сологубу от 2 марта 1921 года. – Игорь Северянин. Переписка с Федором Сологубом и Ан. Н. Чеботаревской. Публ. Л. Н. Ивановой и Т. В. Мисникевич // ЕРОПД на 2005–2006 гг. СПб., 2009. С. 726). Позже планы подверглись ощутимой корректировке; вернувшись из задуманной поездки, Северянин писал своей многолетней корреспондентке: «<…> с 11‐го марта по 29 апр<еля> мы с М<арией> В<асильевной Домбровской> уезжали из Эстии – сначала были в Риге, а из Латвии проехали в Литву, где дали вечера в Ковно и Шавляве. В Ковно прожили 27 дней. Всего же за это время дали 3 вечера (1 в Риге). В январе мы уже один раз побывали в Риге, где было тогда дано 2 концерта» (письмо к А. Д. Барановой от 5 июня 1921 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938 / Составление, подготовка текста, введение и комментарии: Бенгт Янгфельдт и Рейн Круус. Стокгольм, 1988. С. 26). В том же письме он делился своими ближайшими планами: «<…> я подписал условие с ковенским импресарио на Берлин, и на этих днях мы туда уезжаем. Дней через 8–12, вероятно. Пробудем в Германии неделю-другую. Возможно, побываем и в Париже. Вернемся во всяком случае не позже 1–7 июля» (Там же. С. 26). Этот план не воплотился – и поездки в Германию пришлось ждать больше года.

Северянин с молодой женой Ф. Круут оказался в Берлине осенью 1922 года: «4‐го октября я покинул Эстию, а с 6-го нахожусь в Берлине. Мои концерты состоятся в первых числах ноября. Затем я еду, по всей вероятности, в Прагу и Белград, хотя один импресарио зовет в Копенгаген, Стокгольм и Христианию. Но это еще не наверняка – он не уверен в сборах в Скандинавии» (письмо к А. Д. Барановой от 23 октября 1922 года // Там же. С. 30). В подробностях о немецких выступлениях он рассказывал той же корреспондентке: «21-го ноября я дал в зале Филарм<онии> свой концерт. Единственный. Зал был переполнен. Овации напоминали мне Москву. Я доволен. Предлагают повторение вечера, но, к сожал<ению>, я вынужден отклонить: герм<анская> марка падает стремглавно, жизнь здесь дорожает неимоверно, и мы, пока у нас еще есть деньги на дорогу, спешим уехать домой. Неименье денежн<ых> и энергичных импресарио побуждает меня к этому – грустному для меня – шагу: я мечтал побывать везде, я мог буквально разбогатеть, т. к. имя мое до сих пор для публики магнитно, что мне показали Рига, Ковно, Берлин. Мой же импр<есарио> безденежен, беспаспортен, вял» (письмо к А. Д. Барановой от 3 декабря 1922 года // Там же. С. 31). Двинско-рижский транзит на долгие годы станет обычным началом его путешествий; ср. в воспоминаниях тамошнего жителя: «В ту пору – регулярно, раз в год, обычно зимой, Северянин выезжал в Европу, зарабатывая чтением стихов и изданием своих книг, где и как мог. <…> Путь из Эстонии в Польшу и на Запад проходил через наш городок, и поэтому всегда на пути туда или обратно, или и туда, и обратно Северянины останавливались у нас на несколько дней» (Формаков А. Встречи с Игорем Северяниным // Звезда. 1969. № 3. С. 175–176).

О пребывании Северянина в Берлине в 1922 году сохранилось несколько мемуарных свидетельств, см., напр.: «А сейчас передо мной в кресле сидел Северянин, постаревший, вылинявший, длинное бледное лицо, плоховато одет. Его „тринадцатая“ – серенькая, неприметная, тоже бедновато одетая» (Гуль Р. Новая русская книга // Игорь Северянин глазами современников / Сост. В. Н. Терехина, Н. И. Шубникова-Гусева. СПб., 2009. С. 218; ср. воспоминания З. Арбатова: «Поэт приехал в Берлин из какой-то далекой и заброшенной эстонской деревни, где жил тогда с женой. Там он задыхался от обывательского однообразия и изнывал в тоске по культурной творческой деятельности. Он приехал в Берлин с предрешенным намерением остаться в Германии. Для более легкого осуществления этого желания он взял с собой и жену. Когда же я по-дружески откровенно познакомил его с условиями жизни и работы русских литераторов в Германии, нахмуренное лицо поэта еще более потемнело и он решил не задерживаться долго в Берлине, а вернуться как можно скорее в свою эстонскую деревню». – Там же. С. 220–221).

Следующая гастрольная поездка состоялась осенью 1923 года: «Нашлась в Финляндии одна старая петербургская поклонница, устроила мне в Гельсингфорсе 3 вечера подряд (17, 18, и 19 окт<ября>). Ездили мы с Фелиссой <Круут>, успех имели выдающийся (как, впрочем, и везде!), прожили в Гельсингфорсе неделю, денег получили в „обрез“, жизнь там безумно дорога, эмиграция нища» (письмо к А. Д. Барановой от 27 октября 1923 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 50; об организации выступления см. прежде всего: Петров Михаил. Дон-Жуанский список Игоря Северянина. История о любви и смерти поэта. Таллин, 2002. С 145–158).

О турне осени 1924 года (Варшава, Берлин) сведений сохранилось немного: «В ноябре был в Риге, Двинске, Либаве. В октябре вернулся из большого турнэ, уехав 8-го августа. Побывал в Берлине, Штеттине, Данциге, Цоппоте, Варшаве, Лодзи, Вильне, Белостоке, Бресте, Пинске, Луцке и Ровне. Везде давал концерты, кроме Берлина, т. к. летом был там разъезд публики» (письмо к А. Д. Барановой от 5 января 1925 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 51; два варианта реконструкции маршрута см.: Петров М. В. Биографическая справка // Игорю Северянину 100. Каталог книжной выставки. Таллин, 1988. С. 16; Хроника жизни и творчества Игоря Северянина // Игорь Северянин глазами современников. С. 486–487).

Гораздо лучше документированы гастроли 1925 года. В разгар приготовлений к ним Северянин писал Барановой: «В первых числах февраля еду в Берлин, Париж и Прагу, до этого времени буду в Юрьеве, Ревеле, Jogewa <правильно: Jõgeva> и др. местах» (письмо к А. Д. Барановой от 5 января 1925 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 51). Начало поездки пришлось отложить: «Дней через десять – пятнадцать еду в Берлин – Париж – Прагу» (письмо к А. Д. Барановой от 5 февраля 1925 года // Там же. С. 52); две недели спустя просил у того же адресата краткосрочный заем на дорогу и, видимо, не получил его – поскольку следующее (мартовское) письмо пишет все еще из Тойлы. Выехать удалось только в начале мая (5‐го числа он был в Берлине). 22 июня Северянин отправляет подробный отчет Барановой: «На днях я вернулся из‐за границы. 35 дней пробыл в Берлине, 14 – в Праге. За все это время дал (удалось дать) 2 вечера. Оба в Берлине только. Первый вечер дал 100 нем<ецких> марок, второй… 10 м<арок>! <…> Положение ужасное. Думал заработать, но оказалось все иначе. Пришлось брать субсидии в союзе журналистов и у Чехослов<ацкого> правительства. Пришлось брать, чтобы кое-как прожить в Берлине и Праге, чтобы кое-как вернуться. 1-го октября еду снова – пробовать, и все уверяют, что будет все отлично. Пока же на мели» (Там же. С. 56; о подробностях пражской части путешествия см, в частности: Спроге Л. Игорь Северянин в альбомах Татьяны Ратгауз // Балтийский архив: Русская культура в Прибалтике. Т. 3. Таллин, 1997. С. 137–140).

Следующие два года поэт практически не выезжал за пределы Эстонии, отлучившись лишь на месяц в короткое прибалтийское турне: «Не особенно давно я вернулся из поездки по Латвии: гастролировал семь дней подряд в Риге, дал вечер в Двинске, по пути в Латвию – в Юрьеве. Успех всюду прежний – залы переполнены. Пробыл в отсутствии двадцать шесть дней» (письмо к Г. Шенгели от 22 декабря 1927 года // Северянин И. Сочинения: В 5 т. Т. 5. СПб., 1996. С. 267; ср.: «В окт<ябре> ездил в Ригу и Двинск на три недели» (письмо к А. Д. Барановой от 8 марта 1928 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 58). Чуть более продолжительной была поездка по Польше и Прибалтике 1928 года: «Пятого марта я вернулся из Польши – этим объясняется несвоевременный мой ответ на Ваше письмо. Поездка длилась полтора месяца и утомила и меня и жену. Я дал три вечера в Варшаве, прочел в Польском Литер<атурном> о<бщест>ве доклад об эстонской поэзии, дал один вечер в Вильно и выехал в Латвию, в Двинск <…> В Варшаве мы пробыли ровно три недели <…> В Вильно оставались девять дней» (письмо к Г. Шенгели от 10 марта 1928 года // Игорь Северянин. Стихотворения и поэмы. 1918–1941. С. 404; ср.: «Два дня назад я только что вернулся из Варшавы, Вильно и Двинска, где давал концерты. Пробыл всего в отсутствии полтора месяца. Время шло упоительно» (письмо к А. Д. Барановой от 8 марта 1928 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 58).

Почти на полгода растянулась поездка, совершенная на рубеже 1930 и 1931 годов: «21.Х мы с женою уехали за границу и вернулись только 4.III. За это время побывали почти во всей Югославии (Белград, Суботица, Горажда, Новый Бечей, Белая Церковь, Вел<икая> Кикинда, Сараево, Земун, Панчево, Дубровник-Рагуза, Каттарро, Цетинье, Любляна), а затем весь февраль прожили в Париже и через Берлин, Ковно и Ригу вернулись домой» (письмо к А. Д. Барановой от 12 марта 1931 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 66; многочисленные отклики на парижские концерты тщательно собраны в: Лубянникова Е., Мнухин Л. «Моя двусмысленная слава…»: Игорь Северянин в Париже // ЛО. 1988. № 4. С. 104–108).

Подробности этой поездки Северянин приводил в следующем (5 апреля) письме той же Барановой: «Ехали через Аахен, Ганновер, Кельн, Эссен. В Париже еще было тепло, шли все время дожди, а уж в Германии было много снега. Да, поездка наша была весьма длительной: с 21.Х. по 4.III. За это время дал концерт в Варшаве, три в Белграде, два в Париже, два в Дубровнике (Рагуза), два в Горажде. По одному в Суботица, Любляне, Сараево. Державная комиссия предложила мне дать вечера в женских инст<итутах> и кадетских корпусах. Таким образом, мы побывали в Горажде, Белой Церкви, Великой Кикинде и Новом Бечее. <…>

Неделю провели мы на Адриатике. (У нас были бесплатные билеты 1 класса на три месяца по всей Югославии). Жили в Рагузе на берегу моря. Чудесная вилла в саду. Апельсины, лимоны, миндаль, розы, глицинии. И это 18–24 января. 28–30 на солнце, 15–16 в тени! В открытом авто совершили дивную поездку в Цетинье через Ерцегнови, Зеленику, Пераст, Каттарро. Перевалили хребет (1700 метров), видели близко Ловчен (2300). В Каттарро изнывали от тепла, через час, поднявшись по 28 серпантинам в гору, зябли от холода. Как красива Югославия! Я говорю о Боснии, Герцеговине и Далмации. Да и Монтенегро прелестно. Когда из Любляны альпийским экспрессом ехали около восьми часов по Швейцарии, это нас уже оставляло холодными. Ни в какое сравнение Югославия идти не может. В ней все так величественно – примитивно, дико и потрясающе. 36 часов от Белграда до Рагузы поезд извивается в скалах над безднами. Более 300 тоннелей. Цвет рек изумительный: не малахит, не изумруд, не бирюза, невыразимо-зеленый, ядовито, яростно! Как обозначить его точно? Нет слов, нет красок. Такова, напр<имер>, Дрина в Боснии. Поезд долго идет вдоль ее извилин. Между Вишеградом и Усти-Прача» (Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 66–67).

Эта поездка – единственная, в подробностях описанная самим Северянином в мемуарном очерке «Гроза в Герцеговине» (Юность. 1987. № 4. С. 90–92). Вероятно, из всех его бывших и предстоящих путешествий именно в этом он был географически ближе к Италии, так им и не посещенной: «Адриатика (или по местному Ядран) веяла на нас своим воздухом – Богом. Весь покрытый лесами остров Локрум темно синел как раз против дачи. Вдали угадывались берега Италии около Бриндизи. Даже кто не родился поэтом, можно было им стать!» (Там же. С. 91). Возможно, к возвращению из этой поездки относится мемуарный отрывок: «Игорь Васильевич только что вернулся из заграничной поездки, совершенной совместно с женой – Фелиссой Михайловной Круут. Эстонка по национальности, эта женщина писала стихи по-русски и неплохо исполняла их. Северянин рассказывал, изображая в лицах людей, с которыми ему довелось встретиться в эту поездку, – от ресторанного лакея до югославской королевы Марии. Поездка, выступления во многих городах благотворно сказались на Северянине. По живым впечатлениям поэт создал новые стихи, которые читал нам» (Шумаков Ю. Из воспоминаний об Игоре Северянине // Игорь Северянин глазами современников. С. 259).

Еще находясь в Париже, в конце зимы, он начал продумывать следующую поездку: «К сожалению, я не попаду сейчас в Брюссель: идет пятый месяц, как я путешествую, наступает весна, – меня влечет природа моего севера. Но осенью я поеду в Болгарию и вновь в Югославию и тогда обязательно дам вечер в Брюсселе, чтобы повидаться с Вами» (письмо к С. И. Карузо от 25 февраля 1931 года – Игорь Северянин. Письма к С. И. Карузо (1931–1940). Публ. Л. Н. Ивановой // ЕРОПД на 1992 г. СПб., 1996. С. 228). Месяц спустя планы слегка меняются: «<…> около середины октября мы думаем выехать на Ригу, Ковно, Берлин, Брюссель, Париж, Ниццу, Югославию, Болгарию, Румынию» (письмо к С. И. Карузо от 30 марта 1931 года // Там же. С. 231). В эти же дни Северянин сообщает о своих намерениях А. Барановой: «<…> материально мы пока что не разбогатели, но до окт<ября> кое-как продержимся и – снова в путь. Маршрут намечен следующий: Ковно, Берлин, Брюссель, Париж, Ницца, Югославия, Болгария, Румыния. В последних двух странах мы еще не были. Кроме того, не были в Сербии в Мариборе, Сомборе, Загребе, Нише, Скоплье и Новом Саду. Между тем многие из этих городов звали дать вечера. Придется и повторить в некоторых, как, напр<имер>, Париж, Любляна, Сараево, Белград, Суботица, Горажда, Рагуза. В Ковно не был с 1921 г., в Берлине с 1925 г.» (письмо к А. Д. Барановой от 5 апреля 1931 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 67). По мере приближения даты отъезда маршрут подвергался сокращению: «А осенью мы, кажется, поедем прямо через Ригу, Варшаву и Будапешт в Белград, Софию и Кишинев. Впрочем, пока ничего не известно в точности, и трудно вперед загадывать: уж очень напряженное время…» (письмо к А. Д. Барановой от 5 июня 1931 года // Там же. С. 70); «Итак, мы думаем ехать на Балканы, опять на Балканы, т. к. в Югославии есть еще ряд городов, где я не успел прошлый раз выступить, напр., Марибор, Сомбор, Загреб, Новый Сад, Цетинье. Да и в некоторых нужно повторить вечера, как напр. в Белграде, Сараеве, Любляне (Лайбах). Но теперь возникает вопрос: как ехать – через Варшаву и Вену или через Берлин, Брюссель, Париж прямо на Любляну? <…> Относительно Берлина не думаю, чтобы что-нибудь вышло, но попробую и сейчас же, вслед за письмом в Париж, напишу своей знакомой в Берлин – позондируем почву. А уж из Югославии поедем, с Божией помощью, в Болгарию и, возможно, в Румынию» (письмо к С. И. Карузо от 30 августа 1931 года // Игорь Северянин. Письма к С. И. Карузо (1931–1940). С. 242).

Те же варианты были намечены в уже осеннем письме к Барановой: «Между 1–15 окт<ября> мы, с Божией помощью, уезжаем на заработки – в Югославию, Болгарию и Румынию. Возможны три маршрута:

1) Ревель – Рига – Варшава – Будапешт – Суботица – Белград. 2) Варшава – Вильна – Любляна – Белград. 3) Ревель – Рига – Ковно – Берлин – Брюссель – Париж – Любляна – Белград. Все будет зависеть от графини К<арузо> в Брюсселе и от одной дамы в Париже: если удастся там сорганизовать вечера, мы поедем через Берлин» (письмо к А. Д. Барановой от 5 сентября 1931 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 71). Маршрут продолжал корректироваться до второй половины сентября: «Относительно Югославии имею уже два предложения: из Белграда и Любляны (по два вечера). Если Париж отпадает, поедем на Варшаву – Вену – Любляну <…>» (письмо к С. И. Карузо от 17 сентября 1931 года // Игорь Северянин. Письма к С. И. Карузо (1931–1940). С. 245); «<…> я не знаю, поедем ли мы на Париж. Из Берлина вести неутешительные, но я не очень-то и рассчитывал на него. <…> Раньше 15 окт. мы отсюда не выедем. Остановки будут в Ревеле, Юрьеве, Риге, Ковно и Берлине (на один день), следов., в Брюсселе могли бы быть около 25–30 окт. <…> В случае неудачи в Брюсселе, поедем из Риги на Варшаву, Вену, Любляну в Белград» (письмо С. И. Карузо от 24 сентября 1931 года // Там же. С. 248). Наконец, ко второй половине октября сроки были определены: «Мы уезжаем 20 окт<ября> в 3 ч<аса> дня в Ревель, оттуда дня через три в Юрьев, Ригу. В Белграде будем около 8–10 ноября. Я напишу Вам оттуда и, вообще, буду по-прежнему писать каждое пятое, где бы мы ни были. В Париж и Брюссель мы сейчас не поедем. На днях я получил из Югославии уже билеты 1-го класса для разъездов по всей стране gratis. Это очень любезно и удобно» (письмо к А. Д. Барановой от 19 октября 1931 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 72).

3 ноября 1931 года Северянин писал С. И. Карузо из Варшавы: «<…> мы выехали из Toila, как и предполагали, 20.Х, три дня провели в Ревеле, три в Юрьеве, два в Риге, и вот уже пятый день в Варшаве. Сегодня даю здесь вечер, и завтра днем уезжаем в Югославию. Первый вечер в ней состоится 6.XI в Мариборе, второй 8.XI – в Любляне (Лайбах). Оттуда едем в Белград <…>» (Игорь Северянин. Письма к С. И. Карузо (1931–1940). С. 249; ср. в письме к А. Барановой от 7 ноября: «3. XI дал вечер в Варшаве, 5.XI в Мариборе (Марбурге), 6.XI в Птуе (Петеуме). Здесь даю 9.XI, а затем сразу едем в Белград, где жду от Вас весточки. Мы едем уже с 20.Х. 3 дня были в Ревеле, 3 дня в Юрьеве, в Риге и 5 в Варшаве. Погода за Тиролем стала летней, солнце горячей. Прелестный город Марбург! Живописный» (Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 72). После Белграда Северянин с женой переехали в Софию: «С 12.XI мы обретаемся в Болгарии, встречая повсеместно самый сердечный, самый воистину братский и восторженный прием. Дал в Софии два концерта, в Пловдиве два, один в Стара Загора. Отсюда едем в Сливен, Рущук, Тырново, Варну, Шумен, Плевну и Ловеч. Вернемся в Софию около 15.XII, где предположен третий концерт. А потом, с Божией помощью, в Белград и дальше» (письмо к А. Д. Барановой от 5 декабря 1931 года // Там же. С. 73; см. чрезвычайно тщательную реконструкцию болгарского эпизода биографии Северянина по материалам местной прессы: Йорданов Хр. Игорь Северянин в Болгарии // Русско-болгарские фольклорные и литературные связи. Т. 2. Л., 1977. С. 148–152).

В Тойлу Северянин вернулся в первый день следующего 1932 года: «<…> мы вернулись домой 1 янв<аря> в 11 ч<асов> веч<ера> прямо из Дубровника, где встречали Рождество в цветущих розах и зреющих перед окнами виллы апельсинах, при 22 град<усах> тепла, и попали в полосу морозов и снежных вихрей. Еще 27-го давал в Белграде концерт, и вот мы уже дома. <…> Мы побывали в 19 городах, в том числе и в Сараево, где провели 8 часов у знакомых, и дали в общей сложности 15 концертов. <…> Осенью, возможно, проедем прямо в Дубровник к своим друзьям, которые усиленно приглашали нас погостить у них на вилле длительнее. У них своя машина, и мы вновь хотим в Каттарро, Цетинье и Сполатто (Сплит). Там мы еще не были» (письмо к А. Барановой от 5 января 1932 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 74; ср.: «Мы провели в Болгарии пять недель. Я дал по два концерта в Софии, Пловдиве и Плевне, по одному в Стара Загора, Казанлыке, Сливене и Тырново. 27-го дал концерт в Белграде, а 28-го вечером мы выехали прямо домой, куда и приехали первого в 10 ч. веч. 22-ое декабря провели в Сараево у одной милой русской женщины, с которой познакомились в прошлом году, а 23–25-ое в Дубровнике у своих друзей Сливинских, арендующих прелестную виллу с окнами на Адриатику. Странное было Рождество: 22 градуса тепла, все гуляли без пальто, цвели всюду розы, мимозы, глицинии, зрели мандарины и апельсины…» (письмо к С. Карузо от 8 января 1932 года // Игорь Северянин. Письма к С. И. Карузо (1931–1940). С. 251)).

Весной – летом 1932 года возник план осенней поездки, в первом приближении включавшей в себя Югославию и Румынию: «А осенью мы хотим посетить Югославию и Румынию. Из Дубровника (Рагуза) нас очень зовет к себе одна добрая знакомая, Мария Андреевна Сливинская, у которой мы каждый раз на вилле останавливаемся» (письмо к А. Барановой от 5 мая 1932 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 75); «Если разойдутся все 500 экз. <„Адриатики“> я смогу осенью уехать в Румынию и уж, конечно, опять на Адриатику» (письмо к И. Борман от 6 августа 1932 года – Письма Игоря Северянина 1932–1935 гг. к Ирине Борман (из архива Рейна Крууса). Вступительная статья и публикация Г. Пономаревой. Комментарии С. Исакова // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. Вып. 4 (Новая серия). Тарту, 2001. С. 272–273). Успех предыдущих гастролей заставил Северянина запланировать весьма продолжительное путешествие: «<…> в конце октября мы предполагаем отправиться в путь на всю зиму на заработки. Принимая во внимание, что в Югославии и Болгарии мы уже были, причем в первой два года подряд, на этот раз раньше всего мы хотим посетить Румынию, а оттуда, при благополучном стечении обстоятельств, возможно, вновь проедем в Югославию, на Адриатику, в Рагузу» (письмо к А. Барановой от 5 октября 1932 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 78). Отъезд был намечен на конец октября, но постоянно откладывался: «Дело в том, что в конце этого месяца мы уезжаем в Румынию, конечно, только в том случае, если соберем на дорогу денег. А это очень теперь трудно. Приходится собирать буквально по грошам» (письмо к С. И. Карузо от 6 октября 1932 года // Игорь Северянин. Письма к С. И. Карузо (1931–1940). С. 268); «Поедем мы через Ревель, Юрьев, Ригу, Варшаву, Львов прямо на Кишинев» (письмо к А. Барановой от 14 октября 1932 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 80); «Ехать в Румынию все же придется, но раньше 15 янв. не поедем: будем героически держаться» (письмо к С. И. Карузо от 29 октября 1932 года // Игорь Северянин. Письма к С. И. Карузо (1931–1940). С. 272).

Первые сведения о начале этого долгого путешествия приходят из Кишинева: «<…> с 9.III мы живем здесь! Из Toila уехали 1.III. Побывали в Юрьеве, Риге, Варшаве. В Ревеле провели 10 дней – от 7 по 18. II. С трудом раздобыли тогда деньги на дорогу, сделав долги. 17.III дал здесь первый вечер, собравший полный зал. Но билеты столь дешевы, что выручка оказалась до смешного микроскопической. <…> Еще не знаем дальнейшего маршрута: 1933 г. дает себя чувствовать!..» (письмо к А. Д. Барановой от 25 марта 1933 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 86; О выступлениях Северянина в Кишиневе см.: Марьяш И. «Здесь солнцем Пушкина…» // Горизонт. 1987. № 8. С. 60–61; Хазин М. «Твоей молвой наполнен сей предел…». Изд. 2-е. Кишинев, 1987. С. 237–246 (восп. С. И. Стодульского)).

Пять дней спустя Северянин писал другой постоянной корреспондентке: «1.III. мы выехали из Toila, побывали в Юрьеве, Риге и Варшаве и 9.III. приехали сюда. 17.III. дал первый концерт в зале Примарии, собравший полный зал в 500 чел., завтра даю второй в „Экспрессе“, рассчитанном на 1500 чел. Приглашают и в провинцию: Аккерман, Измаил, Бендеры, Бельцы, Оргеев. <…> Через Бухарест хотим проехать в Белград, от Турн-Северина по Дунаю через Железные ворота, а оттуда на Сараево в Дубровник. Тяга громадная» (письмо к С. И. Карузо от 30 марта 1933 года // Игорь Северянин. Письма к С. И. Карузо (1931–1940). С. 271–272). Следующий этап путешествия был описан в июньском послании: «Побыли два дня в Юрьеве, день в Риге, три в Варшаве, где я дал вечер, и 9 марта, в сумерки, мы уже ехали по Кишеневу в отэль!.. В этом уютном и обворожительном городе с улицами-аллеями провели без трех дней два месяца, дал я там три концерта, выезжали на три дня в Аккерман, дал и там вечер, затем в авто съездили в Бугас за 18 кил<ометров> к Черному морю, а 5-го мая покинули Бессарабию и направились читать в Бухарест, где пробыли четыре дня. 11-го мая приехали в Белград, дали вечер и пробыли три недели, потом уехали на три дня в Дубровник и на восемь в Сараево (и тут был концерт), вернулись на неделю в Белград, и 21 июня приехали, по предложению пр<авительст>ва, сюда на лето, в старинный (600 лет) австр<ийский> замок гр. Герберштейна, в котором 120 комнат. Из окна дивный вид на окрестности: холмистые буковые леса и поля, горы, река, а вдалеке синеют Альпы, намечается Тироль. От Вены четыре часа езды, от Триеста и Фиуме – пять, от Белграда – 12 ч. езды в ск<ором> поезде» (письмо к И. Борман из Словении от 28 июня 1933 года // Письма Игоря Северянина 1932–1935 гг. к Ирине Борман (из архива Рейна Крууса). С. 274–275).

В замке Hrastovac, откуда написано это письмо, Северянин и Круут прожили до осени: «Мы живем в замке вскоре три с половиной месяца. <…> После десятого мы уезжаем в Загреб, Сараево, Белград и дальше» (письмо к А. Барановой из Словении от 28 сентября 1933 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 88; о словенском эпизоде биографии Северянина см.: Плюханов Б. «Валентине Берниковой…» // Таллин, 1988. № 1. С. 110–114); ср.: «По непредвиденным обстоятельствам задержались в замке до поздней осени. Жаловаться на это не приходится, так как здесь очень живописно и мило» (письмо к С. И. Стодульскому от 19 октября 1933 года из Словении // Хазин М. «Твоей молвой наполнен сей предел…» Изд. 2-е. Кишинев, 1987. С. 248). В середине ноября они переехали в Белград («<…> с 18 ноября живем здесь» (письмо к А. Барановой из Белграда от 15 декабря 1933 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 88). Заканчивалась поездка, как и начиналась, в Кишиневе: «2‐го ноября мы уехали из замка Hrastovac в Sarajevo, где пробыли, как я Вам писал оттуда, две недели. Затем мы проехали в Белград на три недели. Прочел лекцию и дал вечер, а также читал по радио. Вечера прошли с аншлагом. В Софии пробыли 27 дней. Дал там четыре вечера. Сутки провели в Бухаресте. <…> Сюда приехали 5 янв<аря>. Наняли особняк в одну большую теплую комнату. В центре города. Пробудем до весны» (письмо к А. Барановой из Кишинева от 19 января 1934 года // Там же. С. 89; о болгарском эпизоде 1933 года см.: Йорданов Хр. Игорь Северянин в Болгарии // Русско-болгарские фольклорные и литературные связи. Т. 2. Л., 1977. С. 153. См. также: Болгария в русской поэзии. Антология. М., 2008. С. 191). До Эстонии они добрались только к началу июня 1934 года: «<…> 12‐го июня мы, наконец-то, вернулись на милый север, пробыв в отсутствии 1 год, 3 месяца и 12 дней. 7 месяцев пробыли в Югославии, 1 месяц в Болгарии и 7 месяцев (2 – в 1933 и 5 – в 1934) в Румынии. Поездка не дала в матер<иальном> отношении ровно ничего: все заработки сразу же улетучивались. В Кишиневе всего прожили полгода и месяц в Бухаресте. Всего везде дал 20 концертов и лекций. <…> Пробудем до осени, а там опять в скитания» (письмо к А. Барановой от 5 июля 1934 года // Игорь Северянин. Письма к Августе Барановой. 1916–1938. С. 92).

Несмотря на отчетливое намерение повторить удачный опыт балканской поездки, сделать это Северянину не удалось: в следующие годы его гастрольные маршруты ограничивались ближайшими городами. В 1939 году возник план большой европейской поездки: «Около 20 октября мы приедем в Берлин на месяц-два гостить к знакомым, и я дам там несколько вечеров. Возможно, попадем в Париж и Брюссель» (письмо к С. И. Карузо от 4 августа 1939 года // Игорь Северянин. Письма к С. И. Карузо (1931–1940). С. 280). План этот остался неосуществленным.

Анатолий Секретев

Секретев (Секретов) Анатолий Петрович (1908–1974) – поэт. Сын военного врача. Биографические данные практически отсутствуют: ребенком попал в эмиграцию; был членом Объединения русских студентов в Париже; в 1934 году входил в ревизионную комиссию этой организации. Несмотря на высокую вероятность знакомств в эмигрантских писательских кругах (ср., в частности, посвящение И. Одоевцевой), следов в летописи литературной жизни не оставил. Выпустил две книги стихов – «Фиолетовые облака» (Париж, 1940) и «Мираж. Вторая книга лирики» (Париж, 1972). В стихах сочетал исключительное пристрастие к заглавным буквам («В Раю, быть может, и не краше: / Покой, Гармония, Цветы…. / Пристанище и Счастье Наше: / Стихи Ахматовой и Ты…») с гуманистической патетикой («Конфуция, Культуру Древнюю все душит, / Уничтожает в ярости кровавый Носорог!»; «Зачем прекрасное уходит, Боже?!!! / Так много власти зачем у Сатаны???»; «О, Мать, Старушка нас прости, / Твой мальчик, Boy, в Европе свержен»). Отдельный раздел сборников составляют травелоги; несмотря на эмоционально задекларированную страсть к вояжам («На Ниагару, Ниагару, / На Водопад, на Водопад. / Так Географии угару, / Так Путешествиям я рад») и ряд страноведческих наблюдений («Завидую Голландской бабе, / Что моет дом и тротуар, / На этот счет у многих слабо, / У них отсутствует сей дар»), не всегда можно достоверно установить, где кончаются собственно путевые заметки и начинается умозрительное описание далеких стран. Впрочем, маршруты его вполне традиционны – Греция, Турция и – отдельно отрефлектированные («И серой жизнию томим, / Я утешаюся Италией…») – достопамятности Апеннинского полуострова.

Н. Селиванов

Селиванов Н. Ф. – поэт. Немногочисленные биографические подробности, извлекаемые из его единственной книги стихов (в частности – посвящения певцу Ф. И. Стравинскому и педагогу В. П. Острогорскому), не позволяют безусловно идентифицировать его личность. При этом представляется значительной вероятность того, что автор книги – единственный носитель этой фамилии и инициалов в санкт-петербургских адресных книгах 1890‐х годов Николай Федорович Селиванов (1853–?), выпускник юридического факультета Казанского университета, служивший в Московской судебной палате, Петербургском окружном суде, Костромском и Тверском судах; с 1899 года – в 1-м департаменте Правительствующего сената (биография по: Столетие Военного Министерства. 1802–1902. Указатель биографических сведений, архивных и литературных материалов, касающихся чинов общего состава по канцелярии Военного Министерства с 1802 по 1902 г. включительно. Отд. 5. Главный редактор генерал от кавалерии Д. А. Скалон / Составил подполковник Н. М. Затворницкий. СПб., 1909. С. 429). Вероятно, этому же лицу принадлежит ряд статей по вопросам (по преимуществу) современного искусства за подписью Старовер и книга путевых заметок «Монашеская республика (Письма с Афона)» (СПб., 1900).

Александр Семенов-Тян-Шанский

Семенов-Тян-Шанский Александр Дмитриевич (1890–1979) – архиепископ, поэт. Происходил из старинной разветвленной дворянской семьи; внук знаменитого путешественника. Обстоятельства получения им начального образования неизвестны: возможно, находился на домашнем обучении или, как и его старший брат, поэт Л. Д. Семенов, учился в гимназии Катериненшуле; ср. в воспоминаниях его соседа и ровесника: «Мы с ним были „односельчанами“. Все наше детство и юность прожили на Васильевском острове и даже были прихожанами одного и того же храма – Андреевского собора на 6-ой линии. Владыка был еще в юности глубоко религиозным человеком, постоянным прихожанином собора, духовным сыном протоиерея о. Андрея Нумерова, простого, очень верующего, очень стойкого батюшки» (Левитин-Краснов А. Пастырь добрый // РМ-2. 1979. № 3261. 21 июня. С. 13). В 1912–1913 годах учился в гимназии Карла Мая (см.: Благово Н. В. Школа на Васильевском острове. Ч. 1. М., 2005. С. 510); эти данные (основанные на архивных источниках) противоречат регулярно повторяемым сведениям об окончании им юридического факультета Санкт-Петербургского университета в следующем, 1914 году (см., напр.: Незабытые могилы. Т. 1. С. 48).

После начала войны добровольцем поступил в военную школу (см.: Семенов-Тян-Шанский В. П. То, что прошло. М., 2007. С. 127), окончил офицерские курсы Пажеского корпуса и был зачислен в лейб-гвардии Егерский полк. Принимал участие в Первой мировой войне; во второй половине 1917 года, после неудачного июньского отступления, получил отпуск по болезни («Шура тоже больной от похода! – в лазарете в Царском Селе». – Запись в дневнике Л. Д. Семенова-Тян-Шанского от 13 ноября 1917 года // Письма – больше, чем воспоминания… Из переписки Семеновых-Тян-Шанских и сестер А. П. и В. П. Шнейдер. М., 2012. С. 302). В начале 1920 года был мобилизован в Красную армию и отправлен в Смоленск; ср. в родственной переписке: «Наконец связался с Шурой, увы, три письма мои к нему пропали. <…> Я советовал как можно скорее перебираться в Эстляндию <…> а оттуда в Давос, не знаю, впрочем, не поздно ли это» (письмо М. Д. Семенова-Тян-Шанского к А. П. Семенову-Тян-Шанскому от 29 марта 1920 года // Там же. С. 410). Этому же кругу источников мы обязаны сведениями о раннем периоде его творчества: «Шура мне прислал кучу своих стихов, ты прав, – у него очень хорошие стихи, и по мысли, и по изобразительности, – но к сожалению, очень часто мысль его идет на поводу за стихом, отчего иногда трудно добраться до сути его мысли, но это, конечно, со временем пройдет, и тогда ему можно сулить большую дорогу – он безусловно самобытнее и красочнее меня <…>. Дай Бог ему овладеть стихом, и тогда придется уступить ему пальму первенства, – мне придется гордиться им, как няньке старой» (Там же). Адресат этого письма полтора года спустя отправил подборку стихов А. Д. (не называя его имени) своей знакомой, снабдив ее примечанием: «И вот я хочу Вас познакомить с Музой одного из моих близких. Не назову его. Может быть, Вы сами разберете, кто это. Стихами его занято все приложение к письму, за исключением двух последних страничек <…>. Мне очень интересно Ваше мнение о новоявляемом Вам поэте. Знаю Вашу поэтическую чуткость и потому буду ждать с нетерпением Вашего отзыва» (письмо А. П. Семенова-Тян-Шанского к В. П. Шнейдер от 16 декабря 1921 года // Там же. С. 464). Среди приложенных стихотворений есть как минимум одно, по всей вероятности зафиксировавшее путешествие автора в Италию: «Сегодня рано, люди спали, / На миг я вышел на балкон / И вдруг увидел синий фон / Твоих задумчивых Мадонн, / Твои дымящиеся дали. / И понял я, что тут незримо, / Да Винчи, ты взираешь сам, / С балкона этого, как там / Струится синий фимиам / Твоей Ломбардии родимой» (Там же. С. 467). Восторг, встретивший дебютную подборку («Да, это божьей милостью поэт! Но кто он, я не знаю, <судя> по тому, что первые стихотворения помечены 1912 годом, он молод, а по глубине философской мысли, по ее красоте и вдумчивости думается, что это может быть и один из Ваших племянников <…> Пишу под первым впечатлением, под обаянием прочитанного, еще раз спасибо Вам за доставленную нам радость. Влетела к нам светлая Муза незнакомого, но уже дорогого нам поэта, и берлоги стоят раздвинувшись, и как фата-моргана встал перед глазами открытый горизонт родных полей, пронеслась гроза, повеяло вечной красотой». – Письмо В. П. Шнейдер к А. П. Семенову-Тян-Шанскому от 24 декабря 1921 года // Там же. С. 473)), побудил А. П. Семенова-Тян-Шанского выслать по тому же адресу продолжение, снабдив его краткой биографической справкой об авторе:

«Автор этих стихотворений – фаворит покойной Евгении Михайловны – ее Шурочка, ставший после ее смерти моим любимым племянником, но уже не Шурочкой, а Шурой. Люблю же я его за то, что он, хотя и достаточно беспомощен в жизни, обладает из всех моих племянников (достаточно, как Вам известно, многочисленных) наиболее тонким и изящным умом и восприимчивой ко всему прекрасному, благородной и нежной душой; к этому присоединяется наиболее яркий в нашей семье талант поэта, который ему дала, несомненно, кровь Буниных.

Наружно он был бы совсем молодцом (у него хорошая фигура, при высоком росте), если бы не вялость движений и некоторая безжизненность выражения малокровного лица. Его считают бестемпераментным и бесхарактерным. Я это отрицаю. Нахожу, что он, несмотря на свои 30 лет, далеко еще не сказал своего слова в жизни и не проявил себя. Мы все развиваемся смолоду довольно медленно (исключение – дети Измаила Петровича, особенно его девочка).

Уже теперь я ставлю его как поэта очень высоко (рядом с Майковым, Голенищевым-Кутузовым, Вл. Соловьевым).

Это ему, Шуре, я решил сказать в самом начале его деятельности, когда он таил еще свои произведения (он всегда отличался большой сдержанностью):

Дерзай, поэт! Тебе покорен

Заветных струн священный лад,

И в нем безвычурно-узорен

И свеж мечты твоей наряд.

Печать меланхолии наложила на его жизнь любовь его к бедной Оле Загорской. <…> Затем, конечно, на душу поэта не могли не наложить свою печать последовавшие утраты им в самых тяжелых обстоятельствах: отца, двух братьев, жены брата, матери, сестры… Теперь нет уже и его Лауры! И тем не менее он не превратился – я в этом убежден – в „нытика“ и останется оптимистом, так как оптимизм органическое, прирожденное его свойство, и в этом счастье и его, и ценителей его поэзии. <…> Но что же за шушера современные наши „певцы“ во главе с не лишенной талантливости А. Ахматовой!» (письмо А. П. Семенова-Тян-Шанского к В. П. Шнейдер от 1 января 1922 года // Там же. С. 476–477; по странному стечению обстоятельств герой этого письма 44 года спустя отслужит панихиду по Ахматовой в парижском соборе; см.: Слово перед панихидой на 9-й день кончины А. А. Ахматовой // Вестник русского студенческого христианского движения. 1966. № 80. С. 52–54).

В конце ноября или начале декабря 1921 года Семенов-Тян-Шанский нелегально пересек финскую границу. Некоторое время он прожил у своего родственника в Финляндии, после чего переехал в Берлин. По словам биографа, «[э]мигрантскую жизнь начал он с возврата к своей первой любви – к поэзии и искусству, а также к философии» (Шмеман А. Памяти Епископа Александра // РМ-2. 1979. № 3261. 21 июня. С. 13). Опыт жизни в советских условиях был им суммирован в статье «Отношение к революции русской интеллигенции в Советской России и за рубежом», напечатанной за инициальной подписью в «Русской мысли»: «<…> мое положение недавно покинувшего Совдепию является до некоторой степени срединным: с одной стороны я уже „эмигрант“ и в будущем должен разделить судьбу русской эмиграции, с другой – я пробыл четыре года в Совдепии и в прошлом органически связан с интеллигенцией, страдавшей и страдающей там» (РМ-1. 1923. № 1/2. С. 161; ср. в кратком предисловии П. Б. Струве: «Прямо поразило, насколько интеллигенты Советской России, характеризуемые автором, чувствуют и размышляют по… „Вехам“»; ср. отзыв Святополк-Мирского: «Она <статья> содержит разъясняющее описание умонастроений отечественной интеллигенции после пяти лет советского правления; общее впечатление таково, что интеллигенция подверглась глубоким, и, в целом, здоровым, изменениям». – Мирский Д. О литературе и искусстве. Статьи и рецензии. 1922–1937. Составление, подготовка текстов, комментарии, материалы к библиографии: О. А. Коростелев и М. В. Ефимов. Вступительная статья: Дж. Смит. М., 2014. С. 52). В этом же журнале состоялся его поэтический дебют: «Стихотворения А. К. Федоровой по случаю ее бракосочетания. Август 1921» (РМ-1. 1923/24. № 9–12. С. 192–193).

В 1925 году Семенов-Тян-Шанский переезжает в Париж; летом этого года В. Ф. Ходасевич фиксирует ряд встреч с ним (в частности, 29 июня и 12 июля. – Ходасевич В. Камер-фурьерский журнал. М., 2002. С. 72, 73); результатом состоявшихся бесед сделалась нижеследующая протекция: «Некто А. Д. Семенов-Тян-Шанский с месяц тому назад послал в „Совр<еменные> Зап<иски>“ свои стихи. Пожалуйста, не возвращайте их полностью, – а что-нибудь отберите и напечатайте. Он человек не бездарный, чудовищно голодный и нуждающийся в моральной поддержке. Если хотите, я помогу Вам в выборе» (письмо В. Ф. Ходасевича к М. В. Вишняку от 24 ноября 1925 года // «Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции. Т. 2. М., 2012. С. 278); в «Современных записках» было напечатано единственное стихотворение Семенова-Тян-Шанского: «Купанье» («Сама собою рвется песня…»: 1926. № 27. С. 212).

Существенное влияние оказала на него встреча с другим поэтом-эмигрантом (и – кстати сказать – также автором венецианского стихотворения), опознавшим к этому времени собственную стезю:

«Он <А. Д.> был истинным монахом в миру. И достаточно было лишь небольшого толчка, чтобы он принял пострижение. Таким поводом было посещение молодым архимандритом Иоанном Шаховским (ныне преосвященным архиепископом Сан-Францисским) имения на юге Франции, где гостил у брата будущий владыка Александр.

Владыка Иоанн, инок-аристократ, тонкий человек, поэт, проповедник, писатель, сразу почувствовал в молодом человеке родственную душу.

И вот вскоре мы видим отпрыска знаменитого русского семейства в Париже, в духовной академии, где он был одним из самых любимых учеников знаменитого о. Сергия Булгакова» (Левитин-Краснов А. Пастырь добрый // РМ‐2. 1979. № 3261. 21 июня. С. 13). В 1942 году Семенов-Тян-Шанский окончил в Париже Православный богословский институт Сергия Радонежского; с 1941 года – дьякон, в 1943‐м рукоположен в священники; в 1943–1944 годах – помощник настоятеля Свято-Сергиевской церкви в Коломбеле; в 1944–1947 годах – законоучитель и настоятель церкви при детском приюте в Веррьере-Ле-Бюиссоне; в 1947–1955 годах – настоятель церкви при Воскресенской женской обители и приюте в Розэ-ан-Бри; с 1955 по 1957 год – настоятель Покровской церкви в Париже; в 1957–1979 годах – настоятель Знаменской церкви там же; в 1966 году пострижен в монашество; в 1971‐м хиротонисан во епископа Зилонского (контекст и процедура выборов: Гуревич А. Л. Опыт создания временной самостоятельной архиепископии православной церкви Франции и Западной Европы: уроки истории // Проблемы истории русского зарубежья. Материалы и исследования. Вып. 2. М., 2008. С. 146; хроника по: Нивьер А. Православные священнослужители, богословы и церковные деятели русской эмиграции в Западной и Центральной Европе. 1920–1995. Биографический справочник. М.; Париж, 2007. С. 57–58).

Нина Серпинская

Серпинская Нина Яковлевна (1893–1955) – поэт. Родилась в Париже, в семье политических эмигрантов: отец – народоволец, курский рабочий, подозреваемый в убийстве провокатора (Архив «Земли и воли» и «Народной воли». Л., 1932. С. 434), учившийся в Женеве на химика; мать – студентка медицинского института. Спустя несколько лет после рождения дочери семья вернулась в Россию, где Н. Я. поступила в гимназию Ржевской (несколькими классами младше М. С. Шагинян), но не закончила ее из‐за трагических событий в семье: ее мать была арестована по подозрению в соучастии в убийстве богатой родственницы. Вернувшись после спешного отъезда в Европу и суда (где мать была приговорена к 20 годам каторги, а ее соучастник к повешению), Серпинская с сестрами поступили в гимназию В. В. Потоцкой (ср. в воспоминаниях однокашницы: «Из-за границы давно уже вернулись сестры Серпинские, ученицы гимназии Потоцкой, так внезапно отправленные туда несколько лет назад, когда вскрылось страшное дело об убийстве Рассветовой, в котором мать Веры, моей подруги по гимназии Потоцкой, принимала участие. У Веры была старшая сестра Нина и младшая, которых я не знала. Теперь Нина – поэтесса <…>» (Цветаева А. Воспоминания. Т. 1. М., <2008>. 703–704).

Литературу в гимназии преподавал поэт В. И. Стражев, весной 1910 года принявший на себя роль экскурсовода при итальянских путешествиях российских учителей, организованных с филантропической целью В. Н. Бобринской (см. с. 55–56 наст. изд.); Серпинская по его приглашению подала заявку на участие в первой из запланированных поездок. Привлеченная не только маршрутом, но и личностью проводника, она записывала в дневнике: «Но он, бесконечно усталый культурностью и много истертый прошлой жизнью дал мне девиз многообразия жизни, и он много мне дал. И вот уже чудилась Венеция и мягкая тишина лунно-зеленой воды, и какие-то гаммы души развертывались. Да, – там я увижу море, прекрасную голубую Адриатику»; «Все мысли концентрируются на одном небольшом уголке земного шара: Венеции. Все суживались, суживались лучи моих мыслимостей, и, как в фокусе теперь там. Как раньше мне внешняя жизнь была объектом наблюдения, теперь она подернута туманом моей непрестанной тоски. Я помню свою тоску по любви: вот она. Это ли?» (записи 1 и 31 мая 1910 года // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 461. Л. 4, 6–6 об.).

Вернувшись из Венеции, не слишком полюбившейся большинству народных учителей – ее попутчиков (ср. анонимный отзыв: «Особенно плохое воспоминание оставила в нас „царица Адриатики“ – Венеция. Узкие, кривые улицы, грязь в отелях и на тротуарах, вонь от каналов – настолько сильная, что обедать противно» etc. – Русские учителя за границей. Издание Комиссии по организации Образовательных Экскурсий при Учебном Отделе Общества Распространения Технических Знаний. <Год первый,> 1910. С. 132), Серпинская записывала в дневнике первые впечатления:

Italia, Venezia… Ты ли обманула себя? Ради чего я поехала в Италию – ради него. Знаю ли я, что такое Венеция, так как она есть? Нет. Или знаю, как прочла из книг. Венеция была только кубком с драгоценным вином и я выпила вино, ибо уехала и кубок с вином для меня не подразделены.

Большой яркий момент. Стучит во мне сознание в такт колес: Венеция приближается; вдруг отошла, как на протяжении времени и экскурсия, и Россия и И. С. и М. И. <Блох и Евнин, спутники Н. Я.> вышли что пешками <?> ненужными, ничего не значащими виделись. Вода, зеленое, спокойное; черные, скользящие гондолы. «Aspetto Venezia».

Вокзал. Из окна нет. Что-то падает как в момент сильного испуга – неужели нет? Стремительно – он – «Я, я приехал».

Да, а зачем же еще двое людей спрашивают куда я пойду, и зачем вещи и еще про что-то – не понимаю.

«Где остановлюсь»? Не все ли равно.

«Там где я?». Да. Абсолютно не представляю, как и что это будет.

Ощущение подъема над землею в воздух, все что приковывало и связывало с землей совсем где-то там внизу, и кругом лишь оторванность, свободность.

Внешне, конечно, ничего не видно, веду себя как всегда. Вдвоем, рядом; вода, палаццо. Какая великая тишь в душе и одна безмерно покойная, точно молитвенная нота звучит.

В темноте воды, в гондоле, кругом мрак воды, вырисованный полосами огней, праздничных, как люстры бальных зал; и легко-легкая гамма разноцветных пятен фонариков качается, и звуки сладкие-тягучие качаются… «Сон – наяву?»… «Боже мой, вся действительность, все предметы реального мира разве существуют?» – Нет, нет, только это, только это. Рука в его пальцах. Нет ничего лучше этого; ни одна ласка не может сравниться с этой, такой бесконечно тонко-духовной и с искорками электричества телесного. Сама непостижимость, устремленность – священная грань и смутность духовного и физического.

(Запись 28 августа 1910 года // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 461. Л. 7–8 об.).

Несколько десятилетий спустя, в воспоминаниях, она рассказала о поездке подробнее:

Поезд внезапно будто поплыл, в широкие окна втекала зелено-серая, абсолютно гладкая поверхность, огни фонарей возникли прямо из воды, и эта же вода отражалась в широких глазах человека, силуэтом возникшего в окне. <…>

Я – в моей большой комнате с венецианскими зеркалами и люстрой, темноватой, несмотря на огромное окно, выходящее прямо на Grand Canale с Isola Saint Giorgio на противоположной стороне. За ней, вдали, – лагуны, Лидо, Адриатическое море.

И вот, наконец, после мытарств, неудобств, мучительных колебаний и ожиданий, развернулось ожерелье драгоценных венецианских дней и ночей. Старинные книги о быте венецианцев, музеи, церкви, сидение в кафе на Пиаццетта у Дворца дожей, сидение в гондоле, плывущей все в новые, неоткрытые, тихие улочки с развешанным бельем, декоративным, как в театре, с запахом гниения и плесени, со ступенями полуразрушенных палаццо, спускающихся прямо в воду. Когда делалось трудно дышать, мы ехали на Лидо – там в кафе над морем сидели компании русских, живущих в Palace Ноtel, фешенебельном месте для сбора интернациональной публики, следящей за модой. <…>

Неповторимые ночи, одетые венецианскими плитами замкнутых маленьких площадей с мраморными треснутыми столиками и соломенными стульями, с соломенными фляжками играющего Asti spumante и тягучего Strega, с бумажными веерами над черными шалями и мандолинами набеленных, пропивших молодость и голос, но все еще очаровательных венецианских певиц… <…>

Талантливый родоначальник авантюризма как искусства Казанова садился с нами, провозглашая тосты «за наслаждение во что бы то ни стало», черные домино в белых атласных масках томно шептались, приседая в менуэте, яркие огни над разукрашенными гондолами освещали рыжие волосы, драгоценности и шелка веронезовских красавиц. Смешивая явь со сном, покачиваясь от усталости, на восходе солнца возвращались мы на два-три часа сна по домам.

Через три недели венецианцы обнаружили полную пустоту во всех карманах, полную переутомленность и расшатанность нервов. Я похудела так, что остались одни глаза; без черного кофе или вина не могла двигаться. Надо было уезжать, в сумочке лежал обратный билет.

Мы поехали прощаться с Венецией к месту ее зарождения – на остров Торчелло. Маленький, скромный пароходик в сероватый тихий день высадил нас на заброшенную улочку к площади с церковкой X века с еще более древним креслом из посеревшего камня. На нем, по преданию, сидел когда-то Аттила. В скромной гостинице, на веранде, закрытой начинающим зреть виноградом, съели мы последний венецианский обед из разных frutti di mare, жареных сардинок, цыплят с салатом, винограда и сыра, запитого каким-то очень древним итальянским красным вином в запыленной бутылке.

(Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 71–74).

По возвращении в Россию Серпинская училась живописи (в том числе в школе К. Ф. Юона), эпизодически помещала стихи и прозу в периодике (краткую библиографию см.: Писатели современной эпохи. Т. 2. С. 174). Ощутимый резонанс, хотя и несколько комического свойства, имело ее выступление на «вечере поэтесс» 22 января 1916 года в Политехническом музее (см. стихотворное резюме И. Н. Розанова: «Серпинскую давно я знал: / Моя когда-то ученица… / И с нетерпением я ждал, / Какая казнь ей учинится. / Сказала „Мне семнадцать лет!“ / И смех раздался иронический… / На жалобы ее в ответ / Смеялся Зал Политехнический…» – http://lucas-v-leyden.livejournal.com/170737.html; ср. обзор отзывов: Ишуткина Л. Вечер поэтесс // Дерибасовская – Ришельевская. Вып. 2. Одесса, 2000. С. 181–191; автокомментарий: Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 133–135). Широкий круг знакомств, яркая внешность и аффектированное следование популярному женскому типажу 1910‐х годов снискало ей известную популярность в кругах московской богемы (в частности – в кружке писательницы Л. Столицы; см.: Акимова М. В., Дворникова Л. Я. «Дионисов чудный дар». Материалы для биографии Л. Н. Столицы // Лица. Биографический альманах. Т. 7. М.; СПб., 1996. С. 19–21).

Оборотной стороной ее двусмысленной славы стало устойчиво надменное отношение, сопровождавшее ее в первые годы после переворота 1917 года: «Серпинская очень подурнела и занялась спекуляцией» (письмо В. Ходасевича к Б. Садовскому 4 апреля 1919 года // Письма В. Ф. Ходасевича Б. А. Садовскому / Послесл., сост. и подгот. текста И. Андреевой. Ann Arbor: Ardis, 1983. С. 41); «Хорошо бы собрать несколько художников, вас в том числе, и работать всем в моей мастерской <…> Я с несколькими художниками говорил: два брата архитекторы Веснины, Фальк, Денисов, Грищенко, Серпинская (вроде поэтесса – очень пристала), и еще наберутся» (монолог В. Татлина в пересказе В. Ходасевич (Ходасевич В. Портреты словами. М., 1987. С. 91); «Вера Федоровна Тонкова рассказывала, что Маяковский сказал однажды про Нину Серпинскую (ужаснейшую поэтессу) <…>: „У меня на нее даже губа не поднимется“» (Ивнев Р. Жар прожитых лет. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2007. С. 373).

В 1923 году была напечатана ее единственная книга стихов «Вверх и вниз», содержащая воспоминание о былых и предчувствие будущих путешествий («Мы поедем в Испанию, Каир, Калькутту, / Запьянимся солнцем, морем, вином, / И то, что мы жили подобно якутам, / Отяжелит лишь историка том»), а также пряную (в духе времени) лирику в сочетании с гражданским пафосом: «Вы, бежавший на Запад / От наших железных тисков, / Неужели Вы не слышите запах / Простых деревенских снопов?»

В середине 20‐х годов Серпинская выходит замуж за историка литературы Н. Н. Фатова, разместившего в редактируемом им альманахе подробный очерк о ее творчестве:

«Интеллигентка, дочь революционера-эмигранта царских времен, родившаяся в Париже, в юношеском возрасте предоставленная самой себе, прошедшая через годы „богемной“ жизни, – она выступила в литературе как одна из представительниц так называемой „женской лирики“. Но из ряда других женщин-поэтесс Нина Серпинская заметно выделяется, во-первых, тем, что у нее есть „свое лицо“, во-вторых, стремлением подойти ближе к нашим берегам, стать „попутчицей“, а не замкнуться, подобно многим другим женщинам-лирикам, в кругу мистико-индивидуалистических, чуждых пролетарской культуре переживаний» (Фатов Н. Н. Молодые // Утро. Литературный сборник. М.; Л., 1927. С. 277). Последовав в Среднюю Азию вслед за мужем, получившим профессорскую должность в Алма-Ате, Серпинская остается там на несколько лет, рассказывая о своем быте редким столичным друзьям:

«Да, сейчас письма даются мне с трудом, ничего из меня не источается от плодородия чувств или мыслей. Прежде всего „Азия“ не дала мне того, что Вы про нее рассказывали.

Впрочем, Ташкент и Алма-Ата совсем не похожи, а в Ташкенте, Самарканде и т. п. местах я еще не была. Села – в одноэтажном украинского типа домике с клочком деревьев и травы, боялась пространств, только осенью прорезанных Турксибом. Лето провела в диких горах в 15 км отсюда.

Написала книгу „Мой Казахстан“, надо ее проводить через московские издательства, ибо здесь очень жесткие правила с бумагой – печатать не разрешают. <…>

Сама раньше поздней весны, если не погибну, т. к. азиатская экзотика движется на нас легочной чумой из Джаркентского уезда (здесь будто бы тоже были случаи) в Москву не попаду. <…>

Что делается в Москве, я скучаю больше всего по столовой Цекубу и по „комфорту“ канализации, теплых уборных и т. п. (О проза!)» (письмо к В. Стражеву от 17 декабря 1929 года // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 389. Л. 1–1 об.).

Разойдясь с Фатовым и вернувшись в Москву (история их разрыва легла в основу ее рассказа «Эта этика»; см.: Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 268–283), Серпинская находит себе пристанище в бывших кельях Новодевичьего монастыря (адрес: Новодевичий монастырь, корп. 15, кв. 70), обращенных в общежитие. Во второй половине 1930‐х годов она работает над мемуарами, которые безуспешно пытается опубликовать (подробности см.: Шумихин С. В. Жертва капитализма // Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 9–15). Среди ее немногих оставшихся литературных знакомых – И. М. Брюсова, которой она регулярно рассказывает о своих злоключениях:

«Георг. Арк. Шенгели говорил будто Вы в Москве. Я совсем одичала, никуда не хожу, сплю не раздеваясь, не моюсь, не переодеваюсь – нервы разъехались. По карточкам из‐за очередей ничего не достаю. Впроголодь. Все уехали» (письмо 26 ноября 1941 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 154. Ед. хр. 49. Л. 1).

Письмо 1944 года отправлено из Психиатрической клиники им. проф. Корсакова: «Вы видите до какого места я докатилась. Основное – потеря памяти (отсутствие сахара и фосфора). Как я буду „вспоминать“?! Страшные приливы крови к голове и потом сильнейшие головные боли при малейшем волнении, и бессонница, при чувстве, что я задыхаюсь. Все разъехались, никто ко мне не ходит, а питание очень недостаточное, все добавляют. Я посеяла на могиле Вал. Яков. незабудки, бархатцы и бессмертники, но знаю, что Вам не под силу туда проехать» (Там же. Л. 17).

Шесть лет спустя она попыталась продать в РГАЛИ (на тот момент – ЦГЛА) свой небольшой архив, включавший письма В. Инбер, инскрипты Есенина и некоторые другие материалы, среди прочего – предмет, значащийся в передаточной описи как «венецианский альбом со стихами и рисунками» (Шумихин С. В. Жертва капитализма // Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 13–14). Серпинская, не согласившись со скудной оценкой, намеревалась забрать предложенные бумаги, но не успела, ибо очередное помещение в психиатрическую больницу оказалось фатальным; бумаги ее, как не имевшей наследников, достались архиву бесплатно, за исключением «венецианского альбома», неизвестно куда потерявшегося.

Алексей Сидоров

Сидоров Алексей Алексеевич (1891–1978) – искусствовед, собиратель, поэт. Сын присяжного поверенного; родился в наследном имении (Путивльский уезд Курской губ.; ныне Сумская область Украины). Согласно поздним воспоминаниям, «[р]ос <…> в обстановке второстепенной усадьбы теперешней Сумщины, чудесного края, где степь встречала и побеждала все более редкие леса. Воспитывался теткою, последнею в роду давних (еще с XVIII века) выходцев из Грузии на Украину. Была хорошая библиотека» (Сидоров А. А. Из воспоминаний книговеда // Альманах библиофила. Вып. 3. М., 1976. С. 17). Учился в московской гимназии Медведниковых (см.: Московская гимназия имени И. и А. Медведниковых. Основы учебно-воспитательной организации и первые годы жизни (1901–1904) / Составил директор гимназии В. П. Недачин. М., 1904. С. 339; здесь же – изобильные подробности о жизни гимназии и принятых в ней педагогических принципах); в гимназических летописях отложились сведения о прочитанных им рефератах «Общественный быт германцев по известиям Цезаря и Тацита» и «Декларация прав человека и гражданина и ее источники» (Краткий отчет внешнего устройства и постановки учебно-воспитательной части Московской гимназии имени И. и А. Медведниковых. М., 1912. С. 170). Тогда же принимал участие в собраниях революционных кружков, в связи с чем был взят на заметку жандармским управлением (см.: Участие Маяковского в революционном движении. Публ. В. Ф. Земскова // ЛН. Т. 65. Кн. 1. М., 1958. С. 445; по тому же делу проходили И. Г. Эренбург и Н. Г. Львова). В 1909 году поступил на историко-филологический факультет Московского университета.

«В университете я сблизился с группою талантливых и интересных товарищей, и через посредство умной и обаятельной однокурсницы (были еще сохранены ненадолго права девушкам посещать университет) – Евгении Николаевны Чеботаревской, вошел в „литературные круги“. С ними был связан и мой учитель истории по гимназии, И. Н. Бороздин, в советское время – профессор Воронежского университета. У Бороздиных я встречал М. А. Волошина, Ю. К. Балтрушайтиса» (Сидоров А. А. Из воспоминаний книговеда. С. 22–23). Учась на первом курсе, выпустил вместе с гимназическим товарищем А. А. Барановым (взявшим псевдоним Дмитрий Рем) книгу «Toga praetexta» (М., 1910). Принадлежащий перу Сидорова раздел «Первые стихи» представляет собой рифмованную присягу московскому младосимволизму: эпиграфы из Брюсова и Эредиа, зарисовки, посвященные астрологии, рыцарству и Святому Граалю, – и раздел «Melancholia», венчающий изданный тиражом в сто экземпляров сборник. Брюсов оценил его сдержанно: «Гораздо больше культурности <по сравнению с Е. Курловым> чувствуется в поэтах, написавших книгу „Toga praetexta“, Дм. Реме и Алексее Сидорове; они более осведомлены о тех задачах, которые в настоящее время стоят перед поэзией; в их стихах гораздо меньше прямых, грубых недостатков – почти все их стихи сделаны недурно, по хорошим образцам. Но все это еще перепевы с чужого голоса, повторения уже сказанного. Впрочем, оба поэта, как кажется, очень молоды и, кроме того, написали очень мало, так что сказать о них что-либо определенное трудно» (Брюсов В. Среди стихов. С. 337). Почти в унисон звучала рецензия Гумилева: «Алексей Сидоров озаглавил свой отдел „Первые стихи“. Если это действительно первые опыты, на него можно возлагать надежды. Он не так уж плохо подражает Валерию Брюсову, еще удачнее Андрею Белому. Впрочем, для подражания первому ему не хватает ни техники, ни темперамента, ни вкуса (где у Брюсова – Давид, у него – Семирадский), а для подражания второму – смелости и свежести выдумки, на которой главным образом и держится поэзия Андрея Белого.

В его книге есть строки детские, строки фокуснические, но в общем он чувствует ритм, любит рифму и стихотворения пишет не потому, что хочет, а потому, что должен» (Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 97; ср., кстати, следы быстрого разочарования, зафиксированные в инскрипте: «Многоуважаемому Н. Г. Машковцеву на память от одного из авторов этой скверной книжки. Ал. Сидоров. 1911. 4 апр.» – Молодяков В. Bibliophilica. М., 2008. С. 332).

В начале 1910‐х годов был близок к кругу издательства «Мусагет» и его «молодой редакции»: «Я дружил с такими же молодыми любителями поэзии: был организован „Кружок по изучению символизма в искусстве“, получивший даже официально утвержденный устав. С. Н. Дурылин, С. П. Бобров, Б. Л. Пастернак, Н. Н. Асеев и я в том числе организовали издательство „Лирика“, а шефство над „Кружком“ приняло более крупное издательство „Мусагет“. Андрей Белый, Л. Л. Эллис (Кобылинский), отчасти очень умный и серьезный Э. К. Метнер, основной редактор-издатель „Мусагета“, помнятся мне в университетские мои годы (1909–1913) как старшие друзья» (Сидоров А. А. Из воспоминаний книговеда. С. 23). Исключительное внимание Сидорова к мистическим вопросам нашло особенный отклик у Эллиса, сделавшегося для него на некоторое время главным наставником; ср. письмо, отправленное с летних вакаций 1911 года: «Пишите мне еще, Учитель, еще и еще говорите мне об учениях р-крейцеров, об их спасительных тайнах… <…> я привезу с собою в Москву <…> твердое намерение более воплотить в жизнь те наши планы, о которых мы говорили во время незабвенной для меня прогулки к Новодевичьему монастырю…» – Письмо от 29 июня 1911 года / Цит. по: Майдель Р. фон. «Спешу спокойно…»: к истории оккультных увлечений Эллиса // НЛО. 2001. № 51. С. 231; ср. позднюю характеристику К. Локса: «А. Сидоров занимался историей искусств и являл собой загадочный облик мистика из „Жизни Человека“ Леонида Андреева». – Локс К. Повесть об одном десятилетии (1907–1917). Публ. Е. В. Пастернак и К. М. Поливанова // Минувшее. Т. 15. С. 76.

В 1913 году, окончив университет, был командирован в Италию, Австрию и Германию для продолжения искусствоведческого образования (см.: Нешумова Т. Ф. Сидоров Алексей Алексеевич // РП. Т. 5. С. 607–608). Маршрут и сопоставительные сроки пребывания в каждой из стран неизвестны: в поздних мемуарах он упоминает вскользь: «С исключительной радостью я через два года мог в Мюнхенском университете, куда меня командировали после окончания Московского университета, прослушать курс по истории графических искусств „самого“ профессора Генриха Вельфлина – очень умного и тонкого наблюдателя, олимпийца и вовсе не такого последовательного формалиста, каким многие его считали. Графику старых мастеров изучал я в музеях Германии, Австрии и Италии. До конца сохраню я благодарную память о радушном руководителе всемирно известной венской Альбертины (музея графики) И. Медере <…>» (Сидоров А. А. Записки собирателя. Л., 1969. С. 16–17). Вернувшись, остался при кафедре истории и теории искусств университета; работал в Музее изобразительных искусств; принимал участие в работе Религиозно-философского общества памяти В. Соловьева (см. отложившуюся в архиве Вяч. Иванова повестку на его доклад «Икона и картина», состоявшийся 28 октября 1916 года // РГБ. Ф. 109. Карт. 51. Ед. хр. 5). Отдельной темой его занятий стала теория и практика библиофильства; с нею связаны и три следующих его стихотворных сборника: изящно изданные иллюстрированные «Шесть портретов» (М., 1922) и два «стихотворения на случай»: «Новый отрывок из „Дома сумасшедших А. Ф. Воейкова“» (М., 1925, тираж 66 экз.) и «Похвала Ex libris’у. Ода» (М., 1927, тираж 50 экз.); см. также: Кара-Мурза С. Г. Русское общество друзей книги. М., 2011. С. 41–46.

В середине 1920‐х годов регулярно бывал в Коктебеле у Волошина, принимая участие в местных литературных развлечениях (см.: Из архивов Шервинского, Дурылина, Сидорова. Публ. Т. Ф. Нешумовой // http://sites.utoronto.ca/tsq/18/neshumova18.shtml; см. также: Купченко. 1917–1932 (ук.)). Одной из волошинских гостий запомнился его приезд: «Как-то, вижу, подъезжает линейка с вновь прибывшими, и я <…> смотрю на приехавших и думаю-загадываю – вот этот мужчина сыграет роль в моей жизни, а он сидит спиной ко мне. Встает он и здоровается с Марусей и Максимилианом Александровичем, и я вижу уже немолодое лицо, рот с какими-то длинными зубами, очень видными в глуповатой улыбке, очевидно, плохо слышащего человека. Потом узнаю, что это большой и очень известный специалист по книжному делу, профессор Алексей Алексеевич Сидоров» (Воспоминания о Коктебеле, о Максимилиане Александровиче Волошине и о его жене Марии Степановне за период с 1925 г. по 1940 г., написанные Лидией Аполлоновной Аренс спустя почти 45 лет // Континент. 1988. № 57. С. 355).

В 1927 году он вновь был командирован в Европу; в мемуарных свидетельствах об этом говорится вскользь в связи с выяснением подлинности приобретенного им рисунка Дюрера (Сидоров А. А. Записки собирателя. Л., 1969. С. 22); ср., кстати, письмо Э. Ф. Голлербаху от 15 августа 1927 года: «В Лейпциге, под сенью книг и гравюр, меня в моей командировке нагнало Ваше письмо, больше месяца тому назад Вами мне написанное по поводу моей рецензии на „Графику Рерберга“» (РНБ. Ф. 207. Ед. хр. 86. Л. 33 об.; ср. заодно слегка насмешливый отзыв адресата: «Кстати, инициалы ААС Вы почему-то приняли за обозначение изд-ства Ак<адемии> арх<итектуры>, тогда как они означают, как это известно всему просвещенному человечеству, профсида и больше никого и ничего» (письмо Э. Голлербаха к И. Лазаревскому от 8 июля 1939 года // Минувшее. 15. С. 392 (публ. О. С. Острой и Л. И. Юниверга; характерно, что Сидорова здесь припоминают в связи с разговором об Италии); «профсид» – от «профессор Сидоров» – расхожее его прозвище; о другом – «Сидорелли» – см. письмо А. Г. Габричевского к М. А. Волошину от февраля 1926 года // Александр Георгиевич Габричевский. Биография и культура. Документы, письма, воспоминания. М., 2011. С. 154–155). На щедрое упоминание заграничных впечатлений жаловался один из его учеников: «Алексей Алексеевич Сидоров – высокий, элегантный, совсем молодой читал нам историю искусств. Отделавшись двумя-тремя фразами от марксизма-ленинизма, он строил каждую свою дальнейшую лекцию как законченное, филигранно отточенное, не связанное с предыдущей лекцией подлинно художественное произведение. <…> Поблескивая стеклами-пенсне, он помог мне понять и полюбить искусство средневековья, искусство раннего Возрождения. Тогда он только что приехал из‐за границы и время от времени щеголял перед нами фразами вроде: „когда я фланировал по Шан-Зелизе“ или „когда я стоял у подножия Кёльнского собора“…» (Голицын С. Записки уцелевшего. М., 1990. С. 296).

Безупречно складывающаяся официальная искусствоведческая карьера (детали которой см.: Алексей Алексеевич Сидоров. Изд. 2-е. Вступ. ст. Н. А. Кожина, П. И. Лебедева и А. Г. Шицгала. Библиография составлена Р. И. Горячевой. М., 1974. С. 3 и далее) не мешала Сидорову принимать активное участие в тайных эзотерических и масонских обществах; роль его была хорошо известна репрессивным органам:

«Из бесед с СИДОРОВЫМ я узнал, что он является масоном и как будто в ранге мастера ложи. По словам СИДОРОВА он имел связи и с другими оккультными кружками, существовавшими в Советском Союзе, по линии масонства он имел связи за границей. Мне он тоже предлагал стать его учеником по линии масонства. Зная, что СИДОРОВ настроен а<нти>/с<оветски>, я часто в его присутствии совместно с <А. В.> СОКОЛОВЫМ-ВОЛЬСКИМ выражал а<нти>/с<оветские> настроения и обсуждали возможность организации. Примерно в апреле или в мае 1941 г., во время нахождения в квартире СИДОРОВА, он мне сказал, что хорошо знает о моих а<нти>/с<оветских> убеждениях, взглядах и настроениях. Далее СИДОРОВ заявил, что формы борьбы с Сов<етской> властью, к которой прибегаю я и СОКОЛОВ-ВОЛЬСКИЙ, слишком слабы и неэффективны. Тут же он предложил мне заняться более серьезной борьбой с Сов<етским> государством, или, как он выразился, „заняться настоящей работой, серьезной“. Я понял, что он предложил мне заниматься шпионажем. Считая это для себя неприемлемым, я отказался, и он после этого сразу же разговор перевел на другую тему» (показания Б. А. Смирнова // Орден российских тамплиеров. II. Документы 1930–1944 гг. / Публ. А. Л. Никитина. М., 2003. С. 332).

Подобная несдержанность в речах заставляла заподозрить в нем тайного сотрудника НКВД (вплоть до прямых – хотя и ретроспективных – обвинений в доносительстве: Смирнов-Русецкий Б. Творческий путь. СПб., 1992. С. 39–40); архивные разыскания начала 1990‐х годов добавили к этому историю о подготовке его к роли тайного агента на случай сдачи Москвы в 1941 году: «Одной из таких фигур, на которую могли обратить свой взор оккупанты, по замыслу сотрудников НКВД, должен бы стать профессор МГУ, видный советский искусствовед и библиофил Алексей Алексеевич Сидоров. Он был известен немецкой разведке еще до первой мировой войны, когда находился на стажировке в Германии, его знали в искусствоведческих кругах Берлина и Лейпцига. Все эти обстоятельства чекисты рассчитывали использовать для внедрения Сидорова в оккупационную администрацию» (Матвеев О. Капкан для Вермахта // Красная звезда. 2005. № 51–52. 29–30 марта. С. 4).

После войны занимался преимущественно историей европейского искусства и книговедением; напечатал и прокомментировал каталог собственной коллекции графики. В многочисленных мемуарах, посвященных собирательской Москве, регулярно попадаются его однотипно комплиментарные портреты: «Навсегда запомнилась его фигура, пенснэ, коротко остриженная голова; сидит за столом, всегда окруженный книгами и папками. Несмотря на то, что он был крупным ученым, он по-доброму, нежно и просто относился ко мне, еще молодому работнику, тогда ходившему в толстовочке» (Корнилов П. Е. Алексей Алексеевич Сидоров // Невский библиофил. Альманах. Вып. 6. СПб., 2001. С. 27); «Это был высокий, сухощавый человек, очень интеллигентного облика. Когда я с ним познакомился, он был уже очень глух и пользовался слуховым аппаратом. Сначала это мне мешало, но потом я привык, и разговор велся достаточно свободно» (Баренбаум И. Е. Два портрета // Невский библиофил. Альманах. Вып. 5. СПб., 2000. С. 93); «Сейчас А. А. Сидоров – как бы живая история, его появление обращает на себя внимание.

– Сидоров, Сидоров пришел, – передается из уст в уста. В этих кратких словах много значения: и обещание услышать интересное, и оценка деятельности художника.

Журналы просят у А. А. Сидорова его воспоминаний, издательства ждут книг, его просят выступить на защите диссертаций – все это только часть того, что делает А. А. Сидоров» (Киселева Е. Г. Московские друзья книги. М., 1978. С. 83). Диссонансом этому звучат воспоминания племянницы:

«Прогрессирующая глухота способствовала тому, что Алексей Алексеевич смог полностью уйти в свою науку, оторвавшись от бушевавшей вокруг него советской жизни. Он не вступил в партию, никогда не занимал административной должности. Он понимал, что окружают его ложь и насилие, и совершенно замкнулся в кругу семьи и немногих друзей» (Бобринская В. С. Жизнь священника Сергия Сидорова и его семьи // Записки священника Сергия Сидорова, с приложением его жизнеописания, составленного дочерью, В. С. Бобринской. М., 1999. С. 193).

Моисей Скороходов

Скороходов (Скороход) Моисей (Мовша) Янкелевич (1892 – после 1927) – поэт. Сын врача Я. И. Скорохода (см.: РГИА. Ф. 1349. Оп. 2. Ед. хр. 230. Л. 67–72); родился в Гомеле; там же окончил частную гимназию доктора А. Е. Ратнера. Учился в Королевском университете Бреслау (ныне Вроцлав); по окончании 5-го семестра подал прошение о зачислении на 3-й курс юридического факультета Психоневрологического института в Санкт-Петербурге, которое было удовлетворено (все сведения по личному делу: ЦГИА СПб. Ф. 115. Оп. 2. Ед. хр. 8632).

Несмотря на изобилие литературных кружков и обществ, существовавших в этом учебном заведении, не зарегистрировано его участие ни в одном из них; из прикосновенных к писательству преподавателей (а только в его зачетке за 1914/15 год находятся подписи В. В. Святловского, М. А. Рейснера и С. А. Венгерова) след в его текстах оставил только К. Ф. Жаков, изображенный в стихотворении «В кабинете ученого». Жаков же написал краткое предисловие к дебютной книге Скороходова (Песня первая. Пг., 1916): «Вот сейчас передо мною стихи молодого поэта Моисея Скороходова. Сквозь его строчки я вижу одинокого, страдающего человека, который ищет дорогу к самому себе и не находит. Он разговаривает с рекою, с солнцем, с луною и со всей природой. Отдалившись от людей, он инстинктивно ищет, сам того не ведая, друга в природе, любящая мать природа ему отвечает и поэт живет душою». Единственный след контактов с однокашниками – инскрипт на дебютном сборнике: «Земляку и товарищу Д. Выгодскому в память о студенческих годах – Моисей-автор. Птр. 25–XI–16 г.» (Кельнер В. Е. Из истории книжного собрания Д. И. Выгодского // Книжное дело в России в XIX – начале ХX века. Сборник научных трудов. Вып. 17. СПб., 2014. С. 340).

В 1917 году, окончив полный курс, накануне выдачи выпускного свидетельства, дающего допуск к экзаменам, уезжает в Новгородскую губернию, откуда к концу года перебирается в Харьков, где выдерживает университетские испытания и получает диплом второй степени. В следующем году в Петрограде выходит вторая его книга стихов – «Сирень над камнем: (Песня вторая); Паркет: (Песня третья)».

Последние сведения о Скороходове относятся к лету 1927 года, когда он прислал в канцелярию Ленинградского института медицинских знаний (хранителя архива Психоневрологического института) письмо-заявление: «Ввиду необходимости, по благосклонному медицинскому совету проф. Бехтерева, моего современного поступления на ленинградские восьмимесячные курсы машинописи, прошу настоящим о выдаче мне на руки документа о полученном среднем образовании (или его засвид. копии), находящемся в деле моем, имеющемся у вас» (ЦГИА СПб. Ф. 115. Оп. 2. Ед. хр. 8632. Л. 33).

Максим Славинский

Славинский Максим Антонович (1868–1945) – публицист, политический деятель, переводчик, поэт. Родился в семье крестьянина села Ставише Таращанского уезда Киевской губернии. Окончив 2‐ю киевскую гимназию (где, благодаря прилежанию и происхождению, получал стипендию им. Ломоносова), поступил на юридический факультет Киевского университета (см.: Иваницкая С. Г. Максим Антонович Славинский в восприятии современников и памяти потомков // Историк и его время. Сборник статей. К 70-летию профессора В. В. Шелохаева. М., 2011. С. 325; широко распространенные сведения об обучении в Санкт-Петербургском университете, вероятно, ошибочны). Получив в 1891 году юридическое образование, перешел на историко-филологический факультет того же университета, который закончил в 1895 году. Входил в литературную группу «Плеяда»; вместе с Лесей Украинкой (сестрой его приятеля) выполнил первый перевод «Книги песен» Гейне на украинский (Пiснi кохання. Львов, 1892; подробнее см.: Журавская И. Е. Леся Украинка и зарубежные литературы. М., 1968. С. 137–138).

С конца 1890‐х годов переехал в Санкт-Петербург, где недолго работал присяжным поверенным судебной палаты, явно склоняясь в сторону общественной деятельности; в 1901 году в адресной книге при его имени значится: «Казначей Василеостровского Общества Народных развлечений, Союз взаимопомощи русских писателей». В 1900‐х годах печатал статьи и заметки (преимущественно по вопросам национальной политики) в газетах «Северный курьер», «Приднепровский край» (Екатеринослав), журналах «Мир Божий», «Жизнь» и мн. др.; издавал журнал «Украинский вестник». После короткого возвращения в Киев (где в 1907 году он недолго возглавлял Политехнический институт; см.: Российское зарубежье во Франции. Т. 3. С. 129) он окончательно перебрался в Петербург, приняв должность секретаря журнала «Вестник Европы». В ходе разбора журнального архива, оставшегося от предшественника, Славинский обнаружил неизвестные рукописи Салтыкова-Щедрина, пролежавшие там несколько десятилетий (Санкт-Петербургские ведомости. 1910. № 7910; Русские ведомости. 1910. № 11. С. 2).

Не определяя политику редакции, но явно благоволя к начинающим поэтам, Славинский неоднократно выступал посредником между консервативным руководством журнала и молодыми соискателями; ср.: «Нуждаясь в деньгах, я пришел к секретарю редакции Максиму Антоновичу Славинскому и робко попросил выдать мне под принятые стихи аванс. Славинский проводил меня в кабинет редактора, профессора Арсеньева, седобородого, глухого, древнего старика, и громко стал ему кричать в ухо:

– Позвольте вам представить нашего сотрудника, поэта Карпова. У него приняты стихи, и он просит их оплатить!» (Карпов Н. В литературном болоте. М., 2016. С. 112); «Сказал об Есенине и М. А. Славинскому, секретарю „Вестника Европы“, мнение которого имело вес и значение в журнале» (Клейнборт Л. М. Встречи // Воспоминания о Сергее Есенине. М., 1965. С. 134); ср. беспокойство В. Бородаевского по выходе итогового сборника стихотворений: «Вторая моя большая просьба – не откажите сообщить <…> (если знаете) имя и отчество редактора Вестника Европы (Славинского или Сливинского – что-то не помню)». – Письмо к Ал. Н. Чеботаревской от 9 апреля 1914 года // ИРЛИ. Ф. 189. Ед. хр. 62. Л. 4. Среди немногих его литературных работ этого времени – перевод повести Мицкевича (Мицкевич А. Конрад Валленрод: Ист. повесть. Пер. М. Славинского; Вступление Д. Н. Овсянико-Куликовского. Пг.: Жизнь и знание, 1915), впоследствии походя осужденный Ходасевичем: «Перевод Семенова, как увидите сами, гораздо лучше, чем перевод Славинского» (письмо к М. О. Гершензону от 14 января 1916 года – Андреева И. Переписка В. Ф. Ходасевича и М. О. Гершензона // De visu. 1993. № 5. С. 21).

В середине 1910‐х годов Славинский сближается с Мережковскими, регулярно принимая участие в заседаниях Религиозно-философского общества (см. стенограмму его пространной реплики: Религиозно-философское общество в Санкт-Петербурге (Петрограде). История в материалах и документах. 1907–1917. Т. 3. М., 2009. С. 54–58), печатаясь в их журнале (Славинский М. Потери и приобретения // Голос жизни. 1914. № 10. С. 3–4) и состоя в эпизодической переписке с Философовым (письмо Славинского: РНБ. Ф. 814. Ед. хр. 84). Именно в квартире Славинского происходил знаменательный разговор, итогом которого стала кристаллизация пацифистских убеждений Мережковских: «Как-то вечером собрались у Славинского. Народу было порядочно. Карташев, со своими славянофильскими склонностями, очень в тоне хозяина. Впрочем, не обошлось и без нашего „русского“ вопроса: желать ли победы… самодержавию? Ведь мы вечно от этой печки танцуем (да и нельзя иначе, мы должны!). Военная победа – укрепит самодержавие… Приводились примеры… верные. Только… не беспримерно ли то, что сейчас происходит?» (Гиппиус З. Н. Собрание сочинений. <Т. 8.> М., 2003. С. 157).

В 1917 году Славинский принимал активное участие в организации Республиканско-демократической партии; был одним из редакторов газеты «Отечество» (см.: Силаева О. А. Славинский Максим Антонович // Политические деятели России. 1917. Биографический словарь. М., 1993. С. 294; Силаева О. А. «Единая неделимая…» // Народный депутат. 1991. № 4. С. 105–110). Около 1918 года выехал из Петрограда в Киев, везя с собой экземпляры последнего вышедшего номера «Вестника Европы»; ср. в письме Д. Н. Овсянико-Куликовского к М. С. Шагинян: «Эту книгу я получил в Киеве от сотрудника „Вест<ника> Европы“ М. А. Славинского, которому удалось выбраться из Петрограда и который сообщил, что вопреки газетным сведениям редакция и не думает (да и лишена возможности) переселиться на юг. Сидят у моря и ждут погоды. Сношений за пределами большевиции никаких. Ни письма, ни деньги послать нельзя даже с оказией (отбирают)» (Шагинян М. Человек и время. История человеческого становления. М., 1982. С. 478). В следующие годы принимал активное участие в украинской политической жизни; с 1919-го – посол Украинской Народной Республики в Чехословакии. По окончании полномочий остался в Праге; согласно распространенным сведениям, был арестован в 1945 году войсками НКВД и вывезен в Киев (см.: Полонська-Василенко Наталiя. Сторiнки спогадiв // Украïнський историк. 1965. №¾. С. 44; ср. там же ссылку на сообщение К. Антонович: «Вона пише, що М. Славинський помер у Відні» (Українська Літературна газета. 1959. № 3. С. 8). Могила его выявлена в новейшее время на Ольшанском кладбище в Праге: Незабытые могилы. Т. 6. Книга вторая. С. 20; со ссылкой: Российская группа по изучению русской эмиграции. Руководитель Л. А. Мнухин.

В. Сладкопевцев

Главная проблема – идентификация автора единственной книги стихов (Сладкопевцев В. Стихотворения. Тамбов, 1896) и знаменитого актера Владимира Владимировича Сладкопевцева (1876–1957). Тезис об их тождестве, в общем принятый современной библиографией – от И. Н. Розанова (Библиотека русской поэзии И. Н. Розанова. Библиографическое описание. М., 1975. С. 105) до карточного каталога РНБ, в принципе не подтверждается ни биографическими данными (ничего не известно о пребывании будущего актера в Тамбове; в памятных книжках Тамбовской губернии Сладкопевцевы не значатся), ни содержанием упомянутой книги стихов, вообще бедной на фактографический субстрат, если не считать таковым повышенную концентрацию текстов на цирковую тему. Ни Тамбов, ни книга стихотворений не упоминаются ни в одном из его мемуарных очерков – как правило, впрочем, монотематических (напр.: Сладкопевцев В. Мария Гавриловна Савина // Искусство и жизнь. 1940. № 9. С. 32–34). При этом зарегистрированы как минимум два цикла стихотворных публикаций, однотипно подписанных «В. Сладкопевцев» и однозначно не относимых ни к тамбовскому поэту, ни к московскому актеру: в книге «Литературно-художественный сборник» (Одесса, 1906; аннотация: Рогожин Н. П. Литературно-художественные альманахи и сборники. 1900–1911 годы. М., 1957. С. 85–86) и в журнале «Бутырский вестник» (характеристику см.: Ростов Н. Архив В. И. Семевского // ЛН. Т. 7/8. М., 1933. С. 420–421).

В книге рассказов (безусловно атрибутируемой актеру) содержится, среди прочего, короткая миниатюра-травелог «По Западной Европе»: «Просыпаюсь: темно, сыро, холодно. Спрашиваю: „Где?“ – „В Берлине“. – „Да в отеле-то каком?“ – „В участке“. – „За что же?“ – „Ракету на улице пущали“. – „Сколько штрафу?“ – „Сто марок“. Едем дальше.

Просыпаюсь: темно, сыро, холодно. Спрашиваю: „Где?“ – „В Париже“. – „Да в каком месте-то?“ – „В тюрьме исправительной полиции“. – „За что же?“ – „Собачку в реке купали, а они не хотели“. – „Сколько штрафу?“ – „Сто франков“. Едем дальше.

Просыпаюсь: темно, сыро, холодно. Спрашиваю: „Где?“ – „в Лондόне“. „Да сам знаю, что качало, а где же собственно?“ – „В работном доме“. – „За что же?“ – „Туман пробовали развеивать“» и т. д. (Сладкопевцев В. В. Мои рассказы. Первое издание. <Т. 1.> СПб., 1912. С. 195).

Борис Смиренский

Смиренский Борис Викторович (1900–1970) – поэт, военный инженер, филолог. Начало его биографии почти тождественно истории его младшего брата (см. с. 939–940) – он также учился в екатерининском воспитательном заведении для детей дворян Петербургской губернии и в 1-м кадетском корпусе. Совпадают (с поправкой на разницу в возрасте) и их первые литературные шаги: Борис, как и Владимир, дебютировал в журнале «Весь мир», но тремя годами раньше, напечатав стихотворение «Сны» («В стекла дождь стучит, уныло…») (Весь мир. 1915. № 24. С. 4); имеющиеся в библиографии сведения о вышедшей в 1916 году книге стихов «Жимолость» не подтверждены – этот сборник представляет собой desideratum крупнейших библиотек. В 1910‐х годах учился поэтике у Н. Н. Шульговского (которому в рамках ученичества посвятил «Sonetto di proposta» («Сонет обращения»), датированный 1918 годом // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3959. Л. 43; ср. в поздних маргиналиях к автобиблиографии: «В учебник занимательного и прикладного стихосложения Н. Шульговского включены примеры из моих стихов». – Из письма к С. Я. Штрайху от 20 января 1957 года // РГБ. Ф. 427. Карт. 3. Ед. хр. 29. Л. 1–2); был вместе с братом удостоен снисходительного отзыва Блока о своих стихах.

Принимал он участие и в литературных кружках, организованных В. В. Смиренским, – «Ордене кукиша» (см.: Обатнина Е. Р. Царь Асыка и его подданные. Обезьянья Великая и Вольная Палата А. М. Ремизова в лицах и документах. СПб., 2001. С. 198) и «Кольце поэтов», в котором числился секретарем. Под маркой «Кольца» вышли в 1921–1922 годах две книги его стихов – «Лунная струна» и «В лимонной гавани Иокогамы»; еще две – «Бенинсон» и «Рифмологион IV» были выпущены под столь же эфемерным ярлыком «Ивиковы журавли» (заглавие первой из них – фамилия его жены, Клавдии Васильевны Бенинсон). Несмотря на обширные писательские планы (на последней странице «Рифмологиона» анонсированы венок сонетов «Девятый вал», книга мемуаров «Странствующий энтузиаст» и роман «Княжна Ольга»), в середине 1920‐х годов явно отдалился от литературы. Сменив несколько профессий («был офицером на войне, потом грузчиком, газетчиком, ночным сторожем, дворником, добровольцем в Красной армии, воздухоплавателем и т. д.». – Анкета 1928 года для «Словаря современников» // РНБ. Ф. 103. Ед. хр. 132. Л. 1), продолжил образование (в той же анкете указано: «Константиновское артиллерийское училище, Артиллерийская академия, РККА» – но без хронологических подробностей).

С 1926 года жил в Тифлисе (см. письмо В. В. Смиренского к Е. Ф. Никитиной от 24 ноября 1926 года // ГЛМ. Ф. 135. Оп. 2. Ед. хр. 647. Л. 4), где в 1928 году опубликовал поэму «ЗаГЭС», сочетавшую былую стихотворную сноровку с политически выверенным содержанием: «На Саркинетские отроги / Легли концы могучих свай; / В холщовых куртках люди-боги / Свернули водные дороги, / Взорвали дна гранитный слой, / Взнуздали бешеной рукой / Земо-Авчальские пороги». Здесь же годом спустя он напечатал первую из череды книг по теории артиллерии: Смиренский Б. В., военный инженер-технолог. Технология материалов, применяемых в артиллерии. Конспект лекций, читанных на курсах орудийных и оружейных мастеров К. К. А. <Кавказской Красной армии>. С предисловием доцента Г. К. Гедеванова. Тифлис, 1929.

С 1930‐х годов живет в Москве, сочетая карьеру артиллериста-теоретика и филологические штудии; о методологии последних позволяет судить следующий эпизод:

«В начале 1930‐х годов я увлеклась поэтом Д. В. Веневитиновым, занималась им всерьез и мечтала издать собрание его сочинений.

В это время Борис Викторович Смиренский, оказывается, готовил для издательства „Academia“ собрание сочинений этого поэта. Вступительную статью к нему писал Благой. Я ничего этого не знала.

Встретившись в начале 1933 года со мной на Тверском бульваре, Благой, осклабившись, любезно спросил:

– Ксения Петровна, я слышал, что вы нашли неизданные письма Веневитинова. Как это интересно! Где же они находятся?

Я, польщенная, что со мной разговаривают, как со взрослым человеком, простодушно сообщила, в каком фонде я нашла.

Через день Смиренский взял с моего номера в рукописном отделе обнаруженные мною письма поэта. Это было нарушением всех архивных и этических правил. На мой возмущенный вопрос – как это могло произойти? – заведующий отделом рукописей Г. П. Георгиевский, опустив глаза, смущенно ответил:

– Мне было приказано директором» (Богаевская К. П. Из воспоминаний // НЛО. 1998. № 29. С. 137; речь идет о книге: Веневитинов Д. В. Полное собрание сочинений / Под ред. и с прим. Б. В. Смиренского, с прилож. свода биогр. данных и библиогр. Вступ. статья Д. Д. Благого. М.: Academia, 1934).

В следующие годы Смиренским были приготовлены к печати издания Н. Ф. Павлова, И. Т. Кокорева, Н. А. Дуровой (подробная библиография его историко-литературных публикаций – в буклетах: Борис Викторович Смиренский. Литературные труды (1934–1960 гг.). <Тамбов, 1961>; Борис Викторович Смиренский. Печатные труды. Литература XIX века. Сост. Н. А. Никифоров. М., 1964; в книжных фондах они не отложились; по экземпляру каждой из них хранится в архиве под единым шифром: РГБ. Ф. 218. Карт. 1349. Ед. хр. 33). Предусмотрительно уклоняясь от всякого касания к литературе ХX века (опасения более чем небезосновательные, учитывая судьбу брата), в редких случаях, когда этого нельзя было избежать, Смиренский тщательно критиковал поэтику модернизма: «В дальнейшем Бодлера переводили Анненский, Мережковский, Брюсов, Бальмонт, Вяч. Иванов, Сологуб и др. Эти русские поэты-символисты находили оправдание, по выражению А. Луначарского, своим настроениям в чеканных стихах «Цветов зла», где презрение к жизни и природе возводилось в принцип. Но лишенные таланта своего учителя, эпигоны не заметили в нем ничего, кроме преклонения перед злым началом в жизни» (Смиренский Б. Шарль Бодлер // Книжные новости. 1937. № 17. С. 47).

Одновременно пополнялся и артиллерийский раздел его библиографии: вслед за расширенным изданием дебютной книги (Материалы применяемые в артиллерии. С предисловием В. Грендаля. М; Л., 1931) печатаются более специальные сочинения – «Сбор трофейного вооружения и имущества» (М., 1945) и «Подрыв тяжеловесов» (За оборону. 1945. № 24. С. 17; в последнем названии, несмотря на его сугубую практичность, чудится отголосок заглавия несостоявшегося сборника 1920‐х годов «Вселенные – по черепам», некогда задуманного братьями Смиренскими и К. Олимповым; см.: Голлербах Е. А. Издательская деятельность Константина Олимпова // Книжное дело в России в XIX – начале ХX века. Сборник научных трудов. Вып. 11. СПб., 2003. С. 45). В 1940‐х годах Смиренский ведет в ведомственном ежемесячнике раздел юбилейных поздравлений (напр.: Смиренский Б. В. Чествование генерал-майора П. М. Прохорова в связи с 50-летием со дня его рождения // Известия Академии артиллерийских наук. 1949. Вып. 9. С. 3–4; см. роспись журнала: Академия артиллерийских наук Министерства вооруженных сил СССР. 1946–1953 гг. Краткая история. Документы и материалы. М., 2010). В качестве писателя-артиллериста или литературоведа был делегирован на Третий съезд советских писателей, о чем рапортовал брату в Волгодонск:

«Дорогой Володя, не писал тебе потому, что был на съезде писателей.

Съезд проходил в Кремлевском дворце, я остался очень доволен. На съезде (в 1955 г.) я не только не был, но даже не мог мечтать побывать, а на этом уже был полноправным участником.

Был на съезде РСФСР, но тот был менее грандиозен. Слушал выступление Н. С. Хрущева. Он говорил 1 час 40 минут. Многих видел» (письмо В. В. Смиренскому от 24 мая 1959 года // Смиренский В. «…Один молюсь развенчанным мечтам». К 110-летию со дня рождения. <Волгодонск, 2013>. С. 381).

Антиномичность занятий Смиренского привлекла внимание современника:

«Вот несколько слов об одном москвиче, и пусть читатель выскажет предположение – в каких кругах скорее всего можно встретиться с этим человеком.

Служил под начальством Седякина, Дыбенко, Уншлихта, Уборевича, Ворошилова, Воронова, Благонравова. Последняя должность – ученый секретарь отделения баллистики и вооружения Академии артиллерийских наук. Награжден шестью боевыми орденами. <…> Перу его однофамильца и двойного тезки принадлежат труды совсем иного рода. Скажем, примечания к первому полному собранию стихов Дмитрия Веневитинова, к недавнему сборнику художественных произведений Надежды Дуровой, к очеркам „Москва сороковых годов“ И. Кокорева, обратившим на себя внимание Ленина. <…>

Итак, артиллерист и литературовед, сбивающие с толку тех, кто роется в библиотечных картотеках в поисках работ одного из них.

Но есть в Москве одно лицо, которое никогда не путает этих двух столь несхожих авторов. Это лицо – сам герой моей заметки. Потому что на самом-то деле он – один-единственный Б. В. Смиренский. Один человек. Один автор в двух ипостасях – страстный литературовед и глубокий знаток артиллерии» (Покровский В. Л. Однофамильцы // Москва. 1966. № 8. С. 220).

В конце 1950‐х годов работал над составлением книги стихов И. Северянина, в связи с чем вступил в обширную переписку с представителями первой волны футуризма, вызвав в них разновекторные отклики – от почти апологетических («Благородство Вашей литературоведческой деятельности несомненно импонирует всему обществу. Можно было бы пожалеть о том, что Вы не продолжаете писать стихи, если бы Вас не оправдывала столь полезная и гуманная деятельность». – Письмо В. Баяна от 16 августа 1959 года. Письма Вадима Баяна Б. В. Смиренскому. Публ. А. Л. Дмитренко и А. В. Крусанова // Минувшее. 23. С. 352) до весьма настороженных: «Получил письмо от Смиренского, он автор книг о Веневитинове (совр<еменник> Пушкина). Теперь ему поручено издание Игоря Северянина сборника стихов» (письмо Д. Д. Бурлюка к Н. А. Никифорову от 16 июня 1959 года // Бурлюк Д. Д. Письма из коллекции С. Денисова. Тамбов, 2011. С. 335–336; ср. в том же корпусе упоминание Смиренского как «ловкого старого волка» (Там же. С. 653); одно из писем Смиренского к Бурлюку (от 21 июня 1963 года) напечатано адресатом: Color and rhyme. 1964–1965. № 55. С. 41). Планировавшаяся книга не вышла, но Смиренскому удалось опубликовать две подборки стихов Северянина (Огонек. 1962. № 29. С. 20; День поэзии. 1965. М., 1965. С. 221–223) и напечатать словарную статью о нем в Краткой литературной энциклопедии.

С работой для последнего издания связан ряд возобновленных в 1960‐х годах знакомств; ср. впечатление от одного из них: «Состоялась встреча с Лукницким. Странно, что при таком обилии книг как у него и переводах на все европ<ейские> и азиатск<ие> языки – о нем ничего не написано! Я чуть ли не первый, кто пишет о нем, но тоже, правда, очень скучно, в духе справки» (письмо к В. В. Смиренскому от 6 июня 1962 года // РНБ. Ф. 1049. Ед. хр. 40. Л. 9). Одним из респондентов было предложено стать Ахматовой:

«29 января 1959

<Москва>

Многоуважаемая Анна Андреевна!

Простите за обращение к Вам, но считаю нужным согласовать вопрос лично с Вами. Мною готовится сборник избранных стихотворений И. Северянина, (вернее сказать – написанных им за рубежом) – для „Биб-ки поэта“, где он стоит в перспективном плане. Это стихи, не похожие на известные нам до революции, и задача сборника – пересмотреть оценку его как поэта. Среди стихов – группа сонетов и вариаций о поэтах, писателях и композиторах, в том числе и сонет „Ахматова“. Если он неизвестен Вам, разрешите – я приведу его здесь. <Следует стихотворение «Послушница обители любви…»>

Это из книги „Медальоны“, изданной в Белграде в 1934 г. и отсутствующей в наших библиотеках.

Если Вы не имеете возражений – его можно будет включить в сборник, конечно, при условии, что он вообще будет издан.

Вы понимаете, что для этого вообще требуется много условий. Во всяком случае мой долг сообщить об этом Вам и спросить Вашего согласия.

Еще раз извините за беспокойство.

Прошу Вас не отказать ответить мне по адресу: Москва, Д-100, 6-я Звенигородская ул. 1, кв. 2

Борису Викторовичу Смиренскому.

Примите, пожалуйста, мою признательность и лучшие пожелания.

С искренним уважением

Б. Смиренский

29 января 1959 г.» (РНБ. Ф. 1073. Ед. хр. 995. Л. 1–2).

В 1967 году издал книгу «Перо и маска» – рассчитанный на широкого читателя рассказ о псевдонимах и литературных мистификациях. Умер в 1970 году.

Владимир Смиренский

Смиренский Владимир Викторович (1902–1977) – поэт. Одну из многочисленных автобиографий он предварял аннотацией: «Родился я 4-го июня по старому штилю. Год – не интересен. Во всяком случае, – до революции 1905 года. И где родился – тоже неинтересно, да я и не помню. Кажется – во Пскове» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 148. Л. 6); другую сопровождал примечанием: «Относительно года моего рождения – я долго раздумывал и решил, что, пожалуй, Вы правы. Биографов я смело могу обманывать, и то им года не так интересны, а Вас не стоит. Вот слушайте: родился я в 1899 году, а умру, вероятно, в 1940. Жить то еще целых 17 лет! Познакомиться успеем. (Если только не падем жертвами обнаглевших бандитов)» (письмо к С. А. Золотареву 17 марта 1923 года // РНБ. Ф. 423. Ед. хр. 1261. Л. 3 об.), в связи с чем следует дозировать доверие к его неофициальным анкетам, данные из которых многократно повторены в Новейшее время. По всей вероятности, его отец – чиновник Виктор Сергеевич Смиренский (личное дело – РГИА. Ф. 1349. Оп. 2. Ед. хр. 262. Л. 36–45); мать – Любовь Васильевна Смиренская, «из купеческого рода» (РНБ. Ф. 423. Ед. хр. 1261. Л. 6); «дочь фабриканта» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 148. Л. 2 об.). Родился в селе Ивановское Шлиссельбургского уезда Санкт-Петербургской губернии: «Ивановское мое замечательно вот чем: в нем пьянствовал Ник. Гер. Помяловский, о чем указано в его биографиях и поэт К. М. Фофанов. Там же жил писатель Ник. Алдр. Лейкин и бродяжничал писатель Головин (А. И.) (автор романа «В каторге», босяк). В версте от Ивановского мыза Пела, где и поныне стоят каменные конюшни Екатерины (они пригодились для офицерских квартир). Через Неву – на противоположном берегу – местечко Островки, – где знаменитый Потемкинский дворец. Еще через версту, уже на нашем берегу, – поселок Отрадное. Там я жил с 10 до 17 лет» (РНБ. Ф. 423. Ед. хр. 1261. Л. 1 об.). Окончил Санкт-Петербургское екатерининское воспитательное заведение для детей дворян Петербургской губернии и 1-й кадетский корпус. Дебютировал в печати в 1917 году («Начал печататься очень рано, за что и окрещен был вундеркиндом». – РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 148. Л. 1); в том же году издал первую книгу стихов («Кровавые поцелуи»; псевд.: Андрей Скорбный), поступил в университет и приветствовал большевистский переворот: «Революцию 1917 года встретил восторженно, ходил по Петербургу с красною лентой, а когда громили погреба на Васильевском острове – пил вместе с каким-то матросом из одной бутылки. Бутылку эту и сейчас помню очень отчетливо» (Там же. Л. 7).

В 1918–1919 годах учился декламации у П. В. Самойлова, сидел в пересыльной тюрьме (откуда отправлял приятелю свежесочиненное: «Цевниц сопранное фанданго, / абрикотина в сливках ярь: / бравурный Лист, пьянящий танго, / загарный крап цыганских харь». – РГАЛИ. Ф. 1718. Оп. 1. Ед. хр. 56. Л. 8 об.); был мобилизован в Красную армию, где служил в 3-м минном дивизионе и 2-й батарее 2-го тяжелого артиллерийского дивизиона. В одну из петроградских побывок 1920 года посетил Блока (Блок А. Записные книжки. М., 1965. С. 506); несколькими днями позже обратился к нему с письмом, ища протекции для себя и брата, баллотирующихся в Союз поэтов (письмо 5 ноября 1920 года // РГАЛИ. Ф. 55. Оп. 1. Ед. хр. 402. Л. 1); Блок, обещав помочь (см. его письмо от 7 ноября: Труд (Каменск). 1960. № 142. 27 ноября. С. 4), составил условно положительный отзыв («Владимир Смиренский и Борис Смиренский – юные эгофутуристы из Шувалова. Первый из них был у меня и показывал мне много стихов. <…> По-моему, несмотря на очень большую безграмотность, характерную русскую, обывательскую, и на безвкусие, – оба далеко не бездарные, есть строки просто очень хорошие». – Блок и Союз поэтов. Предисл. и публ. М. В. Рождественской; коммент. Р. Д. Тименчика // ЛН. Т. 92. Кн. 4. М., 1987. С. 689), но поэты были забаллотированы отрицательными рецензиями Лозинского и Гумилева (Там же; ср. в недатированном (1924?) письме к К. Олимпову: «Рождественский прислал мне отзывы о моих стихах Гумилева и Лозинского». – РГАЛИ. Ф. 1718. Оп. 1. Ед. хр. 56. Л. 55 об.).

В начале 1920‐х годов принимает живое участие в петроградской литературной жизни: знакомится с Ремизовым (см.: Смиренский В. Воспоминания об Алексее Ремизове. Публ. Е. Р. Обатниной // Лица. Биографический альманах. Т. 7. М.; СПб., С. 161–190), Шишковым (Смиренский В. В. В двадцатые годы // Вячеслав Шишков в воспоминаниях современников. Новосибирск, 1987. С. 126–129), Ахматовой (ср. рекомендацию в письме к Л. Аверьяновой 21 марта 1927 года: «Очень хорошо, что ты побывала у Ахматовой. Это большой и хороший человек». – ИРЛИ. Ф. 355. Ед. хр. 54. Л. 47 об.; см. также: Павлова М. М. «Поэта хрупкая судьба…» // Аверьянова Л. Vox humana. М., 2011. С. 227–237), А. Грином (распыленные по периодике воспоминания о нем частично републикованы: Отзвуки «серебряного века»: (Литературные портреты Владимира Смиренского). Вступ. ст. В. Волошиновой // Дон. 1993. № 7. С. 196–209; ср., кстати, реакцию вдовы героя: «К раннему, 1940-го года, варианту воспоминаний Смиренского Н. Н. Грин отнеслась хорошо и послала ему благодарственное письмо. Конфликт начал разрастаться по мере времени – с годами Смиренский расширял воспоминания за счет новых подробностей, а она находила в них все больше ошибок». – Жизнь Александра Грина, рассказанная им самим и его современниками. М.; Феодосия, 2012. С. 12) и другими писателями; ср., напр.: «Я знал Белого, он был, действительно, гениален, но он же – фигляр, В. А. Пяст – попросту – сумасшедший; тяжелое впечатление производил обтрепанный, жалкий, одноглазый Иванов-Разумник (он был у Блока при мне). С Евг. Ивановым я работал в облстатуправлении – это было странное существо – „не от мира сего“, какая-то пародия на Христа (даже внешне)» (письмо В. Н. Орлову от 4 февраля 1964 года // РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 249. Л. 2). Разделял он в полной мере и принятое в этих кругах италофильство; ср. в письме к Л. Аверьяновой от 21 марта 1927 года: «Я всегда почему-то думал, что я еще свезу тебя в Италию. Как Чехов, я с детских лет мечтаю о ней, а всякая страстная мечта – всегда сбывается. Итог: готовься к поездке» (В. В. Смиренский и Л. И. Аверьянова. Переписка (1925–1929, 1935)). Неизданные стихотворения Владимира Смиренского из собрания Лидии Аверьяновой. Вступительная статья, подготовка текста и комментарии М. М. Павловой // Литературный архив советской эпохи. Сост. Н. А. Прозорова. СПб., 2018. С. 316; намерение это осталось неисполненным.

Наиболее близкие отношения у него сложились с А. А. Измайловым, читательская почтительность к которому (отображенная в том числе в книге: Смиренский В. Александр Алексеевич Измайлов. Монография. Пб., 1922; кстати, по его утверждению в письме к З. Г. Минц, он был автором статьи о нем в Краткой литературной энциклопедии, подписанной другим именем; см.: ТГУ. Ф. 135. Ед. хр. 1342) подпитывалась многолетним увлечением его дочерью, которой посвящены многие стихотворения его сборников «Больная любовь» и «Птица белая» (Пб., <1923?>), а также книга «Via Dolorosa» (М., 1922). Из его сердца она была вытеснена А. Н. Энгельгардт, вдовой Гумилева; см.: «В Петербурге много говорят о моем увлечении вдовой поэта Н. С. Гумилева. Так это правда. Все же остальное, что обо мне говорится, за исключением слухов о моем необычайном таланте, – наглая и ненужная ложь» (РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 148. Л. 6 об.); ср. в дружеском послании В. Алексеева: «Я прихожу к тебе мечтать / И в темноте библиотеки / На перемятую тетрадь / Спокойно опускаю веки. / Мне дорог этот странный плен, / Объятый нежностью суровой: / Я думаю об Анне N, / А ты – об Анне Гумилевой» (Из поэтического наследия В. С. Алексеева. Публ. А. Дмитренко // ЕРОПД на 1997 г. СПб., 2002. С. 405). Отношения ученичества связывали Смиренского и с Ф. Сологубом (см.: Смиренский В. В. Воспоминания о Федоре Сологубе. Публ. И. С. Тимченко // Неизданный Федор Сологуб. М., 1997. С. 395–425; эти воспоминания первоначально были предложены в тартуский «Блоковский сборник», но в печать не попали; см. письмо Смиренского к В. Орлову от 9 января 1976 года // РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 249. Л. 7 об.).

30 октября 1924 года, рапортуя К. Олимпову о своих успехах, Смиренский, в частности, говорит: «Дорогой Костя, я теперь член бюро Союза Писателей, председатель Ленинградской группы неоклассиков, полномочный представитель московской группы неоклассиков – и заведующий библиотекой Союза. <…> В Союз писателей ты принят – можешь приходить по средам и по субботам и читать стихи» (РГАЛИ. Ф. 1718. Оп. 1. Ед. хр. 56. Л. 54). Этому предшествовали несколько лет работы Смиренского во главе малочисленного кружка «Кольцо поэтов» (см.: Anemone Anthony, Martynov Ivan. Towards the history of the Leningrad Avant-Garde: The «Ring of Poets» // Wiener Slawistischer Almanach. Band 17. 1986. P. 131–148); значение этой организации он позже склонен был преувеличивать, пеняя автору исторического очерка о литературе 1910–1920‐х годов: «В 1921 году было организовано „Кольцо поэтов имени Фофанова“, в котор<ом> принимали участие: А. Белый, Блок, Ремизов, Ахматова, Кузмин, Кони, я, дети Фофанова и др. В 1922 году после интенсивной работы (издано было 10 книг и много листовок, устроено свыше 20 вечеров) – Кольцо было закрыто. Вы об этом нигде не упомянули» (письмо к Е. Никитиной 13 ноября 1926 года // ГЛМ. Ф. 135. Оп. 2. Ед. хр. 647. Л. 1 об.). Упомянутый К. М. Фофанов был предметом многолетних ученых штудий Смиренского, краткий очерк которых по состоянию на 1924 год выглядел так:

«Заканчиваю книгу о К. М. Фофанове (биография, и критич<еский> очерк, около 15 печ<атных> листов), я хотел бы обратиться к Вам за некоторыми указаниями.

Я знаю Ваше доброе отношение к покойному К. М. как к поэту, и мне думается, что Вы не откажетесь помочь мне.

Отрывки из этой книги я читал в 1923 году в Пушкинском Доме, и об этом вечере была статья в журнале „Зори…“. Кроме этой книги мною приготовлен к печати целый ряд работ:

Избранные стихи Фоф. Том 1 (6 п. л.)

–– „Зима“ (1 п. л.)

–– „Осень“ (1 п. л.)

Дела и дни Фофанова (2 п. л.)

Стихи о Фоф. (мои) 6 стр.

Фоф., как родоначальник российского декадентства, очерк (2 п. л.)

Венок из Роз (сбор. стихов, посвящ. памяти Фоф.)

Сборник воспоминаний о Фоф. (Волынский, Ясинский, Фидлер, Измайлов, Зарин и др.)

Собираю Фоф., – и о Фоф. – все, в течении многих лет. Создается целый архив, целый музей. Много помогает мне сын К. М., очень интересный и не бесталанный поэт, – Костя, которого Вы знаете» (письмо к В. Я. Брюсову от 28 апреля 1924 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 103. Ед. хр. 2. Л. 1–1 об.; упомянутая статья: Боженко К. Новое о Фофанове // Зори. 1923. № 5. С. 10–11).

Во второй половине 1920‐х годов отходит от литературы. Состоя библиотекарем в клубе Военно-технической академии, в автоописательных дефинициях колеблется между профессиями «интеллигент, писатель», «библиолог» (РНБ. Ф. 103. Ед. хр. 133. Л. 1) и «схедограф» (Там же; редкое слово, обозначающее переписчика библиографических карточек); издает литографированным способом авангардные драмы «Старый садик» («Старик: О чем тоскуешь, младенец. / Коля: Мне четырнадцать лет. / Старик: Кому из наивных пленниц / Дал ты любви обет» etc) и «Маленький сатана» (не разыскана); традиционным методом – книгу стихов «Осень» (Л., 1926).

Его облик этого времени выразительно рисуется в расширенной рекомендации К. Чуковского:

Смиренский – человек, в литературных кругах уважаемый. Поэт он подлинный. Его стихи очень любил покойный Федор Сологуб, считавший его одним из лучших современных поэтов. Конечно, это стихи – не для многих. Но если бы, например, он писал в 90‐х годах 19‐го века, он стяжал бы себе великую славу. По своим литературным убеждениям он – неоклассик; кажется, он основал Ассоциацию неоклассиков, которую возглавлял вместе с Сологубом. Как бы ни относиться к его «неоклассицизму», необходимо сказать, что он – чистой воды литератор, горячо преданный литературе, литературой горящий. Я с ним лично не знаком и потому пишу о нем без тени пристрастия. Мне отчасти известны его воспоминания о Федоре Сологубе – там есть превосходные страницы.

Беден он, говорят, страшно. Вся его психастения от бедности. Я думаю, что он из тех чудесных русских интеллигентов, которые не умеют думать о себе; ведь пойти добровольцем в Красную Армию – во время гражданской войны – это акт большого самоотвержения. Это, пожалуй, так непрактично (в высшем смысле этого слова), как и писать теперь книгу о Фофанове!

Нужна ли книга о Фофанове? Не знаю. Судьба Фофанова была такая угарная, трагическая, пьяная, страшная, что правдиво написанная его биография могла бы быть потрясающим обвинительным актом против кого? – против всех нас, против тогдашнего русского общества, тогдашнего строя. Во всяком случае, выбрасывать книгу о Фофанове за окно не приходится, хотя, конечно, было бы лучше, если бы кто-ниб<удь> написал книгу о Тютчеве, или о Боратынском, или – связную и большую – о Блоке.

(письмо Д. И. Заславскому от 16 ноября 1928 года // Чуковский Корней. Собрание сочинений. Т. 15. Письма. 1926–1969. М., 2009. С. 154–155).

В 1930 году был арестован (возможно, попал в поле зрения репрессивных органов как знакомый Тинякова, упоминавшего в своих показаниях: «В 1927 г. на кв<артире> Вл. Смиренского я читал стих<отворения> написанные мною „Размышления у Инженерного Замка“, в каковом стих<отворении> я проводил аналогию между убийством Павла I, Александра II и Николая II» (см.: Морев Г. Стихи «бывшего поэта» // Декабрьский сбор друзей. [Приложение к: ] Другой гид (Париж). 2010. № 12; ср.: Смиренский В. Поэт на свалке // Иллюстрированная бытовая газета. 1929. № 43. 1–5 июля. С. 6)). 20 декабря 1931 года был осужден на пять лет лагерей (см.: http://lists.memo.ru/d30/f323.htm). По воспоминаниям современника, «[н]есколько лет провел на „великих стройках“. Но тогда еще репрессии не достигли такого „совершенства“, как впоследствии, и по окончании сравнительно небольшого срока он был освобожден. После этого жил в Ленинграде, в Москве бывал наездами, и мы с ним довольно часто виделись» (Палей А. Р. Встречи на длинном пути. М., 1990. С. 84; ср.: «Он, действительно, был приговорен к расстрелу, его несколько раз приходили вести на расстрел (об этом мне рассказывали В. А. Рождественский и Л. И. Борисов, его ленинградские друзья, известные писатели). Но его не расстреляли». – Ольшанская Е. М. <Письмо в рубрику «Чтобы никто не остался забытым»> // Московский литератор. 1988. № 49/50. 16 декабря. С. 2). Адреса Смиренского 1930–1940 годов устанавливаются по отпускам отправленных ему писем В. Д. Бонч-Бруевича (РГБ. Ф. 369. Карт. 201. Ед. хр. 12): в 1934 году – Дмитров Московской области, городок ИТР строительства «Москва – Волга» (вероятно, это означает, что он был освобожден досрочно), в 1940‐м – Куйбышевская область, п/о Гидроузла, городок ИТР, в 1941‐м (?) – Вытегра Вологодской области, проспект Ленина. Во второй половине 1930‐х годов он работал вольнонаемным в Медвежьегорске, где в это же время (в разных статусах) трудились А. Лосев, А. Петровский, А. Мейер, Н. Анциферов. Последний вспоминал: «В тот день я слушал заключительную лекцию Лосева, а вечером нужно было решать, куда пойти: поэт Смиренский читал свою поэму о Полежаеве. Судьбе поэта николаевских времен он придал автобиографические черты» (Анциферов Н. П. Из дум о былом. М., 1992. С. 386).

В 1948 году поселился в пос. Соленом (впосл. – Новосоленовск; ныне – Волгодонск Ростовской области), сосредоточившись на историко-литературных трудах (среди коих особенно заметны: Смиренский В. К истории (литературных) пятниц К. К. Случевского // РЛ. 1965. № 3. С. 216–226; Смиренский В. К истории «пятниц» К. К. Случевского (по воспоминаниям Т. Л. Щепкиной-Куперник о литературных вечерах) // ВЛ. 1965. № 8. С. 254–255, подготовка книги стихов Фофанова для «Библиотеки поэта» (М.; Л., 1962) и др.), печатал очерки в местных газетах, вел обширную переписку с современниками и исследователями, участвовал в библиофильских организациях (см., напр.: Петрицкий В. А. Полвека служения культуре. К 50-летию секции книги и графики Санкт-Петербургского Дома ученых Российской академии наук // Невский библиофил. Альманах. Вып. 2. СПб., 1997. С. 13); создал при городской библиотеке городской музей, пополнявшийся его стараниями вплоть до последних дней жизни.

Одна из немногих попыток восстановления литературных связей – его недатированное письмо к Ахматовой:

«Глубокоуважаемая Анна Андреевна!

С большим, почти невероятным, трудом мне удалось достать сборник Ваш „Из шести книг“. Очень прошу Вас сделать мне на листке почтовой бумаги (я его вклею) надпись.

Буду Вам очень признателен. Мой адрес: Ростовская область, р/п Новосоленовск, Комсомольская ул. 37, кв. 13, Владимиру Викторовичу Смиренскому.

Простите меня за беспокойство.

С глубоким уважением

Вл. Смиренский» (РНБ. Ф. 1073. Ед. хр. 996. Л. 1, 2).

Алексей Смирнов

Смирнов Алексей Александрович (1857–1924) – дипломат, поэт. В рифмованной автобиографии называл своей родиной алтайскую деревню Салаир («Я – сын тайги… В ее лесах безбрежных / Пришлося мне увидеть белый свет… Но все же мысль порой летит в тайгу Алтая, / На родину мою, в далекий Салаир»); в современной историографии принято считать его уроженцем Санкт-Петербурга (Горячкин Г. Последний царский генконсул в Египте // Азия и Африка сегодня. 2001. № 5. С. 60); о правоте автора косвенно свидетельствует обилие зауральских топонимов в пометах под ранними стихами (Барнаул, Аламбай, слияние Оби и Иртыша – здесь и далее используются, помимо печатных, маргиналии в экземплярах его стихотворных сборников, преподнесенных Н. П. Сосницкому (собрание А. Соболева)). Учился в Санкт-Петербургском университете на факультете восточных языков; по окончании был приписан к азиатскому департаменту Министерства иностранных дел. С 1885 года с назначением помощником секретаря в посольство в Константинополе стала складываться его дипломатическая карьера; вероятно, тогда же началась и его литературная деятельность. Навестивший его по месту службы однокашник вспоминал: «…[в] 1894 году, возвращаясь из кругосветного путешествия, остановился в Константинополе, где видал часто приятеля моего, бывшего товарища по университету, Алексея Александровича Смирнова. Он мило писал стихи, иногда рассказы; имел успех красивый рассказ из византийской истории „Склирена“. Так это за ним и осталось; когда спрашивали, – какой Смирнов? – говорили: „Склирена“» (Волконский С. Мои воспоминания. <Берлин, 1923.> С. 207; ср. также краткое упоминание о его службе в: Ламздорф В. Н. Дневник 1894–1896. М., 1991. С. 51).

Упомянутая повесть с обильными комментариями, изобличающими глубокое знакомство автора с историей Византии, была напечатана только в 1901 году (2-е издание – в 1903‐м) и удостоилась недружелюбной рецензии А. Скабичевского: «Ох, уж эти цветы красноречия! Примите, г. Смирнов, наш истинно-благожелательный совет, – бросьте беллетристику, оставьте „выдумки“, не давайте воли своей „фантазии“ и попросту, без непосильных для вас затей, излагайте исторические факты в их реальной правде» (РБ. 1901. № 8. Отд. II. С. 36; напечатана анонимно, автор установлен по: ЛН. Т. 87. С. 668). К этому моменту автор повести был переведен из Константинополя (где успел дослужиться до ранга второго секретаря посольства) в российскую миссию в Греции (см.: Горячкин Г. «…Мой прах навсегда оставят в Египте» // Родина. 2008. № 1. С. 67).

По долгу службы или по личной склонности он совершает обширные поездки по Европе, отчасти запечатленные в маргиналиях к стихотворениям: 1888 год – Дамаск, Каир, Мертвое море, Константинополь; 1893 год – Смирна; 1897 год – Афины, София; 1898 год – Лондон; 1899 год – Москва; 1901 год – Рим; 1906 год – Париж.

В 1905 году Смирнов получает назначение в Каир, где вскоре становится во главе русской миссии в ранге чрезвычайного посланника. Его репутация (ср. в заметках высокопоставленного вояжера: «Я раньше никогда не встречался со Смирновым и не помню его имени и отчества. Как о дипломате о нем не приходилось слышать. Его карьера не проходила на боевых постах, но он был известен как незаурядный поэт, и стихи его часто появлялись в печати и пользовались успехом. Я, впрочем, и с этой стороны его тоже не знал». – Чиркин С. В. Двадцать лет службы на Востоке. М., 2006. С. 188) способствовала появлению среди его входящей почты многочисленных просьб о культурном сотрудничестве в области российско-египетских связей. Так, Саратовская губернская ученая архивная комиссия надеялась на содействие в приобретении античных монет, Комиссия по организации образовательных экскурсий просила о льготах на проезд по Египту, приват-доцент университета А. Г. Тимофеев рассчитывал на помощь в приеме студентов (см.: Липатов В. С., Соловьев О. Ф. Из истории русско-египетских связей в начале ХХ в. // Исторический архив. 1959. № 1. С. 146–148, и сл.; 1959. № 2. С. 139–141; см. там же публикацию обширных фрагментов его переписки).

Среди запомнившихся эпизодов его профессиональной деятельности была организация досуга членов царствующего дома (ср. в письме великого князя Константина Константиновича сыну Константину из Каира 13 ноября 1912 года: «В 4 за нами приедет Смирнов и повезет в моторе кататься по городу. Как пестра и живописна здешняя толпа!» («Милый мой аракчеевец». Переписка великого князя Константина Константиновича с сыном Константином. 1901–1915. Публ. Т. А. Лобашковой // Исторический архив. 2000. № 5. С. 156)) и присмотр за вольнодумной фракцией русской диаспоры в Египте (см.: Беляков В. Приютила Африка Жар-птицу. Россияне в Египте. М., 2000. С. 41–47).

В 1908–1917 годах продолжаются его путешествия: 1909 – Абано-Терме и Венеция (где написано первое из двух венецианских стихотворений), 1911 – снова Италия; 1912 – Афины, Сиена и, вероятно, Венеция (8 сентября 1912 года И. А. Персиани, прощаясь с венецианским насельником П. Л. Вакселем, передавал «[п]ривет А. А. Смирнову» (РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 351. Л. 3), 1913 – Ассизи, 1914 – Средниково (совр. Середниково). Путевые впечатления легли в основу двух стихотворных сборников, выпущенных им в Каире в 1917 и 1919 годах (второй по преимуществу составлен из переводов и переложений).

В 1917 году, в числе других послов, не отозвавшихся на большевистские телеграммы и радиограммы, был уволен со своего поста (Приказ народного комиссара иностранных дел об увольнении послов, посланников и членов посольств. 26 ноября (9 декабря) 1917 г. // Документы внешней политики СССР. М., 1957. С. 43), оставшись неформальным главой разраставшейся русской диаспоры (см.: Рябова В. И. Правовое положение русских эмигрантов в странах Африки в 1920–1930‐е гг. // Правовое положение российской эмиграции в 1920–1930‐е годы. СПб., 2006. С. 207; Луконин Ю. В. С «нансеновским паспортом» на берегах Нила // Российская диаспора в Африке. 20–50‐е годы. М., 2001. С. 37). Умер от последствий несчастного случая: был сбит автомобилем, проезжая на велосипеде по каирской улице (Хохлов Н., Горячкин Г. Из истории русской дипломатии в Египте // Дипломатический вестник. 2002. № 12. С. 148).

Ирина Снегова

Снегова Ирина Анатольевна (1922–1975) – поэт, переводчик. Родилась в Курске, в семье участников революционного движения (см.: https://www.irinasnegova.com/biography). Вскоре после ее рождения семья перебралась в Москву; отец преподавал экономическую географию в высших учебных заведениях (в адресных книгах обычно фигурирует с пометой «Ун-т им. Свердлова»; личное дело: ГАРФ. Ф. 7668. Оп. 1. Ед. хр. 2801). В мемуарном очерке, вспоминая круг домашнего чтения, Снегова приводит фрагменты из «Песни о соколе», «Песни о Гайавате» – и, среди прочего, «Сакья-Муни» Д. С. Мережковского (не названного по имени; см.: Снегова И. «И все, что ты любишь…» Избранные стихотворения. М., 1973. С. 3–4). Окончила московскую школу № 29; в 1944 году поступила в Литературный институт.

Половина Литературного института имени Горького была в сапогах и шинелях. С фронта, из госпиталя, на фронт. Уезжали, возвращались, не возвращались. А в уютном герценовском особняке гудели коридоры и аудитории. На столах, на подоконниках, на лестнице читали стихи. На посторонний взгляд читали будто одержимые, точно все сразу. Читали по-другому, чем в моем детстве, чем я сама. Выводили нараспев или, наоборот, чеканным речитативом, обрубая в такт воздух рукой. Войти в этот гуд <sic> было и лестно и страшно: всякий встречный виделся гением (себе и мне).

В этом институте я увидела живых писателей. До тех пор не видела никогда. Встречала и даже знала кого-то из артистов, ученых; писателей – ни одного. Первый живой писатель, мною увиденный, был Сельвинский. Именно такой, каким его вспоминают и другие: в белом свитере, с бицепсами, с рокочущим басом, который так увлекал юных поэтов, а уж поэтесс… Помню первый семинар у Ильи Львовича: торжественно, многолюдно. Мне разрешили еще только «посидеть». Помню, было задано написать сонет на тему «Рояль». Что такое рояль, было ясно, что такое сонет – отнюдь. Разве только то, что его не презирал «суровый Дант…».

Много внимательного доброжелательства видела я потом от милого Ильи Львовича и от еще более красивого, чем на портретах, Владимира Александровича Луговского, редактора моей первой книжки, и от заботливой Веры Клавдиевны Звягинцевой.

(Снегова И. «Как бы там ни было…» Рассказы, очерки, стихи. М., 1978. С. 83; о встречах со Снеговой у Звягинцевой см. также: Капутикян С. Хачкар в тени берез // Душа, открытая людям. О Вере Звягинцевой. Ереван, 1981. С. 151).

Первая поэтическая публикация – четыре стихотворения под общим заглавием «Из цикла „Земля моя“» (Знамя. 1948. № 11. С. 85–87). С конца 1940‐х годов занималась переводами, преимущественно с кавказских языков. М. Алигер, окончившая тот же институт несколькими годами раньше, вспоминала: «Вот тогда-то, в первые послевоенные годы, и замелькало в нашей печати имя Ирины Снеговой. Сперва, по-моему, чаще всего в газетах, набранное петитом, под стихотворными переводами. Но переводчиками не рождаются, для того, чтобы стать переводчиком, чтобы заставить стихи другого языка зазвучать на твоем языке, надо владеть этим языком настолько, чтобы речь твоя, родная твоя речь, вдруг оборачивалась совершенно по-новому: становилась стихами, поэзией. Стало быть, появился на свете новый поэт – Ирина Снегова. Где-то в конце сороковых, в начале пятидесятых стали появляться в печати ее лирические стихи» (Алигер М. С начала и до конца // Дружба народов. 1977. № 9. С. 269). Первая книга – «Лирические стихи» вышла в 1958 году; к началу 60‐х имя ее сделалось популярным: «Так, вдруг почему-то самые далекие от начальства бескорыстные читатели вдруг осознавали, что возрастает в советской поэзии имя Ирины Снеговой, гонялись за ее книгой стихов „Август“ – в белом супере с красными спелыми буквами, а потом читали ее новую книгу „Крутизна“ на этот раз в супере с серыми тенями и штрихами винтовой лестницы, но тоже изданную в авторитетном „Совписе“ уже в 1967 году… Там были великолепные стихи, которые заслуживали хрестоматии:

Литературу делают волы,

столпы искусства все как есть поденщики…

Ирина Снегова взяла за душу тем, что ее поэзия отличалась от общепринятой – с обязательным «идейным» стихотворением в начале книги, с оглядкой на литначальство… Читали „Крутизну“, а критики цитировали цитаты <sic> из Ирины Снеговой, чтобы забыть ее навсегда и перекинуться на цитаты из поэтического сборничка очередного советского таланта…» (Ян Август (Мнацаканян С. М.). Августизмы. М., 1999. С. 12–13). Чрезвычайно удачный дебют (за следующие 15 лет было издано девять книг ее оригинальных стихов) был остановлен тяжелой болезнью, борьба с которой составила центральный сюжет ее прозаических очерков 1970‐х. Умерла в 1975 году.

Леонид Собинов

Первая поездка Леонида Витальевича Собинова (1872–1934) в Италию состоялась в начале лета 1900 года и продолжалась около двух месяцев: через Вену он прибыл в Милан, где договорился об уроках с профессором пения Mazzoli. В письме к московскому приятелю он описывал подробности своего итальянского быта:

«Вообще жизнь наша устроилась так. Я встаю в 9 часов и иду брать ванну в Bagni – три минуты ходьбы от нас. В десять мы пьем чай (я таки устроился с чаем, а то все эти caffé мне не по душе), а затем до половины первого мы или занимаемся итальянским языком, или я просматриваю перстом партии. (У меня взято на прокат пианино.) От половины первого до половины второго я занимаюсь с Mazzoli внизу в квартире Олениных. А затем мы все вместе идем завтракать в ristorazione. До трех мы гуляем по галерее – излюбленное место всего Милана, особенно музыкального, а с половины четвертого до половины пятого я занимаюсь с Плотниковым. В 7 часов мы опять вместе обедаем, а потом отправляемся или в театр или в caffé. Здесь мы были даже в оперетке – видели „Продавца птиц“ с чудным ансамблем в народном, дешевом, но очень большом театре. Здесь какой-то итальянец, а может быть и итальянка, соблазнившись моей лысой головой, запустил в нее апельсинной коркой с галерки. Я только мог красноречиво выругаться.

Ложимся спать мы всегда в 12 часов.

Я очень доволен внешней стороной итальянской жизни» (письмо А. В. Плещееву от 25 мая / 7 июня 1900 года // Леонид Витальевич Собинов. Т. 1. Письма. М., 1970. С. 78–79). Спустя несколько дней после этого письма Собинов с приятелями отправились в Геную и далее по побережью в надежде снять виллу на лето, что и было исполнено – и с середины июня до конца июля они прожили в Viareggio. В Москву он вернулся в середине августа (ср. ранее высказанное намерение: «В Москве я буду только 15 августа, т. к. обстоятельства заставляют меня ехать в Эмс». – Письмо к Н. Р. Кочетову от 17 / 30 июля 1900 года // Там же. С. 85).

В следующий раз Собинов оказался в Италии два года спустя: 26 июля (8 августа) 1902 года он приехал в Милан, где остался (с недолгими выездами в Геную и Турин) до конца лета; на обратном пути он собирался посетить Венецию («Заеду я отсюда в Венецию на день, а может быть и на два посмотреть Венецианскую академию картин для ради моих будущих костюмов Ромео <…>» – письмо к Островским от 29 августа / 11 сентября 1902 года // Там же. С. 183), но подробности этой поездки неизвестны.

Гораздо лучше документированы его итальянские весна и лето 1903 года: поездка (традиционным маршрутом – через Варшаву и Вену) началась в Венеции: «Венеция понравилась изумительно (для меня эта поездка в Венецию уже вторичная). Не буду говорить про Венецию вещи общеизвестные, а сообщу только вот о чем. Я застал как раз пятую интернациональную выставку картин. Впечатление колоссальное. Италия, с ее художниками и (особенно) скульпторами, представлена очень ярко и порадовала мое сердце, т. к. я со всех сторон только и слышал до сих пор, что Италия в периоде полного упадка и живет только подражанием и копированием старых мастеров» (письмо к М. С. Керзиной от 29 мая / 11 июня // Там же. С. 203). После Венеции Собинов отправился во Флоренцию: «За мною заехали мои итальянские приятели часа в три и повезли показывать Флоренцию. Тут такие виды, что я только ахал и вспоминал о тебе» (письмо к Е. М. Садовской от 27 апреля / 10 мая 1903 года // Там же. С. 197). Оттуда он перебрался в Рим («Я провожу время отлично. Целые дни таскаюсь по галереям, музеям et cet. Вчера был здесь на форуме и видел жалкие остатки храмов всяких Касторов и Поллуксов, Вест, Сатурнов, из‐за которых когда-то приходилось претерпевать разные неприятности. Все, что можно было утащить с этого форума, все утащено». – Письмо А. В. Богдановичу от 23 мая / 6 июня // Там же. С. 201). Дальнейшая последовательность неочевидна – но известно, что он посетил Неаполь (откуда собирался ехать на Капри), был в Salsomaggiore Terme, провел некоторое время в Швейцарии и поселился в Ливорно, где прожил до конца лета и откуда переехал в Милан. К началу осени Собинов был уже в Петербурге.

Начиная с весны 1904 года и до осени 1906 года Италия (прежде всего – Милан; см.: Владыкина-Бачинская Н. Л. В. Собинов. Изд. 3-е. М., 1972. С. 97–103) становится основным местом пребывания Собинова: три театральных сезона он пел в «Ла Скала» – партия Эрнесто в опере «Дон Паскуале» Доницетти; Фра-Дьяволо в одноименной опере Обера; Альфред в «Травиате» Верди, де-Грие в «Манон» Массне и др. (см.: Соколова Т. Собинов в Италии // Музыкальная жизнь. 1964. № 18. С. 23). В следующем десятилетии он не раз возвращался в Италию с гастролями: в частности, в Милан весной 1911 года (партия Ромео в «Ромео и Джульетте» Гуно). Факт его пребывания в Венеции в 1912 году устанавливается благодаря случайной встрече с группой русских экскурсантов:

«Мы ходили по узким переулочкам, переходили горбатые мостики над каналами. Наблюдали неслышное скольжение черных гондол. Изредка любовались отражением в мутной глади канала маленьких темно-красных роз, свешивавшихся из редкого садика.

Странный город уводил из жизни. Ни земли, ни зелени – все иное, уводящее в особый завороженный мир, в „соловьиный сад“ – место забвения своего трудового верного осла.

Поднимаем полог у входа в храм. Прохладный сумрак таил в себе неведомые сокровища. Глаз привык, и вот картина Карпаччо, самого венецианского из всех венецианских кватрочентистов, влюбленного в свой город. В другом храме из сумрака выступал мечтательный Джанбеллино или могучий Тициан. А вечером, утомленные, мы все-таки шли к Пьяцетте, где садились в гондолу слушать серенады, тихо качаясь на водах лагуны. Сонная волна плещется у ступеней палаццо. Огни домов, огоньки гондол!..

Днем мы встретили Собинова. Вот бы попросить его пропеть о Венеции! Но кто же из нас мог решиться подойти к этому стройному, светлому Лоэнгрину. Ему ли петь нам в сумраке Albergo Ferrari Bravo» (Анциферов Н. П. Из дум о былом. Воспоминания. М., 1992. C. 284–285); ср. кажущиеся очевидными итальянские (и даже венецианские) черты его облика в очерке М. Кузмина: «Физическая прелесть голоса встречается не так уж редко, но у Л. Собинова драгоценнейшим свойством, кроме чисто голосовых редких данных, является колдовская индивидуальность голоса, словно раздающегося в ночной тишине или на воде. <…> Словами, конечно, не передашь впечатления от полного, сладостного, какого-то трансцендентального, почти уже потустороннего звука, которым так колдовски пользуется Собинов» (Кузмин М. Проза и эссеистика. Т. 3. М., 2000. С. 442).

Поездка, в которую были написаны печатаемые стихотворения, документирована слабо. Разрешение на выезд за границу Собинов запросил летом 1933 года, уже после триумфального расставания со сценой (см.: Ремезов Ив. Леонид Витальевич Собинов. М., 1960. С. 92–93):

«5 июня 1933 года

В Правительственную. комиссию

по руководству ГАБТом Союза ССР

народного артиста Республики

Леонида Витальевича Собинова

проезд Художественного театра 5,

кв. 23, т. 3–13-39

Заявление.

В виду того, что здоровье мое настоятельно требует поездки за границу для лечения, обращаюсь с просьбой разрешить мне с женой Ниной Ивановной Собиновой и дочерью Светланой выезд в заграничный отпуск и дать валютную возможность поехать в Латвию и Италию на срок до 15 октября с. г. народный артист республики Собинов» (Власова Е. 1948 год в советской музыке. Документированное исследование. М., 2010. С. 346).

К письму было приложено ходатайство Ворошилова:

«Резолюция наркома военмора

т. Сталину

К просьбе артиста Собинова присоединяют свою просьбу ряд народных артистов, ходатайствуя о разрешении поездки Собинову за границу и выдачи ему для этого валюты. Полагаю возможным поездку разрешить с выдачей необходимой суммы в инвалюте. 8 июня 1933 г. Ворошилов» (Там же; ср. также в недатированном письме Е. М. Садовской к Собинову: «Родной мой Лененя, не удивляйся, что я вдруг вздумала писать тебе, это потому, что я, конечно, не увижусь с тобой до твоего отъезда за границу. На днях уезжаешь ты, а 1-го на девять дней уеду я в Иваново-Вознесенск, и, вернувшись, вряд ли застану тебя в Москве, а мне хочется очень выговориться!» – «Ничего не должно быть недосказанного…» (Письма Л. В. Собинова к Е. М. Садовской). Публикация К. Н. Кириленко // Встречи с прошлым. Вып. 2. М., 1985. С. 73).

К поездке 1933 года относится краткий мемуар дочери: «В 1933 году мы были в итальянском городе Монтекатини. Однажды я услышала под нашим балконом чудесные голоса. Знаменитая певица Тоти даль Монте и прославленный баритон Монтесанто вместе с популярным дирижером маэстро Сабаино, узнав, что в отеле остановился Собинов, собрались на улице и втроем начали квартет из „Риголетто“, призывая отца выйти на балкон и стать четвертым участником» (Собинова С. Л. <Воспоминания> // Воспоминания о Л. В. Собинове. Ярославль, 1985. С. 187).

Поэтические таланты Собинова (ср., кстати, автохарактеристику: «Я поэт не божьей милостью / И пишу, когда зайдет / В душу жалобною сыростью / Всякий встретившийся сброд». – РГАЛИ. Ф. 864. Оп. 1. Ед. хр. 207. Л. 65) не раз отмечались современниками – от короткой констатации («Леонид Витальевич писал стихи…» – Козловский И. Музыка – радость моя и боль. М., 2003. С. 145) до подробных рассказов: «<…> он любил мне читать Пушкина, Блока, а также свои собственные вещи, к которым он не относился серьезно, не придавая им большого значения. А между тем они – особенно его юмористические поэмы – часто бывали очень удачны. Рифмой он владел поистине великолепно» (Качалов В. И. <Воспоминания> // Леонид Витальевич Собинов. Т. 2. М., 1970. С. 167–168); «Его высокая культурность проявлялась во всем его облике. Он чудесно знал литературу на двух или трех языках, особенно стихи. И сам сочинял их во множестве.

Требовательный к себе, он смотрел на свое стихотворство как на дилетантскую прихоть и не придавал ему никакого значения. Между тем среди его стихов было немало таких, которые обнаруживали и вкус, и мастерство, и понимание поэтической формы» (Чуковский К. И. Собрание сочинений. Т. 5. М., 2013. С. 323); «А иногда, в интимной обстановке, Леонид Витальевич доставал тетрадь со своими стихами, и начиналось чтение вслух. В стихах воспевались лунные ночи и тайные поцелуи, похождения Пьеро и Коломбины. Одно из стихотворений было обращено к Маяковскому, который в известном стихотворении, посвященном Есенину, нанес Собинову обиду. В ответ на это Леонид Витальевич призывал Маяковского быть более терпимым к собратьям по искусству. Такой прямодушный ответ обидевшему его поэту был очень характерным для Собинова. Некоторые его стихи были наивны и не очень самостоятельны, но ведь Леонид Витальевич и не выдавал их за шедевры, а просто делился с окружающими тем, что думал и чувствовал, без всяких претензий. И окружающие платили ему тем же» (Кристи Г. В. <Воспоминания>// Воспоминания о Л. В. Собинове. Ярославль, 1985. С. 196–197). Обзорный очерк его литературного наследия см.: Поплавский Г. В. Собинов в Петербурге – Петрограде – Ленинграде. Л., 1990. С. 201–204.

Николай Соколов

Соколов Николай Матвеевич (1860–1908) – поэт, переводчик, цензор, публицист. Сын сельского священника; в 1884 году «окончил курс в СПб. Духовной академии с званием кандидата-магистранта, в том же году был назначен преподавателем философии, психологии и логики в Самарскую духовную семинарию» (Соколов Н. М. Автобиография // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3341. Л. 1). Год спустя переехал в Петербург, заняв вакансию преподавателя латинского языка в Александро-Невском духовном училище. Литературная деятельность Соколова, начатая переводом «Критики чистого разума» Канта, предпринятым еще в студенческие годы, воплотилась во множестве разножанровых публикаций, рассеянных по страницам петербургской периодики (предварительный свод см.: Александров С. М. Соколов Николай Матвеевич // РП. Т. 5. С. 709–711).

Полифоничность дарований, особо отмеченная некрологистом («Почивший Николай Матвеевич был человеком универсального образования и чрезвычайно разносторонних талантов: поистине покойного Господь наградил всеми десятью талантами: и он их не зарыл, а благодаря своей изумительной трудоспособности, которая свойственна в такой мере одному только духовному сословию, из которого происходил покойный – приумножил». – В. С. † Николай Матвеевич Соколов // Колокол. 1908. 19 ноября. № 819. С. 2), отчасти определила не только широту творческого репертуара, но и неоднородность знакомств. Соколов был посетителем кружка Полонского (о котором вспоминал в рифмованной эпитафии: «Святой старик! Задумчиво порой / Подолгу он внимает нашим спорам, / И кажется, что видит смысл другой / Он за простым, обычным разговором». – Соколов Н. М. Стихотворения. СПб., 1899. С. 60), пятниц Случевского, вечеров Фидлера («Н. М. Соколов, переводчик Канта и Шопенгауэра <…> со смешным носом, сказал мне, что старается втиснуть каждое свое стихотворение в восемь строк». – Фидлер. С. 232), знакомым Брюсова (бывшего, в свою очередь, внимательнейшим читателем его перевода Канта: см. испещренный маргиналиями экземпляр. – РГБ. Ф. 386. Книги. Ед. хр. 736) и мн. др.

Изданная в 1899 году книга стихов была тепло встречена критикой («Но вот, наконец, и настоящий поэт, большой поэт!» (Шарапов С. Поэтический дебют Н. М. Соколова. СПб., 1899. С. 2), приветствовавшей прежде всего полную невосприимчивость автора к новым течениям современной русской литературы: «Чистый художник в своих стихотворениях, г. Соколов совершенно чужд узкопрактических тенденций: он не поет на гражданские мотивы, не бьет на эффект, не рассчитывает затронуть струны, наиболее чувствительные для современного читателя, не выражает шаблонной скорби и печали „больного ума“, следуя в хвосте длинной фаланги скорбящих поэтов» (Измайлов А. Литературное обозрение // БВ. 1899. № 215. 7 августа. С. 3); «Перед нами изящно изданная книжка. Это ни „черные розы“, ни „лиловые фиалки“, ни „видения“, ни „грезы“, а просто „стихотворения“. Уже сама скромность заглавия звучит симпатично. Скромность – всегда спутница таланта. Книжка стихотворений Н. М. Соколова всецело подтверждает эту истину» (Гейнце Н. Э. [Рец. на: ] Н. М. Соколов. Стихотворения. СПб., 1899 // Свет. 1899. № 74. 19 марта. С. 3; ср. также очерченные границы новаторства: «В области личной лирики нашим новым певцам немного „тесно“ после целиком захватившего эту область поэзии в неотъемлемый домен покойного Фета. Однако и здесь г. Соколов нашел несколько новых ноток, несколько удачных и истинно-поэтических образов». – Д. Ш<естаков>. [Рец. на: ] Н. М. Соколов. Стихотворения. СПб., 1899 // Торгово-промышленная газета. Литературное приложение. 1899. № 13. 13 июня. С. 4). Собственное (исключительно отрицательное) отношение Соколова к литературе модернизма было дополнительно омрачено почти полной омонимичностью с Николаем Михайловичем Соколовым, другом И. И. Коневского и пропагандистом его творчества: «Не знаю, чем я провинился перед судьбой, но, должно быть, мой грех был велик, если она послала мне такую тяжелую кару в инициалах имени моего однофамильца» (Русский вестник. 1904. № 6. С. 742).

Поступление на работу в Петербургский цензурный комитет (1898; см.: Мезьер А. В. Словарь русских цензоров. Материалы к библиографии по истории русской цензуры. М., 2000. С. 104–105) знаменовало собой новый этап биографии Соколова, сопровождавшийся эскалацией славянофильских и консервативных взглядов. Запечатленные в ряде памфлетов (напр.: Соколов Н. М. Русские святые и русская интеллигенция. Опыт сравнительной характеристики. СПб., 1904; Софист Н. Проэкт мер для более точного определения степени убежденности современных писателей. СПб., 1902), они в сочетании со скандальным разрешением на выпуск агрессивно-черносотенной брошюры (впоследствии запрещенной Советом министров) определили отъединение Соколова от литературной среды в последние годы жизни: «Публицистика Н. М. Соколова односторонняя и проникнута крайним пессимизмом. Кажется, при взглядах покойного, последние годы жизни ему негде было писать» (НВ. 1908. 22 ноября. № 11 746. С. 13; ср.: «Н. М. Соколов, опять-таки при некультурности таланта, несомненно даровитый человек старого, даже дофофановского типа; впоследствии был видным членом Союза русского народа <…>» (Перцов. С. 246)).

Сергей Соловьев

Существуют разногласия относительно дат первого путешествия в Италию поэта Сергея Михайловича Соловьева (1885–1942). Общепринятая версия восходит к принадлежащему его перу предисловию к переписке О. М. Соловьевой с А. А. Кублицкой-Пиоттух: «Зиму 1890–91 года мы провели в Италии, сентябрь и октябрь – в Сорренто, ноябрь, декабрь, январь и февраль – в Риме, март и апрель – во Флоренции и Бордигере» (цит. по: Соловьев С. М. Воспоминания. М., 2003. С. 430; коммент. А. В. Лаврова). Вторая, принятая в новейшем издании стихов (Соловьев С. Собрание стихотворений. М., 2007. С. 831; коммент. В. А. Скрипкиной), датирует это путешествие сентябрем 1891 – апрелем 1892 года. В пользу последней версии есть существенный аргумент (не использованный, впрочем, ее адептами): письмо отца поэта к брату от 25 января 1892 (sic) года: «У нас было землетрясение. Это очень страшно. В самом Риме несчастий не произошло, но в 25 в<ерстах> упали средневековые богини и задавили двоих. Впрочем, и здесь простое население развело на улицах огни и не хотело ночевать в домах. Это событие потрясло нас с ног до головы» (цит. по: Соловьев С. М. Воспоминания. М., 2003. С. 429); об этом же происшествии вспоминает и сам поэт: «Однажды ночью я был разбужен. Я не мог понять, почему в коридоре светло, почему там толпится народ. Наконец я заметил, что все трясется. Это было настоящее землетрясение» (Там же. С. 96). Просмотр итальянской периодики не прояснил этот вопрос, поскольку довольно значительные землетрясения были в начале обоих годов; о первом см.: Terremoto del 20 gennaio // Atti della Accademia Pontificia de’ Nuovi Lincei. T. 44. Roma, 1890–1891. P. 181–185; о втором – Baratta M. Il terremoto laziale del 22 gennaio 1892. Roma, 1892 (оттиск из: Bollettino della Societa Geologica Italiana, Vol. XI).

В отличие от датировки сам маршрут поездки не вызывает разночтений: из Москвы Соловьевы выехали в Варшаву, оттуда – в Вену и далее в Венецию: «<…> вспоминаю себя на широкой террасе отеля Вауеr в Венеции; зеленые волны плещут о ступени, скользят гондолы. Золотое великолепие святого Марка, голуби на площади, которых мы кормим маисом, разноцветные стекла в сверкающих витринах» (Соловьев С. М. Воспоминания. М., 2003. С. 92). Далее, транзитом через Неаполь, они прибыли в Сорренто, где прожили сентябрь и октябрь; оттуда перебрались в Рим:

«Темный Рим. Мой любимый, любимый город. Вечный Рим. Мы прожили в нем до весны. Встают в моем уме бесчисленные фонтаны, статуи, статуи; осененный пиниями сад Пинчио, где я проводил с Таней <Т. Грачева> все утро, собирая желуди и читая под бюстами древних императоров. Мы поселились в гостинице „Митель“, полной англичан и американцев. Каждый день шли мы на Пинчио, мимо церкви Св. Троицы на горах, под Испанской лестницей, где толпились красивые натурщицы в цветных платьях. Часто попадались нам навстречу процессии семинаристов в красных сутанах и круглых красных шляпах. В окнах магазинов постоянно прекрасный юноша Себастьян, со страдальческими глазами, со впившейся в бок стрелой; статуэтки папы Льва XIII, св. Петра, сидящего на троне» (Там же. С. 94). Март и начало апреля Соловьевы провели в Бордигере (недалеко от французской границы), откуда вернулись в Россию.

В следующий раз в Италии С. М. Соловьев оказался в 1912 году, в свадебном путешествии. Этому предшествовал тяжелый двухлетний душевный кризис (ср. в недатированном (около 6 ноября 1911 года) письме И. М. Брюсовой к Н. Я. Брюсовой: «Знаете, Надюша, что Сережа Соловьев заболел психически. Доктора признали меланхолию. Началась она довольно бурно. В „происшествиях“ вы может прочли, что там-то там студент в припадке умопомешательства хотел броситься в окно, но застрял в оконной раме, его удалось спасти, отделался он лишь порезами рук и головы» (РГБ. Ф. 386. Карт. 145. Ед. хр. 35. Л. 57)), отчасти преодоленный лишь к весне 1912 года; тогда же в его планах появляются маршруты европейской поездки: «Осенью мечтаю уехать в Италию» (письмо к В. Я. Брюсову от 23 апреля 1912 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 103. Ед. хр. 23. Л. 29 об.). После женитьбы на Т. А. Тургеневой, планировавшейся и, кажется, состоявшейся 16 сентября в подмосковном Дедове (ср. в недатированном письме В. Ф. Ахрамовича к Э. К. Метнеру: «Сергей Соловьев женится 16 сентября в Дедове (на Татьяне Тургеневой). Звал туда всех „мусагетцев“» (РГБ. Ф. 167. Карт. 13. Ед. хр. 16. Л. 11 об.)), эти планы стали воплощаться в жизнь. Вероятно, начало пути совпадало с маршрутом двадцатилетней давности: по крайней мере, в поэме «Италия», написанной по итогам поездки, повествование начинается с Венеции, за которой следует Бордигера («И вот, Венецию покинув, / Я путь направил в теплый край: / Под тяжким грузом апельсинов / Поникли ветви… Вот он – рай / Страдальцев северной чахотки…»). На средиземноморском побережье Соловьев и Тургенева оказались в начале декабря: «Мы живем в Бордигере. Здесь жарко, цветут розы и на ветках зреют апельсины и лимоны. Много пальм и оливковых рощ. В каждой масличной роще я вспоминаю Гефсиманию и моление о чаше» (письмо к А. С. Любимовой от 10 декабря 1912 года. – Цит. по: Вишневецкий И. Живые и «блистательная тень»: трансформация образа Италии в поздней поэзии Сергея Соловьева // Русско-итальянский архив. Тгеnto, 1997. С. 350). 20 декабря они уже были в Риме:

«Находимся здесь уже второй день. Я уже основательно изучил форум, Капитолий и Палатин и готов служить гидом для своей жены, которая еще нигде не была, отдыхая от дороги. Кажется, Рим не обманет моих громадных ожиданий. Святая тишина Палатина, где растет дикая трава среди дворца Тиберия, окончательно исцеляет все старые раны» (письмо к Э. К. Метнеру от 22 декабря 1912 года // РГБ. Ф. 167. Карт. 14. Ед. хр. 43. Л. 7).

Римское его пребывание оставило след в летописях русской диаспоры: «Вячеславу <Иванову> пришлось пойти в русскую читальню на лекции – там чита<л> об эллинизме и церкви С. Соловьев [заехавший сюда на] ехавший в Рим со своей молодой женой Тургеневой сестрой жены Белого» (черновик письма В. К. Шварсалон к неизвестной // РГБ. Ф. 109. Карт. 38. Ед. хр. 8. Л. 1 об.); «Еще приезжал С. Соловьев с молодой женой – младшей сестрой Аси Тургеневой, жены А. Белого. Он читал лекцию в Русской читальне об Эллинизме и Церкви» (письмо В. К. Шварсалон к Е. П. Иолшиной // РГБ. Ф. 109. Карт. 38. Ед. хр. 7. Л. 8).

В конце января они выехали на юг и к 31‐му были уже в Сорренто: «<…> вчера приехали в Сорренто, где я жил 21 год тому назад и где были красивые хозяйские дочери. Старый хозяин жив, но младшая и самая красивая его дочь Анжелика умерла. Старый лакей Виченцо меня вспомнил. Здесь великолепный сад, с апельсинами и лимонами. Дорога к морю идет через пещеры, где лежат лодки. Мне здесь все больше нравится, и я жалею, что мы раньше сюда не попали. Поживем здесь месяц, а потом двинемся в Россию» (письмо к А. С. Любимовой от 1 февраля 1913 года. – Цит. по: Вишневецкий И. Указ. соч. С. 352). 6 марта они были в Ассизи («<…> шлю Вам привет из Асизи. Это – самое лучшее место в Италии, однако мы не можем здесь более оставаться, а через 11 дней будем в Волынской губернии <…>». – Письмо от 6 марта (по п. ш.) // Там же); одноименным разделом заканчивается и итальянская поэма: «Бесчисленные главы золотые / Уже меня зовут издалека, / Чтоб встретить Пасхи празднества святые».

Это итальянское путешествие оказалось последним: по свидетельству О. С. Соловьевой, в 1917 году Соловьев принял решение об эмиграции в Италию, но его жена не отпустила с ним дочерей, из‐за чего ему пришлось остаться (Соловьев С. М. Воспоминания. М., 2003. С. 429; коммент. А. В. Лаврова). В последующие годы Соловьев пишет несколько стихотворений на итальянские темы (три из них объединены в цикл «Призраки Италии», посвященный в одной из редакций С. В. Шервинскому), где, среди прочего, содержатся рифмованные портреты Помпей и Флоренции.

Владимир Сонгайлло

Сонгайлло Валентин Николаевич (?– 1914) – военный, поэт. Биографические данные практически отсутствуют. В 1901 году выпустил книгу стихов; в 1904–1905 годах участвовал в Русско-японской войне. 20 марта 1905 года награжден орденом Св. Станислава 3‐й степени с мечами и бантом («Числящемуся по армейской пехоте, состоящему в распоряжении командующего 1-ю Маньчжурскою армиею, для замещения должностей помощников этапных комендантов, Валентину Сонгайлло». – Списки всемилостивейше награжденных в русско-японскую войну. – Прил. к: Летопись войны с Японией. 1905. № 84. С. 12).

Московские адресные книги фиксируют стабильность его адреса (3-й Павловский), места службы (5-й гренадерский киевский полк) и звания (штабс-капитан); прямоугольник бежевого полукартона (возможно, вырезанный из визитной карточки), аккумулирующий все эти сведения, вклеен в каждый экземпляр следующей его книги: Краткий очерк истории царствования Дома Романовых в стихах. В. Н. Сонгайлло. М., 1913.

Почти трехсотстраничный том, изданный с исключительной роскошью (нам встречались только золотообрезные экземпляры, заключенные в цельнокожаные переплеты), содержит рифмованное переложение последних трех веков русской истории: «И для блага государства / Надо тотчас порешить, / Как устроить быт крестьянства, / Крепостных освободить. / Но свободу постепенно / Можно только лишь давать, / И помещиков степенно / К ней годами приучать» etc.

В этом же году Сонгайлло побывал на московской выставке Н. С. Гончаровой; его масштабный отзыв был выпущен отдельной брошюрой: «Только сейчас вернулся с выставки картин г-жи Гончаровой. Какой ужас, какой сплошной ужас наполнил все мое существо по осмотре этой массы полотен, размалеванных самыми яркими красками, передающими что-то хаотическое, дикое, над чем надо писать „се лев, а не собака“. И это искусство, и это то, чему поклоняются десятки, сотни, что находит себе ярых последователей, проповедующих новые пути, новые стремления, новые законы нам неведомого и непонятного искусства, искусства будущего. Да где же здесь искусство, когда попраны все его законы, когда разрушена вся созидательная работа пытливого человеческого ума в области искусства, когда попраны все идеалы мирового творчества, неустанно жадно стремящегося вперед на протяжении нескольких столетий и даже тысячелетий» (Сонгайлло В. О выставке картин Наталии Гончаровой. <М., 1913.> С. 1).

В первые дни мировой войны Сонгайлло был призван на фронт и в конце августа 1914 года погиб в бою с австрийцами (Убитые и раненые в боях // Русское слово. 1914. № 204. 5 сентября. С. 3 (здесь он указан как «Сонагайло»)). См. также запись картотеки Бюро по учету потерь (http://gwar.mil.ru/cartoteka/yalutorovsk/2271492/).

А. Степной

Биографические данные не установлены.

Виктор Стражев

Стражев Виктор Иванович (1879–1950) – поэт, прозаик, педагог. Родился в селе Усолье Соликамского уезда Пермской губернии. Его автобиография начинается с краткого экскурса, призванного объяснить дальнейшие жизненные неудачи: «Мое дошкольное детство протекло в семье, скудно обеспеченной материальными средствами. Моего отца, бывшего то учителем уездного училища, то арендатором небольшого имения (в Херсонской губернии), то содержателем частного учебного заведения для детей младшего возраста (в Сергиевом Посаде), судьба бросала в разные углы России, и при такой перелетной, беспокойной жизни – вполне естественно – мое домашнее образование было поставлено в условия неблагоприятные» (РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 1); лаконичной констатацией – «Я родился не в литературной среде, как иные, жившие и дышавшие в ней с детства» (Там же. Л. 2) – он обычно открывал свои устные воспоминания. В 1890 году поступил в 1-й класс cергиево-посадской шестиклассной прогимназии; окончил ее в 1896 году, перейдя в 6-ю московскую классическую гимназию. В 1899 году выдержал вступительные экзамены на историко-филологический факультет Московского университета.

Несмотря на позднюю формулировку «[т]ри пути определили мою жизнь в десятилетие 1901–1912 г. г.: педагогический, научный и литературно-журнальный» (РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 2), следов его филологических занятий в 1900‐х годах практически не зафиксировано, за исключением обзорной работы «Петр Великий в народном предании. (Песни и сказки о Петре Великом)» (Этнографическое обозрение. 1902. № 3. С. 94–121). Напротив, журнальная карьера, начавшись юбилейной заметкой о Некрасове в журнале «Народное благо», складывалась сравнительно удачно. Осознавая творческое родство с формирующимся кругом модернистов, Стражев в 1904 году предпринял попытку напечататься в петербургском журнале «Новый путь», но получил отказ: «Редакция, к сожалению, не приняла Ваших стихов, но тем не менее я Вам советую прислать еще нам несколько стихотворений. В виду обилия материала нам приходится быть придирчивыми. Непременно пришлите еще. В Ваших стихах есть что-то хорошее» (письмо 24 апреля 1904 года // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 430. Л. 1; любопытно, что оно подписано его бывшим одноклассником, другом и соавтором по гимназическому журналу «Колокольчик» Г. И. Чулковым – тот не опознал его? Или слишком разошлись пути за пять лет разлуки?). В том же году он выпустил книгу стихов «Opuscula», отрицательно оцененную Блоком («<…> книжку его стихов можно сократить по крайней мере на три четверти; количество этих стихов ничем не оправдано – все они бледны до того, что нельзя представить, выйдет или не выйдет из автора поэт. Впечатление расплывчатое и скучное» (Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 7. Проза. (1903–1907). М., 2010. С. 159; ср. последующее объяснение автора с рецензентом: Стражев В. И. Воспоминания о Блоке. Публ. и коммент. З. Г. Минц // Блоковский сборник. <Т. 1.> Тарту, 1964. С. 427)) и Брюсовым («<…> стихи его слишком однообразны, бледны и потому томительно скучны». – Брюсов В. Среди стихов. С. 138).

Вероятно, в несохранившемся письме его сотрудничество было отклонено «Весами» (ср. обмолвку Белого: «не мог он простить, что „Весы“ отвергали его как поэта». – Белый А. Между двух революций. М., 1990. С. 224), что косвенно определило приветливость соперничающей группы: «Позволяю себе обратиться к Вам с предложением вступить в число сотрудников „Перевала“» (письмо С. Кречетова от 5 декабря 1906 года // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 2. Ед. хр. 19. Л. 1), радостно встреченную писателем: «Благодарю Вас за лестное для меня и вполне нежданное предложение вступить в число сотрудников „Перевала“. Буду рад, если смогу оказаться для журнала небесполезным. Непременно зайду на днях в редакцию побеседовать с Вами и тогда еще раз, лично, засвидетельствую Вам свою признательность» (письмо 10 декабря 1906 года // РГБ. Ф. 499. Оп. 1. Ед. хр. 18. Л. 1). Начавшееся сотрудничество в «Перевале» укрепило положение Стражева в ряду московских модернистов младшего поколения, обособившихся в качестве самостоятельной литературной силы в 1906–1907 годах. Череда кратких журнальных предприятий, состоявшихся при участии Стражева в эти годы, – журнал «Зори», газета «Литературно-художественная неделя», журнал «Северное сияние» (ср. в автоэпиграмме: «Моя редакция бульвар переменила / И вновь звезда моя журнальная взошла: / Мне Ходасевича в подручные ссудила / И Линденбаума мне в жертву обрекла». – РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 240. Л. 140 об.), – зафиксировала их оппозиционность по отношению к авторам круга «Весов»; подробнее см.: Малмстад Дж. Кое-что об Андрее Белом. I. Буря символистов в стакане воды // НЛО. 2000. № 41. С. 204–210.

Одним из центральных пунктов сходства этого довольно аморфного писательского сообщества (Стражев, П. П. Муратов, Б. К. Зайцев, Б. Грифцов, В. Ф. Ходасевич, Муни и др.) была педалированная италофилия: «Мой милый друг! Мне радостно и странно: / Нам чуждый край обоим смертно мил, / И я, как ты, навеки безобманно, / Тот светлый край сыновне полюбил. / И нас еще одно кольцо спаяло: / Италия! ей верная любовь» (послание Стражева Б. Зайцеву // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 243. Л. 78; см. также: Андреева И. Неуловимое созданье. М., 2000). В 1907 году Стражев впервые оказывается в Италии, побывав в Венеции, Пизе и Флоренции (см. биографический очерк, написанный его последней женой Е. О. Гамбургер: РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 468. Л., 19); в 1908 году проводит лето в Финляндии (см. помету под поэмой «Последний путь». – Лебедь. 1909. № 5. С. 4); в 1909‐м предпринимает обзорную поездку по Европе («Берлин, Дрезден, Нюрнберг, Мюнхен, Италия, Греция, Константинополь, Одесса». – РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 468. Л. 19).

Весной 1910 года Стражев получает приглашение от Комиссии по организации образовательных экскурсий при учебном отделе Общества распространения технических знаний взять на себя роль руководителя русских экскурсантов в Венеции (на наступающий сезон этой организацией было запланировано два трансъевропейских экскурсионных маршрута, на 38 и 42 дня; оба они включали по три венецианских дня: Русские учителя за границей. <Год первый.> М., 1910. С. 189). С конца апреля сведения об этом распространяются среди его знакомых: «Петр К<ожевников> порадовал меня сообщением, что ты едешь в Венецию. Наберешься новых ярких впечатлений, напишешь цикл новых хороших стихов, будешь веселым и свежим» (письмо Н. Пояркова от 30 апреля 1910 года // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 373. Л. 6); «Куда ты запропастился? Очень бы хотелось тебя повидать и если не захожу, то лишь потому, что тебя разве застанешь дома! Небось ты собираешься уезжать уже в Венецию и неужели не выберешь время зайти перед отъездом?» (письмо П. Муратова от 9 мая 1910 года // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 2. Ед. хр. 20. Л. 4). Одну из предотъездных встреч описывает в мемуарах его бывшая ученица Н. Серпинская:

«Как-то на Тверском бульваре, за черным кофе с коньяком с Борисом Арнольдовичем Койранским, известным своим братом – художественным критиком, писавшим в „Утре России“ и др. московских газетах, – я увидела тонкую фигуру, подходящую к нам. То был Стражев. Они оказались знакомы с Койранским. <…>

Я старалась вызывающе, в такт качанию своей шляпы, бросать острые, кокетливые взгляды и фразы, хотя сердце совсем остановилось и краска волнения залила сплошь лицо и шею.

– Через месяц конец Москве – уезжаю в Венецию.

Что-то сжало меня поперек горла:

– Как, Виктор Иванович, совсем из Москвы?

– Увы, нет, – я буду экскурсоводом при поездках за границу, организуемых графиней Бобринской для народных учителей!» (Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 67; см. также с. 55–56 наст. изд.).

Очевидно, выехал он из Москвы на рубеже мая и июня; по крайней мере, июньская корреспонденция от находящегося в Венеции приятеля, содержащая сетования на невстречу, адресована уже на адрес «Venezia. Ferma in posta. Vittorio Strageff»:

«7–20 июня 1910 Venezia

Быть может письмо это найдет тебя лучше, чем я ища тебя на Piazza и ты найдешь нас в Albergo Leone Bianco, что сейчас же позади прокураций, camera № 9. До пятницы пробудем здесь. Приходи. Б. Грифцов» (РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 3). Вероятно, в ближайшие дни после этого началась его профессиональная деятельность. Серпинская, бывшая в составе первой группы экскурсантов, вспоминала:

«Стражев, за ночь бледнеющий до предела, замыкал эти гирлянды разговоров какой-нибудь блестящей импровизацией, где неизменной, единственной темой стояла неразгаданная, блестящая незнакомка – прежняя Венеция» (Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 74).

Уже к середине лета первые отзывы об успехе экскурсий Стражева стали распространяться среди заинтересованных лиц: «Милый Венецианец. Сколь это ни странно, но, пожалуй, в Венеции жилось лучше, здесь много великолепнее, но тишина и черные платки незабвенны. <…> Про экскурсантов здесь говорят: они очарованы в Венеции Стражевым! С успехом! Хотя четвертые едва ли лучше третьих. Привет тебе и Венеции. Б. Грифцов» (письмо из Флоренции от 2 июля // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 4); «Имел о тебе весточку маленькую – ехал в рязанскую губ<ернию> на охоту и в поезде разговорился с неким человечком, который, как оказалось, едет из‐за границы, где был с экскурсией и, между прочим, в Венеции видел тебя, – говорит, что ты самый увлекательный и интересный руководитель. Ого! Уж не заделаешься ли ты венецианским „сторожилой“!..» (письмо П. Сухотина от 5 июля 1910 года. – Цит. по: Андреева И. Неуловимое созданье. М., 2000. С. 60). К концу года они достигли уже довольно удаленных областей: «А вот не знаете ли Вы: есть стихи В. Стражева в отдельном издании? Если есть – купите и пришлите мне – хорошо?» (письмо М. Горького Е. К. Малиновской от 6 (19) декабря 1910 года // Горький М. Полное собрание сочинений. Письма в 24 т. Т. 8. М., 2001. С. 207; вряд ли у каприйского жителя могли быть иные причины интересоваться личностью Стражева).

Стратегии и маршруты Стражева-экскурсовода видны из его импрессионистического эссе «Лик Венеции»: Торчелло («Берите гондолу, плывите мимо Венецианского кладбища, „острова мертвых“, плывите к Торчелло. И там, с вышины старой – XI века – колокольни, читайте первую страницу из книги жизни Венеции»), картины Карпаччо, Тициана, Тинторетто – и кода: «Летний вечер. Вы сидите на piazza. Играет музыка. Горят огни. Снует беспечная, бесцельная толпа „вечного праздника“ Венеции. На Большом Канале, у Santa Maria della Salute, качаются разукрашенные фонариками барки: там весь вечер поют серенады. Св. Марк чуть поблескивает своей позолотой, чуть белеет мрамором, и на темно-синем небе выступают четко силуэты его башенок, его куполов и крестов. Колобродя ложечкой в чашке кофе, вы ни о чем не думаете, потому что здесь ни о чем не надо думать. Надо дышать влажным морским воздухом, слушать музыку, разглядывать толпу… Этого хочет Венеция, а в Венеции надо быть венецианцем» (Русские учителя за границей. Год второй. М., 1911. С. 153).

Сходная декларация содержится в финале рассказа Стражева «Голубой огонь»: «Какое божественное слово: жить! Его понимал этот город. За мрамором дворцов, на этой площади, в сумраке узких каналов, на палубах своих кораблей, бороздивших моря, Венеция легко и дерзновенно пронесла в мир свой сияющий факел: крылатое счастье, львиную силу. В голубом море, в саркофаге из мрамора, спит нетленно Венеция, знавшая высокий дар:

– Жить!» (Стражев В. <Сочинения.> Т. 2. Рассказы. 1906–1910. М., 1911. С. 82).

Среди других подробностей венецианской жизни Стражева – припомненное им много лет спустя посещение футуристического диспута: «Подобную бурю чувств мне довелось видеть, пожалуй, еще лишь раз, позднее, летом в 1910 году в Венеции, в театре „Fenice“, на вечере Маринетти и его сподвижников, когда футуристы и пассеисты дали друг другу такое братоубийственное сражение, что я, человек в их деле нейтральный, только что узнавший тогда, что существует на свете футуризм, искренне трепетал за свою физическую сохранность» (Стражев В. И. Воспоминания о Блоке. Публ. и коммент. З. Г. Минц // Блоковский сборник. <Т. 1.> Тарту, 1964. С. 430).

Вероятно, предполагалось, что пребывание Стражева в Венеции продлится не меньше года; ср. в письме претендовавшего на его педагогическую практику в гимназии Потоцкой Б. Грифцова: «Милый Витя. Получил, вернувшись, письмо от Потоцкой, где она предлагает мне педагогику и замену „на год отлучки“ (!) Викт. Ив. Очень благодарю тебя. Но помоги мне еще чуточку. Напиши, пожалуйста, коротенько, что ты делал в VIII-м классе по русски и как распределял зап<адную> лит<ературу>, кстати и об учебниках. Прости, пожалуйста, что заставляю тебя в Венеции вспоминать об этой гнусности. Наши ясные дни так скоро кончились. О что за ужас возвращаться в Россию. Здесь так холодно, такой моросит дождь. Можно ли в один месяц так отравиться! О коварная Италия!

Катя тебе и Венеции со слезами кланяется, но напиши все-таки о гнусных „делах“» (письмо конца июля // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 5). Несмотря на это – а может быть, вследствие неустройства финансовых дел (см. замечание Зайцева: «Он играл на бегах, скачках». – Зайцев Б. Мои современники. М., 1999. С. 57) Стражев был вынужден вернуться в Россию осенью этого же года. В стихотворном послании к П. П. Муратову, написанном из Пизы 18 сентября 1910 года, помимо подтверждения духовного родства («В Москву, на Русь, из глубины Тосканы / Я бью тебе лысеющим челом! / Нас разлучили дикие туманы – / Но мы ведь – правда? – в дружестве былом») и описания собственного времяпрепровождения («По прежнему, веду я жизнь бродяги / И, растеряв пенатов, пью вино / В горах, по тратториям, и отваги / Такой уже не чувствовал давно. / За плечи вскинул легкую поклажу / И вот брожу, куда глаза глядят. / Нет, кончено! Я жизнь мою налажу / Иначе, лучше. Все – на новый лад») содержится предчувствие близкой встречи: «Но уж идут осенние туманы. / Они не разлучат – соединят. / Пора! Пора! Я скоро из Тосканы / Увы! Примчусь на твой кривой Арбат» (РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 243. Л. 82–84).

Почти немедленно по прибытии в Россию случилась история, определившая всю его дальнейшую судьбу: его гражданская жена О. Ф. Путята (она же – Пуцято, Леонидова, Руссиновская, Русановская) была разоблачена как полицейский агент; тень общественного негодования легла и на Стражева, подвергшегося тотальному остракизму: «<…> поэту многие перестали подавать руку, затем журналы прекратили прием в печатание его работ, затем ему было отказано в службе – он был педагогом. С потерей доброго имени пропали и средства к жизни» (Телешов Н. Записки писателя. М., 1980. С. 51).

Два года спустя, 1 октября 1912 года, Л. П. Меньщиков, бывший помощник делопроизводителя Департамента полиции, выдавший революционерам агентурную сеть правоохранителей, писал Стражеву, резюмируя эту историю:

«М. Г.

Я пишу книгу „от азефщины к бурцевщине“, в основе которой лежат главным образом фактические данные. В моей работе мне предстоит коснуться одного эпизода, который является одним из явлений <sic>, характеризующих „бурцевщину“, в котором замешано Ваше имя. Два года тому назад я дал социал-демократам неопровержимые доказательства шпионской роли Пуцято-Русановской, которую лично знал. Последняя, когда узнала, кто разоблачает, приехала в Париж „каяться“, дала Бурцеву „откровенные показания“, в которых оговорила Вас, как своего агентурного пособника. Этот бездоказательный оговор Белоруссов, корреспондент Русских Ведомостей, огласил в печати. Появились протесты Ваших товарищей, возник третейский суд, который признал действия Белоруссова неправильными. Последнее обстоятельство, впрочем, известно мне по отрывочным газетным сведениям. Это и заставляет меня обратиться к Вам с просьбой – сообщить мне точную резолюцию третейского разбирательства, или указать, где я таковую могу достать. Просьбу мою я просил бы удовлетворить теперь же, так как книгу свою я намерен выпустить этой же осенью.

Нелишним считаю осведомить Вас, что в здешней газете „New-York Times“ 8-X-11 г. был помещен Германом Бернштейном рассказ Бурцева о Пуцято, в котором, между прочим, повествуется: „В середине 1906 года Пуцято уехала на юг России… Там она встретилась с поэтом-декадентом В. С. … который влюбился в нее. Они поженились. Рассказывая про свое прошлое, она призналась ему, что служила в охране. – Но я обещаю тебе, что я прерву свои сношения с департаментом полиции, поклялась она. К ее изумлению поэт-декадент успокоительно ответил: к чему тебе оставлять департамент полиции. Тебе платят. Каждый зарабатывает деньги своим путем. Это дело собственной совести. Если я сумею, я тебе помогу. И он исполнил свое слово. Он передал ей ценные сведения, которые она сообщила департаменту полиции…“

Так клевета делает свое гнусное дело» (ГАРФ. Ф. 1723. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 1. Пересказывается (весьма близко к тексту) фрагмент интервью В. Бурцева, напечатанного за подписью «Hermann Bernstein» под заглавием «Betrayed her revolutionist comrades in revenge», почти полностью посвященного истории Пуцято (The New York Times. 1911. № 19 615. 8 october. P. 55)).

Потребовались объединенные усилия ближайших друзей (прежде всего – Б. Зайцева, чья жена специально ездила в Париж на добровольный допрос к главе революционной контрразведки, В. Л. Бурцеву в надежде убедить его в невиновности Стражева) для того, чтобы обелить его имя: «Если б Вы знали, как резок был переход от Ассизи, Флоренции к разнузданной жизни, к злобе, которою полны многие здесь, к борьбе с отвратительными сплетнями и слухами, грязнящими Стражева! Помилуйте, в „Русских Ведомостях“! То Стражев бежал в Америку, то – он скрывается где-то в Москве и т. п. Теперь они здесь и, кажется все проясняется. Сегодня есть уже сообщ<ение> в „Р<усских> В<едомостях>“, что они приняли <sic> суд. Думаю, месяц-полтора еще уйдет на всю эту чепуху» (письмо Б. Зайцева И. А. Новикову 1 (14) октября 1910 года // Зайцев Борис. Собрание сочинений. Т. 10. Письма. 1901–1922 гг. М., 2001. С. 75). И только в начале весны 1911 года сочувствующие могли констатировать: «Кончилось дело Стражева: никаких улик против него не оказалось» (письмо Н. Г. Чулковой к Г. И. Чулкову 6 марта 1911 года // РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 399. Л. 67). Формально оправданный, но по-прежнему отчужденный от прежнего окружения (несмотря на эпизодически прорывавшиеся приветы из прежней жизни: так, 19 июня 1911 года Грифцов и Ходасевич прислали ему из Лидо открытку с надписью: «Дорогому венецианцу привет от ночной Венеции». – РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 10), Стражев получил скромное место гимназического учителя в Вязьме и переехал туда в первые дни 1913 года: «6 января. Приехал утром, с товаро-пассажирским. Остановился в гост. Немирова. Номер холодный, грязный, противный, но с электричеством. 1 р. 40 к. Обедал тут же, в ресторане. Скверно. Ходил по Вязьме. Гулянье на Московской. Квартир нет. Был у директора и инспектора. Вечером изнемогал от горя. Писал Варе <В. И. Русецкая>. Было холодно, горько, одиноко. Изгнанничество!» (Дневниковая запись // Там же. Л. 119; ср. запись от 10 января: «Ссылка! Ссылка! Когда думаю о Москве – ненависть ко всем, кто в ней! Один я… Эх, вы, друзья! Щедра моя судьба… по части „рушенья“…» – РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 243. Л. 119 об.). О тоне и содержании его писем к друзьям можно судить по одному из немногих сохранившихся ответов:

«Письмо Ваше меня очень тронуло. Очень остро я почувствовал меру Вашего одиночества и Вашей отрезанности от мира. Знаю зыблемость московских дружб и их склонность к беззаботной забывчивости. Испытывал на себе не раз. Только Вам, наверное, больнее. В Вас всегда было много лирической восприимчивости и способности привязываться к людям, – такие люди как Вы измены ощущают острее.

Думаю, что, когда Вы оправитесь и „залижете раны“, из всего этого выйдете Вы человеком эпическим, спокойным, твердым, – более холодным, но и более неуязвимым» (письмо С. Кречетова от 27 сентября 1913 года // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 2. Ед. хр. 19. Л. 17–17 об.; ср. зачин письма Стражева к К. Ф. Некрасову 1913 года: «Освободившись от тягостных дел и горьких недугов» etc. – Цит. по: Мурзо Г. В. «Простейшие элементы жизни»: письма К. Ф. Некрасова к С. Л. Щерба // Ярославский педагогический вестник. 2009. № 3. С. 273). Три года спустя, практически растеряв связи с литературным миром, Стражев подает прошение на имя попечителя Кавказского учебного округа: «Прошу Ваше превосходительство о месте штатного преподавателя русского языка в какой-либо мужской гимназии города Тифлиса или иного большого города в пределах Кавказа… Я окончил… Московский университет по словесному отделению историко-филологического факультета, с дипломом первой степени, в 1902 году; был преподавателем нескольких мужских и женских, средне-учебных заведений в Москве; с конца 1910 года, выйдя в отставку, занимался исключительно трудом журнально-литературным; с 1-го января 1912 <sic> года состоял штатным преподавателем Вяземской гимназии. Я смею надеяться, что мой тринадцатилетний педагогический опыт (работа в средней школе, чтение лекций в Московском университете, мои книги для школы и детей – хрестоматии „Первоцвет“, „Цветничок“, хрестоматийное пособие „Колосья“…) и мое неслучайное и невнешнее отношение к предмету моего преподавания… позволяет Вашему превосходительству взглянуть на меня как на полезного работника в учебном деле и не отказать мне в моей просьбе» (цит. по: Лакоба С. Виктор Стражев: русский поэт, педагог и археолог в Абхазии. Очерк // Ученые записки Центра изучения Центральной Азии, Кавказа и Урало-Поволжья. Т. 1. Абхазия. М., 2013. С. 141–142; Центральный государственный архив Абхазии был сожжен во время абхазо-грузинской войны 1992 года, в связи с чем выписки исследователей приобрели статус первоисточников). С лета 1916 года Стражев работал в Сухумском реальном училище, а в ноябре 1917-го стал преподавателем учительской семинарии. В 1920‐х годах он принимал живое участие в местной культурной жизни, организуя концерты и диспуты, преподавая в недолго просуществовавшей консерватории, возглавляя абхазское кинодело и стимулируя краеведение (см., напр: Бгажба Х. С. Этюды и исследования. Сухуми, 1974. C. 202–215; Дзидзария Г. А. Формирование дореволюционной абхазской интеллигенции. Сухуми, 1979. С. 324; Лакоба С. Поэт и археолог // Ерцаху. Сухуми, 1981. С. 190–217; Бгажба Х. С. Страницы из летописи дружбы. Тбилиси, 1983. С. 35–46; Лакоба С. «Крылились дни в Сухум-Кале…». Историко-культурные очерки. <Сухуми,> 1988. С. 168–187 и др.).

В 1927 году Стражев вернулся в Москву («Ах! Я немного иностранец / И спотыкаюсь о слова», – писал он в одном из первых московских ст-ний: РГБ. Ф. 653. Карт. 52. Ед. хр. 11. Л. 65). В поздней автобиографии он кратко перечисляет свои педагогические занятия рубежа 1920–3190‐х годов: «В институте Повышения Квалификации Кадров народного образования, в должности научного сотрудника, я читал курсы по литературе (русской XIX века), заведовал литературным кабинетом, вел работу по сектору Заочного обучения, читал на учительских курсах (по командировке от института) в Ташкенте, Грозном, Баку и Томске» (РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 3). В 1930–1937 годах преподавал на рабфаке в Институте народного хозяйства им. Плеханова, с начала 1939 года преподавал латинский язык на историческом факультете Государственного педагогического института им. К. Либкнехта. В военные годы работал в издательстве Осоавиахима. С 1944 года – старший сотрудник Литературного музея, с 1946-го – старший преподаватель, а позже доцент 1-го Государственного педагогического института иностранных языков. Написанный им совместно с А. Зерчаниновым и Д. Райхиным учебник русской литературы выдержал 14 изданий и последний раз под тремя фамилиями вышел в 1955 году.

Василий Сумбатов

Сумбатов Василий Александрович (1893–1977) – поэт. Потомок древнего грузинского княжеского рода, сын омского генерал-губернатора, по материнской линии – в родстве с В. А. Соллогубом (Гардзонио С. Статьи по русской поэзии и культуре ХX века. М., 2006. С. 195; в поздней поэтической ревизии малой родины особо отмечал: «Графини Соллогуб старинный милый дом / На Поварской, в конце, у Кудринской Садовой, – / Усадьбы ширь еще хранилась в нем / Средь тесноты архитектуры новой»). Учился в Московском императорском лицее (Катковский лицей), затем в Военной академии. Летом 1914 года пошел добровольцем на фронт, был определен в 88‐й пехотный Петровский полк. Был ранен, после поправки был отправлен в Пажеский корпус, откуда переведен в 3-й гусарский Елизаветградский полк. В октябре 1916 года (по другим сведениям – в сентябре) «был эвакуирован вследствие тяжелой контузии головы» (Автобиография // Содружество. С. 545). Лечился в лазарете в Киеве, позже был переведен в Москву, в офицерский лазарет в Потешном дворце. Оттуда, пойдя на поправку, переселился на квартиру директора 4-й мужской московской гимназии Н. А. Веригина. После событий 1917 года Сумбатов вместе с дочерью Веригина, ставшей его женой, добирается до Крыма, где вступает в ряды Белой армии. Весной 1919 года покидает Россию на пароходе «Екатеринославль» и, после недолгого пребывания в Константинополе, оказывается в Италии.

«В 1920 году поэт с семьей обосновался в Риме и стал рисовальщиком для Ватикана: украшал миниатюрами и орнаментом папские буллы. Брал он и заказы от кинематографических и театральных предприятий на рисунки для материй, из которых изготовлялись костюмы для исторических пьес и фильмов. Тогда же работал он и в единственном русском книжном магазине, где был и заведующим, и продавцом, и уборщиком. Дважды был приглашен в качестве советника при постановке фильмов из русской жизни. Кроме того, преподавал русский язык иностранцам» (Перелешин В. Поэт Василий Сумбатов // Современник. 1978. № 37/38. С. 8–9; имеется в виду магазин «Слово» на Piazza del Popolo).

Стихи писал с 12 лет, но печататься начал уже в эмиграции. Был сотрудником рижского журнала «Мир», белградской газеты «Новое время»; первая книга («Стихотворения») вышла в Мюнхене в 1922 году (см.: Алексеева Л. Ф. Из наследия Василия Александровича Сумбатова (1893–1977) // Очерки литературы русского зарубежья. М., 2000. Вып. 2. С. 114–135). Много лет спустя, отвечая на вопрос корреспондента о собственной творческой манере, Сумбатов писал не без раздражения: «Вы все настаиваете на каком-то моем „поэтическом credo“, которого „не разделяете“. Почему Вам не хочется поверить, что никакого credo нет. Или Вы под credo разумеете мою отсталость от современных веяний, направлений, нот и т. п.? Но и это не верно, т. к. я отстал совсем не по убеждению, а, вероятно, по характеру, воспитанию, вкусам. Да я и не слежу за современностью. Она редко доходит до меня. Писаниям своим я не придаю значения потому, что вижу, как они слабы по сравнению с нравящимися мне чужими стихами. Следовало бы бросить писание, но оно уже стало даже не привычкой, а свойством…» (письмо к И. Чиннову от 15 сентября 1954 года // Чиннов Игорь. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2. М., 2002. С. 329; коммент. О. Кузнецовой и А. Богословского). Несмотря на это, в стихах его был очерчен круг ближайших литературных приязней: «Ахматова, Иванов, Мандельштам, / Забытая тетрадь „Гиперборея“ – / Приют прохожим молодым стихам – / Счастливых лет счастливая затея» (Петербург в поэзии русской эмиграции (Первая и вторая волна) / Вступительная статья, составление, подготовка текста и примечания Р. Тименчика и В. Хазана. СПб., 2006. С. 488). Исключительно уединенная жизнь вне традиционных эмигрантских центров (ср. недоумение рецензента следующего сборника: «Имя поэта – неизвестно; в списке эмигрантских писателей, недавно составленном Глебом Струве, его нет. Если cтихи Сумбатова и появлялись где-нибудь в повременных изданиях, то затерялись в ворохе эмигрантских газет и в горечи годов изгнания. Между тем В. Сумбатов – серьезный, вдумчивый поэт петербургской, дореволюционной школы». – Гр. Ар<онсон>. «Стихотворения» В. Сумбатова // НРС. 1957. № 16 101. 28 июля. С. 8) не означала полной изоляции: он состоял в переписке с Ю. Терапиано (судя по ссылке на его мнение: Если чудо. С. 310), В. Перелешиным, И. Чинновым, Б. Филипповым. Последнему он писал 21 мая 1960 года:

«Книжка моя – к немалому моему удивлению – имела успех и у критиков, и у читателей, и я получил почти сотню писем от совсем неизвестных мне лиц. Таким образом завелись у меня знакомства и в „литературном кругу“, о котором я раньше не имел понятия. Для „передовых“ я, конечно, оказался „старомодным“, для других – „неожиданным“ (– где вы были до сих пор? Почему не печатались? и т. д.). Потом начались безуспешные определения – к какой „школе“ и „направлению“ я принадлежу, потом начались советы и наставления – тоже безуспешные.

Позже меня оставили в покое, хотя многие и поддерживают со мной дружественную переписку.

Но боюсь, что я остался „чужаком“ в литературной среде и останусь таким навсегда. Я представлял себе эту среду чем-то вроде содружества, крепко-спаянной корпорации, вроде офицерских союзов, но на деле это оказалось совсем не так, – скорее отталкивающим, чем привлекающим» (Beinecke Rare Book and Manuscript Library. GEN MSS 334. Box 9. Folder 258).

Закатные годы жил в итальянском Тироле, позже – в Ливорно. «С 1964 года потеряв зрение – не переставал видеть в поэтическом озарении уже недоступный его глазам мир: за первые годы полной слепоты, с помощью жены, записывавшей и печатавшей на машинке его произведения, издал третий сборник стихов „Прозрачная тьма“, самим названием утверждая торжество своего духовного служения над физической немощью» (С. М. <Рафальский?> Кн. Василий Александрович Сумбатов // РМ-2. 1977. № 3164. 11 августа. С. 11). В 1966 году, откликаясь на небывалые наводнения, захватившие Италию, сообщал Б. Филиппову: «Не пишу Вам о бедствиях, постигших Флоренцию, Венецию и другие города Италии, так как Вы, конечно, все знаете из радиосообщений и газет. Мы очень тяжело переживаем эти бедствия, – Флоренция и Венеция – самые любимые наши города» (письмо от 25 ноября 1966 года // Beinecke Rare Book and Manuscript Library. GEN MSS 334. Box 9. Folder 258).

Алексей Сурков

Первый из многочисленных травелогов крупного литературного функционера, сына петербургского приказчика (по некоторым сведениям – малоизвестного стихотворца, единственная книга которого – «Буря на Волге» – не разыскана; см.: А. Сурков и его книги о строителях и защитниках социалистического отечества. М., 1986. С. 9), сделавшего исключительную по масштабу административную карьеру, поэта Алексея Александровича Суркова (1899–1983), относится к концу 1940‐х годов:

«Население спального вагона трансъевропейского экспресса сугубо космополитическое. Англосаксонские рослые мужчины бизнесменского вида. Какие-то вертлявые иссиза-черные брюнеты. Несколько американских офицеров. Французский майор в кастрюлеобразном кепи. Обрывки разговоров, в которых смешались и шепелявые английские фразы, и французское грассирование, и распевные интонации итальянцев и жесткая немецкая речь» (Сурков А. Альпийские записи. – В его кн.: Собрание сочинений. Т. 3. М., 1979. С. 359). Продемонстрированное в этом очерке сочетание показного миролюбия (поскольку описываемая поездка имела целью пропаганду советского образа жизни) с готовностью к мгновенному политическому отпору сделалось определяющим для тона и стиля его многочисленных зарубежных поездок ближайших десятилетий. Более того, выразительный дуализм лирического поэта и высокопоставленного функционера составит основную черту его облика, запечатленного в отзывах современников: «<…> человеку нормальному, как я, трудно разобраться в такой лживой и запутанной душе, как душа Суркова. Он уважал АА, но создал одну из самых вредных легенд о ней: будто гражданственность и патриотизм проснулись в ней только в 41–45 гг., а до тех пор она писала камерные любовные стихи. <…> Сурков не раз выступал как составитель книг Ахматовой – и при этом вычеркивал самые невинные стихи <…>. Таким образом он сам в известной мере участвовал в тех гонениях, которые она с достоинством переносила… Правда, он – организатор ее поездок за границу, но делал ли он это из любви к АА или из иных соображений – я не знаю. И были ли они ей на пользу» (письмо Л. К. Чуковской В. М. Жирмунскому 30 декабря 1968 года // «Я всем прощение дарую…» Ахматовский сборник / Сост. Н. И. Крайнева. М.; СПб., 2006. С. 431 (Публ. Ж. О. Хавкиной); подробнее см.: Тименчик Р. Последний поэт. Анна Ахматова в 1960‐е годы. Т. 1–2. Иерусалим; Москва, 2014 (ук.)).

Будучи в течение 10 лет секретарем (с 1953 года – первым секретарем) правления Союза писателей, Сурков собрал впечатляющий диапазон отзывов – от категорически отрицательных («<…> Сурков – Иуда <…>» (Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 515 (дневниковая запись от 1 ноября 1964 года)), «Алексей Сурков так хищно набросился на противопоставляемого, что даже забыл о своих привычных повадках „гиены в сиропе“ (как давно окрестили его коллеги) <…>» (Данин Д. Это пребудет с нами // Воспоминания о Борисе Пастернаке. М., 1993. С. 318; то же прозвище повторено в: Турков А. Ярлыки наших дней // Искусство кино. 1999. № 12. С. 41), «Прочтя их <стихи адресата>, Сурков зловеще бы улыбнулся <…>» (письмо П. А. Журова Г. Петникову 23 декабря 1954 года // ЦДАМЛИМУ. Ф. 440. Оп. 1. Ед. хр. 174. Л. 27 об.); «Сурков пытается плохие стихи подменить хорошей анкетой» (апофегма О. Брика приведена в: Валюженич А. В. Осип Максимович Брик. Материалы к биографии. Акмола, 1993. С. 251) до почти апологетических («Его теплота, сердечность покорили наши огрубевшие сердца, и он стал любимым другом и товарищем, верным спутником на пыльных фронтовых дорогах, в боях, полных трагедий и героизма» (Савин М. Осталось за кадром // Наше наследие. 2005. № 73. С. 40), которые после временной опалы 1959 года приобрели примиренческие нотки: «Да, об Алексее Александровиче нельзя говорить лишь однозначно, положительно. Но, зная его биографию, его творчество, нельзя говорить и лишь отрицательно» (Старшинов Н. Что было, то было… М., 1998. С. 437). В дискуссии о его нравственном облике и культурной роли принимали участие и писатели по ту сторону железного занавеса (ср., например, категорическую реплику В. Злобина: «<…> вернее всего, Сурков просто холоп». – Злобин В. А. Тяжелая душа. М., 2004. С. 177), многие из которых были знакомы с ним не понаслышке: в Париже за его маневрами наблюдали Ю. Терапиано («А Сурков держался, как мужик» etc. – Письмо Ю. Терапиано к В. Ф. Маркову 20 ноября 1965 года // Если чудо. 2008. С. 349) и Г. Адамович («Кстати, я разговаривал с советскими поэтами – Твардовский, Сурков, очаровательно-милый Кирсанов, – но Вашему Вознесенскому только пожал руку». – См. с. 709 наст. изд.).

Первая из его документированных поездок в Италию – осенью 1957 года, когда он возглавил делегацию советских писателей, в которую входили Микола Бажан, Вера Инбер, Александр Твардовский, Николай Заболоцкий, Михаил Исаковский, Леонид Мартынов, Александр Прокофьев, Борис Слуцкий и Сергей Смирнов (подробности – на с. 659–665 и 695–697 наст. изд.). Немедленно по возвращении Сурков напечатал в «Правде» подробный отчет:

«Не без сердечного трепета вступили мы, советские гости, под гулкие своды старинного дворца в „вечном городе“. Первые же встречи в кулуарах, открытые дружеские улыбки, честные, крепкие рукопожатия, слова привета и приязни – все это предсказывало, что разговор будет искренним. <…>

Развивая наши контакты, мы не должны бояться остроты идейных и творческих споров и разногласий. В спорах, как известно, рождается истина, а взаимно постигнутая истина рождает дружбу.

С такими мыслями покидали мы Рим, отправляясь в поездку по Италии для продолжения начавшегося диалога о поэзии с литераторами Флоренции и Болоньи, Триеста и Модены, Венеции и Равенны, Генуи и Милана, Неаполя и Сицилии.

Во всех этих городах мы по множеству задаваемых вопросов и оживленной дискуссии примечали огромный интерес к нашей литературе, нашей культуре, к жизни нашего советского народа. И мы каждый раз убеждались в глубокой дружественности этого интереса, исходил ли он от убеленного сединами литератора и университетского профессора или от носильщика на железнодорожной станции и коридорного в гостинице» (Сурков А. Итальянские встречи // Правда. 1957. № 303. 30 октября. С. 6; стенограмма выступления Суркова: Спор о поэзии // Иностранная литература. 1958. № 4. С. 217–218). В писательской среде циркулировали слухи, что у Суркова в этой поездке было и секретное задание – попытаться воспрепятствовать публикации в Италии «Доктора Живаго»: «В октябре 1957 года группа советских поэтов поехала в Италию. Приглашен был и Б. Л., но вместо него поехал А. Сурков, который, видимо, старался вызволить у Фельтринелли обратно рукопись романа. Говорят, что посредником в этих переговорах был Тольятти, но Фельтринелли был упрям и вскоре роман вышел в Милане» (Гладков А. Встречи с Пастернаком. Париж, 1973. С. 131; ср., кстати, не единственный благожелательный отзыв Пастернака о Суркове: «…Вы, наверное, хотите узнать о поэтах, как я к ним отношусь. Из советских поэтов предпочитаю Твардовского, он очень талантлив. Ну, Мартынов, Маршак… Сурков. Да-да, не удивляйтесь. Он пишет, что думает: думает „Ура!“ – и пишет „Ура!“. У него есть свежие ритмы» (Берестов В. Светлые силы // Берестов В. Избранные произведения. Т. 2. М., 1998. С. 348)).

Следующая поездка состоялась, по всей вероятности, осенью 1959 года; по крайней мере, дата «14 октября 1959 года» проставлена над стихотворением, входящим в итальянский цикл: «По-за барьером четырех границ, / Что день, то новый герб и новый флаг. / В Равенне, / меж базилик и гробниц, / Вчера я сделал в старость первый шаг».

Первоначально цикл состоял из трех стихотворений, объединенных заглавием «Путевые строки», – «Равенна», «Венеция» и «Флоренция» (ЛГ. 1960. 2 июля. № 78. С. 3); при републикации в книге к ним были добавлены тексты, усиливающие социальное звучание комплекса: «Страна Гарибальди», «Случай в соборе» (где описывается посещение американцем «с безобразным рыжим псом» собора Святого Марка при попустительстве привратника), «Вечер в Милане», «Неаполитанские мелодии» и «Ночная улица в Риме» (Сурков А. Песни о человечестве. Стихи. 1958–1961. М., 1961); эта новация была охотно принята рецензентом: «Идеи Сурков не декларирует, не „накладывает“ на материал, они естественно вытекают из повествования, как логический вывод» (Кандалин Н. С любовью гордой и взыскательной… // Дружба народов. 1962. № 10. С. 280).

С этого момента Сурков становится почти непременным участником направляющихся в Италию делегаций: так, в октябре 1960 года он вместе с М. Бажаном и Г. Брейтбурдом едет на заседание руководящего совета Европейского сообщества писателей (см. протокол Иностранной комиссии СП СССР // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 95. Л. 1). В марте 1962 года он вместе с делегацией советских поэтов (А. Вознесенский, Е. Винокуров, М. Бажан) принимал участие в конгрессе той же организации: «В средневековом сыроватом здании Палаццо Веккьо, холод которого пронизал полстолетия тому назад Блока, уже несколько дней шумит многоязычный конгресс Европейского сообщества писателей. В зале заседаний и в фойе в поток певучего итальянского языка, языка наших хозяев, вливаются французский и испанский, английский и немецкий, сербский и словенский, польский и чешский, венгерский и румынский, русский и украинский – все языки, на которых говорит и пишет Европа. Конгресс обсуждает жгучие проблемы влияния на литературу новых средств общения – кино, радио, телевидения» (Сурков А. У слияния песен (Странички из дневника 1962 года) // В его кн.: Голоса времени. М., 1965. С. 239).

С середины 1964 года Сурков был плотно вовлечен в подготовку визита Ахматовой в Италию – убеждая ЦК в целесообразности поездки, полемизируя с идеологическим отделом – и в результате сопровождая ее непосредственно в пути, отдельные детали которого впоследствии оживляли устные ахматовские рассказы о путешествии: «Гости выслушали прелестные рассказы хозяйки о том, как происходило вручение премии, как Алексей Сурков нес ахматовский чемодан и пр.» (пересказ воспоминаний М. Ногтевой и Л. Шерешевского цит. по: Королева Н. В. Поэт и издатель Борис Тайгин // Невский библиофил. Альманах. Вып. 14. СПб., 2010. С. 71; в печатные воспоминания Ногтевой (Ногтева М. Звездный час // Вечерняя Москва. 1988. № 54. 7 марта. С. 7)) эта деталь не попала.

Последующие итальянские визиты Суркова (в существовании которых нет оснований сомневаться), по всей вероятности, не документированы.

П. Э. Тайна

Подлинное имя автора не установлено. Единственная книга, выпущенная под этим псевдонимом (Тайна П. Э. Души моей невольные признанья. СПб., 1903), была холодно встречена критикой: «Выспренность философского полета нашего поэта, вообще, необычайна, что, однако, ничуть не мешает ему оставаться близким к грешной земле и ничему человеческому не быть чуждым. <…> Г. Тайна очень скромен, называя свои речи „бессвязными“» (РБ. 1903. № 8. II паг. С. 54); «Вся книжка таинственного поэта производит впечатление нарочито придуманной вымученной возни автора с выдумкой. Хорошая это вещь выдумка, но нарочито ее не создашь, раз в художественном аппарате винты не в порядке да и все части не на месте. И при таких условиях автор мучительно возится, пыхтит и надувается, чтобы извлечь из бездействующего аппарата красивую выдумку и поразить ею мир в самое сердце. И страница за страницей проходят у него бледные, тощие стишки, короткие, как мысли автора и пустые…» (Ашешов Н. [Рец. на: ] П. Э. Тайна. Души моей невольные признанья. СПб., 1903 // Образование. 1903. № 6. Паг. II. С. 102).

Почти в унисон с критиками постнароднического направления прозвучала рецензия В. Я. Брюсова, чувствительного к попыткам профанации модернизма:

«Плохо изданная, со множеством смешных опечаток книжка. Автор как поэт – безнадежно бездарен. У него есть попытки вырваться из трафарета обычного стихописания, он пробует „свободный стих“, новые размеры, он все порывается заглянуть за те условности, в которые тысячелетней привычкой обращен мир. Но – „сердца бедного кончается полет одной бессильною истомой“… „бессильной“ в самом роковом, в самом жестоком смысле слова.

Я с вами! Я с вами!

О небо! О тучи! Леса мои чудные!

Я с вами! Я с вами!

Может быть, за этими восклицаниями скрыт истинный порыв, – если не прозрение, то приближение к его порогу… Но для читателя вся книга – только груда слов, ненужных, жалко-смешных, детски неумелых. Впрочем, отсутствие в стихах внешнего лоска, легко достижимого, – даже скорей их достоинство» (Брюсов В. Среди стихов. С. 106–107).

Михаил Тамаров

Биографические сведения не разысканы; на титульном листе единственной, хотя и изданной дважды, книги (Пережитое. СПб., 1888; 1896) в подзаголовке значится: «Стихотворения М. Тамарова (Мих. Турба)». Этой же комбинацией имен подписан ряд нотных изданий конца XIX века, например: Как роза весною. Романс. Слова М. П. Турба, соч. А. Шеффера. СПб., 1886; Canzonetta. Для голоса в сопровождении фортепьяно. Слова М. Турба (Тамарова). СПб., 1886; Улетим, мой друг, в те страны. Цыганский вальс. Слова М. Тамарова. СПб., 1890, и др. Вряд ли можно счесть их автором М. Турба 1870 года рождения, учившегося в Царскосельской императорской николаевской гимназии (см.: http://tsarselo.ru/yenciklopedija-carskogo-sela/istorija-carskogo-sela-v-licah/personalii-t.html#.VjTVR9LhCUk); столь же малоперспективным выглядит направление, указанное в письме М. А. Можайского от 12–15 ноября 2012 года, помещенном на генеалогическом форуме: «Александр Александрович Кудашев (род. 1860), один из двоюродных братьев моей бабушки, писал стихи (а м. б. и прозу) под псевдонимом „Турбов“ (вероятно, название их имения в Малороссии)» (http://wap.kortic.borda.ru/?1-4-0-00000105-000-150-0). Почти невероятной выглядит идентификация автора с действовавшим в 1910–1920‐х годах киноактером Михаилом Тамаровым. В санкт-петербургских адресных книгах 1890‐х годов ни Тамаров, ни Турб не значатся.

Владимир Торопыгин

Торопыгин Владимир Васильевич (1928–1980) – поэт. Родился в Ленинграде. Во время войны был эвакуирован «с группой вывезенных из блокадного Ленинграда особо одаренных ребят» (Фролов В. Предисловие // Торопыгин В. Наследие. Повесть и рассказы. Л., 1989. С. 4) в родовое имение Н. А. Морозова в Ярославской области. Возвратившись в освобожденный город, предпринимает попытки войти в литературную среду; посещает студию молодых литераторов при Доме писателя им. Маяковского, руководимую В. Рождественским, знакомится с известными поэтами; ср. в заметках одного из первых читателей его ювенилий: «Я вспоминаю. Он пришел ко мне семнадцатилетним мальчиком осенью 1945 года, сразу после войны. Он еще учился в школе. <…> Потом он поступил в университет, и мы стали собирать для издания первую его книжку <…>» (Дудин М. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1988. С. 290; первая книга – «День открытых дверей» (Л., 1952)). Учился на факультете журналистики Ленинградского университета: «Володя был веселым, общительным, дружелюбным парнем. Но иногда, пристроившись где-нибудь на подоконнике или на углу стола, покусывая карандаш, он задумывался, что-то писал, перечеркивал, снова писал… Скоро разнесся слух: он – поэт, знаменитый пионерский поэт. <…> Первое его стихотворение было напечатано в газете „Пионерская правда“ за год до поступления в университет» (Фролов В. Предисловие // Торопыгин В. Наследие. Повесть и рассказы. Л., 1989. С. 4). С начала 1950‐х годов поступил на работу в редакцию газеты «Смена».

Этот и последующий опыт административных окололитературных должностей определили ракурс восприятия Торопыгина современниками: «Долгие годы Торопыгин был удачлив – и когда работал в „Смене“, и руководя „Костром“. В шутку мы называли его – „любимое дитя советской власти“. Ему удавалось делать добрые дела. Так, в детском журнале напечатал некоторых „необязательных авторов“, скажем, Булата Окуджаву и Иосифа Бродского. Приезжая в Ленинград, всегда приходил на „костровский огонек“ ершистый, молодой Евтушенко, много позже удивлявшийся „драгоценному поэту-редактору“, который „любил чужие стихи больше, чем свои“» (Рубашкин А. Володя, Алик, Геннадий // Звезда. 2003. № 3. С. 209). С 1960 года он занимал должность главного редактора журнала «Костер» (ср. отзыв одного из сотрудников: «Руководителем тогда был поэт Владимир Торопыгин <…> Редакция помещалась на Таврической улице в маленьком особняке А. С. Обольянинова, снесенном партийными властями в 70‐х годах, когда им понадобились строительные площади под партархив. На Таврическую, 37 можно было запросто зайти поболтать, посоветоваться, а если есть повод, то и выпить, предварительно сбегав на уголок, под „башню“ Всеволода <sic> Иванова» (Арро В. Дом прибежища. СПб., 2002. С. 156)). В 1972 году против своего желания перешел на работу в журнал «Аврора», откуда три года спустя был уволен после шумного скандала с публикацией текста Н. Королевой (см.: Королева Н. История одного стихотворения // Аврора. 2009. № 2. С. 163–165; Блюм А. В. Как это делалось в Ленинграде. 2004. С. 138–139).

Современники отмечали его склонность к странствиям: «Он любил ездить, встречаться с людьми, он исколесил Сибирь, Дальний Восток, Кавказ, Урал, среднюю полосу России, азиатские республики, Украину, много бывал за рубежом» (Фролов В. Предисловие // Торопыгин В. Наследие. Повесть и рассказы. Л., 1989. С. 7). Единственная его документированная поездка в Италию состоялась в октябре 1963 года. Сохранились материалы согласования состава делегации: один из ее участников был рекомендован ЦК Таджикистана, трое – Киевским промышленным обкомом КП Украины; от Союза писателей (под патронажем которого готовилось путешествие) были О. Н. Шестинский, М. А. Дудин, С. Шуртаков, Н. К. Чуковский, К. С. Айни и, собственно, Торопыгин (Списки специализированных туристических групп писателей… март – декабрь 1963 года // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 174. Л. 48). Поездка продлилась четырнадцать дней; по возвращении, в соответствии с правилами, один из участников подал докладную записку в Иностранную комиссию Союза писателей СССР:

«Группа в составе 20 человек вылетела из Москвы 23 октября с Шереметьевского аэродрома ранним утром. В Будапеште была сделана остановка, почти на сутки. Венгерская столица произвела на всех прекрасное впечатление.

24 октября утром, на самолете венгерской авиакомпании „Малев“ мы покинули Будапешт и через два часа с небольшим прибыли на римский аэродром „Фьюмичино“ <…> После Рима – Флоренция. Затем Венеция и, наконец – Милан. Из Милана через Прагу мы вернулись домой.

Поездка прошла отлично: группа оказалась хорошей и дружной (были мелкие издержки за счет особенностей характера некоторых чересчур ярких творческих индивидуальностей. Но под воздействием коллектива эти особенности не успевали приобрести устойчивости). <…>

Встреча с рабочими <недалеко от Флоренции> оставила неизгладимое впечатление: сначала был обмен мнениями, затем ответы на вопросы. Потом мы вместе с нашими хозяевами пели песни – советские и итальянские.

<…> Между прочим, Союз писателей правильно сделал, что добился выделения для писателей-туристов специальной суммы в инвалюте на кино и театры. К сожалению, сумма эта очень незначительна (2.500 лир) по сравнению со стоимостью билетов <…>.

Из нашей группы личные контакты были лишь у Н. К. Чуковского с Гидашами (Будапешт) и у Камала Айни с итальянским профессором, видным иранистом, участнико<м> 25 Московского конгресса востоковедов синьором Скерча» (Сажин А. П. Отчет… о поездке в Италию группы советских писателей в октябре 1963 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1880. Л. 1, 2, 4; см. также с. 180–181).

О венецианском эпизоде оставил воспоминания сам Торопыгин: «Несколько дней мы жили в Венеции, передвигались только по воде – на речных такси и гондолах. В воскресенье решено было совершить сухопутное путешествие…

Накануне был дождь. Вода вышла из каналов и затопила многие венецианские улицы. До железнодорожного вокзала мы добрались благополучно, но, когда перешли через Большой канал и оказались в центральной части Венеции, отыскивать не перерезанные водой пути стало трудно.

Несколько раз возвращались мы к небольшой церквушке с мадонной в кирпичной нише, потому что улицы, по которым мы пытались продвинуться вперед, бурлили зеленеющим прибоем.

Около церквушки мы услышали вальс. Минуту мелодия звучала непонятно откуда. Но вот на площади показалась женщина – невысокая, плохо причесанная, в желтой старенькой кофте. На груди она держала аккордеон. <…>

За нею, взявшись за руки, шли двое: мальчик лет семи и девочка совсем маленькая, вероятно трехлетняя, – оба в одинаковых черных пальтишках.

Возле мадонны стоял юный венецианец, ровесник нищего, в аккуратном синем костюмчике. Мальчики встретились взглядами и стали молча изучать друг друга. Но музыка звала брата с сестрой дальше…» (Торопыгин В. Наследие. Повесть и рассказы. Л., 1989. С. 256).

Александра Тулунова

Тулунова (наст. фам.: Кожевникова) Александра Иннокентьевна – поэт. В послесловии к своей единственной книге (Тулунова А. От мира к миру. Сонеты. Лондон, 1989) она сообщает о себе: «Из моей жизни хочу сказать, что моя мама эмигрировала вскоре после революции с моим братом и со мной, когда мы еще были детьми. Она разошлась с моим отцом, отчасти из‐за того, что он занимался политикой и не подходили характеры. Отец мой под влиянием самых близких друзей – старой дворянской семьи – сильно полевел сперва.

Через своих родственников, оставшихся в живых, – два мамины брата, офицеры, погибли в белой армии – вскоре мама узнала, что отец завел вторую семью. Те же родственники позднее сообщили ей, что он был арестован по политическим мотивам» (С. 313).

Этих данных оказывается достаточно для ее идентификации. Она – дочь Иннокентия Серафимовича Кожевникова (1879–1931) и Сусанны Григорьевны Кожевниковой. Ее отец, уроженец села Бочкарево Иркутской губернии (ср., кстати, псевдоним дочери, происходящий от соседнего топонима), учился в Харьковском коммерческом институте, после служил телеграфистом. В 1917 году – один из руководителей большевистского восстания в Харькове; комиссар Харьковского почтово-телеграфного округа. В 1918–1919 годах он совершил стремительную военную карьеру, сделавшись командиром 13‐й армии. С 1921 года – товарищ министра иностранных дел Дальневосточной республики. В 1922 и 1923 годах – полномочный представитель СССР в Бухаре, а после в Вильнюсе (см.: Анисимов М. Г. Партизанские рейды // Революционный держите шаг. М., 1970. С. 22–25; Анисимов М. Г. Красные почтовики // От Зимнего до Перекопа. Сборник воспоминаний. М., 1978. С. 168–177; Советская военная энциклопедия. Т. 5. М., 1978. С. 226; Анисимов М. Г. Экспедиция уполномоченного ВЦИК // История СССР. 1984. № 6. С. 132–138; Плотников И. Ф. Гражданская война на Урале. 1917–1922. Энциклопедия и библиография. <Т. 1.> Екатеринбург, 2007. С. 168).

В январе 1926 года он был арестован и отправлен на Соловки, где вскоре возглавил «трудколонию» для несовершеннолетних заключенных. Свидетель, встречавший его там, составил о нем неблагоприятное впечатление: «При первом же знакомстве с ним я понял, что имею дело или с тяжелым психопатом-параноидом или с душевно больным параноиком» (И. С., профессор. Большевизм в свете психопатологии // Возрождение. 1949. № 9. С. 143). Летом 1929 года Кожевников прислал с нарочным в криминологический кабинет Соловецкого лагеря манифест о своем вступлении на российский престол под именем Иннокентия I; сам же – бежал из лагеря и две недели скрывался от погони. Был пойман, освидетельствован, признан невменяемым, вывезен в Москву и там расстрелян в январе 1931 года (см.: Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб., 2006. С. 223–226; Розанов М. М. Соловецкий концлагерь в монастыре. 1922–1939. Кн. 2. США, 1979. С. 57–60; сведения о расстреле – из базы данных «Мемориала»).

В мае 1919 года Кожевников сыграл значительную роль в судьбе М. А. Волошина, с трудом добиравшегося из Одессы в Коктебель и застрявшего в Евпатории. Поэт вспоминал об этом несколько лет спустя:

Мне захотелось есть, и я зашел в один из еще не закрытых ресторанов. Там рядом с нами за соседним столиком сидела семья. Ее глава, толстый господин в усах и в каскетке, так пристально приглядывался ко мне, что я обратил на них внимание. Дама – пожилая полная, была прилично одета, дети – мальчик и девочка – были вполне «дети хорошей семьи», с ними сидела сухопарая девица, имевшая вид гувернантки. Его самого я определил по виду, как «недорезанного буржуя». Он подозвал мальчика, что-то прошептал ему, и мальчик направился ко мне и спросил: «Скажите, Вы не Максимилиан Волошин? Папа послал узнать». Я подошел к соседнему столику. «Вы меня знаете? Где мы встречались?» – «А я был у Вас в Коктебеле несколько лет назад. Я к вам заезжал из Судака по рекомендации Герцык. Мы с Вами полночи просидели, беседуя в Вашей мастерской. Вы мне показывали Ваши рисунки. Я был тогда еще в почтовой форме».

Мы с ним дружески побеседовали, но я так и не вспомнил его. Он попросил меня зайти к нему. На следующий день, бродя по городу, я встретил барышню, которая имела вид гувернантки. Я спросил ее о вчерашних знакомцах. «Они сейчас у себя». – «А где они живут?» – «Их вагон стоит на путях возле вокзала». – «Почему же он живет в вагоне? А, в собственном вагоне». – «Он всегда в собственном вагоне». «Почему же он в соб<ственном> вагоне? Разве он сейчас какая-нибудь важная шишка?» – «Как же, они командующий 13<-й> армией». – «А как же его фамилии?» – NN. Я сейчас же отправился на вокзал. Спросил вагон NN и полчаса спустя снова сидел у NN. Он меня сперва расспросил о моей судьбе. Я ему рассказал подробно об Одессе, о нашем путешествии, о матросах, о нашем затруднении выехать дальше … Он сказал тотчас же: «Я сию минуту телеграфирую Дыбенке, чтобы от них прислали нам паровоз. И завтра сам отвезу Вас до Симферополя».

(Волошин М. Собрание сочинений. Т. 7. Кн. 2. М., 2008. С. 389–390).

С этого момента начинается их дружба, продлившаяся несколько лет; ее документальные свидетельства (рассеянные по преимуществу по письмам Волошина) обнаруживают, в частности, другие литературные знакомства Кожевниковых: среди прочего, он взялся доставить письмо Волошина к Л. А. Недоброво (см.: Волошин М. Собрание сочинений. Т. 12. М., 2013. С. 234 (коммент. А. В. Лаврова и Г. В. Петровой)).

Вероятно, около 1923 года С. Г. Кожевникова с обоими детьми поселяется в Берлине; по крайней мере, 12 января 1923 года Волошин адресует А. С. Ященко письмо, рекомендующее В. И. Кожевникова (брата Тулуновой):

«Дорогой Александр Семенович, позволь тебя познакомить с юным и начинающим литератором Владимиром Иннокентьевичем Кожевниковым, с отцом которого я дружен, а его знал ребенком. Пожалуйста, отнесись к нему внимательно и направь его» (Там же. С. 589). 3 мая 1923 года сам рекомендуемый писал Волошину из Берлина, благодаря за верительные грамоты и сообщая, что они с матерью и сестрой побывали в Китае, на Гавайских островах, пересекли Америку и были в Швейцарии; там же он передает привет от Шуры (Купченко. 1917–1932. С. 185; в именном указателе Шура ошибочно определена как «Александр Иннокентьевич, младший сын И. С. Кожевникова»). К этому же времени относится и спешный визит И. С. Кожевникова в Коктебель, где он пытался уговорить Волошина выехать с ним в Берлин, пользуясь его дипломатическим статусом; ср. в письме Т. Д. Цемах к Волошину: «От С. Г. <Кожевниковой> я узнала, что Иннокентий Серафимович специально поехал из Берлина в Коктебель, чтобы вывезти тебя оттуда. Ну, знаешь, это случай совсем исключительный по нынешним временам! Для этого мало быть другом. Я не нахожу слов. Сусанна Григорьевна поражена, узнав, что ты после этого решил остаться до весны в К<октебеле>. Я тоже, признаться. Она говорит, что такой случай представится не скоро и что И. С., уехав в Москву, может быть послан куда-нибудь далеко и твой отъезд из К<октебеля> может очень усложниться» (письмо от 5 февраля 1923 года. – Цит. по: Волошин М. Собрание сочинений. Т. 12. М., 2013. С. 627 (коммент. А. В. Лаврова и Г. В. Петровой)). 4 марта Волошин пишет С. Г. Кожевниковой, присовокупляя: «Привет Шуре и Володе. Очень хотелось бы посмотреть, какими они стали взрослыми. Очень прошу Володю написать мне несколько слов о себе, о литературных своих симпатиях и вкусах, и планах» (Там же. С. 631).

Если бы ответное письмо В. И. Кожевникова существовало, то там вполне мог бы содержаться рассказ об их новом литературном знакомстве, о котором его сестра вспоминала более чем полвека спустя:

«Моим первым слушателем, когда я была девочкой подростком, был В. В. Набоков. В ту пору он только что женился и бывал со своей супругой в нашей семье в Берлине. Помню, как уходя от нас, он, уже стоя у двери, повторял нараспев ту или другую строчку из моих стихов, которая ему запомнилась. <…>

По его собственной инициативе в эмигрантской газете „Руль“ под редакцией И. В. Гессена – за инициалы не ручаюсь – были напечатаны два моих стихотворения „Ангел“ и „Земля“ – последнее у меня чудом сохранилось уже в пожелтевшей от времени газете. Вскоре я стала писать только длинные поэмы. Одну из них я еще успела прочитать ему и его жене. Трудно себе представить более внимательных и приятных слушателей» (Тулунова А. От мира к миру. Сонеты. Лондон, 1989. С. 9).

О дальнейшей судьбе Тулуновой мы располагаем лишь обрывочными сведениями. В послесловии к той же книге она писала: «Материально поддерживал нас мой дядя со стороны матери, живший за границей, пока не умер. Тогда мы впали в большую нужду. Меня только что приняли в консерваторию бесплатно, поскольку я подавала большие надежды по классу рояля, но я не выдержала нужды и заболела туберкулезом шейной железы; через три года я отравилась и снова заболела, так как жизнь становилась все труднее. Жили мы при помощи моего единственного брата Владимира. Он писатель. Печатал небольшие рассказы, а также небольшие статьи. Его роман переведен на английский язык, вышел в Англии, в Лондоне, в 1936 году. Он также был переведен на немецкий язык, „Антракт“ – о музыке. В обоих издательствах книги погибли, в Лондоне – от пожара (одна книга этого романа у меня есть по-английски, в нем описаны годы моей юности, но начиная с замужества героини, – вымысел автора, так как я замужем не была)» (Там же. С. 313; упомянутый роман: Koshevnikoff V. Entr’acte. Translated by Denys Oglander. London, 1936). Ее стихи эпизодически печатались в парижском «Возрождении» и нью-йоркском «Новом журнале». Сама она в 1950‐х годах работала машинисткой в школе русского языка в Шотландии. В 1970‐х годах и позже жила в английском городке, транслитерируемом ею как «Бекенсфильд» – очевидно, это Beaconsfield недалеко от Лондона.

Петр Успенский

Успенский Петр Леонидович (1870–1934) – драматург, поэт. Сын горнопромышленника, владельца солеварен в г. Славянске. Учился в Александровском лицее (выпуск 1890 года; см.: Некрасов С. Лицейская лира. Лицей в творчестве его воспитанников. СПб., 2007. С. 359). До 1897 года работал в Харьковском губернском присутствии; с 1898 года некоторое время жил за границей (в частности, в Швейцарии), позже был харьковским представителем товарищества солеварен. Практически вся его негромкая литературная известность связана с попаданием в орбиту Л. Толстого: с конца 1890‐х он состоял с ним в регулярной переписке. Зафиксированы его посещения Ясной Поляны 8 марта 1907 года (см. в записной книжке Толстого: «Приятный Успенский». – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Серия вторая. Дневники. Т. 56. М., 1937. С. 186) и в мае 1909 года (см.: ЛН. Т. 90. Кн. 3. У Толстого. 1904–1910. «Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого. М., 1979. С. 403). В 1930 году Успенский писал биографу Толстого Н. Н. Гусеву, вспоминая яснополянские визиты: «Оба раза Лев Николаевич отнесся ко мне с большой добротой и снисходительностью. В первое свидание меня особенно поразила его необычайная способность как бы читать в душе собеседника, при втором свидании – какая-то новая, особая душевная мягкость и любовность во всем» (цит. по комментариям адресата в книге: Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Серия вторая. Дневники. Т. 56. М., 1937. С. 548).

В 1906 году его личность и сочинения (в частности, статьи «О веротерпимости» и «Глубокая драма») не раз становились предметом обсуждения в доме Толстого; среди зафиксированных хроникером сюжетов – рассказ Успенского о встрече с последователями А. М. Добролюбова (ЛН. Т. 90. Кн. 2. У Толстого. 1904–1910. «Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого. М., 1979. С. 162; по этому поводу Толстой припомнил встречу с бывшим символистом: «Был у меня в лаптях, белокурый. Я с ним говорил около часу, не подозревая, что он не крестьянин (новгородский). Это был Добролюбов, который написал томик декадентских стихов. Он живет в Самарской губернии». – Там же).

Вышедшие отдельными изданиями памфлет Успенского «Право не принадлежать ни к какой религии» (СПб., 1909) и драма «Александр Ратов» (Мозырь, 1910) откликов не вызвали. Харьковский сборник «Отзвуки», в котором он едва ли не единственный раз выступил в качестве поэта, был мельком упомянут Блоком в статье «Литературные итоги 1907 года» (Блок А. А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т. Т. 7. Проза. (1903–1907). М., 2010. С. 117) и кратко отрецензирован А. Ф. Диесперовым: «Сборник ужасно плох. Только последняя покорность судьбе может заставить дочитать его до конца. Если большинство авторов не гимназисты, то их следует признать совершенно безнадежными» (Перевал. 1907. № 11. С. 70).

Александр Федоров

Федоров Александр Митрофанович (1868–1949) – поэт, прозаик, драматург. Родился в Саратове в бедной крестьянской семье. «Отец и мать едва умели читать, но детям своим желали дать посильное образование. Я был старшим – лет семи я поступил в приходское Ильинское (ныне – Пушкинское) училище. Учился и в то же время был певчим в церковном хоре, за что получал по нескольку рублей в месяц. Почти единственным чтением в доме было Евангелие, которое отец с трудом читал нам вслух в досужие часы» (письмо к С. А. Венгерову // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 1. Ед. хр. 3661. Л. 2). Родители Федорова не без сложностей собрали необходимый взнос для продолжения его образования: «И вот мне вспоминается первый день моего появления в саратовском реальном училище.

Для меня это был слишком знаменательный день, чтобы я мог его забыть. Из приходского училища, где я успел уже кончить курс, я сразу попал в новую для меня среду. На мне также был мундир с светлыми пуговицами, о котором я, уличный мальчишка, месяца за два перед тем не смел и мечтать» (Федоров А. М. В. Э. Борисов-Мусатов // В мире искусств (Киев). 1909. № 11/12. С. 14). Еще учась в гимназии, напечатал в газете «Саратовский дневник» стихотворение «Смерть рабочего» («<…> рабочий умирал в Петербурге, которого я никогда не видал, и смерть его сопровождалась ужасным воем Невы» (Федоров А. М. <Автобиография> // Первые литературные шаги. С. 103). Разосланные по столичным журналам стихотворения вольнолюбивого направления встретили приязненные отклики Л. Оболенского и А. Майкова; в первый же визит в Москву Федоров заручился благосклонностью и протекцией Н. Н. Златовратского, благодаря которому стал регулярно печататься в журналах «с направлением»: «Те ежемесячные толстые журналы, в которых я начинал работать, представляли собой определенных направлений партийные органы и писатели, группировавшиеся около них образовали своего рода сектантские гнезда, нередко нетерпимые ко всякому суждению, выступающему за пределы установленного канона» (Федоров А. У трупа Н. С. Лескова // Сегодня (Рига). 1931. № 61. 2 марта. С. 2; ср. приведенную здесь же раздраженную пометку редактора против строчки федоровского рифмованного пейзажа «Здесь одиночество смиренью учит нас»: «Довольно с нас смирения, г. Федоров!»).

В конце 1880‐х годов увлекся театром: «Меня соблазнила сцена. Я довольно удачно выступил в Саратове на сцене городского театра, а затем с перерывами выступал в качестве заправского актера в „Дон-Кихоте“, Жадове (Доходн<ое> место) и др. пьесах. Скоро это занятие опостылело мне. С 20 лет я исключительно занялся литературой» (письмо к С. А. Венгерову // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 1. Ед. хр. 3661. Л. 2). В 1894 году был в Санкт-Петербурге, где познакомился с писателями круга «Северного вестника», в частности с Сологубом, записавшим впечатления от встречи: «Федоров Александр Митрофанович. Манеры и ухватки приказчика. Жилы, которые надуваются на лбу. Смуглый. Светло-розовый галстук. Самомнение. „У меня тонкое чутье. Меня Майков… Я тоже пишу стихи с тонкими душевными движениями“. Обижается, когда с ним спорят. Сам признается, что у него рабский страх перед городовыми, дворниками, начальством, ибо происхождения крестьянского. „Вот что значит быть знаменитостью!“» (ИРЛИ. Ф. 289. On. 1. Ед. хр. 539. Л. 230; цит. по коммент. М. М. Павловой: Черносвитова О. Н. Материалы к биографии Федора Сологуба // Неизданный Федор Сологуб / Под ред. М. М. Павловой и А. В. Лаврова. М., 1997. С. 260).

В «Северном вестнике» была напечатана одна из первых рецензий на дебютный стихотворный сборник Федорова (Стихотворения. М., 1894): «В лучших его стихах кипит восторг, полный свежих сил, но очень часто почти беспредметный, вызванный случайными малосодержательными причинами. Отсюда у него постоянные увлечения пышными красками, склонность к риторике, отсутствие простых, но глубоких выражений для передачи различных оттенков настроения. Отсюда и неумение сдерживать полет воображения, своевременно прекращать игру поэтическими эффектами.

Г. Федорову надо еще много поработать над собою» (Б. п. [Рец. на: ] Всеволод Чешихин. Стихи. Рига, 1894; А. М. Федоров. Стихотворения. 1894 // СВ. 1894. № 7. 2 паг. С. 42–43); в дальнейшем отношения охладели – и несколько лет спустя Сологуб, упрекая Л. Я. Гуревич в небрежении, приводил характерный пример: «Так же поступлено и с Федоровым; его тоже хвалили, а потом он вдруг стал плох; стихи его приняли – и не напечатали. Взгляд на него изменился, а почему, я не знаю» (письмо от 25 марта 1896 года. – Сологуб Ф. Письма к Л. Я. Гуревич и А. Л. Волынскому. Публ. И. Г. Ямпольского // ЕРОПД на 1972 г. Л., 1974. С. 123).

С 1896 года Федоров переселился в Одессу, «где лет пять писал фельетоны чуть не ежедневно, вплоть до постановки <…> первой пьесы „Бурелом“» (Федоров А. М. <Автобиография> // Первые литературные шаги. С. 106). Первое его заграничное путешествие состоялось около 1901 года, причем в выборе маршрута, по всей вероятности, сыграл роль совет А. П. Чехова, с которым Федоров познакомился незадолго до этого: «Вскоре после первой встречи с Чеховым я собрался ехать за границу и, между прочим, намеревался побывать во Флоренции.

– Да, да, непременно поезжайте туда, – советовал Антон Павлович. Удивительный город, с душой город!» (Федоров А. А. П. Чехов // О Чехове. Воспоминания и статьи. М., 1910. С. 296–297). Чуть более подробно об этом эпизоде вспоминала его спутница:

«А. П. знал от мужа, что мы собираемся за границу, и спросил, куда именно едем.

– Меня с юных лет тянет в Рим… Египет…

– Ну, еще бы! Пирамиды… сфинксы… А в Риме: Колизей. Термы Каракаллы…

Мне показалась едва уловимая насмешка в этих словах. Лицо мое залилось краской.

– Вот извольте видеть, – заговорил муж. – Мне хочется на Восток, а ей подавай Рим. И ничего не поделаешь: приходится уступать.

– Не надо было, батенька, жениться на актрисе. Это такой народ… <…>

А. П. искоса взглянул на меня и совсем просто, по-дружески сказал:

– Езжайте во Флоренцию. Вот город!» (Федорова Л. К. А. П. Чехов. Публ. Н. А. Роскиной // ЛН. Т. 68. М., 1960. С. 631). Некоторое время спустя Чехов напутствовал Федорова письмом: «Поклонитесь Италии милой. Если Вы едете за границу первый раз, то скоро Вас потянет домой обратно, но Вы не обращайте внимания на тоску по родине, заставляйте себя набираться впечатлений, так, чтобы потом на всю зиму хватило воспоминаний. Италия удивительно хорошая страна» (письмо от 25 марта 1901 года // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Письма: В 12 т. Т. 9. М., 1990. С. 236; Об отношениях с Чеховым см. также: Неизданные автографы А. П. Чехова (Публикация С. З. Лущика) // РЛ. 1982. № 1. С. 203–205). Впечатления от этой поездки заметны в сборнике «Стихотворения» (СПб., 1903); судя по помещенным там текстам, Федоровы побывали в Неаполе, Риме и Сорренто. Три года спустя Федоров (на этот раз один) совершил обширное путешествие, пройдя на пароходе через Дарданеллы, Средиземное море, Суэцкий канал, Красное море; побывав на Цейлоне, в Сингапуре и Японии, откуда через Владивосток по железной дороге вернулся домой (описание: Федоров А. М. На восток. СПб., 1904); еще несколько лет спустя посетил Америку (путевые впечатления положены в основу книги «За океан» (СПб., 1909)). Стихотворения о дальних странах составили существенную часть двух частично совпадающих по составу сборников «Сонеты» (СПб., 1907 и 1911; ср. два контрастирующих отзыва на второй из них: «Не то дурно, что человеком на протяжении всей его поэтической деятельности владеет одно настроение; дурно то, что он не находит для него никаких новых формул, освобождающих, разрешающих. Удивительно, как г. Федоров, ноя в 1909 году о своем вековечном одиночестве, не вспомнит: да ведь я в 1893 году ныл о том же в тех же выражениях» (Б. п. [Рец. на: ] А. М. Федоров. Мой путь. А. М. Федоров. Сонеты // РБ. 1911. № 10. С. 153); «В этих сонетах вы слышите не только „бродягу“, но и русского скитальца, душа которого порой „скорбит смертельно“. Эпитеты А. М. Федорова не вычитаны из книг, а выхвачены из жизни. Он видел то, о чем пишет» (В. Л. <Львов-Рогачевский?> [Рец. на: ] А. М. Федоров. Сонеты. СПб., 1911 // СМ. 1911. № 5. С. 340)); из итальянских топонимов помимо Венеции там упоминается только Генуя. Обилие «ярких эпитетов и смелых уподоблений» было отмечено в аккуратной, но недружелюбной рецензии Брюсова: Брюсов В. Среди стихов. С. 223 (семь лет спустя Брюсов, ставший, как и Федоров, военным корреспондентом, посвятит ему «Напоминание о дальнем путешествии в автомобиле „Утра“ 25–27 ноября 1914 г»).

В 1900‐х годах дом Федорова, преуспевающего и хлебосольного писателя, – один из главных центров одесской литературной жизни. «В Одессе его очень любили. Там была у него приморская дача, в которой каждый столичный гость, принадлежавший к литературному или театральному цеху, находил радушный прием и пристанище. На его даче подолгу гостили и Бунин, и Куприн, и Найденов, и Овсянико-Куликовский, и Тинский, и Ходотов, и каждый из них – даже Бунин – относился к нему с дружеским чувством. Вообще это был очень неплохой человек» (Чуковский К. Две «Королевы». Страницы воспоминаний // Чуковский К. Собрание сочинений. Т. 4. М., 2001. С. 520; характеристику круга его одесского общения см.: Семеновский О. У истоков новой литературы. Кишинев, 1974. С. 294–297); ср., кстати, впечатления одной из мимолетных посетительниц: «Хозяева были в отличном расположении духа. Александр Митрофанович недавно вернулся из столиц, где удачно устроил свои дела: новый роман печатается в „Современном Мире“, только что вышла отдельным изданием „Природа“ (где выведены одесские художники)… Теперь он, – вообще большой оптимист, – возлагал на будущее особенно радужные надежды, собирался, между прочим, совершить новое путешествие. Я никогда не видала такого счастливого человека, как Федоров, – ему все свое казалось самым лучшим и самым прекрасным» (Муромцева-Бунина В. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. М., 2007. С. 302–303). Отдельную славу Федорову составила репутация «покорителя женских сердец» (Чуковский К. Две «Королевы». Страницы воспоминаний // Чуковский К. Собрание сочинений. Т. 4. М., 2001. С. 511; ср.: «Больше всего „занимал общество“ Федоров рассказами о своих невероятных романтических похождениях и о своей картежной игре» (Старый журналист. <Оршер И. Л.> Литературный путь дореволюционного журналиста. М.; Л., 1930. С. 54)); один из лаконичных памятников этой стороне его натуры – посвящение «А. М. Ф.» над стихотворением юной Ахматовой (см.: Тименчик Р. Д. Ранние поэтические опыты Анны Ахматовой // ПКНО на 1979 год. Л., 1980. С. 140–144).

С 1919 года – в эмиграции (отплыл из Одессы 25 декабря 1919 года на корабле «Витязь»). Жил в Болгарии, преподавал русский язык в мужской гимназии. Был председателем Союза русских писателей и журналистов в Болгарии (см.: Димитров Е. Стилиян Чилингиров и Александър Митрофанович Фьодоров // «Погасло дневное светило…» Руската литературна емиграция в България, 1919–1944. Съставители и научни редактори: Радостин Русев, Йордан Люцканов, Христо Манокалев. София, 2010. С. 148–159). Его спутница по итальянскому путешествию, не успевшая отправиться с ним, была убита в одесской тюрьме в 1937 году; их сын был арестован советскими войсками в Бухаресте и погиб в лагере.

Татьяна Филановская

Филановская Татьяна Павловна (р. 1937) – поэт. Родилась в Ленинграде; среди детских впечатлений особое место занимало книжное собрание родителей: «А в доме книжный шкаф с зелеными занавесками. Там только книги стихов. Многие с автографами. Мама знала авторов. Шепотом: „Его расстреляли в тридцать седьмом“, или „Последний раз я видела ее в доме писателей на улице Воинова сразу после войны“» (Филановская Т. Жизнь после смерти // Современник. 1980. № 45/46. С. 178). Училась в Ленинградском электротехническом институте. Печаталась в альманахах «День поэзии», «Молодые голоса», «Молодой Ленинград», «На севере дальнем», в журналах «Костер» и «Искорка» (очерки и стихи для детей), в газетах «Смена», «Советская Россия», «Магаданская правда». С 1970-х годов в эмиграции; вначале – в ожидании документов для выезда в Канаду – в Италии, где работала переводчицей. К этому периоду относится итальянский цикл стихотворений: «Итальянские стихи вылились из отчаяния отъезда. Венеция чудилась похожей на Васильевский Остров. Помпея поразила внезапным сходством. Над ней, как Россия надо мной, высился Везувий» (письмо к нам от 30 апреля 2013 года).

В 1986 году издала книгу стихов «Геометрия времени». Печаталась в газете «Новое русское слово», «Новом журнале», «Современнике» (Торонто) и Newest Review (Edmonton). Живет в Канаде.

Борис Филиппов

Филиппов Борис Андреевич (наст. фам.: Филистинский; 1905–1991) – писатель. Сын капитана 19-го сибирского стрелкового полка. Родился в Ставрополе; детство прошло в Забайкалье по месту службы отца. После гибели отца на фронте в начале февраля 1915 года (Разведчик. 1915. № 1267. 17 февраля. С. 109) мать с сыном переехала в Москву, где работала в челюстно-лицевом госпитале. Около 1917 года семья перебралась в Ставрополь; там Филистинский закончил начатое в Москве гимназическое образование; там же он принимал участие в работе местного философского кружка (см.: Беликов Г. А. Безумие во имя утопии, или Ставропольская голгофа. Ставрополь, 2009. С. 285–286). Весной 1922 года кружок был разгромлен, и Филистинский после краткосрочного ареста вынужден был спешно уехать в Ленинград, где благодаря протекции дяди – востоковеда С. А. Козина – поступил в Ленинградский институт живых восточных языков.

Сведения об участии Филистинского в ленинградской культурной жизни разрозненны и противоречивы: в частности, в интервью он вспоминал о встречах с Клюевым, Есениным, Мандельштамом, Юдиной; впрочем, подчеркивая: «Ну, многих я встречал и слушал, но, повторяю, меня больше тогда интересовала музыкальная жизнь, театрально-музыкальная… Не забывайте, тогда и поэты, и писатели, кто только вообще как-то мог, спасались музыкой. Это было единственное, чего еще особенно не тронула рука цензуры» (Глэд Д. Беседы в изгнании. М., 1991. С. 70). В автобиографической повести «Музыкальная шкатулка» герой – явное alter ego автора – в частности, вспоминает:

«Как я начал писать стихи? „То было раннею весной“ … В юности все пишут стихи. Но я долго крепился. Забивал порывы в поэтическую печаль Кантом и Бергсоном, а если не выдерживал, то сразу же жег мои незаконнорожденные стишата. Но как-то раз – это было в конце 1924 года – сидели мы целой компанией в дешевеньком ресторане. С нами был и небезызвестный тогда поэт и прозаик, вскоре унесенный чахоткой, Костя В. Уже немного навеселе, Костя предложил нам всем задачу: описать в стихах витрину гастрономического магазина, прямо глядевшую на нас сквозь давно не мытое окно

ресторана: – Вот вам тема. Время на написание стихов – двадцать минут. По часам. Вот. – И Костя положил на стол часы.

Я написал – в числе прочих – какую-то чепуху. И был поражен, когда Костя именно мои стихи забрал и с серьезной миной сунул себе в карман. И еще более я был ошеломлен, когда увидел свои стихи напечатанными. Это была моя первая вылазка в изящную словесность.

А затем вышел мой первый жидкий-жидкий сборничек стихов. Назвал я его претенциозно и весьма неудачно, хотя по существу и правдиво: „Мусор слов“. „Не смеем спорить с автором“, назвал свою рецензию о моей книжонке язвительный литературный критик…» (Филиппов Б. Избранное. <Лондон, 1984.> С. 88–89).

Этот эпизод (в действующем лице которого легко угадывается К. К. Вагинов) можно было бы счесть порожденным фантазией автора (ни сборник, ни рецензия наличными библиографиями не учтены), но этому противоречит фрагмент письма Р. Гуля к И. Одоевцевой и Г. Иванову с критикой собрания сочинения Мандельштама, предпринятого Филипповым и Струве в 1955 году: «Если бы Фил<иппов> (он же Филистинский, но он же не Филиппов и не Филистинский, а как сказал мне знавший его ленинградец – Эрдени) был литературным человеком – он бы знал, но он был в Лен<инграде> вне литературы, ничего сего знать не мог. Кстати, в конце двадцатых годов этот Фил-Филис-Эрдени выпустил сборник стихов под названием „Мусор слов“. И Корней Чук<овский> в „Красной газете“ написал убийственный отзыв о том, что мы вполне можем согласиться с автором – что это мусор слов. Обычно о таком языке говорят, что он дубовый, суконный, но нам жаль дуба и сукна, это именно – мусор слов, и пр. На этом литер<атурная> карьера этого типа там и окончилась» (письмо от 24 июня 1956 года // Тройственный союз. С. 396). Примечательно здесь не только повторяющееся название сборника, но и предполагаемый псевдоним Эрдени, выдающий в своем носителе монголоведа, которым Филистинский сделался по окончании ЛИЖВ в 1928 году.

Во второй половине 1920‐х годов участвовал в деятельности ленинградского философского кружка, возглавлявшегося С. А. Аскольдовым; вероятно, с его работой было связано знакомство Филистинского с Флоренским: «Отца Павла мне посчастливилось увидеть только два раза. Первый раз я встретил его в 1928 или в 1929 г. Тогда в тесном кругу ленинградских инженеров он читал газетную статью, посвященную весьма важному техническому вопросу. Хотя я пришел туда с другом и не понял ни слова из того, что читал Флоренский, но на меня произвели глубокое впечатление энергия и уверенность этого стройного человека, его священническое одеяние и та непринужденность, с которой он беседовал с почтенными седовласыми академиками и профессорами» (цит. по: Лосский Н. О. История русской философии. М., 1991. С. 202). В 1927 году кружок был разогнан, а его основатель арестован (см.: Аскольдов С. А. Из писем к родным (1927–1941). Публ. А. Сергеева // Минувшее. 11. С. 294–295); Филистинский подвергся краткому заключению, но был оправдан; в следующий раз был арестован в 1929 году, но после сорокадневного заключения вновь был отпущен (выписки из следственного дела приводятся в: http://labas.livejournal.com/895392.html).

В 1929–1933 годах учился в Ленинградском вечернем институте промышленного строительства, одновременно работал в тресте «Ленпромстрой» ответственным исполнителем по техническому планированию. 15 сентября 1936 года был арестован; 19 июня того же года приговорен по статье 58–10, 11 к пяти годам исправительно-трудовых лагерей (сведения из базы данных «Мемориал»: http://lists.memo.ru/index21.htm). Срок отбывал в Ухто-Печерских лагерях; благодаря профильному образованию работал в финансово-производственном отделе. Был освобожден с поражением в праве передвижения (которым, по собственному признанию, пренебрегал: «За „нарушение паспортного режима“ могу простым административным распоряжением получить не менее трех лет лагерей… И все-таки как не проведать родных, как не побывать в филармонии, в опере…». – НРС. 1984. № 26 360. 15 января. С. 5), поселился в Новгороде, где в круг его общения входили высланный туда же С. Аскольдов, а также Т. Н. и Н. Н. Гиппиус (см.: Филиппов Борис. Сестры Гиппиус // НРС. 1981. № 25 559. 12 июля. С. 5, 7). В годы Второй мировой войны сотрудничал с фашистами: входил в состав Новгородской городской думы, активно печатался в русскоязычной периодике оккупированных территорий; в качестве сотрудника германской системы пропаганды в 1943 году был переведен в Псков, оттуда в Ригу; в августе 1944 года – в Эстонию; осенью того же года – в Берлин (хронология по архивным источникам реконструирована в: Равдин Б. Памятка читателю газеты «Парижский вестник». 1942–1944 // Vademecum. К 65-летию Лазаря Флейшмана. М., 2010. С. 513; с советских времен существует традиция приписывания Филистинскому ряда тяжелых преступлений, вплоть до физического уничтожения узников; см.: Иващенко А. Подсадная утка. История преступлений Б. Филиппова-Филистинского, в прошлом гестаповца, ныне издателя-клеветника в Соединенных Штатах // Комсомольская правда. 1968. № 133. 9 июня. С. 3; современная версия: Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России 1941–1944. М., 2004. С. 121–122, 342–346, 378; комментарий и дискуссия: http://labas.livejournal.com/895392.html).

Поясняя в письме к С. Ю. Прегель от 19 мая 1961 года сюжет рассказов «Gott mit Uns» и «Счастье», вошедших в книгу «Сквозь тучи» (Вашингтон, 1960), Филиппов оспаривал возможный упрек в германофильстве: «Едва ли можно думать, что для пишущего эти строки Германия как-то дорогá: просто дорóга русских людей в эту страшную пору лежала через Германию – и, увы, только через нее. <…> То же было и в отношении многих пленных, многих русских, многих беглецов. Почти вся моя родня выморена голодом, и это в буквальном смысле слова – кто – в осажденном Ленинграде, кто – на оккупированной немцами земле. И все-таки думали, гадали, мучительно рассчитывали – кто же бóльший гад, кто бóльший враг? И мечтали: „один гад сожрет другого“. Наивно? Может быть, даже наверное – до глупости наивно. Но это было, и это тоже факт. Факт жизни, мимо которого не пройдешь. И все эти шатания, колебания, муки и сомнения – это та доминанта в настроениях „людей сороковых годов“, захваченных войной на русских просторах, от которой не уйдешь и описывая, воссоздавая это время. <…> Но и об этом хватит. Просто пишу так много, потому что очень уж мучительно мне лично далась эта година. И я по личному опыту узнал не только НКВД, но и Гестапо» (архив С. Прегель; University of Illinois at Urbana-Champaign).

После войны оказался в лагере для перемещенных лиц недалеко от Касселя, где сменил имя («Все мы писали под псевдонимами, и эти псевдонимы не были чисто литературной уловкой. Нет, нас принуждала к ним горькая судьба бывших советских граждан, обреченных на выдачу по Ялтинскому соглашению». – Филиппов Б. О газете, о псевдонимах // НРС. 1980. № 25 175. 20 апреля. С. 13) и освоил профессию издателя, отпечатав под маркой «Посева» книги Достоевского и Зощенко. В 1950 году переехал в США, где в содружестве с Г. П. Струве подготовил и издал текстологически зрелые собрания сочинений О. Э. Мандельштама, А. А. Ахматовой, Н. А. Заболоцкого, Н. С. Гумилева, М. А. Волошина и мн. др., на много лет приобретшие статус канонических. (Ср., кстати, реплику Ю. Иваска в письме к Г. Струве от 5 декабря 1952 года: «Между нами – Филиппов, прежде всего, несчастный человек, душевно искалеченный в России. Пишет неважно, стихи даже – ужасно… Но страстно любит литературу, много знает, умеет работать над текстами, в этом смысле на него можно положиться. Вам виднее, но, по моему, с ним сотрудничать будет нетрудно» (АГИ)).

Несмотря на регулярные насмешливые жалобы («ведь я уже не „дирехтор“ издательства, а проживающий на своих харчах – и на другой работе промышляющий – вольнопер: поручат мне одному или в запряжке с Глебом Петровичем Струве редактирование того или другого автора – редактирую (-ем), не поручат – ищем сами издателя для нашей со Струвом редакционной резко-академической затеи…» – Письмо к И. Чиннову от 16 мая 1968 года // Письма запрещенных людей. С. 561), обладал незаурядным административным ресурсом: «Кстати: помиритесь деликатно с Филипповым, ибо Варш<авский> говорит, что он влиятелен именно у американцев в Вашингтоне (что-то мелкое, но не все ли равно?)» (письмо Г. Адамовича к И. Одоевцевой от 8 августа 1965 года. – «Верной дружбе глубокий поклон». Письмо Георгия Адамовича Ирине Одоевцевой (1958–1965). Публ. Ф. А. Черкасовой // Диаспора. Т. V. Новые материалы. Париж; СПб., 2003. С. 607).

О маршрутах его европейских путешествий можно говорить лишь предположительно, ср.: «Для меня любое общение с ним превращалось в нечто значительное, творчески ценное и неизменно праздничное. Изобразительное искусство он любил самозабвенно, страстно, как-то „нутряно“, был полемичен, несговорчив даже с профессионалами. Лучшего гида по музеям я, хорошо знавшая и знающая многих художников, не встречала. Без преувеличения скажу, что он мог по памяти описать огромное количество полотен в каких-нибудь провинциальных музеях Америки и Европы, не говоря о всемирно известных» (Синкевич В. Мои встречи: русская литература Америки. Владивосток, 2010. С. 174–175). Документированы (и то приблизительно) лишь его поездки 1966 и 1968 годов: накануне первой он писал В. А. Сумбатову: «<…> 5 мая вылетаю в Европу – в Лондон, Париж, Франкфурт и Мюнхен – всего на три недели. Жаль, что не удастся побывать в Италии, о которой весь век свой мечтал, жаль, что не могу встретиться с Вами» (отпуск письма от 27 апреля 1966 года // Beinecke Rare Book and Manuscript Library. GEN MSS 334. Box 9. Folder 258); после второй: «Вернулся из Италии; и, конечно, будучи в Италии, побывал бы у Вас (у меня, кстати, был железнодорожный билет для разъездов – в неограниченном количестве – по всей Италии), но… конец моего пребывания в Италии был скомкан непредвиденными обстоятельствами. Поэтому не смог побывать у Вас, не заехал к Кленовским, не повидал вторично в Риме милого Этторе Ло Гато, а должен был заняться совсем не „туристическими“ и не вакационными делами. Ведь в Италию я буквально сбежал с операционного стола <…>» (отпуск письма от 21 августа 1968 года // Там же).

Нина Харкевич

Харкевич Нина Адриановна (1907–1999) – поэт, художница, врач. Родилась во Флоренции; дед – протоиерей В. Левицкий, строитель русского храма; его дочь, заметное лицо в итальянской диаспоре, вышла замуж за свеженазначенного псаломщика той же церкви А. К. Харкевича (ср. среди новостей диаспоры: «Нарышкина, между прочим, сказала, что Левицкая выходит замуж за псаломщика Харкевича, но что это еще в секрете». – Из дневника С. Н. Южанина. – Володин В. И. Возвращение С. Н. Южанина. Самара, 2009. С. 81; подробнее о нем см.: Талалай М. Г. Русская церковная жизнь и храмостроительство в Италии. СПб., 2011 (ук.)). Семейство незаметно для себя сыграло важную роль в биографии Вяч. Иванова – в этом флорентийском храме был крещен в июне 1913 года Д. В. Иванов. Е. К. Герцык, посланная эмиссаром во Флоренцию, писала 17 мая 1913 года (н. ст.):

«Милый Вячеслав, только вчера вечером была я у священника <…> Он 35 лет во Флоренции и забыл все русские страхи и гораздо больше всех иерархов уважает префекта города, графа такого-то, про которого говорит, что он главная поддержка. <…> Интересовался, когда Вы приедете, и предлагал для удобства поселиться рядом с церковью у signora Харкевич, которая оказалась его дочерью, у которой бывают русские пансионеры. Я не отказывалась решительно, чтобы не обидеть, но только выражала опасения, не стеснит ли эту signor’y приезд Ваш на такой короткий срок. На всякий случай вот адрес этой signor’ы, кот<орую> он и просит заранее известить, если захотите к ней (если же на короткий срок, то он согласен, что удобней в гостинице). Этот самый Харкевич (псаломщик) устраивает завтра большой концерт русского духовного пения, и вот об этом старик мне больше всего рассказывал, хвалясь, как любят их пение власти Флоренции» (Герцык Е. Лики и образы. М., 2007. С. 686–687; крещение состоялось 20 июня н. ст.).

Училась в итальянской школе; по окончании поступила во Флорентийскую академию изящных искусств (Лейкинд О. Л., Махров К. В., Северюхин Д. Я. Художники русского зарубежья. 1917–1939. Биографический словарь. СПб., 1999. С. 588). Находясь близ центра русской диаспоры во Флоренции (второй – помимо церкви – точкой притяжения была чайная, открытая ее матерью на Via dei Servi), принимала участие в обществе «Русская колония в Тоскане» (ср. сведения о настороженном полицейском досье, датированном 1929 годом: Талалай М. Памяти Нины Адриановны Харкевич // РМ‐2. 1999. № 4281. 5–11 августа. С. 24). Под впечатлением от ранней смерти младшего брата Никиты Харкевича (1909–1932) решила посвятить свою жизнь медицине; в 1940 году окончила медицинский факультет Флорентийского университета, работала в туберкулезном санатории, а в 1956 году открыла собственную практику во Флоренции (см.: Кoмoлова Н. П. Италия в русской культуре Серебряного века. Времена и судьбы. М., 2005. С. 120). Несмотря на перемену специальности, не оставляла живопись: в частности, ее картины экспонировались на выставках Флорентийской ассоциации медиков-художников. Другим примером взаимообогащения профессий был курс пластической анатомии, который она читала для студентов своей первой alma mater (см.: Киселев-Сергенин В. Необходимость гармонии // Харкевич Н. Осень. СПб., 1993. С. 75).

Несмотря на немалочисленные знакомства в писательских кругах (ср. напр., посвящение М. Л. Слониму стихотворения «Вечер» («Вечернее молчанье звезд…»); о дружеских отношениях с Л. Л. Пастернак см.: Гардзонио С., Поляков Ф. Заметки о русских литературных связях Лидии Пастернак в 1920–1930‐е годы // Новое о Пастернаках. Материалы Пастернаковской конференции 2015 года в Стэнфорде / Под редакцией Лазаря Флейшмана. М., 2017. С. 425), практически не печаталась в эмигрантской периодике (за исключением двух стихотворений в канадском «Современнике» – 1973. № 25. С. 97; 1974. № 26/27. С. 36); фактический дебют в литературе – сборник стихов «Осень», вышедший в Мюнхене в 1977 году и переизданный в 1993 году в Санкт-Петербурге в сопровождении репродукций с ее картин и биографической справки (см. отзыв: Талалай М. «Здесь родилась я, но родина там, далеко…» Поэзия Нины Харкевич // РМ-2. 1994. № 4027. 28 апреля – 4 мая. С. 13).

Начиная с 1950‐х годов несколько раз бывала в Советском Союзе вплоть до 1972 года, когда была задержана и обыскана на границе по подозрению в связи с диссидентами. С этого же времени ее флорентийский дом становится важным форпостом правозащитного движения: в частности, Харкевич была европейским представителем Фонда помощи детям политических заключенных в СССР, организованного А. Д. Сахаровым. В 1970‐х годах и позже способствовала налаживанию русско-итальянских культурных связей – переводя стихи визитеров из России (см., напр.: Кудрова И. Прощание с морокой. СПб., 2013. С. 362) и делясь воспоминаниями с историками эмиграции. Вела многолетнюю переписку с М. Слонимом, Ю. Иваском, Н. Оттокаром, З. Шаховской и др. (ее обширный архив поделен между Gabinetto Scientifico Letterario G. P. Vieusseux во Флоренции и Домом русского зарубежья в Москве; см.: Васильева М. А. Архив семьи Левицких-Харкевич // Ежегодник Дома русского зарубежья имени Александра Солженицына. 2013. М., 2014. С. 603–617). Умерла в 1999 году во Флоренции.

Владислав Ходасевич

Первая поездка Ходасевича в Италию состоялась летом 1911 года. Ее биографический контекст, намеченный им в конспективном curriculum vitae 10 лет спустя, – «1911 – Пьянство. Карты. Италия. СПб» (Ходасевич В. Собрание стихов. Париж, 1982. С. 204) – складывался из взаиморезонирующих творческого, соматического и душевного кризисов на фоне разворачивающегося романа с Е. В. Муратовой: «Физически Владя чувствовал себя плохо. Как-то, заработав небольшую сумму денег, он решил поехать в Венецию, где в то время была Евгения Муратова и еще много знакомых. Он кашлял, был очень бледен и нервничал. Мы с мужем провожали его на вокзал, и я плакала, думая, что он не вернется живым» (Ходасевич А. Воспоминания о В. Ф. Ходасевиче // Современники о Владиславе Ходасевиче. Составитель А. С. Бергер. СПб., 2004. С. 23; ср., кстати, его шуточный призыв к приятельнице из купеческой семьи: «Шурочка, возьмите у мамочки тысячу рублей, и махнем в Италию». – Диатроптов Д. Б. О моих родителях // Наше наследие. 1988. № 3. С. 93). Муратова, выехавшая еще весной в Лондон с антрепризой выпускниц танцевальной студии «Рабенек» («8 прекрасных красивых русских эстетических танцовщиц»), просила его поспешить: «Когда уезжаешь? Скорей» (письмо от 12 мая 1911 года // Андреева И. Неуловимое созданье. М., 2000. С. 163). Находящийся в это время в Венеции ее муж, италовед и италофил П. П. Муратов, накануне своего отъезда в Россию (ср. в письме Брюсову от 10/23 мая: «<…> я возвращусь в Россию 6–8 июня и как все возвращающиеся из путешествия буду нуждаться в деньгах» // РГБ. Ф. 386. Карт. 95. Ед. хр. 40. Л. 1) сообщал Ходасевичу местный адрес общих знакомых: «Бор<иса> Ал<ександровича Грифцова> и Кат<ерину> Серг<еевну Урениус> Вы разыщете, спросите в отеле „Leone Bianco“» (письмо 16 мая // Андреева И. Неуловимое созданье. М., 2000. С. 164). 1 или 2 июня Ходасевич выехал из Москвы; 6‐го или 7-го они встретились на лестнице упомянутого отеля Locanda Leon Bianco: «Затем встреча в Венеции на лестнице отеля „Leone Bianco“. Я „танцовщица“, Владислав лечится от туберкулеза в Нерви. Опять прогулки, кабачки, но уже итальянские, в тесных, узких улочках Генуи. Бесконечные выдумки, развлечения, стихи, чудесное вечное море. Мы почти весь день около него. Я купаюсь, Владислав – нет. Я ем сырых креветок и всякую морскую нечисть – frutti di mare. Владислав возмущается и не может понять, как можно по 2 часа сидеть в воде, заплывать в такую даль и есть такую гадость» (Там же. С. 123; ср. в ее воспоминаниях о Грифцове, который приходился ей кузеном: «Проездом я была в Венеции. Однажды утром я слышу за стеной, в соседнем номере гостиницы „Leone Bianco“, знакомый голос. Я ужасно обрадовалась. Боря приехал из Москвы в Италию. Был гидом, водил русских туристов, позднее к нему присоединился поэт Владислав Ходасевич, которого он очень ценил» (Там же. С. 127)). С идентификацией отеля существует известная трудность: годом раньше Б. Грифцов, назначая встречу В. Стражеву, писал ему: «<…> ты найдешь нас в Albergo Leone Bianco, что сейчас же позади прокураций, camera № 9» (письмо 4 декабря 1910 года // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 3). Между тем современное местоположение Locanda Leon Bianco (адрес: Cannaregio, 5629; напротив рынка Риальто) никак не может быть охарактеризовано таким образом: до прокураций оттуда не меньше метров 700–800 по прямой, насколько эта формулировка может быть применена к Венеции. Вероятно, имеются в виду весьма нечасто упоминаемые в путеводителях комнаты при траттории Leone Bianco (согласно раннему бедекеру – «in a side-street on the N<ord> side of the Piazza of St. Mark». – Northern Ytaly… Handbook for travelers by K. Baedeker. Coblenz, 1868. P. 228).

Круг венецианского общения Ходасевича был письменно зафиксирован на открытке, которая 19 июня (н. ст.) была отправлена в Москву ощутимо отсутствующему участнику компании – В. И. Стражеву; на карточке с изображением купальни в Лидо было начертано «Дорогому венецианцу привет от ночной Венеции», – под чем расписались Ходасевич, Грифцов, Муратова и Урениус, плюс несколько неопознанных лиц (РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 10).

Вероятно, первоначальный план предполагал поездку в Cavi di Lavagna – небольшой город в Лигурии с внушительной русской колонией, но он трансформировался: Ходасевич и Муратова перебрались в город Nervi, откуда 9/22 июня было отправлено письмо С. В. Киссину, чувствительно неравнодушному к обоим участникам путешествия: «Муничка! Я не в Кави, а в Нерви. Это от Генуи сорок минут езды. Здесь очень жарко и очень хорошо. Окно мое выходит на море. С сегодняшнего вечера я сажусь работать. Кажется, это удастся, ибо на душе спокойно ровно настолько, насколько это для меня доступно. Возможно, что я даже стану изредка купаться. Если можешь, напиши мне, что и как. Однако постарайся, чтобы я получил письмо твое числу к 23 по старому стилю, т. к. возможно, что 23-го я уеду в горы, а куда – не знаю» (Андреева И. Неуловимое созданье. М., 2000. С. 165). Неделю спустя в письме к тому же адресату Ходасевич, пересказав размеренный распорядок курортной жизни, суммирует культурологические впечатления: «Здоровый гражданин, трепеща перед Вашей Светлостью, заявляет, что Италия – страна божественная. Только все – „совсем не так“. О Ренессансе хлопочут здесь одни русские. Здешние знают, что это все было, прошло, изжито и ладно. <…> Итальянцы нынешние не хуже своих предков – или не лучше. Господь Бог дал им их страну, в которой что ни делай – все выйдет ужасно красиво. Были деньги – строили дворцы, нет денег – взгромоздят над морем лачугу за лачугой, закрутят свои переулочки, из окна на ветер вывесят рыжие штаны либо занавеску, а вечером зажгут фонарь – Боже ты мой, как прекрасно! <…> Здесь нет никакого искусства, ей-Богу ни чуточки. Что они все выдумали? Здесь – жизнь, быт – и церковь. Царица Венеция! Genova la superba! Понюхал бы ты, как они воняют: морем, рыбой, маслом, гнилой зеленью и еще какой-то специальной итальянской тухлятиной: сыром, что ли? А выходит божественно! Просто потому, что не „творят“, а „делают“. Ах, российские идиоты, ах, художественные вы критики! Олухи царя небесного! Венецианки поголовно все ходят в черных шалях без всяких украшений, с широкой черной бахромой, и ничуть в них не драпируются, потому что некогда. Красиво – изумительно. Это что же, Джотто какой-нибудь выдумал? а? У, скворцы, критики, соли вам насыпать на хвост! Прощай. Обозлился. Завтра поеду в Геную, в порт, ночью, на матросов глядеть. А через неделю – через Пизу и Флоренцию – в Венецию. <…> Вот размахнусь да и пришлю фельетон из Венеции» (письмо от 18 июня / 1 июля 1911 года // Там же. С. 166–167).

Эти же ощущения легли в основу первого из двух очерков Ходасевича, посвященных Венеции:

Времена празднеств венецианских минули безвозвратно. Нынешний венецианец забыл уже о полугодовом карнавале, которым тешились его предки. Но о том, что заезжему иностранцу нужна хоть бы тень прежних этих празднеств, он помнит. Венеция живет иностранцами. Чтобы привлечь их, мало одного Лидо с его прекрасным пляжем и немыслимо-пошлым курзалом. В Венеции, осмотрев дворец дожей, каждый толстобрюхий немец хочет быть «немного венецианцем», разрешить себе это, как дома разрешает порой лишнюю кружку пива или послеобеденную сигару. Ведь он что-то слышал о Тициане и Аретине!

Va bene! Устроим ночное празднество на Canal Grande! Назначим призы за иллюминацию гондол, барок, домов. Почтенному иностранцу все представление обойдется в двенадцать лир: за эти деньги со всем семейством вместится он в гондолу, все увидит, услышит, себя покажет… <…>

Вот и мы в гондоле. Желтый бумажный фонарь колышется на носу. Тронулись вдоль Большого Канала, туда же, куда и все: к мосту Риальто. Налево, озаренная белым рефлектором, тяжелым рельефом лепится церковь S. Maria della Salute. Перед ней – толпа народа на набережной. Похоже на оперу. Направо – шикарные отели растянулись пестрой, бездарно иллюминированной вереницей. Все это расцвечено дико и безвкусно, главное – дешево, во вкусе купальщика-иностранца. Только вверху – темное, низкое, беззвездное небо, да внизу – вода, такая черная и ужасная, какой бывает она лишь в Венеции, в безлунные вечера. Даже бесчисленные огни гондол и барок, кажется, не отражаются в ней.

Здесь, на воде, такой же шум, как в улицах. Брянчат <так> мандолины, гудят гитары, с барок несется музыка. «Santa Lucia» смешалась с модной песенкой о jupe-culotte, «Маргарита» с «Сусанной». Парочка сантиментальных французов, обнявшись, едет в соседней гондоле. «Она» говорит:

– Я бы хотела умереть сейчас…

– О, моя кошечка, – шепчет «он».

Парит. Мигают зарницы. Шумно и скучно. Все вздор какой-то. Гондолы идут одна возле другой.

(Ходасевич В. Ночной праздник. Письмо из Венеции // Московская газета. 1911. № 94. 16 августа. С. 5).

Спустя несколько дней планы дальнейшего путешествия конкретизируются: «Сегодня среда. В будущую среду я отбуду дня на три во Флоренцию, а потом – в Венецию, где буду жить до истощения возможностей. Потому в Венецию, что там прямой путь на Русь, потому что там разные хорошие люди и потому, что я так хочу» (письмо Ходасевича к Е. Л. Янтареву от 22 июня / 5 июля // Андреева И. Неуловимое созданье. М., 2000. С. 169). В эти дни Ходасевича покидает Муратова, возвращающаяся в Россию – что подразумевает и означает разрыв их отношений. 28 июня / 11 июля он из Флоренции пишет Муни (Киссину): «Завтра еду в Венецию, где буду жить долго. Это неизбежно по деловым причинам. Я жив, здоров и весел. Вот тебе Джоттова кампанилла, которая, как вся Италия до Леонардо, Рафаэля и Мик. – Андж. – ничуть не „красива“. В ней нет никакого „искусства“, пусто бы ему было. Прощай.

Владислав.

Пиши Venezia, poste restante.

Л. Я. <Брюсовой> привет» (РГБ. Ф. 708. Карт. 7. Ед. хр. 55. Л. 5; среди писем к А. Я. Брюсову; при публикации фрагмент купирован; открытка с изображением флорентийской кампанилы).

12 июля (н. ст.) Ходасевич пишет А. Я. Брюсову и А. И. Чулковой: «Дети! Я во Флоренции, один к<а>к перст. Женя вам кланяется. Она уехала в Россию, танцовать. Завтра утром буду в Венеции, где проживу целых 3 недели, не меньше. Если Нюра останется в Париже, – Ал<ексан>др, приезжай за мной: вместе поедем в третий Рим. Ну-ка, покажи прыть! А то приезжайте оба: возле Риальто есть чудесные кабачки, где можно играть в преферанс. Кроме того – я вас люблю, вы меня: почему же нам не быть счастливыми? Пришлю Вам Венец<ианский> свой адрес: пока пишите poste restante. Целую Вас нежно» (Переписка А. Я. Брюсова и В. Ф. Ходасевича. Подготовил к печати А. Л. Соболев // Russian literature. 2016. V. 83/84. P. 299–300). Десять дней спустя он писал им же из Венеции: «Бесстыдники! Что же вы ничего не пишете? Алдр, это не благородно! Нюрка, ты мне изменяешь? Я пробуду здесь до 13 августа по новому стилю. Пишите, телеграфируйте, приезжайте, – все что хотите, – но не исчезайте с горизонта. Мой адрес: V., Rio Terrà degli Assassini, № 3692A» (письмо от 9/22 июля // Там же. P. 300).

18/ 30 июля Ходасевич сообщает Муратовой ближайшие планы: «Окрепну здесь окончательно – и 13 числа (по-русски – 1 августа) уеду в Россию, дописывать книгу, потом печатать ее» (Андреева И. Неуловимое созданье. С. 172); в те же дни Ходасевич рассказывает А. И. Чулковой (которая этой же осенью станет его женой) о деталях венецианского быта: «Прости, что отвечаю не сразу: жарко здесь и лениво. Дни провожу либо в кафе, либо в церкви, либо в постели. <…> Ежели тебе любопытно знать, как я живу – слушай. Ничего не делаю, ибо работать здесь просто невозможно. Валандаюсь с Грифцовым. Катя <Урениус> уехала в Москву, – и он очень мил на холостом положении. Ухаживаем за экскурсантками напропалую. Установили правило: иначе как вдвоем на гондолах не ездить. Экскурсантки – рожи несосветимые, все какие-то пузатые, без каблуков и в плохих платьях. Степень их цивилизации не велика: с употреблением мыла немного знакомы, но ногтей не чистят, а о пудре никогда не слыхали. За все время было штуки четыре пригодных, так мы их чуть не съели. Впрочем, не брезгуем даже самыми завалящими. А они к нам так и лезут: уж очень им хочется, а экскурсанты все медведи какие-то. Мы же с Борей ужасные европейцы. Вот и все. 13 числа уеду в Россию, хотя и не хочется» (письмо 3 августа н. ст. // Там же; эти же события преломляются в прозе Грифцова, см.: Там же. С. 185–194). В эти же дни, получив от А. И. Чулковой письмо, отправленное 28 июля из Парижа, Ходасевич набрасывает на обороте подобие финансового отчета:

«Я

11–56 – Милан

8–24 – Венеция

28–72 – Рим

35–76 – Венеция

Хеля

28–56 – Флоренция

64–15 – Генуя

42–81 – на все» (РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 3 об.; Хеля – Елена, жена М. Ф. Ходасевича).

Вероятно, намерение об отъезде было исполнено в срок.

Второй из обещанных Киссину в летнем письме фельетонов оказался окрашен в предписанные биографией тона: «Нигде так легко не расстаешься с надеждами и людьми, как в Венеции. Там одиночество не только наименее тягостно, но наиболее желанно. И вовсе не для того, чтобы сосредоточиться, уйти в себя, но напротив: чтобы забыть себя, потерять былое, сделаться одним из тех, кто часами сидит на набережной, глядя в туманную даль лагуны или на узкую башню San Giorgio.

Венеция – город разлук. <…>

И в наши дни, по вечерам, когда схлынет с Пьяццы разноплеменная толпа, когда затихнут на риве окрики гондольеров, – хорошо забраться в кафэ, возле театра Fenice, долго сидеть там, а потом еще дольше слоняться из улицы в улицу и думать о том, что ведь вот – ничего не стоит вдруг, ни с того ни с сего, пойти к себе, завязать чемодан и уехать.

Но трудно уехать отсюда домой, в Россию. Здесь научаешься любить камни, черную воду каналов, соленые испарения моря, рыжие занавески на окнах да людей, проходящих, как тени.

Но горько и скучно помыслить, что дома ждут начатые дела, волнующие известия, близкие люди, что там снова воскреснут былые привязанности. Здесь хочется не любить и не хочется быть любимым. Венеция – город разлук» (Московская газета. 1911. № 114. 23 сентября. С. 1).

Впечатления 1911 года многократно отобразились в стихах, прозе и неоконченных замыслах Ходасевича; среди последних – масштабный набросок 1918 года: «Огонь. Вода. Заря. Ветер. Зеленый лист. // Полнота жизни. „Все есть“. Города. Ухо ловит „нужные шумы“, глаза – нужные линии, краски. //

Венеция. Моя тогдашняя. Мои муки и надежды (песок).

Все б<ыло> полно, прекрасно, —

Утро, день, вечер, ночь».

[Затем на полях тетради в столбик и между строк следуют слова: «Тени, рынки, Харон, Тинт<оретто>, „одни глаза“, пьяцца, Мерчерия, Лидо, gazettino, Флориан, Марк, Banda, Фениче, лагуна, S. Giov<anni e Paolo>».]

«Сибилла. Судьба.

Теперь нашел бы другое, Стариком, б<ыть> м<ожет>, найду третье (или вновь?).

Сердце там с тобой навек. (Туф<ельки> Урсулы…)

Там я был .

Умру – м<ожет> б<ыть>, буду незрим<ым?> Вергилием для буд<ущего> поэта. // [Шепну:]

„Здесь я был, страдал. А за мной умрешь и ты. Не скромной [жалкой] смертью“.

Пеннорожд<енная> – в воду. „Разломится тысячелетний город…“ Есть мудрость в разрушеньи. Воды, воды, воды.

созидающее» (Богомолов Н. А. История одного замысла // Русская речь. 1989. № 5. С. 38–47; там же приводится набросок: «Полно рыдать об умершей Елене / Радость опять посетила меня / Снова я с вами, нестрашные тени / Венецианского дня!». – С. 42).

Вообще частота возвращения к итальянским впечатлениям парадоксальным образом нарастает у Ходасевича к 1918–1920 годам; в частности, среди изготовленных им для продажи в «Книжной лавке писателей» рукописных книжек были как минимум две, напрямую связанные с Италией, – «Встреча. Венецианское воспоминание» и «Стихи о царевне»; по убедительному предположению, последняя была предназначена в дар Муратовой (см.: Устинов А. Венецианский роман Владислава Ходасевича // Vademecum. К 65-летию Лазаря Флейшмана. М., 2010. С. 92–116).

В следующий раз Ходасевич оказался в Италии весной 1924 года. Подготовка этого визита началась почти за полгода: еще осенью 1923 года Ходасевич и Берберова подали документы на итальянскую визу, воспользовавшись приглашением римского Института Восточной Европы, который устраивал серию чтений с участием русских писателей. Межеумочное положение советского полуэмигранта в сочетании с итальянской бюрократией сулили долгое ожидание, так что они попытались заручиться протекцией Ольги Синьорелли, которой представил их все тот же Муратов; ср. в его письме к ней: «Последняя просьба, о визе для В. Ф. Ходасевича и Н. Н. Берберовой, которые были для меня добрыми друзьями» (письмо от 21 октября 1923 года // Русско-итальянский архив IX. Ольга Ресневич-Синьорелли и русская эмиграция. Переписка. Т. 2. Салерно, 2011. С. 103).

Тема ожидаемых, но не воплощающихся виз занимает центральное место в завязавшейся переписке Ходасевича и Берберовой с Синьорелли: «Павел Павлович <Муратов> мне говорил, что Вы уже предприняли шаги по поводу нашей визы. Большое Вам спасибо за это. Мы уже подготовили все к отъезду. Теперь, так сказать, сидим на запакованных чемоданах и на другой день после получения визы тронемся в путь» (Ходасевич – Синьорелли, недатированное письмо // Русско-итальянский архив IX. Ольга Ресневич-Синьорелли и русская эмиграция. Переписка. Т. 1. Салерно, 2011. С. 103); «Сегодня во второй раз была в Итальянском консульстве, – там мне сказали, что ни мне, ни Ходасевичу визы еще нет» (Берберова – Синьорелли, 20 октября // Там же); «Визы все еще нет. Надо терпеливо ждать; ничего не поделаешь. <…> Вообще мысли и даже сны – все об одном, – об Италии. Еще раз очень и очень благодарю Вас за все, что Вы сделали для нас, дорогая Ольга Ивановна! Простите за беспокойство, которое мы причиняем Вам. Я надеюсь, что послезавтра я наконец получу визу – тогда мы выедем буквально в 3 дня. Неделю мы пробудем в Венеции, а оттуда во Флоренцию, где и остановимся – пока. Я напишу Вам тотчас же по получению визы» (Берберова – Синьорелли, 30 октября // Там же. С. 110, 112); «<…> сегодня выяснилось, что виза еще не получена из Рима» (Ходасевич – Синьорелли, 1 ноября // Там же); «Италия всех дешевле и всех дальше от эмигрантщины. По-видимому я туда и поеду, если получу визу. На днях это решится. Видит Бог, я больше всего хотел бы домой, в Россию – но деньги всему помехой. Поверь также, что если поеду в Италию, то это не роскошь, а нужда. Это только красиво звучит: „он катается по Италиям“. Никому не советую мне завидовать, и в Италию, о которой я так мечтал, мне ехать совсем не хочется» (письмо Ходасевича к А. И. Ходасевич от 21 октября 1923 года // Ходасевич Владислав. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. М., 1997. С. 464).

4 ноября Муратов сообщает Синьорелли: «Ходасевич и Берберова вчера уехали, отчаявшись получить итальянскую визу, в Прагу. Но они все же настойчиво желают побыть в Италии и приняли меры, чтобы визу им переслали из Берлинского консульства в Пражское» (Русско-итальянский архив IX. Ольга Ресневич-Синьорелли и русская эмиграция. Переписка. Т. 2. Салерно, 2011. С. 104; сам Ходасевич пересказывал последующие события в обзорном письме Гершензону: «В начале ноября мы уехали из Берлина, в Прагу, ждать итальянскую визу. (Она была обещана, а в Берлине было невтерпеж.) В Праге живут русские профессора и писатели неолитического периода. Младшему, Вас<илию> Ив<ановичу> Немировичу, – восемьдесят один год. Они ходят в галошах и устраивают „едноту“ с чехами. А чехи – это богатые родственники, но из тех, кого не приглашают, когда ждут гостей. Они любят целоваться и давать деньги, но хотят, чтоб за это Лев Толстой почитался чешским писателем. К счастью, я не еднался и денег не брал, а лежал две недели в постели (фурункулез). Вскоре приехал Горький, а так как итал<ьянской> визы все еще не было, то мы все вместе поехали… в Мариенбад» etc. – Письмо Ходасевича Гершензону 6 августа 1924 года // Ходасевич В. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. М., 1997. С. 474).

Виза была доставлена в итальянское посольство в Праге только в начале марта 1924 года. 13 марта 1924 года Ходасевич писал оставленной жене: «Милая Анюта, я еду в Италию. На сколько времени – не знаю: зависимо от денег, виз и т. д.» (РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 51. Л. 11).

Благодаря записям Камер-фурьерского журнала внешний пунктир венецианской части поездки можно восстановить с точностью до дня:

12, среда. В Праге. В ит.<альянское> конс<ульство>. За билетами. /

13, четв.<ерг>. 7 утра из Праги. В 3 ч.<аса> – Вена. В 10 веч.<ера> из Вены. <…>.

14, пятн.<ица>. 3 1/2 ч.<аса> дня – Венеция. В гостиницу. / Гулять. Обедать. /

15, суб.<бота>. Академия. / <…> / Гуляли.

16, воскр.<есенье>. Pal. Ducale. / Гуляли. S. Giov. e_Paolo. / Гуляли.

17, понед.<ельник>. Гуляли. / Museo Civico. / <…>.

18, втор.<ник>. Гуляли. / Гуляли <…>.

19, среда. Frari. Гуляли.

20, четв.<ерг>. S. Rocco.

21, пятн.<ица>. Дождь.

22, суб.<бота>. S. Marco… В 3 1/4 часа уехали (Болонья – поп на вокзале)

(Ходасевич В. Камер-фурьерский журнал. М., 2002. С. 55–56; нами купированы сведения об исходящей почте). Оставшиеся за пределами этих записей обстоятельства и ощущения проясняются из писем: «Вот уже 4 дня, как я в Венеции, еще дня через 4 поеду во Флоренцию, а что будет дальше – никто не знает. Вероятно, Париж, в который меня не тянет. А, может быть, опять съедемся где-нибудь с Горьким. Мы за эти 2 года очень сжились с ним. Пока что – хожу по Венеции, в которой не был 12 лет. Она все такая же, да уж я не тот. Для Венеции нужна беззаботность, точнее – способность предаваться чистому лиризму (любой окраски). А вот ее-то и поубавилось» (В. Г. Лидину 18 марта 1924 года // Ходасевич В. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. М., 1997. С. 471); «Я заехал на минутку в Венецию, огорчился тем, что и она, и я постарели и продрог от холода» (к А. И. Ходасевич от 25 марта 1924 года // De visu. 1993. № 5 (6). С. 48 (коммент. И. Андреевой)); «Мы пробыли восемь дней в Венеции, которая, как ни странно, приметно одряхлела за тринадцать лет, что я не видел ее. Первое впечатление – гнетущее: прах, пыль, кажется – любой дом можно легонечко растереть между пальцами. Тинторетто в San Rocco так почернел, что перед некоторыми вещами не стоит останавливаться, ничего нет. Нина все же успела сойти с ума, и только дожди выгнали ее из Венеции» (письмо Ходасевича Гершензону 6 августа 1924 года // Ходасевич В. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. М., 1997. С. 475). Впечатления были суммированы в мемуарах Берберовой: «В Венеции Ходасевич был и окрылен, и подавлен: здесь когда-то он был молод и один, мир стоял в своей целости за ним, еще не страшный. Теперь город отбрасывал ему отражение того, что есть: он не молод, он не один, и никто и ничто не стоит за ним, защиты нет. Голуби на Пьяцце ворковали и носились над нами, пароходик вез нас мимо каменного кружева старых дворцов, „которые так постарели, – говорил Ходасевич, – что сейчас рухнут“» (Берберова Н. Курсив мой. Т. 1. Н.-Й., 1983. С. 243–244). Последующие итальянские маршруты Ходасевича Венецию миновали.

Десять лет спустя он вернется воспоминаниями к венецианским декорациям, поместив в них невоплотившийся сюжет:

Венеция. Свобода. Безделье. Вдвоем. Вживание в жизнь гор<ода>, как в жизнь природы. Час дня, погода = обеду, 5 час. = чаю, веч<ером> музыка на Пьявоне. Отливы толпы равны отливам моря.

Город, люди – известны. Американки. Хром<ой> газетчик – сегодня пьян, а завтра нет, а потом на 1/2.

Улич<ная> женщ<ина> 2-го разряда: D. V.: так прозвали за платье, в кот<ором> всегда. Наружность (лет 25, не меньше), б<ыть> м<ожет>, уже под 30. Дела не важны. Днем – с мат<ерью> и девочкой. Под вечер – с корот<ким> человечком. Иногда и мать с ними.

Отъезд. Чемодан у Квадри. Думали: неужели? Надо проследить. Кто? Куда? Проводы. Вагон.

– Viaggio, Guido. <Счастливого пути, Гвидо>

A. Guido.

Потом – долго – одна. Тут и она нас заметила. Раза два – улыбки.

(Возле Cap<ello> Nero.) Ох, эта улыбка… Мы думали, дело плохо.

Вдруг: утром. Поразит<ельно>: в белом, с дев<очкой> в белом – с букетом роз нанимала гондолу (гондолу!) на вокзал. Не для Гвидо же! И вечером она – у Флориана. В малин<овом> плаще (не идет)… Он – мальчишка лет 19. Что Гвидо!

Днем – из P<alazzo> Ducale. У Giov<anni> е Paolo. Сытость в глазах! В походке. Festa notturna. В гондоле!

Мать – никуда. Разве что выныривала откуда-то, тоже в порядке сытости… Для приема поручений. О, счастье!

У театра Fenice. Ювелир. Не что-нибудь, не мозаика, не кораллы. Нет, – толстые зол<отые> браслеты. Купил!

Перед моим отъездом: утро, рынок, мать, важная, с другими старухами, с розами.

Успеть, успеть!

Москва. Осень. Письмо. Gazettino. А мы скажем…

Лживый флорент<иец>. Право, жаль, что проза… И жаль, что не сыта. И дев<очка>, и мать. И что не прочно все.

Всем надо счастья. Счастье – это тепло, сытость, покой…

Конечно, – раньше было. Ведь вот – влюбился же, б<ыл> счастлив, дурак. И главное, она была сыта, и дев<очка> и старуха.

А я свободен! И мне ничего не надо! А у меня нет желаний!

(Андреева И. Неуловимое созданье. М., 2000. С. 99).

Варвара Холодковская

Холодковская Варвара Ивановна – поэт. Биографические сведения о ней исчезающе малочисленны. Вероятно, родилась в Москве («Ты ль это, город, когда-то любимый, / Родина светлых девичьих грез? / Мигом прекрасным, неуловимым / Детство под сенью твоей пронеслось. / Здесь протекли мои школьные годы, / Здесь я впервые узнала любовь, / Первые грозы первой невзгоды / Здесь волновали кипучую кровь»). Дебютная ее книга – труднодоступная эфемерида «О край, мне близкий и далекий…» была издана в 1914 году в Воронеже, что позволяет почти с полной уверенностью идентифицировать ее с Варварой Ивановной Холодковской, значащейся в местных адресных книгах со следующим набором титулов: член попечительского совета Николаевской воронежской общины сестер милосердия российского общества Красного Креста; член Общества вспомоществования учащимся в низших учебных заведениях Воронежа (Памятная книжка Воронежской губернии на 1915 г. / Составлена под редакцией члена-секретаря Статистического комитета Д. Г. Тюменева. Воронеж, 1915. С. 68, 70). По всей вероятности, она жена проживавшего по тому же адресу (Б. Московская, 20) Александра Михайловича Холодковского – статского советника, ординатора Губернской земской больницы, преподавателя гинекологии в Женской фельдшерско-акушерской школе Воронежа.

Первая книга посвящена памяти М. Н. Ухиной (урожд. Иншаковой; 1888–1913), дочери воронежского купца Н. В. Иншакова и жены его коллеги В. А. Ухина, погибшей 6 ноября 1913 года «после продолжительной и тяжкой болезни» (Воронежский телеграф. 1913. № 263. 20 ноября. С. 5) в египетском Гелуане (см.: Акиньшин А. Н., Попов П. А., Фирсов Б. А. Воронежский некрополь. Вып. 1. Новостроящееся кладбище. Изд. 2-е. СПб., 2001. С. 71); вероятно, Холодковская сопровождала ее в ставшей фатальной поездке: во второй книге (Забытые звуки. Пг., 1917) помещено подробное описание этого неклассического для 1910‐х годов маршрута: «Я помню день: цветы, объятья, / Желанья доброго пути, / Веселый смех, рукопожатья, / И звук последнего „прости“. / И поезд мчится с быстротою / В страну, где вечная весна, / Где с Средиземною волною / Эгея шепчется волна. / Где звезды неба ярко блещут, / Горя мильонами огней, / Где воды Нила шумно плещут / Под сенью пальмовых ветвей». В этой же книге содержатся посвящения дочери Тамаре и сыну Игорю; панегирический портрет Г. Петрова («Он говорил… Толпа ему внимала / И море глаз ловило каждый жест, / И море рук ему рукоплескало… / А над толпой торжественно звучало / Его могучее и гордое: протест!»), ряд военных зарисовок и «Ода шампанскому „Кристалл“» («Не вызывая опьяненья / Ты веселишь меня подчас, / Порой даешь мне вдохновенье / И увлекаешь на Парнас»).

О дальнейшей ее судьбе сведения отсутствуют; ее предполагаемый муж в 1924 году работал акушером в Батуме (Список медицинских врачей СССР. (На 1 января 1924 года). М., 1925. С. 729).

Гурий Хронусов

Хронусов Гурий Никифорович – учитель, поэт. В начале 1890‐х годов преподавал историю и географию в Александровской классической гимназии г. Царицына (http://xn–7sbagbc0btmolfb9ahq4ovb.xn-p1ai/index/g_caricyn_i_uezd_na_1893_god/0-307). В первые годы ХX века зафиксирован в адресной книге Саратова в качестве преподавателя математики и физики второй классической гимназии (Старо-Соборная пл.); см.: Весь Саратов на 1901 год. Адрес-календарь, торгово-промышленная и справочная книга. Саратов, 1900. С. 287. В 1906 году выпустил единственную книгу: Хронусов Г. Звуки молодости. Саратов, 1906. Среди лирических зарисовок, составивших основной корпус включенных в книгу стихов, выделяется внушительное количество кросс-культурных адаптаций: «Испанская мелодия» («Что же ты дремлешь, гидальго? Настрой / Струны своей мандолины»), «Ангара (сибирская легенда)» («Родилась малютка Ангара / От солнца и снежной горы»), «Арабская мелодия» («Согнулись брови тонкою дугою / Как лунный серп сгибает Рамадан!») и др.

Вероятно, на рубеже 1900–1910‐х годов переезжает в Одессу, исчезая из адресных книг Поволжья, но появляясь в узкоспециализированном справочнике (Памятная книжка Одесского учебного округа на 1913–1914 учебный год. Одесса, 1914. С. 169) в качестве преподавателя математики аккерманской женской гимназии. Экстракт curriculum vitae, приложенный к этой публикации, свидетельствует, что Хронусов служил по ведомству народного просвещения с октября 1887 года; в чине статского советника состоял с октября 1899 года; в аккерманской гимназии работает с ноября 1912 года и получает за 29 уроков в неделю жалованье в 2184 рубля в год. На этом следы его обрываются.

Георгий Цагарели

Цагарели (Цагарейшвили) Георгий Константинович (1893–1955) – поэт, критик, сценарист. Родился в Кутаиси; согласно поздней справке «литературную деятельность начал в 1909» (Сценаристы советского художественного кино. 1917–1967. Справочник. М., 1972. С. 393), возможно – с серии театральных заметок, печатавшихся в «Кутаисском листке» (перечень и анализ некоторых из них см.: Сарибекова Л. А. Леонид Андреев и Грузия (1900–1919) // Леонид Андреев: Материалы и исследования. М., 2000. С. 313, 318). В 1910 году поступил на историко-филологический факультет Новороссийского университета. В 1912–1913 годах печатал в одесской «Южной мысли» обзоры поэтических новинок, в частности апологетически отзываясь о Клюеве («Поэт Клюев вознесся на ту высоту, где исчезают мысли о себе, откуда просветленному сознанию дается возможность охватить мир как целое, постигнуть его прошлое, осмыслить настоящее, прозревать его будущие судьбы». – Цагарели Г. Поэзия Николая Клюева // Южная мысль. 1912. № 301. 30 августа. С. 6) и приветствуя издания акмеистов: «Из дебютантов охотно отмечаем поэтов, примкнувших к „цеху“, среди них первое место принадлежит А. Ахматовой. Ее книга „Вечер“ – дивная поэма о современной любви с ее неутолимой жаждой муки. Стихи М. Зенкевича – песни о стихиях; волнует его и современность. Хороши „Скифские черепки“ Е. Кузьминой-Караваевой» (Цагарели Г. Русская поэзия в 1912 году // Южная мысль. 1913. № 402. 1 января. С. 4).

С 1914 года входил в группу одесских поэтов умеренно футуристического направления (И. Бобович, С. Кесельман, Э. Багрицкий, П. Сторицын, А. Фиолетов и др.), выпустивших несколько альманахов. Склонность к экспликации кружкового духа (ср., напр., стихотворный портрет товарища: «Как месяц лысый, грузный телом, / Он острых сплетен любит зодчества – / Поэт чудак в костюме белом, / Чей вечный спутник одиночество». – Авто в облаках. Одесса, 1915. С. 48) обеспечила ему недостоверную славу руководителя сообщества: «Эта группа вырастила в своей среде компактное творчество Эдуарда Багрицкого. Эта же группа руководилась неким Георгием Цагарели. Цагарели писал неплохие, но необычайно нежные и сентиментальные стихи» (Шершеневич В. Футуристы // Русский футуризм. Теория. Практика. Критика. Воспоминания. М., 1999. С. 427; о личном знакомстве мемуариста с объектом воспоминаний свидетельствует инскрипт на экз. сборника «Шелковые фонари» – книжные фонды РГБ, V 68/83); впрочем, упреки критики всем участникам сборников были однотипны: «Наконец, Георгий Цагарели написал „рондо“ по образцу „рондо“ Северянина и поэтому значительно отступил от канона этой формы. <…> Эти забавные гг. одесситы изобразили на обложке книги негров с опухшими ногами, изо всех сил дующих в трубы перед такими же распухшими негритянками. Весьма возможно, что в таком виде изображены авторы сборника, но тогда им следует, прежде чем претендовать на общественное внимание, научиться русской речи и избавиться от экзотической водянки и подражания Игорю Северянину» (Журин А. [Рец. на: ] Серебряные трубы. Стихи. 1915 // Новая жизнь. 1915. № 6. С. 156).

В 1916 году Цагарели окончил артиллерийское училище и был отправлен на фронт (см. коммент. А. Яворской в кн.: Шишова З. Сильнее любви и смерти. Феодосия; М., 2011. С. 273). Летом 1917 года в одесских газетах появилась статья, подробно описывающая историю его сотрудничества с охранным отделением:

«Студент, поэт, журналист, затем офицер и… провокатор.

Поэт Г. Цагарели был „сотрудником“ местного охранного отделения.

„Работая“ под псевдонимом „Казаченко“.

Получал за труд 25–30 руб. Неоднократно ему выдавались пособия в размере 50–60 руб.

Это все строго проверенные данные.

Георгий Цагарели всегда производил впечатление тихого и скромного порядочного и корректного человека.

Любил постоянно говорить о поэзии; много читал и всегда интересовался новейшими течениями в литературе.

Цагарели помещал также свои произведения в местных газетах и являлся одним из организаторов издания сборников футуристических стихов.

Факт участия Цагарели в качестве сотрудника „охранки“ вполне установлен. Членов следственной комиссии это открытие сильно поразило.

Цагарели, окончив филологический факультет, желал поступить на медицинский.

Но вдруг он все бросает и поступает в Сергиевское артиллерийское училище, которое кончает по первому разряду.

Оказывается, что Цагарели поступил в Сергиевское артиллерийское училище благодаря протекции жандарма Заварзина» (З<лато>горов И. Кошмар // Южная мысль. 1917. № 1928. 11 июня. С. 3).

Быстро распространившиеся в литературном мире сведения (ср. реплику из Полтавы: «Помимо „чуда“ мы находим в пустыне следы вечного несмываемого позора: это стихи – и неплохие стихи – Георгия Цагарели, человека конченного: б<ывшего> агента Одесской охранки…» – Петроний. <Краснов П. Б.> [Рец. на: ] Чудо в пустыне. Одесса. 1917 // Ипокрена. 1917. № 1. С. 32), по всей вероятности, заставили Цагарели скрыться в Грузии и на полтора десятилетия исчезнуть из литературы. В качестве переводчика «Витязя в тигровой шкуре» он начал печататься только с середины 1930‐х годов (начиная с: Носящий тигровую шкуру. Пер. Г. Цагарели // 30 дней. 1934. № 11. С. 65–67; подробности см.: Бабаян А. М. Шота Руставели. Библиографический справочник. 1712–1970. М., 1975 (ук.)); возможно, на фоне дискуссий о технологии переводов Руставели произошло его знакомство и сближение с Н. Заболоцким в 1950‐х годах (см. в письме дочери последнего: «…Как-то ездили в Химки с папой и Георг. Конст. Цагарели. Проплыли по Москве-реке и оказались в какой-то довольно неприглядной деревеньке Чиверево». – Цит. по: Воспоминания о Заболоцком. М., 1977. С. 202). Был автором нескольких киносценариев (дебютный: «Гасан»; совм. с К. Микаберидзе, 1932 г.). В войну работал фронтовым корреспондентом (см. избранные очерки: Цагарели Г. В логове зверя. Из фронтовых записей. Тбилиси, 1947). Единственная книга стихов вышла в 1942 году и содержала, сообразно времени, исключительно антифашистские агитки: «Гитлер нам грозил немало / Неизбежностью конца, / Шел в поход, чтоб лопать сало, / Но попробовал свинца» (Цагарели Г. Дни гнева. Стихи. Тбилиси, 1942. С. 72).

Николай Цветков

Цветков Николай Алексеевич (1857–1928) – банкир, чиновник, поэт. Атрибуция автора альманаха «Воздетые руки», в котором помещена подборка, давшая нам печатаемое стихотворение, сопряжена с некоторыми эвристическими усилиями. Имение Аваково, которым помечены несколько текстов оттуда, судя по данным краеведов, принадлежало «Лидии Александровне Цветковой, жене главы Московского купеческого банка Николая Александровича Цветкова» (http://cache.novmosdata.com/show_object?object_id=RbZf6xPQTbmFbkOceh_g3Q). В московских адресных книгах 1900‐х годов значится единственная Лидия Александровна Цветкова – и по одному с ней адресу (Лопухинский, 6) числится Николай Алексеевич (не Александрович!) Цветков – с титулами: «Директор Московского Купеческого Банка; Благотворительное Общество при Медведниковской больнице; Почетный попечитель гимназии имени Медведниковых; Попечительский совет Комиссии Технического Московского Епархиального училища; Училищный совет; Приют Братства во имя Царицы Небесной; Общество вспомоществования недостаточным ученикам гимназии имени И. и А. Медведниковых». Более того, тем же адресом обладает Сергей Николаевич Цветков – адресат печатаемого стихотворения. Совокупность этих обстоятельств представляется достаточной, чтобы признать определение автора почти безусловным.

Четвертый член этой семьи не попал в адресные книги – это дочь Л. А. и Н. А. Цветковых, которой посвящено одно из стихотворений последнего (Воздетые руки. Книга поэзии и философии. <М., 1907?> С. 160), – Валентина Николаевна Цветкова (1889–1983), принявшая постриг под именем Варвары; в 1930‐х – монахиня Елеонского монастыря в Иерусалиме; позже – заведующая русским Гефсиманским садом (см.: Незабытые могилы. Т. 1. С. 491).

В пользу отчества Алексеевич говорит также титулатура книги «Проект организации учебно-воспитательной части Гимназии имени Ивана и Александры Медведниковых в Москве / Сост. Н. А. Цветков и В. П. Недачин» (М., 1900); здесь Цветков показан Николаем Алексеевичем. С исполнением им обязанностей по управлению имущества семьи Медведниковых связано и одно из его редких появлений в летописях культурной жизни: он участвовал в приобретении подлинной рукописи «Горе от ума» для Исторического музея: «<…> <Н. В.> Шаломытов разыскал Н. А. Цветкова, директора Купеческого банка и душеприказчика богатой купчихи А. К. Медведниковой, оставившей после себя громадный капитал на разные благотворительные и просветительные цели. Узнав подробности дела, Цветков заявил Шаломытову, что он может, в исполнение воли Медведниковой, дать нужные деньги на покупку, и таким образом это важное приобретение состоялось» (Станкевич А. И. Воспоминания // Археографический ежегодник за 1997 год. М., 1997. С. 47).

Впрочем, в биографической справке, содержащей важные (и не дублируемые в других источниках) сведения о его происхождении, он вновь назван Александровичем:

«Цветков Николай Александрович (1857–?) – научный сотрудник Музея Красной армии и флота. Арестован 21 июня 1921 г. в Москве. Из семьи священника. Беспартийный. До революции – директор Московского купеческого банка. Постановлением Коллегии ГПУ от 23 августа 1922 г. выслан за границу» (Высылка вместо расстрела. Депортация интеллигенции в документах ВЧК – ГПУ. 1921–1923. М., 2005. С. 501).

О жизни его в эмиграции сведений сохранилось крайне мало; см.: Российское зарубежье во Франции. Т. 3. С. 459.

Лидия Чарская

Чарская Лидия Алексеевна (1875–1937; наст. фам.: Воронова, в первом браке: Чурилова; во втором – Стабровская; в третьем – Иванова) – актриса, писательница. Дочь высокопоставленного военного (начальника Царскосельской инженерной дистанции); брат – герой великосветской хроники, мичман императорской яхты «Штандарт», предмет тайной страсти великой княжны Ольги Николаевны, муж будущей писательницы Olga Woronoff (установление родственных связей – по пересказу доклада А. С. Губина на конференции 2002 года: Рыхляков В. Элита – IX // Генеалогический вестник. Вып. 9. СПб., 2002. С. 18). Отринув распространенное искушение экстраполировать сюжетную линию автобиографического романа «За что» в жизнеописание Чарской, на правах бесспорного факта можно назвать обучение в Павловском институте благородных девиц, снабдившее ее обильным материалом для будущих сочинений и завершенное в 1893 году. В 1897 году поступила на Драматические курсы при Императорском санкт-петербургском театральном училище, которые окончила три года спустя (Ежегодник императорских театров. СПб., 1913. Вып. 5. Отд. II. С. 74 (здесь она значится под фамилией по мужу, Л. Чурилова)). Со второй половины 1890‐х годов была принята в Императорские театры, где с небольшими перерывами (в частности, в 1904–1905 годах входила в состав труппы Драматического и музыкального общества в Лесном (бенефис – 10 июля 1905 года); см.: Алянский Ю. Увеселительные заведения старого Петербурга. Л., 1998. С. 182) выступала до конца 1910‐х годов (ср., впрочем, в воспоминаниях Гильдебрандт-Арбениной о лете 1920 года: «<…> писательница Л. Чарская, которую я обожала в детстве и с которой теперь я часто „халтурила“ <…>». – Гильдебрандт-Арбенина. С. 128). Среди сыгранных ею спектаклей (где ее роли по преимуществу второго плана; см.: Исмагулова Т. Д. Реальная и мифологическая биография Лидии Чарской // Детский сборник. Статьи по детской литературе и антропологии детства. М., 2003. С. 214–215) выделяется сделанная Мейерхольдом постановка «Заложников жизни» Сологуба – не качеством актерской игры (ср. дневниковую запись современника: «Присутствовал сегодня на первой генеральной репетиции „Заложников жизни“. <…> Слабы Тхоржевская и Чарская». – Теляковский В. А. Из дневников // Мейерхольд и другие. Документы и материалы (Мейерхольдовский сборник. Выпуск второй). М., 2000. С. 96), а биографическими проекциями, о чем см. ниже.

Около 1901 года начала печатать прозу и стихи в детском журнале «Задушевное слово»; в 1903 году выпустила книгу «Проблемы любви» с подзаголовком «Рассказы о женском сердце», прошедшую практически незамеченной. Контрастировал с этим феноменальный успех ее книжного дебюта в области «детской прозы»: вышедшие в 1902 году «Записки институтки», а годом позже «Княжна Джаваха» открыли новую эпоху в истории жанра. Имя ее сделалось нарицательным и в смысле литературной невзыскательности («Чарской в доме не существовало. <…> Когда я видела ее книги у других детей, мне даже трогать их было неприятно, как будто они носили в себе какую-то заразу». – Юнгер Е. Друзей прекрасные черты. Л., 1985. С. 18) и чрезвычайной плодовитости: «Детских книг я написал столько, что скоро сделаюсь Чарской в штанах» (письмо К. Чуковского к Л. Лунцу от 7 января 1924 года // Каверин В. Вечерний день. М., 1982. С. 53). Беспрецедентная популярность Чарской, сокрушенно фиксируемая социологами чтения, породила обширную литературу, порицающую автора (порой весьма энергично: «Я тоже почитаю вас гением, но, воистину, гением пошлости» etc. – Чуковский К. Собрание сочинений. Т. 7. М., 2012. С. 309 (сила грубости покоробила даже привычных ко многому свидетелей: «Прием неслыханно-татарский / Не пощадил Чуковский Чарской!». – Князев В. На очередные темы // Сатирикон. 1912. № 39. С. 6); ср.: «Она поет пошлые мелодии жизни, дает мишуру, побрякушки ложно понятого героизма, заставляет детей любить их – и заводит в то болото пошлости, из которого нет возврата». – Масловская З. Наши дети и наши педагоги в произведениях Чарской // Русская школа. 1911. № 9. С. 125) и исследующую генезис этого явления: «Развинченная героиня Вербицкой, Нагродской и Анны Мар вошла в детскую книгу, надев для приличия передник институтки. Она принесла с собой маниакальную самовлюбленность, истерические выходки и экстатические бреды» (Данько Е. О читателях Чарской // Звезда. 1934. № 3. С. 135; случайная перекличка: в повести Данько «Деревянные актеры» действие начинается в Венеции). Немалочисленные взрослые апологеты накапливали приметы славы, небывалой для детской писательницы: «Во время пребывания Чарской в Сестрорецке летом 1911 года дети петербургских дачников, живших по линии Приморской железной дороги, устроили ей целую овацию, с подношением цветов, подарков и пр. Каждое появление Чарской в кругу детей сразу приковывает к ней внимание детворы, которая жадно ловит каждое ее слово. Когда Чарская однажды посетила один из петербургских женских институтов, все институтки, как один человек, выбежали посмотреть на свою любимицу, и их не в состоянии были удержать классные дамы и опасение наказания» (Русаков В. За что дети любят Чарскую? СПб.; М., 1913. С. 10). Стихотворная часть ее наследия несопоставима с прозаической ни по объему, ни по популярности, хотя центральный сборник («Голубая волна. Стихи и песни для юношества») выдержал пять изданий (1909–1915).

Аристократический антураж большинства ее произведений предполагал появление картин заграничной жизни, рисуемых ею, впрочем довольно скупо. Венеция, присутствовавшая уже в дебютных ее стихах (см.: Трофимова Е. И. Итальянские мотивы в поэзии Лидии Чарской // Россия – Италия. Общие ценности. Сборник научных статей XVII Царскосельской конференции. СПб., 2011. С. 530–539), окажется на периферии действия повести «Волшебная сказка» («– Так вот, – продолжает Никс, – небо – синий бархат с алмазными звездами. А каналы – вы ведь знаете, что вся Венеция изрезана ими – черные-пречерные, как чернила, и по ним снуют не менее черные остроносые лодки, и все с крышами. На носу стоит гондольер, всегда очень небрежно и красиво одетый, и если дадите ему несколько лишних сольди на водку, он вам споет. Голоса у них – ну, просто соловьиные, и самые слова – такая же музыка! Вы плывете, тихо покачиваясь, как в колыбели; по обе стороны канала высятся дворцы, красивые здания; целые арки и кружевные ажурные мосты переброшены с одного берега на другой. В лунные ночи все это кажется какою-то сказочной обстановкой, какою-то декорацией к изумительной волшебной сказке». – Чарская Л. Волшебная сказка. Пг., 1915. С. 122–123); родом из Венеции одна из серийных героинь Чарской – княгиня Вадберская («Ради семьи», «Тяжелым путем»).

После 1917 года испытывала тяжелую нужду: утратив источник средств к существованию («[Ч]итателям так и не удалось узнать, чем закончатся приключения дочери бедного чиновника – Шуры Струковой, поехавшей в Петербург на курсы. „Задушевное слово“ разделило судьбу множества своих собратьев и закрылось, так и не доведя до конца печатание „Мотылька“», – злорадно писалось в 1939 году. – Наркевич А. О сочинениях Лидии Чарской // Детская литература. 1939. № 7. С. 73), уволенная из театра, с активным туберкулезным процессом в легких, она была вынуждена обратиться за помощью к недавним хулителям – и, получив ее, письменно благодарить: «Глубокоуважаемый Корней Иванович. Нет достаточно слов, которыми я могла бы выразить Вам мою искреннюю сердечную благодарность за то, что Вы сделали для меня в этот ужасный год несправедливого моего сокращения в театре и в дни болезни» (Глоцер В. И. Письмо Чарской Чуковскому // РЛ. 1988. № 2. С. 190).

Единственные ее публикации этого времени – три тонкие книжки детских стихов, напечатанные в 1925–1927 годах под фамилией Н. Иванова и вызвавшие несоразмерный отклик: «Всеволод Рождественский в редакции „Красной панорамы“, где он консультирует, неожиданно рассказал, что Л. Чарская жива, вышла замуж за инженера, собирается уезжать за границу и пишет еще стихи. Удивительнее всего – стихи у нас печатают! Конечно, под другой фамилией» (Басалаев И. Записки для себя. Предисл. А. И. Павловского. Публ. Е. М. Царенковой, примеч. А. Л. Дмитренко // Минувшее. 19. С. 378). Неудачными были попытки опубликоваться в журнале «Работница и крестьянка» (подробности см.: Полонская Е. Г. Города и встречи. М., 2008. С. 448–455) и детском «Новом Робинзоне» (Маршак С. Собрание сочинений. Т. 7. М., 1971. С. 560–561).

Юридически значась среди «не прошедших перерегистрацию, но оставленных на довольствии Ленкублита» с «персональной пенсией за литературные заслуги» (материалы исключения Чарской из ленинградского отделения Всероссийского союза советских писателей приводятся в работе: Новые документы из архива А. Д. Скалдина. Публ. Т. С. Царьковой // ЕРОПД на 1998–1999 гг. СПб., 2003. С. 394–396; ср. кстати, опыт заступничества Т. Богданович: «Литературные права Чарской неоспоримы. Как бы ни относиться к ее литературной продукции, во всяком случае, для целых поколений детей она была любимой писательницей. <…> Ожидать от нее литературной активности теперь едва ли можно, но, по мнению бюро, это не дает основания устранить ее из Союза, так как она своей долголетней работой заработала себе право оставаться в рядах членов Союза». – Александр Введенский и Даниил Хармс в Ленинградском союзе поэтов и Ленинградском союзе писателей. Публ. Т. А. Кукушкиной // ЕРОПД на 2007–2008 гг. СПб., 2010. С. 562), Чарская остается в связи с литературной и артистической средой лишь в качестве объекта благотворительности; ср.: «Позвольте от души поблагодарить Вас за Ваше участие в концерте в пользу нашу – Ваших двух старых больных товарищей. Горячее Вам за это спасибо, дорогой товарищ!» (письмо Чарской Б. А. Бабочкину от 30 января 1935 года // РГАЛИ. Ф. 2655. Оп. 1. Ед. хр. 421. Л. 1); «Позвольте от всего сердца поблагодарить Вас за все Ваши хлопоты, за все Ваше участие, принятое ко мне – умирающем старом Вашем друге <sic!>» (недатированное письмо к М. М. Зощенко // Из переписки М. М. Зощенко с русскими писателями. Публ. В. Н. Запевалова // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии. Кн. 2. СПб., 2001. С. 208). Исключением смотрятся ее отношения 1920‐х годов с Ф. Сологубом, вызывающим у современников сходное ощущение анахронизма, но окруженным несопоставимо большим почтением. В его апологетической статье о Чарской, предназначенной для журнала «Звезда» (и им отвергнутой), последовательно опровергались расхожие представления о феномене ее прозы: «Литературные достоинства книг Л. Чарской, не оцененные, к сожалению, русской критикой, очень велики. Русским художественным языком она владеет с уверенностью большого мастера <…>. Построение ее рассказов превосходно. <…> Чарская обладает большим умением изображать характеры людей и внешние их приметы» etc (цит. по: Путилова Е. О. Детское чтение – для сердца и разума. СПб., 2005. С. 98–99; здесь же благодарственные письма Л. А.; биографический контекст: Аверьянова Л. Запись о «вторнике» «неоклассиков» 16 ноября 1926 года. Публ. М. М. Павловой // Аверьянова Л. Vox humana. М., 2011. С. 184–185).

Слава Чарской пережила ее: для советских педагогов она оставалась трудноразрешимой проблемой (ср.: «Педагоги читают доклады о литературе. Пионеры слушают. Им рассказывают о Ленине, цитируют стихи Демьяна Бедного. Но в перерыве на стол к педагогу летит анонимная записка: „Где живет Чарская? Почему нам ее запрещают? Не знаете ли ее адрес?“» – Гулливер <Берберова Н., Ходасевич В.?> Романы Лидии Чарской // Возрождение. 1937. № 4083. 18 июня. С. 9); ее книги изымались репрессивными органами («При обыске поначалу забрали мои любимые „Сказки Пушкина“ в старинном переплете и „Княжну Джаваху“ Чарской. Отцу насилу удалось доказать, что это всего лишь детские книги». – Любимова К. Ф. Федор Александрович Любимов // Ленинградский мартиролог. 1937–1938. Т. 5. СПб., 2002. С. 559); «на ее могиле <…> на Смоленском кладбище постоянно свежие цветы» (дневниковая запись Т. Лещенко-Сухомлиной 26 ноября 1940 года // Лещенко-Сухомлина Т. Долгое будущее. М., 1991. С. 53).

Степан Чахотин

Чахотин Степан Степанович (1889–1931) – поэт, художник. Младший из четырех сыновей русского консула в Константинополе (см. очерк его генеалогии: Чахотин П. «Непрочитанные страницы» – в Ярославском художественном музее // Угличская газета. 2014. № 50. 24 декабря. С. 15). Подчиняясь логике дипломатической карьеры отца, семья переехала из Турции (где прошли ранние годы Чахотина) в Ниш (Сербия). Разрыв родителей, совершившийся на рубеже веков, породил к жизни обширную переписку между матерью и сыном, среди которой – серия писем, написанных им из Венеции летом 1900 года с изящными акварельными виньетками и бытовыми зарисовками: «В Венеции много инжиров и каждый день я хожу <их> покупать» (письмо 19 августа 1900 года // Собр. П. С. Чахотина). Это путешествие закончилось 21 августа; в этот день Чахотин писал старшим братьям: «Дорогие Сережа, Ваня и Коля! Сегодня вечером уезжаем из Венеции» (письмо 21 августа 1900 года // Там же).

Учился в Одесской гимназии; в январе 1908 года был в Петербурге, где, в частности, рекомендовался М. Кузмину, проживавшему в это время на «башне» Вяч. Иванова: «Поднялся было наверх <т. е. в „башню“>, но прислали за мной, так как пришел Чахотин. Студентик в мундире, при шпаге, видевший меня в „Вене“. <…> Чего хотел от меня, не знаю. Просился и завтра. Мать в Венеции, отец в Сербии» (Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 8). Осенью того же года, намереваясь возобновить знакомство, Чахотин отправляет Кузмину подробное письмо:

«Как еще зимой после нашей первой встречи – и теперь я не сумел побороть в себе желание Вам написать; и я готов уже льстить себя надеждой, что Вы откликнетесь на мой призыв, и мысль, что мы скоро могли бы встретиться с Вами – меня радует и волнует.

С С. П. Дягилевым, когда он был этим летом в Венеции – мы не раз о Вас вспоминали. Затем я уехал в деревню – где так мило провел остаток лета. Теперь я в Москве – в Николаевском Лицее, – Москва понравилась мне сразу – особенно Арбат – Кремль, но я еще знаю так мало. За весну и лето я написал немного стихов, но рисовал несколько дорогих сердцу портретов.

Кроме того, у меня есть серия стихотворений одного моего друга – графа А. В., которого бы мне хотелось после перевода их с итальянского на русский поместить в „Весах“» (письмо от 11 сентября 1908 года // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 423. Л. 3 об. – 4. Николаевский лицей – лицей памяти Цесаревича Николая. Упомянутый в письме граф А. В. – Адольф Ван-Аксель, принадлежавший, вероятно, к одной из семей венецианской знати (чье имя запечатлено в названии Palazzo Soranzo van Axel); адресат одного из стихотворений Чахотина; проект его публикации в «Весах» не осуществился).

Биографически и творчески принадлежа к школе Кузмина, Чахотин обращается к нему за поощрением и покровительством («Лицейская жизнь может нравиться, но у меня не изгладила все нарастающей по Италии тоски и жажды видеться с далекими дорогими друзьями, однако это не помешало мне написать по поводу одной недавней встречи – стихотворение, которое посылается Вам, чтобы Вы убедились, какие обыденные и скучные я умею писать вирши». – Письмо 29 ноября 1908 года // Там же. Л. 9), но, вероятно, взаимности не встречает, после чего переписка прерывается на три года. За это время он поступает в Демидовский юридический лицей в Ярославле, регулярно бывает в Москве, играет в ярославском Волковском театре. В конце 1910 – начале 1911 года посещает Санкт-Петербург, где, в частности, получает в дар от Кузмина стихотворение «Венеция» (очевидно, фрагмент поэмы «Новый Ролла»): «Я очень и очень благодарен Вам за „Венецию“ и в тот же день я знал уже ее наизусть и так жалел, что не видел Вас еще раз перед своим отъездом. Я приехал в Москву позднее, чем думал, и я теперь жалею, что не остался в Петербурге до начала занятий. Буду ждать приезда Вашего в Москву» (письмо 8 января 1911 года /// Там же. Л. 12).

Летом 1912 года, во время традиционных балканско-итальянских вакаций (часть текстов этого лета помечена «Ниш, Сербия»), он показывает стихи одному из русских старожилов Венеции, П. Л. Вакселю (см. о нем также на с. 671 наст. изд.):

«Глубокоуважаемый Платон Львович.

Извиняюсь перед Вами за то, что обещание свое исполняю с некоторым опозданием. Виною тому были мои вечные переезды и полное отсутствие душевного спокойствия. Наконец имею возможность поблагодарить Вас за то внимание, с которым Вы отнеслись летом в Венеции к стихам моей музы.

Посылаю Вам, согласно обещанию, переделанных „Трех Кадет“. Собираюсь издавать отдельным томом мои первые стихи и льщу себя надеждой, что Вы не очень строго отнесетесь к их появлению в свет и не осудите их самонадеянного автора?» (письмо к П. Л. Вакселю из Ярославля, 15/28 октября 1912 года // РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 457. Л. 1–2; приложено стихотворение «Три кадета»). Планы по изданию сборника стихов отвердели к ближайшей зиме:

«Давно я бросил Вам писать, зная как затруднительно для Вас отвечать на все письма, которые Вас осаждают, но сегодня, сейчас, прочитав Ваши стихи „Пуститься бы по белу свету…“ (из «Русской мысли» № 11 за 1912 год) – я не в силах был сдержать полета моих дум к Вам и вот сердечно приветствую Вас. Не знаю, – что именно в этом стихотворении взволновало меня: то ли, что Вы вспоминаете Константинополь, где я родился, или Италию, Рим, Тоскану и особенно Венецию, где я долго жил (и продолжаю навещать ежегодно ее изумительные лагуны), эту тихую пристань, где можно бурно проводить ночи, – или, наконец то, что Вы писали эти строки. Почти год тому назад мне передал Ваш привет г. <А. В.> Кравченко, встретивший Вас у Вяч. Иванова. Merci. Весной я был в Петербурге, но почему-то не навестил Вас. За эти несколько лет (с тех пор, как мы не видались) я многое передумал и еще больше м. б. перечувствовал. Живя осенью 1912 г. то в Москве, то в Ярославле – я довольно много написал г<лавным> о<бразом> стихов и почти окончательно решил печатать их отдельным сборником.

Напишите мне, дорогой друг, поступаю ли я неблагоразумно и следует ли мне сперва послать в какой-нибудь журнал. Если Вы ничего не имеете против, я бы мог прислать Вам чего-нибудь из последних стихов, хотя Ваша строгая критика всегда немного пугала меня» (письмо к М. Кузмину 19 января 1913 года // РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 423. Л. 13–14 об.).

Единственный сборник стихов Чахотина «Голубая тетрадь» вышел в Ярославле весной 1914 года. Недружелюбный критик писал: «Претенциозное название книги как бы подчеркивает нарочитую сентиментальность стихов, но не спасает автора от упреков: жеманность, слащавость, красивость образов, реторичность <sic> и формальный символизм делают стихи г-на Чахотина неприятными. В них все скучно – и образы, и рифмы, и дряблый язык („в тусклой прозрачности свеч“), и все доминирующее настроение, – настроение усталости как результат любовных переживаний. Некоторые пьесы обнаруживают полное неумение владеть стихом, т. к. образы зачастую оправдываются только неумением свободно обращаться с рифмой» (Н. Б. <Архипов Н.?> [Рец. на: ] С. Чахотин. Голубая тетрадь. Стихи. Ярославль, 1914. Цена 1 р. // Новый журнал для всех. 1914. № 5. С. 62; ср. лаконичные отзывы Брюсова: «Видимо, в хорошей школе воспитывает себя С. Чахотин, пока повторяющий тысячи раз повторенные признания: „Ищу безумья и печали, и жажду встречи роковой!“» – Брюсов В. Среди стихов. С. 451, и Пяста: «„Голубая тетрадь“ С. Чахотина издана очень изящно. О содержании же лучше умолчать. Автор, может быть, думает, что он что-то сказал в этих, например, строках: „Багряный саван, золото парчи / И паутины шелковые сети / И призрак неземной / Моей любви былой, / И все воспоминания о лете. – / Угасли, как последние лучи“. Читатели же думают, что перед их глазами протекла белая, как снег, страница тетради <в> голубой обложке» (Пяст В. Отзывы о книгах // Отклики. Прил. к газ. «День». 1914. № 56. 27 февраля. С. 12)). Положительным был отзыв Городецкого: «В книжке „Голубая тетрадь“ С. Чахотина все приятно изысканною простотой: и эпиграфы, и тип издания (Некрасов в Ярославле давно уже печатает образцовые книги) и самые стихи. Стихи эти вполне корректны с точки зрения и ритма, и языка, и вкуса. Интимизм их сосредоточен и спокоен. Печаль, о которой говорят почти все эпиграфы книги, подлинна, хотя и беспричинна» (Городецкий С. Девять книг // Речь. 1914. № 67. 10 марта. С. 3)

С первых месяцев войны Чахотин был призван в армию. В чине поручика служил в Льговском пехотном полку (к этому времени относится его письмо к Вакселю: «От души благодарю Вас за дружескую сердечную услугу и прошу извинения за поздний ответ на Ваше столь любезное письмо. К сожалению, это время совпало с переводом моим в другой полк и было – масса хлопот <…>» – 11 августа 1915 года // РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 457. Л. 5); в 1916 году был переведен в Русскую армию во Франции, после – в Македонию под Салоники (см.: Огнев С. <Чахотин П. С.> Степан Степанович Чахотин // РМ-2. 1981. № 3368. 9 июля. С. 13). В 1917 году после ранения, осложненного болезнью, лечился в госпитале в Каннах. В 1918–1920 годах, оставшись без средств к существованию, Чахотин живет на юге Франции и в Италии – преподавая военное дело новобранцам, устраивая – под псевдонимом Pierre Zimof – акварельные выставки (одна из которых проходит в конце 1918 года в отеле Danieli в Венеции). В начале 1920 года, вынужденный обстоятельствами, он прибывает в Одессу в момент разгрома Белой армии – и немедленно подвергается аресту. Освободившись осенью 1920 года, он предпринимает неоднократные, но тщетные попытки выехать за границу; бедствуя, перебиваясь мелкой поденщиной и посылая отчаянные письма матери в Италию, он прожил в Одессе 11 лет. За это время как минимум один раз он был в Москве, присутствуя на камерном вечере в честь Кузмина в середине мая 1924 года (см.: Богомолов Н. А. Об одном стихотворении на случай // РЛ. 2011. № 4. С. 110). В 1925 году был взят под стражу и провел в заключении несколько месяцев. В 1931 году был вновь арестован и расстрелян. Оставшийся неизвестным знакомый Чахотина, знавший о его судьбе, записал на авантитуле экземпляра «Голубой тетради» стихотворный некролог ему: «Брат мой старший, незабвенный, / Где найду я взгляд твой верный? / Где же скрестятся дороги / Наши пыльные? Пороги / Разомкнули нас навеки, / И прикрыли твои веки / Дикой жуткою рукой / Беспощадною и злой / ……………………………… / Ты – певец Венеции милой, / Столь любимой мной, и чтимой… / ……………………………. / Ночью глас твой раздавался. / Лунным светом заливался / Город снежный и чужой. / И на зов твой, взгляд немой / Слезой горькой заполнялся… / Брат мой старший, незабвенный, / Где найду я взор твой верный?» (книжные фонды РГБ, шифр Т 96/33).

Федор Червинский

Червинский Федор Алексеевич (1864–1917) – поэт, юрист. Сын рязанского генерал-губернатора А. А. Червинского, впоследствии занимавшего высокие должности в Сумской, Харьковской и Казанской губерниях. Учился в Царскосельском лицее и на юридическом факультете Петербургского университета, который окончил в 1889 году (см.: Отчет о состоянии С.-Петербургского университета… СПб., 1890. C. 76). Следующие шесть лет провел в должности помощника прокурора в Гродно, набирая стаж государственной службы, необходимый по закону для получения частной практики присяжного поверенного (см. автобиографию: ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3818. Л. 2). Географическая удаленность от литературных центров (смягченная, впрочем, регулярными визитами в столицу) заставляет его искать протекции для издания первой книги стихов: «Большая просьба: хочу издать стихи (и пиесу туда же); стихов будет немного. На каких условиях издает Суворин произведения лиц ему неведомых? Я бы пошел к нему, да кто его знает – вдруг выгонит. Не будете ли добры замолвить ему словечко?» (недатированное (лето 1891 г.) письмо к А. Чехову // РГБ. Ф. 331. Карт. 62. Ед. хр. 10. Л. 3). Воодушевленный подробными рекомендациями адресата (Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 4. М., 1976. С. 263–264), Червинский рапортовал о ходе подготовки сборника: «Alea iacta est <жребий брошен. – лат.>, Антон Павлович: в первых числах Декабря выйдет пук моих стихов. Порядок: комедия, эпический набросок и стихи. По Вашему совету был боек и развязен с Неупокоевым: хлопал его по лысине, трепал по животу и дружески называл мазуриком. Но он оказался бесчувственным бревном и за все мои ласки сдурил с меня 150 р. задатку. Ну да наплевать, потомство нас рассудит. Стихов очень мало: более половины из напечатанных не пойдет. Не сомневаюсь, что моя книжка немедленно по выходе канет в Лету: Скабичевский уже облаял меня, да я и не пошлю ему книжки, т. к. – говоря совершенно беспристрастно – считаю его старой туфлей, а не критиком; расположения Буренина, Разумеева <?>, Протопопова и tutti quanti не заискивал и чувствительных писем писать им не стану. А, главное, не обладаю тем ярким талантом, который никак не замолчишь, как ни старайся» (РГБ. Ф. 331. Карт. 62. Ед. хр. 10. Л. 5–5 об.; ср. в недатированном письме, сопровождавшем экземпляр сборника, преподнесенный П. В. Быкову: «Позвольте надеяться, глубокоуважаемый Петр Васильевич, что Вы пробежите на досуге прилагаемую книжицу… а может быть и доброе словечко замолвите. Стихов тут очень мало; выбирал я их с крайней придирчивостью; а если и тут мало хорошего, то это уж от Бога, „а я не виноват“, как говаривал Городничий». – РНБ. Ф. 118. Ед. хр. 909. Л. 6).

К Чехову же Червинский апеллировал, чтобы сверить впечатления об одной из общих знакомых: «Еще одна просьба – очень большая: Вы бывали у Мережковских; будьте добры, скажите мне под величайшим секретом, что Вы думаете о Mme Мережковской. Охарактеризуйте ее так, как Вы характеризуете иногда действ. лиц Ваших рассказов – сжато, ярко и с полнейшей откровенностью. Только не отговаривайтесь, что совсем ее не знаете и пр.: не поверю. Не думайте, что я подвох устраиваю – я, ей-богу, порядочный человек» (РГБ. Ф. 331. Карт. 62. Ед. хр. 10. Л. 6 об.). Начавшиеся в 1891 году насыщенные отношения с З. Н. Гиппиус (кратко отмеченные последней в «Дневнике любовных историй». – Гиппиус З. Дневники. Т. 1. М., 1999. С. 36, 39, 41, 43, 45–49) отчасти определили литературную судьбу Червинского, инкорпорировав его в круг авторов «Северного вестника» (ср. контекст в редакционной переписке: «Соллогуб так или иначе должен же пройти. <…> Ром<ан> Мережковск<ого> принят. Червинск<ого> не читали». – Письмо Л. Гуревич к Н. Минскому от 10 ноября 1894 года // ИРЛИ. Ф. 39. Ед. хр. 214. Л. 105 об.).

Не бывшая тайной ни для современников («Зиночка Мережковская очень исхудала, на щеках у нее появился подозрительный румянец. <…> Весьма интимно держала себя с Червинским». – Фидлер. С. 110), ни для мужа («Он был влюблен в мою жену, и они поругались – не знаю из‐за чего. А я был бы рад видеть его у себя: он – добрый мальчик». – Реплика Мережковского зафиксирована там же, с. 135), эта связь послужила одной из движущих сил итальянского вояжа Червинского. В апреле 1891 года Гиппиус писала ему из Неаполя (на другой день после приезда из весьма впечатлившего ее Рима):

«Были вы когда-нибудь там? Если нет, то советую немедля написать семь или восемь комедий, уложить свои чемоданы, отправить рукописи Глинскому и, получив соответственный гонорар, лететь на Варшавскую дорогу. Посмотрим, будете ли вы меня упрекать!

Если же Рим уже видел вас в своих стенах – то мой совет бесполезен: вы и без него вернетесь туда – сейчас же по написании семи комедий. <…>

Пока у меня есть только два города: Венеция и Рим, оба разные, но оба прекрасные; хотя Венеция мала, а Рим – велик. Я знаю, вы боитесь громких слов, сейчас же стараетесь улыбнуться насмешливо и перейти к шуткам, но я повторю, что Рим – велик, и нет слов, достаточно громких для него, и я им проникнута до последних пределов!

Мне кажется, что здесь даже ваша скептическая льдина (которая у вас вместо сердца) растает: вы поймете и привяжетесь к Риму, даже, может быть, позабыв свой страх и нелюбовь к женскому полу – серьезно влюбитесь в Венеру Медичейскую. Если же вы уже были здесь и остались равнодушны, это невероятно» (РГАЛИ. Ф. 154. Оп. 1. Ед. хр. 9. Л. 24).

Червинский воспользовался этой рекомендацией лишь спустя два года, отчитываясь перед Гиппиус с дороги в несохранившихся письмах (ср. дневниковую запись 28 марта 1893 года: «Червинский прислал письмо из Венеции». – Гиппиус З. Дневники. Т. 1. М., 1999. С. 45). Судя по стихам, помимо Венеции он посетил Верону и Помпеи: оба стихотворения с подзаголовком «Из путевых эскизов» были напечатаны в 1895 году (Молодая поэзия. Сборник избранных стихотворений молодых русских поэтов / Сост. П. и В. Перцовы. СПб., 1895. С. 202–204).

Редактор этого издания вспоминал несколько десятилетий спустя: «Ф. А. Червинский может служить примером настоящего дарования, оставшегося почему-то на степени эмбриона (может быть, просто не печатали? А таланты обыкновенно не обладают способностями „пролазов“ и „ловкачей“). В его стихах есть настоящая музыкальность. <Следует цитата.> Конечно, эпитеты здесь грешат несвежестью, но это родовой грех фофановцев. Впрочем, и этот упрек неприменим к красочным итальянским картинкам Червинского (у нас были помещены „В Вероне“ и „В Помпее“; третий, и лучший очерк „В Венеции“ мы как-то просмотрели)» (Перцов. С. 141; см. также с. 246).

Во второй половине 1890‐х годов отходит от литературы; симптоматична реакция Мережковского при обсуждении с Перцовым второго издания «Молодой поэзии»: «Хорошо, что хотите сделать ее тенденциозной – тенденциозно это значит остро. Ну, и заостряйте – чем острее, тем лучше. Вот мои соображения: нельзя ли назвать Новая Поэзия. Молодость проходит, а новизна, если она действительно есть, остается. Затем я бы исключил Коринфского – это сапог, а не поэт. С ним стыдно быть рядом. Да и Червинского я бы, пожалуй, исключил и Энгельгардта (одно имя смердит!)» (письмо 24 февраля 1900 года. Публ. и примеч. М. Ю. Кореневой // РЛ. 1991. № 3. С. 141). В декабре 1903 года, пытаясь возобновить эпистолярный диалог с Чеховым, он напоминает о себе: «Мы так давно не виделись, что я вынужден сообщить Вам дополнительные автобиографические данные: теперь я присяжный поверенный, пишущий рассказы и стихи» (РГБ. Ф. 331. Карт. 62. Ед. хр. 10. Л. 19). Другому старому знакомому он среди прочего сообщает: «Стихов пишу мало. „Где уж! Что уж!“, как говорит старушка у Островского. Рассказы пишу – впрочем редко» (письмо П. В. Быкову 3 января 1908 года // РНБ. Ф. 118. Ед. хр. 909. Л. 1 об.). Сходная по интонации реплика вложена в уста героя его пьесы: «Кому что. Я – в разные стороны бросался, мир спасти хотел – и вот идиллией кончил: флигельком. Финал, конечно, не блистательный» (Червинский Ф. Орел. СПб., 1909. С. 16). Одна из его карьерных дилемм изложена в недатированном письме к А. Ф. Кони: «<…> я не решаюсь принять должность Помощника Секретаря Рижского Окружного Суда: ввиду ухода нескольких кандидатов из канцелярии Прокурора СПб. Окружного Суда, ухода, на днях сделавшегося мне известным, я, замещая одну из вакансий, имею возможность надеяться получить через 7–8 месяцев должность секретаря Прокурора. Это обстоятельство, а также и возможность остаться некоторое время в СПб., заставили меня отказаться от мысли ехать в Ригу» (ГАРФ. Ф. 564. Оп. 1. Ед. хр. 3654. Л. 110).

В 1917 году состоял (как и Блок) в должности редактора стенографических отчетов Чрезвычайной следственной комиссии, но был уволен «за недобросовестное исполнение обязанностей» (Иванова Е. Александр Блок в последние годы жизни. СПб.; М., 2012. С. 66). В том же году Червинский умер.

Николай Чернявский

Чернявский Николай (Колау) Андреевич (1893–1943) – поэт, переводчик, фольклорист. Родился в Аккермане; сын чиновника.

Около 1904 года семья переезжает в Тифлис, где ее главу ждала административная карьера – от секретаря статистического комитета до вице-губернатора (1906–1912) и губернатора Тифлисской губернии. Учился в 1-й тифлисской гимназии; в 1909 году дебютировал в печати, переведя французское стихотворение для астрономической монографии. Окончив в 1911 году гимназию, в следующем году поступает в Казанский университет, где среди прочего завязывает знакомство с П. А. Радимовым (в инвентаре входящей корреспонденции отмечено начало переписки – 20 мая 1912 года // РГАЛИ. Ф. 2825. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 124 об.) и публикуется в местном альманахе. Предваряемый казанскими рекомендациями (в частности – от В. Н. Ивановского к А. М. Ремизову), осенью 1912 года отправляется в Петербург, где, в частности, посещает Блока (см.: Тименчик Р. Об одном посетителе Александра Блока // Литературная Грузия. 1980. № 11. С. 194–195), оставив у него неоднозначное впечатление: «Казанец сначала мне очень понравился, а под конец стал нравиться гораздо меньше. Правда, мне все это время скверно» (письмо Блока Ремизову от 30 сентября 1912 года // Переписка с А. М. Ремизовым. Вступительная статья З. Г. Минц / Публикация и комментарии А. П. Юловой // ЛН. Т. 93. Кн. 2. С. 112; ср. дневниковую запись: Блок. Т. 7. С. 157). В этот же приезд он знакомится с С. Городецким (переписка открывается 1 октября 1912 года // РГАЛИ. Ф. 2825. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 125) и, вероятно, с Мандельштамом, подарившим ему ноябрьский номер «Гиперборея» («Иосиф Мандельштам / Чернявскому». – Инскрипты и маргиналии О. Э. Мандельштама. Публ. С. Василенко и П. Нерлера // «Сохрани мою речь…» Вып. 5–1. М., 2011. С. 217; начало (несохранившейся) переписки с ним – 15 марта 1913 года // РГАЛИ. Ф. 2825. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 125). Один из его ранних стихотворных опытов содержал тщательное – едва ли не с натуры списанное – изображение итальянского артефакта: «Сам саркофаг. Божественный Бернини, / Струистым мрамором одевший Ватикан. / Из груды мрамора каскад струистый линий, / Каррарской грудою застывший истукан» (Сборник студенческого литературного кружка при Имп. Казанском университете. Казань, 1915. С. 56–57).

В 1913 году в Тифлисе познакомился с совершавшим гастрольный тур Северянином: «Кто-то представил меня Северянину, сказал: „Наш молодой „талантливый поэт-футурист Колау Чернявский“. На это я запальчиво ответил: „Я не консервная банка, к которой можно приклеивать ярлыки!“ Произошел большой скандал, кончился он для меня тяжелым нервным заболеванием» (цит. по: Чернявский А. Г. О времени, о Николае Андреевиче Чернявском, его родных и друзьях вспоминает племянница Светлана Игоревна Чернявская // Литературис матиане. Тбилиси, 1998. С. 211; выходные данные на грузинском языке). Указанная здесь литературная дефиниция опередила биографию на год: с 1914 года Чернявский, близко сойдясь с братьями Зданевич (в реестре указаны «Товарищ Кирюша Зданевич» и «Товарищ Ильюша Зданевич», бурная переписка с которыми начинается в 1914 году. – РГАЛИ. Ф. 2825. Оп. 1. Ед. хр. 3. Л. 125), становится регулярным участником футуристических эскапад: «На эстраду вскакивает черненький юноша и, размахивая руками, вопит – бей футуристов! Его сталкивают назад, а публика, вообразив, что это футурист, его лупцует. Сей юноша пострадал более всех и был, кажется, увезен в карете скорой помощи. Из публики был слышен голос Коли Чернявского» (письмо И. Зданевича к матери; цит. по: Крусанов. Т. 1. Кн. 1. М., 2010. С. 489; ср. также мемуарный отрывок о встрече с М. Ле-Дантю «на бурлюковском докладе со спорами». – Воспоминания Николая Чернявского о Ле-Дантю. Публ. Е. Юдиной // Терентьевский сборник. М., 1998. С. 375).

В поздней автобиографии особо отмечал: «Выступал со стихами перед солдатами-ранеными в госпитале петроградского университета в 1915 г. Тогда же входил в кружок поэтов под руководством Н. С. Гумилева» (РГАЛИ. Ф. 2825. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 1). Следуя за отцом, назначенным вятским (а позже – минским) губернатором, переезжает в провинцию (см. его письмо В. Гордину из Вятки // РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 4711; Ремизову из Минска // РНБ. Ф. 634. Ед. хр. 235), отходя от литературной жизни; последнее, впрочем, объяснялось и рекомендациями авторитетов: «Кроме того – и это самое главное – я, по совету Юрия Никандровича <Верховского>, Бальмонта и Блока, и, конечно, по собственному убеждению, думаю погодить с выступлением в печати» (письмо к Ремизову 31 апреля 1915 года // ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 447). Около 1917 года возвращается в Тифлис, где примыкает к футуристическому кружку – участвует в издании газеты, планирует (совместно с Крученых, Зданевичами и Валишевским) издание сборника «Жлам» (анонсирован на спинке обложки книги «Учитесь худоги»), посещает студию «Фантастический кабачок» и печатается в альманахе, поднесенном его участниками С. Г. Мельниковой (ср., кстати, мадригал, вписанный ей в альбом: Нечаев В. Муза «41°» // Минувшее. 10. С. 168). Тексты для сборника были написаны и набраны способом, позже описанным тогдашним тифлисским жителем:

Спорил я только с постоянным посетителем дома Зданевичей поэтом Николаем Чернявским. Он был влюблен в Грузию и потому звал себя не Николаем, а по-грузински – Колау.

Стихи он писал таким способом, что без чертежа почти невозможно было объяснить этот способ. В общем, он сначала писал основной текст стихотворения, даже довольно понятный. Но путем типографских ухищрений и игры шрифтов одно и то же стихотворение превращалось в три.

Достигалось это тем, что стихи печатались вместе, но тремя размерами шрифтов. Если вы читали только слова, набранные самым крупным шрифтом, не обращая внимания на слова, напечатанные средним или мелким шрифтом, то получался один текст.

Если же вы читали слова, набранные средним шрифтом, пропуская все остальные шрифты, то получался второй, совершенно самостоятельный текст стихотворения.

Если же вы читали самый мелкий шрифт (предположим, петит или нонпарель), то получался третий, неожиданный текст.

Этому головоломному и вгонявшему в отчаяние занятию Колау Чернявский отдавал почти все свое время.

Чтобы довести писание стихов этим способом (такие стихи назывались симфоническими) до возможного совершенства, надо было знать все шрифты и типографское дело. И Чернявский знал его блестяще.

Вообще познания Чернявского в любой области были поразительными, суждения – резкими и нетерпимыми, а преданность всем «левейшим» течениям в искусстве – безграничной. <…>

Вообще же он был очень незлобивым и беспомощным человеком. Его обманывали и обижали на каждом шагу. В этих случаях его единственными защитниками были Зданевичи.

И вместе с тем он принадлежал к тем чудакам, которые не только украшают, как принято думать, жизнь, а дают ей, кроме того, прочную основу. Стоило Коле не прийти два-три дня, как вся жизнь в квартире разлаживалась, шла кое-как, и все начинали скучать.

(Паустовский К. Бросок на юг. М., 1961. С. 179, 180; ср. многолетнее эхо репутации: «Однажды я попросил Крученых прочесть мне свои стихи. Эти стихи были с помощью типографских ухищрений набраны тремя разными размерами шрифтов. <…> Такие стихи назывались „симфоническими“. Мастером писать подобные стихи считался Колау Чернявский». – Нечаев В. Вспоминая Крученых… // Минувшее. 12. С. 385).

Около 1920 года переезжает к родственникам в Одессу, где проводит около двух лет, в частности работая «полковник-библиотекарем в одном из полков перекопской дивизии» (Чернявский К. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 2825. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 1); печатается в журнале «Лава» («Осенняя Грузия. Э. М. Татевосяну» («Ухватил архангела за пояс…»), «Воля» («Жизнь, как всегда, необычайна…»), Сумрак («Пустынный ветер и дымный дух огня…»), «Стрекоза, звенящая в затоне…» // Лава (Одесса). № 2. С. 4). В конце 1922 года возвращается в Тифлис (ср. в недатированном – август 1922? – письме К. Зданевича к брату: «Коля Чернявский писарем в полку в Одессе, но приедет сюда». – Из архива Ильи Зданевича. Публикация Р. Гейро // Минувшее. 5. С. 132).

Обреченный на газетную поденщину («В Тифлисе печатал стихи и заметки в газетах „Заря Востока“, „Тифлисский рабочий“ и „Молодой рабочий“. <…> В „Заре Востока“ работал по переводу радиодепеш с французского и итальянского языков, в 1925 г. В 1932–33 г. работал в заводской многотиражке бывшего паровозо-вагоноремонтного завода им. Сталина, где заведовал русским сектором». – Чернявский К. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 2825. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 1 об.), он оставался важной литературной достопримечательностью Тифлиса: «голодный, почти нищенствующий Колау Чернявский с курчавыми, как у Пушкина, бакенбардами» (Шахбазов Н. Рассказы разных лет. М., 1990. С. 109); «[о]динокий, хотя и пользующийся поддержкой со стороны брата и сестры, больной эпилепсией, неустроенный в быту, предельно скромный и невзыскательный, он довольствовался той литературной работой, которая поручалась ему от случая к случаю» (Бебутов Г. Без срока давности. Тбилиси, 1979. С. 70; ср.: Никольская Т. Фантастический город. Русская культурная жизнь в Тбилиси (1917–1921). М., 2000. С. 36–37). Былые литературные знакомства (след которых виден в завистливой реплике другого забытого поэта: «Как завидую я покрытому насекомыми графоману Коляу. Он живет в одном городе с Тобой. Он может придти к Тебе до трех ночи читать свои сумасшедшие стихи. А я принужден сумасшествовать в бессильном одиночестве. В пустой Москве!» – Письмо Н. Г. Шебуева к Н. Г. Тамамшевой от 18 августа 1934 года // РГАЛИ. Ф. 1839. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 7 об.) обеспечивали ему редкие встречи с приезжающими в грузинскую столицу визитерами: так, в 1929 году он видится с А. Белым (см.: Бугаева (Васильева) К. Н. Дневник 1929 года. Предисловие Е. В. Наседкиной. Подготовка текста и примечания Е. В. Наседкиной и Е. Н. Щелоковой // Лица. Биографический альманах. Т. 9. СПб., 2002. С. 153), в 1931 году – с В. В. Каменским (см.: Бебутов Г. Без срока давности. Тбилиси, 1979. С. 24), в 1924 и 1927 годах – с Маяковским (Чиковани С. Незабываемые встречи // Маяковский в воспоминаниях родных и друзей. М., 1968. С. 168; Чернявский по просьбе Бебутова надиктовал в феврале 1931 года воспоминания о Маяковском: РГАЛИ. Ф. 3100. Оп. 1. Ед. хр. 326; должны были войти в четвертый, оставшийся нам недоступным выпуск стеклографированного альманаха «Живой Маяковский»). В 1927 году вышла его единственная книга стихов «Письма» (Тифлис).

В 1930‐х годах характерная внешность Чернявского обеспечила ему череду эпизодических ролей в фильмах кинофабрики Госкинопрома Грузии, где он некоторое время подвизался переводчиком; в частности, он играл почтальона в первом звуковом фильме А. Бек-Назарова «Пепо» (см.: Чернявский А. Г. О времени, о Николае Андреевиче Чернявском… С. 229–230). Собирал грузинский фольклор («Собрал до 900 страниц сказочного материала, которым неоднократно пользовались молодые аспирантки университета в Тифлисе для научных работ по фольклору». – Чернявский К. Автобиография // РГАЛИ. Ф. 2825. Оп. 1. Ед. хр. 12. Л. 1 об.). Летом 1943 года попал в инфекционную больницу, где был до смерти забит санитарами, претендовавшими на его продуктовые передачи и паек.

Игорь Чиннов

Чиннов Игорь Владимирович (1909–1996) – сын присяжного поверенного-библиофила, родился в латвийском Туккуме (ныне Тукумс). Учился в рижской Ломоносовской гимназии; в годы Первой мировой войны был эвакуирован с семьей в Рязань, а после – в Харьков, Ставрополь и Ростов-на-Дону. Вернувшись в Ригу в 1923 году (см.: Чиннов И. Собрание сочинений. Т. 2. М., 2002. С. 81), поступил на экономический и юридический факультет университета; писал диплом на тему «Поединок» (не без оглядки на литературный аспект явления); печатался в местной прессе (ср. в позднем интервью: «Я увлекся поэзией и начал писать стихи еще студентом юридического факультета в Риге». – Глэд Д. Беседы в изгнании. М., 1991. С. 22); участвовал в работе Содружества молодых поэтов и писателей «На струге слов».

В 1931 году его стихи были сочувственно встречены побывавшим в Риге Георгием Ивановым (возможно, по созвучию; ср. позднее мнение современницы: «Ничего против Чиннова я не имею – ни за, ни против. Просто он мало оригинален – Георгий Иванов постоянно слышится в его стихах». – Письмо И. Одоевцевой к В. Ф. Маркову от 21 февраля 1960 года // Если чудо. С. 757), который, вернувшись в Париж, порекомендовал его ювенилии для публикации в журнале «Числа»: «Я с ним встретился, и он взял мой сборник и статьи, сказавши про статьи: „Это каша, но это творческая каша“, и устроил их в парижском журнале „Числа“, который издавал ученик Гумилева Николай Оцуп, тоже член „Цеха поэтов“. Оттуда, так сказать, и идет мой „творческий путь“» (Глэд Д. Беседы в изгнании. М., 1991. С. 28; ср. инскрипт: «Дорогому Игорю Чиннову, которого я когда-то открыл в Риге. Георгий Иванов» (Собр. А. Соболева)). Возникший тогда же план издания дебютного сборника не воплотился: «В свое время Георгий Иванов в Риге мне говорил, что постарается об издании моей книги. И он написал в свое время рекомендательное письмо в „Современные Записки“» («Нет, мы не бывшие русские…»: Монологи Игоря Чиннова. Подгот. к печати Мстислав Князев // РМ-2. 1992. № 3940. 31 июля. С. 10). Определенную протекцию Чиннову оказал и П. Пильский, приятельствовавший с его отцом; ср.: «На днях мне звонил по телефону Петр Пильский и сообщил (для меня полную неожиданность), что Альфред Людвигович <Бем> печатает Антологию, в которую мечтает попасть один местный поэт (о котором я, по невежеству своему, почему-то не слыхала) – Чиннов. Он уже якобы печатался не то в „Числах“, не то еще где-то. Как будто фамилию я припоминаю, но стихов не помню совсем. Так вот, Пильский просил меня похлопотать, чтобы Альфред Людвигович поместил и стихи Чиннова в эту свою Антологию» (письмо Т. Д. Ратгауз к Э. К. Чегринцевой от 3 мая 1938 года. – Вокруг «Скита». Публикация О. М. Малевича // ЕРОПД на 1994 г. СПб., 1998. С. 210).

C 1939 по 1940 год служил в латвийской армии, после подвизался в рижском отделе ТАСС, работал юрисконсультом в фармацевтической фирме Medfro. На исходе войны был арестован: «В Риге в сорок четвертом году я имел неосторожность сказать, в очень тесном кругу, что Гитлеру не победить в этой войне. И через три дня ко мне явилась милая компания. Два таких оберштурмфюрера. Они сообщили, что передо мной выбор: или я еду в Германию на принудительные работы, или жизнь моя окончится весьма печально. Я, конечно, выбрал тот вариант, который не грозил мне немедленной утратой земного существования. И меня с большой группой латышей увезли в лагерь в Рейнской области. Там мы пробыли примерно девять месяцев. По окончании войны нас перевезли во Францию» (Я сам с собой говорю по-русски // Чиннов И. Собрание сочинений. Т. 2. М., 2002. С. 151 (запись О. Кузнецовой)); «Месяцы праздной жизни – Люневилль, Нанси, Реймс – и наконец я в Париже» (Чиннов И. О себе // Даугава. 1989. № 7. С. 92).

С 1947 года преподавал в парижской Русской гимназии, занимался репетиторством, выступал с чтением стихов. В 1950 году при активном участии С. К. Маковского вышел дебютный сборник стихов Чиннова «Монолог», высоко оцененный Георгием Ивановым: «Поздравляю Вас с очень большой удачей, Ваши стихи, собранные вместе, чрезвычайно выиграли. А Вы сами знаете, как это важно. Обычно получается наоборот… Короче говоря, прочтя „Монолог“, я убедился, что недостаточно ценил Вашу поэзию. Считаю, что Ваш сборник дает Вам большие „права“, – в частности, право на надменность по отношению к „суду глупцов“. Я не читал, но слышал, что Вы удостоились уже кислой рецензии. – Плюньте и не обращайте внимания. Теперь Вы автор книги такого „класса“, какие появляются – и не только в эмиграции – очень нечасто. И которой, одной, достаточно, чтобы Ваше имя „осталось“» (письмо от 22 октября 1950 года // Арьев А. Жизнь Георгия Иванова. Документальное повествование. СПб., 2009. С. 357–358). Практически единогласная благосклонность критики (порой вызывавшая недоуменное раздражение современников: «<…> Чиннов числится, так сказать, в полковниках от поэзии. После похвалы А<дамовича> никакой другой критик уже не укусит». – Письмо Д. Кленовского к В. Ф. Маркову от 17 июля 1954 года // Если чудо. С. 115) создала Чиннову репутацию последнего поэта «парижской ноты», охотно поддержанную им самим: «Я как бы довесок, запоздалый отклик на эту „парижскую ноту“. „Парижская нота“ пошла довольно далеко по пути продолжения акмеизма, но дальше всех пошел, как писал Владимир Вейдле, будто бы я». – Глэд Д. Беседы в изгнании. М., 1991. С. 23; ср., кстати, мнение С. Маковского: «Радуюсь за Вас и горжусь немного, что сразу угадал <…>, что Вы из „молодого“ поколения поэтов в эмиграции один обещаете много». – Цит. по: Лебедева Т. В. Сергей Маковский. Страницы жизни и творчества. Воронеж, 2004. С. 387; сам Чиннов внимательно следил за собственным паблисити: «И кажется, Вы что-то повычеркали? Нет главного: не отмечена моя образность, т. е. богатство образов, небывалое в р<усской> поэзии и единственное в современной (ни у Моршена, ни у Елагина); не отмечена музыкальность (даже в гротесках!); не отмечена красота» (письмо к Р. Б. Гулю от 15–18 января 1974 года // Чиннов И. Собрание сочинений. Т. 2. М., 2002. С. 180).

В 1953 году Чиннов переехал в Германию, в 1962‐м – в США, где преподавал русскую литературу в нескольких университетах:

«В Канзасском университете я пробыл шесть лет, потом был Питтсбург, затем Вандербильд в Нашвиле. А со стихами и лекциями побывал в сорока университетах, на двадцати съездах славистов – и т. д. и т. д.

Охотно бы и дальше читал студентам о Пушкине, Гоголе, Чехове – но подошел пенсионный возраст, кончал базар, и из любви к теплому климату переселился я во Флориду. Брожу по пляжу, он вроде Рижского взморья, Юрмалы, бормочу русские стихи. Американцем не стал, просто живу здесь, а на вопрос, почему здесь, отвечаю, как чеховский татарчонок: превратность судьбы!» (Чиннов И. О себе // Даугава. 1989. № 7. С. 93). Семь его книг вышли в США, а две последние – в Москве. О маршрутах его европейских путешествий достоверных сведений не сохранилось, за исключением оговорки в одном из поздних писем: «Хотел было с прощальным визитом сунуться еще в Венецию, Флоренцию… Мечтал и на Дальний Восток, кроме Китая, махнуть, ан Судьба заместо всего этого посылает к популярной матери…» (письмо А. Реннингу от 8 августа 1985 года // Чиннов И. Собрание сочинений. Т. 2. М., 2002. С. 234). Впрочем, примерный их очерк выясняется из позднего стихотворения «Читая „Пути, дороги“», где Италии посвящен второй катрен: «Венеция. Фантастика собора. / Пел хриплый гондольер „О соле мио“, / Мы пробовали петь „Санта Лючия“ / И ели спрута алла маринара» (Звезда. 1996. № 2. С. 8).

Георгий Чулков

В беллетризованных мемуарах Георгия Ивановича Чулкова (1879–1939) итальянскому путешествию посвящено несколько абзацев:

В первый раз я поехал в Италию в 1907 году. Я предполагал уехать туда месяцев на шесть, но как-то случилось так, что ко дню отъезда все издатели меня обманули, и у меня в бумажнике лежало всего лишь рублей двести и два билета до Венеции. Мы все-таки решили с женой поехать, рассчитывая пожить в Венеции недели две и вернуться обратно до лучших обстоятельств.

Мы приехали в Венецию ночью и в гондоле поехали в наш отель. Как это всегда бывает с иностранцами, мы были очарованы венецианской ночью, загадочным сумраком палаццо и таинственным шорохом закутанных в плащи пешеходов, пробиравшихся торопливо по горбатым мостам. Утром нас ждало новое волшебство. Мы вышли из отеля по другому ходу и очутились на площади св. Марка. Странно, что эта площадь, известная по сотням картин и гравюр, все-таки производит всегда впечатление какого-то чуда, чего-то совершенно нового и нежданного. Фасад Марка сияет и горит, как православный иконостас. И вся площадь как будто погружена в небесную лазурь.

Но в Венецию можно влюбиться, а жить в ней мирно, без особых страстных увлечений едва ли удобно. К тому же двести рублей, когда мы их разменяли на лиры, оказались изрядною суммою, и я рассчитал, что мы смело можем продлить наше путешествие, поехав на неделю во Флоренцию. Припомнив, что между Венецией и Флоренцией имеется Падуя, известная фресками Джотто, мы решили навестить и этот город, где Capella del’ Arena таит в себе сокровище Раннего Возрождения.

Мы так и сделали. Насладившись монументальным стилем великолепного Джотто, поехали мы во Флоренцию. Там поселились мы на Соборной площади в отеле Нардини, и эстетическое пиршество наше благополучно продолжалось и здесь, на родине Данте.

В эти дни получил я письмо из Рима от Вячеслава Иванова, который звал меня в Вечный Город. Я послал отчаянную телеграмму какому-то издателю, и мне перевели еще небольшую сумму. В Риме поселился я в одной квартире с поэтом, в патриархальном итальянском семействе. Одна стена нашего дома была античная. Мы жили на маленькой уличке, недалеко от Пантеона. Из наших окон был виден Форум. Бродить по Риму с таким гидом, как Вячеслав Иванов, воистину великое наслаждение.

(Чулков. С. 250–251).

В этом отрывке контаминированы и снабжены ошибочной датировкой две европейские поездки. Первая из них в действительности состоялась осенью 1908 года; подробности ее зафиксированы в мемуарах спутницы Чулкова, обладавшей значительно более цепкой памятью:

«В первый раз мы были за границей очень недолго – дней десять. Это было в 1908 году. У нас не было денег на более продолжительное путешествие, и мы решили съездить хоть на короткое время, не откладывая на далекое и неясное будущее. Взяв по маленькому саквояжу, мы сели в вагон, напутствуемые нашими петербургскими друзьями. Это было в октябре 1908 года.

И я и Г. Ив. попали в чужую страну в первый раз в жизни. Я была больна расстройством нервов, и так целительно, так оживляюще подействовало на меня это краткое путешествие, так отвлекло от личного гнетущего переживания. Все было ново для меня, все неожиданно. Недоставало мне одного – настоящей подготовки для большего восприятия красоты этих сокровищ культуры, всего значения памятников духовной жизни в истории Италии. Но все же я наслаждалась непосредственными впечатлениями от природы, дивных видов и такого богатого искусства» (Чулкова Н. Г. Воспоминания о моей жизни с Г. И. Чулковым… // РГБ. Ф. 371. Карт. 6. Ед. хр. 1. Л. 115). Согласно ее воспоминаниям, маршрут проходил через Вену, Милан, Венецию, Флоренцию, Болонью и Падую. С венецианского вокзала Н. Г. Чулкова отправила петербургской приятельнице открытку с изображением Большого канала:

«Привет из Венеции, дорогая Александра Николаевна. Здесь лучше, чем я думала. Я наслаждаюсь путешествием. Георгий Вам кланяется. Целую Вас.

Ваша Н. Чулкова» (адресовано Ал. Н. Чеботаревской // ИРЛИ. Ф. 189. Ед. хр. 182. Л. 2; на недатированной открытке – еле различимый почтовый штемпель «Ferroviа» – 22.10 <1908>; карандашная датирующая помета «1911», сделанная адресатом или архивистом, ошибочна). Недолгое пребывание в Венеции подробно описано ею в мемуарах:

А Венеция! Ведь это сказка. Мы приехали ночью. Я уже знала, что в Венеции нет лошадей, кроме тех четырех, что над фронтоном св. Марка, но все-таки растерялась, когда у вокзала, вместо извозчика, нам предложил свои услуги гондольер.

Плыли долго по темным узким каналам и, наконец, выехали на Canale Grande, выйдя перед каким-то домом на набережную, оказались у дверей гостиницы, в которой остались ночевать. Гостиница эта показалась мне дворцом какого-нибудь вельможи, так роскошны были стены и обстановка и предметы обихода, но потом я поняла, что такие именно дворцы и приспособлены теперь в Италии для приема путешественников.

Мы хорошо выспались и утром приготовились выйти на улицу, чтобы посмотреть город днем. Выйдя другими дверями, – не теми, которыми мы вошли ночью, со стороны канала, а с другой стороны, – мы онемели от неожиданности. Это была та самая площадь св. Марка с ее собором, голубями, Дворцом дожей и прочими зданиями, известными нам по репродукциям, но теперь как бы ожившими перед нами. Храм св. Марка предстал перед нами как один большой иконостас, но только не внутри храма, как в наших православных церквах, а на вольном воздухе под открытым небом, и хотелось молиться перед ним. День был солнечный, площадь сияла как жемчужина. Слышались звуки шагов, легкий шум от полета голубей, кормившихся тут же перед храмом, плеск весел на Канале Грандэ. А напротив храма, на площади, несколько кафе со столиками и стульями, стоящими прямо на земле, а также множество маленьких магазинов с соблазнительными красивыми вещицами в витринах окон: кружева, кораллы, эстампы.

Мы радовались, что живем так близко от храма, что можно видеть его ежедневно, завтракая утром в кафе, здесь же на площади, и возвращаясь вечером домой, после прогулки по городу.

Венеция умиляет своей тишиной: не слышно ни топота копыт, ни грохота колес. Потом эти узкие улочки, когда кажется, что если расставить руки, то коснешься сразу стоящих с двух сторон домов.

(Чулкова Н. Г. Воспоминания о моей жизни с Г. И. Чулковым… // РГБ. Ф. 371. Карт. 6. Ед. хр. 1. Л. 115–117).

Следующая заграничная поездка четы Чулковых состоялась два года спустя:

«Осенью 1910 года мы поехали в Италию, где провели около месяца, посетив в Риме Вячеслава Иванова, жившего там с его падчерицей, Верой Шварсалон.

Из Флоренции Г<еоргий> Ив<анович> написал В<ячеславу> Ивановичу в Рим. В ответ он пригласил нас приехать в Рим, обещая устроить для нас помещение. К нашему приезду он снял для нас комнату с видом на Форум. Он позвал нас обедать в свою любимую тратторию. За обедом порядочно выпил вина и опьянел. Вера укоризненно смотрела на него, когда он слишком оживлялся в беседе. Это было 17 октября (с<тарого> стиля) – третья годовщина смерти его жены и матери Веры – Лидии Дмитриевны. <…>

В<ячеслав> Ив<анович> знал Рим великолепно. Знал и любил его. Он знал и современный Рим. Мы осмотрели Рим по его памятникам в разные эпохи его существования: Рим дохристианский, первых веков христианства и далее – средние века, век Возрождения. Мы были в катакомбах, в загородных дворцах императоров и знатных римлян. Были также на вилле Зинаиды Волконской. <…>

Наконец, распрощавшись с гостеприимным другом нашим, мы направились опять во Флоренцию, в наш маленький отель „Casa Nordini“, где обедают за общим столом несколько скромных путешественников из разных стран, где на ночь греют постели по старинному способу, ставя жаровню с горящими угольями прямо под одеяло; где камин едва согревает комнату в сырую дождливую погоду. Нам нравился этот дом своей стариной и простотой. Но во Флоренции я очень пострадала от москитов» (Там же. Л. 130–132; добавим, что Иванов был предуведомлен о планах Чулковых письмом М. М. Замятниной от 22 сентября 1910 г.: «Чулковы собираются ехать в Париж, если поместят где-нибудь повесть в 6 л., написанную за лето. Чулков хотел в Аполлоне поместить, Маковский гов<орит> довольно, что начали с Дымова, нельзя же кончать Чулковым. Мне грозило нашествие Чулковых, но благодаря ремонту эта чаша миновала». – РГБ. Ф. 109. Карт. 19. Ед. хр. 18. Л. 13 об.).

В 1911 году Чулковы провели несколько месяцев в Париже и Нормандии; в 1914‐м были застигнуты войной в Швейцарии, откуда пытались выбраться в том числе и через Италию (ср. в письме Чулкова Ал. Чеботаревской от 14/27 ноября: «Вы легко можете себе представить, как я теперь тоскую по родине. Каждый номер русской газеты, каждое письмо – великая радость. Бога ради, напишите мне о себе и об близких наших друзьях. Федор Кузьмич <Сологуб> не ответил мне на письма. Попросите и его дать о себе весть. Передайте мой привет Анастасии Николаевне <Чеботаревской>. Я пытался уехать в Россию, но в Генуе так плохо себя почувствовал, что пришлось вернуться в Швейцарию. Изумляют меня те, кто мог вернуться и не вернулся, однако. Около Штейнера, этого черного мага и сомнительного пророка, сидят иные русские в такие дни!» – ИРЛИ. Ф. 189. Ед. хр. 181. Л. 5); в результате добрались кружным путем через Грецию, Сербию и Румынию только к началу 1915 года (ср. в письме В. К. Шварсалон к К. К. Шварсалону от 30 января: «Еще приехал путем больших трудностей Чулков из Швейцарии». – РГБ. Ф. 109. Карт. 37. Ед. хр. 37. Л. 13 об.). В начале 1920‐х годов Чулков, невзирая на приглашения, отказался от идеи заграничной поездки: «Я, конечно, не поеду за границу, хотя у меня есть уже Берлинская виза и есть основательная надежда на разрешение выехать из России. Ничего мне не хочется. „И никуда я не поеду“» (письмо Сологубу от 26 ноября 1922 года // ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 746. Л. 21; цитируется строчка из стихотворения адресата «Опять ночная тишина…»; виза была прислана Б. К. Зайцевым при письме от 18 октября 1922 года: «Дорогой Георгий, по просьбе З. И. Г<ржебина> посылаю тебе и Наде визу на Берлин» (Зайцев Б. Письма 1901–1922 гг. М., 2001. С. 175)).

Венецианские впечатления легли в основу соответствующего эпизода рассказа Чулкова «Голос из могилы»:

«Два года мы счастливые жили в России – я и моя жена. На третий год мы решили уехать в Италию.

Мы приехали в Венецию поздно вечером. Когда черная гондола беззвучно отчалила от вокзала и гондольер, неспешно гребя веслом, направил ее вдоль безмолвного канала; когда мы почувствовали странную тишину венецианской ночи и услышали шуршащие шаги запоздавших прохожих, торопливо переходивших по горбатым мостам; когда мы вошли в отель, у порога которого при свете фонаря плескалась зеленая вода, и увидели нашу комнату с огромным распятием и с мебелью, уцелевшей, по-видимому, от времен Гольдони, Тьеполо и Казановы, мы вдруг почувствовали, что вот сейчас безвозвратно канул в прошлое наш далекий пустынный мир, где мы любили друг друга так страстно и так верно» (Чулков Г. Посрамленные бесы. М., 1921. С. 10–11).

Полтора десятилетия спустя, осенью 1934 года, находясь в кавказской командировке, Чулков вновь вспомнил свое первое итальянское путешествие:

«Мы вышли из вагончика как раз у фонтанирующей скважины. Бывают неожиданные впечатления от фактов, давно описанных и всем хорошо известных. Так, я помню мое впечатление от Венеции, когда я первый раз, много лет назад, попал в этот волшебный город. Сотни всевозможных книг, картин, гравюр красноречиво говорили мне о Венеции, и я думал, что если я знаю музейных Тицианов, Тинторетто и Веронезов, если я читал записки Казановы и текст старых венецианских новелл и комедий, то ничего нового я не узнаю, увидев настоящую Венецию. И оказалось, что Венеция совсем не то, что я о ней думал. Или вернее – „то, да не то“. И как только я приехал вечером в город, сел в гондолу и увидел венецианцев, закутанных в плащи, беззвучно скользящих по горбатым мостам, а утром, выйдя из отеля, очутился перед фасадом св. Марка, я почувствовал, что Венеция – нечто неожиданное, небывалое, совершенно незнакомое и увлекательное именно своею новизною.

Так и этот фонтан (да простят мне эстеты сравнение прозаического промысла с драгоценным памятником старинного зодчества), так и этот фонтан, тысячу раз описанный и занесенный в соответствующую рубрику наших экономических богатств, поразил меня как нечто неожиданное. Конечно, это то самое, но однако „то, да не то“» (Чулков Г. Путевые заметки // Новый мир. 1935. № 12. С. 237; в конце очерка еще раз упоминается, что автор «не раз бывал в Венеции» (С. 245); ср. бакинское письмо Чулкова к И. Новикову, отправленное 12 ноября 1934 года (РГАЛИ. Ф. 343. Оп. 4. Ед. хр. 944), и ответное письмо от 21 ноября 1934 года, развивающее кавказско-итальянскую метафору: «Приветствую тебя в твоей цветущей Флоренции – очень за тебя рад, что ты в тепле! Тепло и у нас, но уже изрядно слякотно. Обязательно побывай где-нибудь и дальше на юг и не смей скоро возвращаться в Москву!». – РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 366. Л. 7; адресовано в бакинскую гостиницу «Новая Европа»; ср.: «Очень прошу Вас, как возглавляющего правление нашего Союза, оказать мне помощь. Вы, вероятно, помните, что я в ноябре-декабре прошлого года ездил в Баку в связи с планом советского романа, который я пишу по договору с Гослитиздатом». – Письмо Чулкова к А. С. Щербакову от 15 сентября 1935 года // РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 288. Л. 1).

Ада Чумаченко

Чумаченко Ада Артемьевна (1887–1954) – прозаик и поэт. Родилась в Таганроге в учительской семье. В автобиографии писала: «До 14 лет А. Ч. была единственным ребенком в своей семье и, благодаря занятости родителей, росла очень одиноко, – почти исключительно в обществе книг» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3851. Л. 3); ср. в ее рифмованном переложении: «Там в тени, укрытая от зноя, / Примостившись на траве, одна / Пушкина над светлою водою / Девочка читает дотемна» (РГБ. Ф. 218. Карт. 708. Ед. хр. 3. Л. 30). Первоначальное образование получила дома; в 15 лет поступила в 6-й класс Мариинской гимназии, которую закончила в 1905 году с золотой медалью (см.: Сто одна поэтесса. С. 223). В этом же году стихи Чумаченко, бывшей к этому времени постоянной, хотя и эпизодической вкладчицей поэтического отдела «Таганрогского вестника», были приняты в столичное «Русское богатство».

Памяти редактора этого журнала, П. Ф. Якубовича, была посвящена дебютная книга Чумаченко (Стихи. М., 1912). Сама она, переехав к этому времени вместе с семьей в Москву и поступив на историко-философское отделение Высших женских курсов, внутренне дистанцировалась от провинциального прошлого:

«Конечно, знаю я, что мне, глотнувшей сладкого яда городской жизни, больше чем на месяц не хватило бы сил радоваться Таганрогу. Опять потянули бы к себе и курсы, – и электрический свет, – и звонки трамвая, и лихорадочно спешащая толпа» (недатированная дневниковая запись // РГБ. Ф. 218. Карт. 708. Ед. хр. 29. Л. 4 об.).

Книга вызвала неожиданно широкий резонанс, сам по себе смутивший рецензентов: «Хороший прием Аде Чумаченко оказан потому, что читатель изголодался по хорошему стиху, не видит искры Божией у большинства поэтов или подавлен „выкрутасами“ сверхпереживаний наших поэтов» (Новая жизнь (Харбин). 1912. № 276. 25 октября. С. 5). Школа «Русского богатства», гуманистические убеждения, традиционность формы и имплицитная противоположность модернистскому фону, сделала ее символом надежд обширной литературной группы: «Чистый и светлый, свободный от темной мистики, пантеизм проникает почти всю лирику г-жи Чумаченко и делает ее отношение к смерти возвышенным и благородным» (Вяткин Г. [Вырезка из неизвестной газеты] // РГБ. Ф. 218. Карт. 708. Ед. хр. 30. Л. 1 об.); «Слышать такие слова – какая радость тем, кто болит печалями дня, кто видит рабскую долю современной женщины, но не чает впереди избавления. Сборник стихов Ады Чумаченко даст им частицу этой нечаянной радости» (Золотарев А. Новые книги // Современник. 1912. № 10. С. 364); «Прости мне крик невольной укоризны: // Ты молода и жадно счастья ждешь. // Но здесь, на празднике печальной нашей тризны // Его из кубка ты отравленного пьешь» (Васильковская Н. Васильки. Курск, 1913. С. 122; стихотворение «Аде Чумаченко»); ср., впрочем, и осторожные оговорки явных союзников: «Талант г-жи Чумаченко принадлежит к числу тех „скромных, но симпатичных“ дарований, которые были у нас в моде лет пятнадцать – двадцать назад» (П. С. [Рец. на.:] Чумаченко Ада. Стихи. М., 1912 // Голос Москвы. 1913. № 16. 19 января. С. 6); «Но все же влияние П. Ф. Якубовича (заведывавшего в „Р. Б.“ поэтическим отделом), – памяти которого посвящена и вся книжка, – сказалось на даровании молодой поэтессы: оно лишило последнее широкого размаха, обессилило и обесцветило; учитель не смог научить свою ученицу, подобно себе исторгать из лиры пламенные звуки ненависти и призывы к борьбе, – нежная рука женщины не способна на них, – а другому ничему он органически научить не мог» (С. В<иноградов.> [Рец. на: ] Чумаченко Ада. Стихи. М., 1912 // Уральская жизнь. 1912. № 114. 24 июня. С. 3). Зафиксирована также устная похвала Бунина: «О, это был совсем королевский жест, с которым он сказал мне: „Если бы Вы не были талантливы, я бы не пришел к Вам, – барышень и дам, пишущих стихи, с меня совершенно достаточно“. И при этом легкий полупоклон, – понимай, мол, дура толстая – не к тебе пришел, а к стихам твоим…» (недатированная дневниковая запись // РГБ. Ф. 218. Карт. 708. Ед. хр. 29. Л. 2 об.; ср. замечание о ней, как о «поэтессе бунинской школы». – Зайцев П. Н. Воспоминания. М., 2008. С. 294).

Краткие упоминания критиков модернистского толка сводились обычно к опознанию испытанных поэтессой влияний: «Ада Чумаченко, подделка под В. Брюсова: накипь последнего служит оправой г-же Чумаченко» (В. Нарбут: Нарбут В., Зенкевич М. Статьи. Рецензии. Письма. М., 2008. С. 33–34); «Сильное влияние Бальмонта и менее заметное Фета сказывается в стихах г-жи Чумаченко» (Брюсов В. Среди стихов. С. 370).

Несмотря на то что круг ее общения в основном был ограничен сообществом писателей-реалистов, известных под именем «Молодых сред» (ср. ее характеристику в заметках летописца: Белоусов И. А. Литературная среда. М., 1928. С. 194), Чумаченко регулярно упоминается в мемуарах биографически далеких ей людей с неизменно положительными коннотациями: «милая человечная поэтесса Ада Чумаченко» (Цветаева М. Собрание сочинений. Т. 4. М., 1994. С. 238); «На „Золотой грозди“ я встретила <…> свежую, простую, непосредственную Аду Чумаченко» (Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 146); «человек большой души и отзывчивости» (Марков П. А. О театре. Т. 1. М., 1974. С. 433) etc.

После 1917 года сделалась преимущественно детским писателем и драматургом, хотя последние выступления с чтением стихов зафиксированы еще в конце 1920‐х (см.: Календарные планы работ Академического сектора Всероссийского союза поэтов // ГЛМ. Ф. 383. Оп. 1. Ед. хр. 354). Подавая официальную бумагу в 1930 году, Чумаченко характеризовала свои занятия: «По линии общественной работы: третий год состою членом комиссии при педагогическом бюро коллектора „Работника просвещения“. Просмотр старой и новой литературы, рецензирование (письменное) книг и устные доклады. Составление списков для школ II-й ступени и разработка по темам. Работа совершенно бесплатная. Занимает в неделю от 10 до 12 ч. Могла бы вести: работу по консультации начинающих писателей в области книги; правка рукописей, рецензирование и т. д. и т. д.» (ИМЛИ. Ф. 566. Оп. 1. Ед. хр. 7. Л. 1). В 1939 году выпустила книгу «Человек с луны. Повесть о великом русском путешественнике Миклухе-Маклае», выдержавшую несколько изданий и бывшую одним из детских бестселлеров советского времени.

Николай Шатров

Шатров Николай Владимирович (1929–1977) – поэт. Сын врача-терапевта (распространенные сведения о его статусе владельца гомеопатической аптеки не подтверждаются адресными книгами) и актрисы; из‐за сезонных ангажементов матери в детстве много ездил по стране (зафиксировано пребывание в Хабаровске, Краснодаре и Баку; см.: Соколовский Р. Земные сны Николая Шатрова // Литературная учеба. 2011. № 2. С. 242–243). В эвакуации оказался в Семипалатинске, где закончил школу и поступил на отделение русского языка и литературы Семипалатинского педагогического института; позже перевелся на заочное отделение факультета журналистики Казахского государственного университета. Дебютировал публикацией в местной газете «Прииртышская правда», где некоторое время состоял в штате. К этому же времени относится первый разысканный печатный отзыв на его стихи:

«Еще хуже обстоит дело с русской областной литературной группой. Ее нет. Начинающие прозаики и поэты весной провели несколько „литературных сред“. Подготовлены они были плохо, прошли вяло и затем прекратили свое существование. <…> На „литературных средах“ несколько раз выступил со своими стихами Н. Шатров. Тоска, слезы, обреченность, уныние, мистика – вот чем были напичканы конфетные куплетики Шатрова. Даже пейзаж в них был списан от начала до конца с ветхих стихов салонных поэтиков.

Н. Шатров пишет стихи несколько лет, написал много. Но среди них трудно найти стихотворение, которое вдохновляло бы нашу молодежь на трудовые подвиги, показывало бы новые высокие качества советских людей, или отображало бы успехи нашего народа сегодня и показывало бы величественное завтра» (Панов Р. Беззаветно служить интересам народа // Прииртышская правда. 1946. № 202. 12 октября. С. 3).

Около 1948 года переехал в Нижний Тагил; позже перебрался в Москву. В его чрезвычайно мифологизированной биографии одно из центральных мест занимало покровительство Пастернака, не находящее документального подтверждения:

«Шатров как будто был сыном арбатского гомеопата Михина, очевидно, сосланного. Рассказывали, из Нижнего Тагила Коля прислал стихи Пастернаку. Тот вроде бы вытащил его в Москву, в Литинститут. Так или иначе, Шатров в стихах и речах ненавидел Пастернака лютейше:

– Жид, жид, жид! Он вещи любит. Он каждую дверную филенку, как называется, знает.

Сам Шатров обожал туманы, охи и ахи, Фофанова и Блока. Мы называли Колю Кикой, а проявления его – кикушеством» (Сергеев А. Омнибус. М., 1997. С. 229; ср., впрочем: «Пастернак и Софроницкий поддерживали Шатрова даже чисто материально. Они „покупали“ у него стихи, то есть просто давали деньги – оставляли их в гардеробе в кармане пальто читавшего в зале Шатрова в зависимости от количества написанного, Пастернак следил за соразмерностью „гонорара“ строго. Платили и другие завсегдатаи вечеров. У Шатрова было много поклонников». – Кулаков В. Поэзия как факт. М., 1999. С. 357 (интервью В. Хромова)).

Был близок к поэтам круга Л. Черткова: «Один из самых первых завсегдатаев комнаты на Большой Бронной – Николай Шатров, восходящая звезда новой московской поэзии. Он был постарше Черткова и инязовцев и поэтом к тому времени тоже был уже более зрелым. Ему покровительствовал Пастернак, его выступления имели большой успех. Шатров принадлежал компании, но все же занимал в ней особое положение. <…> Шатров фигура очень интересная. По типу художественного сознания – „почвенник“ со всеми обычными атрибутами: с острой враждебноcтью к модернистской художественной рефлексии (например, поэзию Пастернака, несмотря на личные отношения, Шатров терпеть не мог), с абсолютизацией универсальных, надличных ценностей, с обостренным национальным чувством» (Кулаков В. Как это начиналось // Новый мир. 1994. № 4. С. 104; ср.: Королева Н. Встречи в пути. СПб., 2010. С. 335).

Учился в Литературном институте (был вынужден оставить его из‐за болезни); позже в МГУ, где также не закончил курса. Перебивался случайными заработками; недолгое время был сотрудником Музея Скрябина и смотрителем Третьяковской галереи. При жизни практически не печатался, трезво оценивая свои публикационные и биографические перспективы: «Никогда не увижу Венеции / Голубых и зеленых лагун, / Сочиняя стихи по инерции – / Красотой очарованный лгун…» (факсимиле стихотворения на форзаце посмертной книги: Шатров Н. Неведомая лира. Томск; М., 2003). Умер от инсульта. В мемуарах упоминается, что «[в]дова Николая Шатрова Маргарита тайком закопала урну с прахом поэта, который посвятил ей столько трогательных строк, в могилу своего отца, какого-то революционера» (Хромов В. Вулкан Парнас // Зеркало. 2018. № 52. С. 156).

Димитрий Шаховской

Иоанн (Шаховской Димитрий Алексеевич; князь; 1902–1989) – архиепископ, поэт. Родился в Москве; начальное образование получил дома (сдав экзамен в дворянской гимназии Тулы, ближайшего города к вотчине Шаховских – имению Матово). Учился в петербургской гимназии К. Мая, царскосельской школе Левицкой, Императорском Александровском лицее (см.: Нивьер А. Православные священнослужители, богословы и церковные деятели русской эмиграции в Западной и Центральной Европе. 1920–1995. Биографический справочник. М.; Париж, 2007. С. 231). В 1918 году поступил добровольцем в армию Деникина, но в одном из первых боев был контужен и отправлен в тыл (ср.: «Это было с моей стороны не зрелое дело, а мальчишеское приключение. Мне очевидно должен был быть на мгновение показан ад». – Шаховской Д. Биография юности. Париж, 1977. С. 56). Окончил краткий курс в Севастопольской морской телеграфной школе; летом 1920 года поступил радистом на пассажирский пароход, на котором добрался до Константинополя. Осенью 1920 года был в Париже, где, в частности, принимал участие в первом празднике лицеистов в изгнании (19 октября 1920 года, см.: Некрасов С. М. Лицей после Лицея. М., 1997. С. 32).

К этому времени относятся его первые литературные знакомства: «В 1921 году я познакомился с Ив. А. Буниным, и у него в доме с Б. К. Зайцевым и М. А. Алдановым. Так началось мое соприкосновение с миром писателей и поэтов, миром интересным для меня и незнакомым» (Шаховской Д. Биография юности. Париж, 1977. С. 71); первая из встреч запечатлена в дневниковой записи свидетельницы: «Вчера у нас сидел мальчик, князь Шаховской. <…> Он пришел с очень вытянутым лицом, похудевшим и печальным: несколько дней тому назад он узнал о смерти своего отца. <…> Я убедилась, что он в некоторых отношениях замечательный юноша. В них, этих Шаховских, есть безусловно нравственная сила» (дневниковая запись В. Н. Буниной от 13/26 июня 1921 года // Устами Буниных. Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы / Под ред. Милицы Грин. Frankfurt am Main. Т. 2. 1981. С. 45). Согласно расхожему мнению, Шаховской послужил прототипом одного из бунинских героев (ср., напр., в письме В. В. Набокова к З. Шаховской: «Бунин мне говорил, что приступая к „Митиной любви“, он видел перед собой образ „Мити Шаховского“» (недатированное письмо (помета: «1938») // ГАРФ. Ф. 10 025. Оп. 1. Ед. хр. 87. Л. 35); ср. переданный через третьи руки отзыв – вероятно, о стихах: «Это поллюция молодого человека, – как сказал И. А. Бунин нынешнему архиепископу Сан-Францискому Иоанну, в девичестве Шаховскому» (письмо Г. Иванова к Р. Гулю от 21 января 1957 года // Тройственный союз. С. 431–432)).

Проучившись год в парижской École Libre des Sciences Politiques, Шаховской переезжает в Бельгию, где поступает на историко-филологический факультет университета в Лувене. В Бельгии же вышла первая из его книг, обратившая на себя внимание критики, – «Песни без слов» (дебютный сборник «Sic transit gloria mundi» прошел практически незамеченным): «В стихах Д. А. Шаховского угадывается большая работа, любовная чеканка. Ясно, что он упивается „сладчайшим настоем бунинских строк“ и что, помимо этого, неодолимого, требующего для себя поэтической, музыкальной формы, самая эта форма для него тоже самодовлеющая цель» (Мерич А. <Даманская А.> Несущие лепту… // Последние новости. 1924. № 1349. 18 сентября. С. 3); «<…> не могу не почувствовать, что это – душа тоскующая и полная любви к Родному. Когда так чувствуешь, простой бисер становится жемчугом» (Бальмонт К. Новые стихи // Последние новости. 1924. № 1421. 11 декабря. С. 2); «Но у слушателя ясное ощущение, что за словами – ненужными и часто невнятными – лежит что-то иное, и многие выражения, с виду нескладные и грамматически сомнительные, кажутся все же поэтически значащими. В первом сборнике чувствовалось подражание Фету; во втором – родственность молодому Блоку» (К. В. <Мочульский> [Рец. на: ] Кн. Д. А. Шаховской. Песни без слов // Звено. 1924. № 86. 22 сентября. С. 3).

Не порывая вовсе с парижской диаспорой (ср. замечание современника: «<…> довелось мне встречать молодого, стройного, очень благообразного начинающего поэта князя Дмитрия Шаховского, иногда наезжавшего из Лувена, где он учился, подышать русско-парижским воздухом». – Бахрах А. По памяти, по записям… II // НЖ. 1993. № 190–191. С. 333; ср.: «Только раз я видел его молодого. В нем была одухотворенность, внешнее и внутреннее изящество. Он был явлением эстетического порядка». – Чиннов И. Памяти архипастыря и поэта // НЖ. 1989. № 176. С. 286), Шаховской явно стремится к обособлению не только географическому, но и хронологическому: собравшись издавать в Брюсселе литературный журнал, он избирает для него имя «Благонамеренный» – с недвусмысленным оммажем предшественнику – одноименному изданию пушкинского времени (ср. эпистолярный отзыв К. Мочульского: «Название „Благонамеренный“ я одобряю, хотя все вокруг удивляются …» – Шаховской Д. Биография юности. Париж, 1977. С. 256). Первый номер открывался декларацией, по всей вероятности принадлежащей перу издателя: «Журнал посвящен всецело Русской Литературе. Его ближайшей целью является посильное выявление русской литературной жизни сегодняшнего дня. Под „сегодняшним днем“ журнал понимает не только работу сегодняшнюю, но и предчувствие работы завтрашней, память работы вчерашней»; практическое исполнение намеченного потребовало приглашения ряда авторов не только из эмигрантских кругов, но и – достаточно неожиданных – из СССР: «Из Бельгии мне было на днях предложенье: написать статью о московской поэзии, журнал будет выпускать как раз мой корреспондент. Меня возмутило название журнала („Благонамеренный“). Я его отчитала и, конечно, писать не буду. (Не хотите ли Вы?)» (письмо В. Мониной к Т. Мачтету от 15 сентября 1925 года // РГАЛИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 75. Л. 6–6 об.). В том же году Шаховской совершил путешествие по югу Европы: «В 1925 году летом я ездил в Италию, ходил по Умбрии и около Везувия, по его покрытым лавой городам; осматривая святыни и катакомбы Рима, удивлялся языческой хладности собора св. ап. Петра <…>» (Шаховской Д. Биография юности. Париж, 1977. С. 82). Венецианское стихотворение предназначалось для журнала «Современные записки»; ср. в письме М. Цветаевой к автору: «„Венеция“ в „Современные Записки“ передана и, думается, принята. Руднев был один и окончательно сказать не мог. В „Совр<еменных> Записках“ никто не понимает стихов, кроме Степуна, а Степуна нет» (письмо от 24 декабря 1925 года // Цветаева М. Письма. 1924–1927. М., 2013. С. 281; ср. в ответном недатированном письме: «Спасибо – очень дельно, – за Венецию и Руднева». – Иоанн Шаховской, архиепископ. Биография юности. Париж, 1977. С. 407); в журнале оно не появилось. Написанные по итогам поездки стихотворения вошли в сборник «Предметы», не поступивший в продажу (Там же. С. 74), а предназначавшийся лишь для подношений. Один из получивших книгу писал автору: «Спасибо Вам за книгу; очень мне родные „Поэзия“ (стр. 7), „Рождение Молодости“ (стр. 16) и особенно „Венеция“» (письмо В. И. Диксона от 26 июня 1926 года // Там же. С. 274).

Следующий, 1926 год принес ряд разочарований (среди которых – неудача с выпуском «Благонамеренного», остановившегося на втором номере) и окончился душевым кризисом: «…весною 1926 г., из Брюсселя, я написал своему духовнику епископу Вениамину в Париж, что жизнь в Европе мне стала духовно трудна и я прошу его благословить меня уехать в Африку, в Бельгийское Конго, где моя мать может мне устроить, чрез бельгийские свои знакомства, место в одной из бельгийских компаний» (Там же. С. 98; об африканских связях Шаховских см.: Ронин В. Русское Конго. 1870–1970. Книга-мемориал. Т. 1–2. М., 2009 (ук.)). Тот отозвался письмом: «Нет воли Божией на Ваш отъезд в Африку. Ваш путь: монашество и Духовная Академия – служение Церкви» (Шаховской Д. Биография юности. Париж, 1977. С. 98). К концу лета Шаховской уехал на Афон, где принял постриг: «Дорогой мой Леша, ехал в Африку, а попал в Грецию, на Афон. Из Афона в Париж поеду, кажется иноком. Итак, друг мой, – все проходит. Зимой буду в Духовной Академии, если Бог даст дожить до зимы» (письмо к кузену от 15 августа 1926 года // Там же. С. 114; ср.: «<…> прочла последнее письмо от моего бельгийского корреспондента, письмо помечено св. Афоном, он сообщает о том, что писать больше не будет. Иногда незнакомство шире и глубже всякого знакомства: было грустно». – Письмо В. Мониной к Т. Мачтету от 3 августа 1926 года // РГАЛИ. Ф. 324. Оп. 1. Ед. хр. 75. Л. 16; ср.: «Знаете ли Вы, что редактор „Благонамеренного“, Шаховской (22 года) на днях принимает послух на Афоне. (Послух – послушник – идет в монастырь). Чистое сердце. Это лучше чем редакторство…» – Письмо М. Цветаевой к А. Тесковой от 20 июля 1926 года // Цветаева М. Письма. 1924–1927. М., 2013. С. 447).

9 октября 1926 года Шаховской был пострижен в монашество под именем Иоанна; ср. в его письме к сестре: «<…> с тех пор, как ты уехала из Парижа, меня не только постригли в мантию (малую схиму), но и рукоположили в иеродиакона. Последнее произошло за три дня до Николина праздника, а на Николу, когда ты приобщалась, я служил с Владыкой Вениамином на rue Darue» (письмо к Н. Шаховской от декабря 1926 года // ГАРФ. Ф. 10 025. Оп. 1. Ед. хр. 146. Л. 4–4 об.); подробности церемонии вспоминал 40 лет спустя случайный свидетель:

«<…> не Вы ли та девушка, так горько плакавшая, когда постригали ее брата много лет тому назад в церкви Святого Сергия Радонежского, что на rue de Crimee?

В это время я был случайно тоже там на вечерне, после которой было пострижение в монахи митрополитом Евлогием, как мне сказали, молодого князя Шаховского. Не видав никогда обряда пострижения, я решил задержаться после всенощной, почему и был свидетелем горьких слез мне незнакомой девушки» (письмо Д. Венеровского к З. Шаховской от 21 января 1969 года // Там же. Л. 7; на письме Шаховская сделала помету: «это Наташа!», что несколько противоречит приведенному выше письму самого Шаховского).

В ноябре того же года поступил в Парижский Свято-Сергиевский богословский институт. С 1927 по 1930 год жил в Сербии (по пути заезжал к Буниным: «Вчера Ян видел Митю Шаховского послушником. Едет в сербский монастырь. Вид смиренный». – Дневниковая запись В. Н. Буниной от 12 февраля 1927 года // Устами Буниных. Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы / Под ред. Милицы Грин. Frankfurt am Main. Т. 2. 1981. С. 165; о сербском периоде биографии см.: Шкаровский М. История русской церковной эмиграции. СПб., 2009. С. 26), в 1930–1931 годах – во Франции, с 1932 по 1946 год – в Берлине (к регулярному неудовольствию властей: «Иеромонах Иоанн особенно в последнее время вносит беспокойство в среду здешней русской эмиграции своими подчеркнуто дружественными евреям взглядами и поступками» (цит. по: Никитин А. К. Этапы и методы унификации русской православной общины в Германии в 1935–1939 годах // Русская эмиграция в Европе. 20‐е–30‐е годы XX в. М., 1996. С. 138)); впрочем, нападение Германии на СССР публично поддержал: «Кровавая операция свержения третьего интернационала поручается искусному, опытному в науке своей германскому хирургу. Лечь под его хирургический нож тому, кто болен – не зазорно» etc. – Иоанн, архим. Близок час // Новое слово (Берлин). 1941. 29 июня. № 27. С. 1; впоследствии был настроен значительно мягче: «Русская поэзия и литература (о религиозной вере уж не говорю) есть то место, где именно можно и надо встречаться людям, живущим на обоих русских берегах. Хотят они или не хотят этого, но все подлинные незарубежные и зарубежные русские писатели, поэты, критики и литературоведы – единая русская культура». – Письмо к Г. В. Адамовичу от 20 июня 1967 года // Голлербах Е. А. К истории русской зарубежной литературы. Материалы из архива архиепископа Иоанна Сан-Францисского (Д. А. Шаховского). – Russian studies. Ежеквартальник русской филологии и культуры. 1996. Vol. 2. № 2. С. 250. В 1942 году, рекомендуясь вывезенному в Германию Р. В. Иванову-Разумнику, он писал: «Я сейчас на отдыхе (по некоторой „немощи естества“) но всегда живу в Берлине, являясь настоятелем одной берлинской правосл<авной> церкви. До священства я имел некоторое отношение к русской литературе; после священства – сконцентрировал свой интерес на религиозной русской литературной культуре» – и здесь же – интересовался судьбой старых знакомых, оставшихся в метрополии и сообщал о бывших в эмиграции: «Скажите, что с Анной Ахматовой, последн<ие> сведения были о ней, что бедствовала очень, чуть ли не у няньки где-то жила. Зарубежн<ые> главные писательские силы были во Франции. Бунин, очень выросший в эмиграции, но до „какой-то точки“ только дошедший (сейчас, слышно, на юге, в Грассе), Шмелев, Зайцев (все тот же!), Ходасевич (скончался), Мережковский (совсем недавно умер), Зинаида Ник<олаевна> – где-то в неоккупир<ованной> Франции… Верно ли, что покончила с собой вернувшаяся недавно в С. С. С. Р. Марина Цветаева? Что сталось со Святополк-Мирским (б<ывший> сотрудник мой), из „левых евразийцев“ сделавшийся „национал-большевиком“ (в стиле А. Н. Толстого, немного)? Кое-кто „канул“ в С. С. С. Р. (кончая М. Цветаевой)… Не думаю, чтобы выплыл там надолго… <так> Бальмонт где-то во Франции в психиатрической больнице (и в совершенной нищете)… Ремизов с женой в Париже был все время…» (письмо от 11 июня 1942 года // Встреча с эмиграцией. Из переписки Иванова-Разумника 1942–1946 годов. М.; П., 2001. С. 138–139; 40 лет спустя, получив от наследников Иванова-Разумника фрагмент его архива, он вспоминал: «Кое-какие крошки прошлого до меня еще долетают. Недавно я получил целую картонку из Нью-Йорка, отосланную мне по поручению Янковской, племянницы Иванова-Разумника, литературного деятеля и критика блоковской эпохи. Кое в чем я смог ему помочь, когда его немцы эвакуировали из Царского Села в 1942 году; и вот, получил некоторое литературное наследство. Дал (для работы над ним) мужу и жене Хьюз, профессорам по русской литературе Берклея. Оля Хьюз-Раевская сейчас как раз работает над Альбомом Сераф. П. Ремизовой и там нашла совсем позабытое мною стихотворение 1924 или 1925 года, которое было вклеено в Альбом Ремизовой. Тебя позабавит этот текст». – Письмо к З. Шаховской от 1 января 1982 года // ГАРФ. Ф. 10 025. Оп. 1. Ед. хр. 146. Л. 23).

С февраля 1945 года жил в Баварии в имении князей Лейхтенбергских, откуда по окончании войны вернулся в Париж. Подводя итог европейской части своей биографии, писал: «За 25 лет жизни в Европе я посетил все ее страны (кроме Албании, хотя был на ее границе в Орхиде и в монастыре св. Наума на озере). Франция оставалась четверть века центром моей жизни в Европе. Бельгия, Югославия и Германия задерживали в своих границах мою жизнь, но нигде я не чувствовал землю более, чем странническим чувством» (Шаховской Д. Биография юности. Париж, 1977. С. 21).

С 1946 года в США: первые два года – настоятелем Свято-Богородицкого храма в Лос-Анджелесе, в 1947–1950 годах – в Нью-Йорке, с 1950 года – в Сан-Франциско. В 1961 году возведен в сан архиепископа.

Не оставляя литературу (за годы монашества им было выпущено несколько сборников стихов; ср., кстати, в нацеленной в него эпиграмме: «В подряснике или в хитоне / Войдут, ликуя, в Новый Град. / Прости им, отче Аполлоне, / Зане не знают, что творят». – Голенищев-Кутузов И. Благодарю, за все благодарю. Pisa; Томск; Москва, 2004. С. 223), Иоанн занимался обширной благотворительной помощью писателям и писательским семьям по обе стороны железного занавеса (ср. характерное благодарственное письмо: «Владыка Иоанн!

Мне лестно Ваше внимание. Я его, конечно, отношу к тому, что я вдова Мандельштама. Вы меня зовете за океан, а я еле выползаю на кухню своей однокомнатной квартиры. Мне очень больно, что мы не увидимся, но сколько людей я уже не увидела. Чудо, что я дожила до 80 лет и еще в своем уме. Спасибо за деньги. Вера <Лашкова> купила мне в валютном магазине продуктов.

Я смертно устала от этой жизни, но верю в будущую. Там я надеюсь выцарапать глаза О. М. за то, чему он меня обрек» (недатированное (1979) письмо Н. Я. Мандельштам // Мандельштам Н. Я. Книга третья. Париж, 1987. С. 331).

Умер в 1989 году.

Георгий Шенгели

Шенгели Георгий Аркадьевич (1894–1956) – поэт, переводчик. Родился в Темрюке (ныне: Краснодарский край); сын частного поверенного. В 1898 году семья перебралась в Омск, где отец вел успешную практику (ср. его рекламное объявление в местной прессе: «Присяжной стряпчий и поверенный Аркадий Александрович Шенгели (Омск, дом Кевролева) принимает на себя ведение гражданских и защиту уголовных дел». – Сабурова Г. А. Деятельность интеллигенции Омска в области права в конце XIX – начале ХХ в. // Интеллигенция и проблемы формирования гражданского общества в России. Екатеринбург, 2000. С. 182; поздние попытки романтизировать родословную: «<Шенгели> [г]оворил мне, что по происхождению он цыган». – Олеша Ю. Прощание с миром. Из груды папок. СПб., 2013. С. 108 – документально не подтверждаются). В 1900 году умерла его мать; в 1902‐м – при невыясненных обстоятельствах – отец (см.: Молодяков В. Э. Георгий Шенгели. Биография. 1894–1956. М., 2016. С. 206). Дети были взяты на попечение родственниками по материнской линии и перевезены в Керчь. В 1903 году Шенгели поступил в керченскую Александровскую гимназию. 30 лет спустя, в предисловии к сборнику «Планер», Шенгели вспоминал: «Мое поколение в моей социальной прослойке впервые глянуло на мир под грохот орудий Порт-Артура, сбивших нас с толку; мальчишками мы выбирали по каким-то идиотским брошюркам – „какая партия лучше“; подростками мы глотали Арцыбашева и „Пинкертона“, чтобы юношами прыгнуть в путаницу Ницше и Штирнера, в пучину кантианства (в интерпретациях российских профессоров), в туманы, льды и марева символизма, и все это при полном отрыве от реальной исторической действительности» (Шенгели Г. Планер. М., 1935. С. 4–5; ср. неподцензурный ряд ассоциаций: «Как хотелось бы мне воротить двенадцатый-тринадцатый годы, с „Огоньком“, „Синим журналом“, с первыми стихами Ахматовой, со спорами об Игоре Северянине <…> Двенадцатый-тринадцатый годы с их увлечением спортом, с английской студенческой трезвостью моих товарищей, легко одолевающих зачеты в политехникумах и технологических, курящих кэпстен и обнимающих на лыжных прогулках курсисток, затянутых в пушистые латы свитеров». – Очерки белогвардейского тыла (Главы из романа-хроники Г. А. Шенгели «Черный погон»). Публикация Л. В. Маньковского // Встречи с прошлым. Вып. 7. М., 1990. С. 134). Первые поэтические опыты его относились, вероятно, к 1910 году (ср. в воспоминаниях одноклассника: «В седьмом классе у него начала складываться тяга к поэзии, к литературе. Я помню его первые опыты стихов, когда он приходил и негодовал на то, что его собственные стихи – „дубовые“, что нужно серьезно разобраться и изучить законы, управляющие стихом. <…> После этого Шенгели недели и месяцы, изучая фонетику и метрику стиха, в то же время изучал французский, немецкий, греческий, латинский и арабский языки и все это делал только для того, чтобы понять, как строится стих». – Восп. С. Векшинского цит. по: Постоутенко К. Ю. Об одном образце силлабической поэзии ХХ в. // Михаил Кузмин и русская культура ХX века. Тезисы и материалы конференции. Л., 1990. С. 122).

Точная дата и обстоятельства печатного дебюта неизвестны (но юбилей его – «десятилетие, протекшее с того дня, как я напечатал первое (и плохое!) стихотворение». – Из письма к М. Шкапской от 15 декабря 1923 года. – Рудин из Брюсовского института: (Письма Г. А. Шенгели М. М. Шкапской. 1923–1932). Публ. С. Шумихина // Минувшее. 15. С. 251 – праздновали в декабре 1923 года): в первой половине 1910‐х годов Шенгели обильно и анонимно печатается в керченской прессе («<…> писал хронику, фельетон и почему-то статейки по авиации». – Шенгели Г. Автобиографическая проза. Публ. К. Ю. Постоутенко // Лица. Биографический альманах. М.; СПб., 1994. С. 375). В 1914 году выходит его первая книга («Розы с кладбища»), позже его разочаровавшая; о специфике составивших ее текстов можно судить по собственноручно очерченному списку влияний («Когда мне было лет семнадцать и я только начинал писать стихи, буквально изнемогая от ощущений и мыслей, хлынувших в меня со страниц Верлена и Бодлера, Верхарна и Готье, Ницше и Пшибышевского, не говоря уже о русских модернистах, я „сошел с ума“ от поэмы Брюсова „Искушение“». – Шенгели Г. Иноходец. М., 1997. С. 447); впрочем, подзаголовок «Поэзы» указывал на новые эстетические ориентиры.

Первая встреча с изобретателем термина состоялась поздней осенью 1913 года во время крымских гастролей футуристов (подробные воспоминания см.: Шенгели Г. Автобиографическая проза. С. 381–385; ср.: Коркина Е. Георгий Шенгели об Игоре Северянине // Таллин, 1987. № 3. С. 89–92). Футуристические знакомства были возобновлены летом 1914 года, когда Шенгели поступил на юридический факультет Московского университета (он уехал в Москву не раньше середины лета, поскольку 2 июля еще читал лекцию в Керчи; см. отчет: Азаров В. <Чижов В. А.> Символизм и футуризм: Лекция Г. Шенгели // Керченский курьер. 1914. № 146. 2 июля. С. 2–3: «Юный лектор, взойдя на эстраду, увидел почти пустой зал, напоминавший пустыню Сахара. И хотя публики было не более двадцати душ, тем не менее лекция состоялась») – ср.: «В начале августа 1914 года Маяковский приехал к Бурлюкам в Михалево (под Москвой) вместе с поэтом Шенгели» (М. Н. Бурлюк: Русский футуризм. Теория. Практика. Критика. Воспоминания. М., 1999. С. 340). Осенью того же года он по неизвестным причинам перебрался в Харьков, где продолжил обучение по той же специальности; один из его товарищей по университету вспоминал: «Худой, стройный, с матовым, оливкового оттенка, точеным лицом, с глазами большими – не то бедуина, не то индийца – появился этот юноша в просторном читальном зале Харьковской общественной библиотеки» (Кривцова А. В., Ланн Е. О Шенгели. Харьков, 1914. Публ. П. Нерлера // ВЛ. 1987. № 6. С. 278–279). Этому же источнику мы обязаны сведениями о бытовой стороне его биографии: «<…> ему приходилось браться за любую техническую работу, связанную с печатным словом. Но ее было очень мало, этой технической работы, для того, кто не хотел до конца своих дней заниматься газетной корректурой или сочинительством сообщений мифических „собственных корреспондентов“» (Там же. С. 279); ср. в его собственных воспоминаниях: «А сидел <…> в ледяной комнатушке (снимал сторожку в саду на окраине Харькова), замученный голодом и прочими бедами» (Шенгели Г. Иноходец. М., 1997. С. 448).

В 1916 году Шенгели принимал участие в поэтических турне Северянина, выступая с докладами «Самураи духа» и «Новое язычество в современной поэзии» и декламируя собственные стихи (ср. газетный отзыв: «Доклад Георгия Шенгели на тему „Новое Язычество в современной поэзии“ произвел грустное впечатление на публику. Детский набор звучных фраз о служении чистой красоте и о вещах, в которых он ничего не понимает: например, культ Диониса, который в его изображении смахивал на обыкновенный кутеж. Но как поэт Г. Шенгели проявил себя значительно глубже Северянина. <…> У Шенгели были бесспорно великолепные стихи, хотя он и не отделался от специально футуристических трюков, вроде обещания дать маме „несколько граммов души“». – Эль И. <Ломакин И. С.?> Последний визготно-истерический поэзоконцерт Игоря Северянина // Маленькая газета. 1916. № 110. 24 апреля. С. 3; подробности турне см.: Крусанов. Т. 1. Кн. 2. М., 2010. С. 664–665). На фоне значительного успеха (возможно, отчасти гипертрофированного в позднейших воспоминаниях: «Выступая со стихами из „Гонга“ в Петербурге на одном из вечеров Северянина в громадном, до отказу набитом зале Городской Думы, я вызвал овацию, бисировал четырнадцать раз; в антракте несколько сот экземпляров „Гонга“ были раскуплены (в фойе стоял столик с книгами Северянина и моими), и в „артистическую“ ломились юноши и девушки с белыми томиками в руках, прося автографов». – Шенгели Г. Иноходец. М., 1997. С. 448) происходит знакомство Шенгели с Ахматовой (позже изображенное им в стихах: «На эстраде / Стояли Вы – в той знаменитой шали, / Что изваял строкою Мандельштам»; подробнее см.: Тименчик Р. «Записные книжки» Анны Ахматовой. Из «именного указателя». Стих, язык, поэзия. Памяти Михаила Леоновича Гаспарова. М., 2006. С. 625–637) и Брюсовым.

Встреча с последним, подробно описанная в мемуарах (Шенгели Г. Иноходец. С. 447–460), имела значительные последствия: в зрелые годы Шенгели строит свой литературный облик во многом по брюсовским лекалам – организуя литературное сообщество («В Харькове было много студенческих литературных кружков. Был здесь и кружок неоклассиков. Его главой считался Георгий Шенгели. Он даже читал курс поэтики в университете и пытался воспитывать молодых поэтов». – Березарк И. Память рассказывает. Л., 1972. С. 83), стремясь к публичности («Георгий Аркадьевич, ведь он тоже ни одной эстрады не пропускал, чтобы не выступить». – Бахтин М. М. Беседы с В. Д. Дувакиным. М., 2002. С. 138) и коллекционируя регалии («Я приглашен руководителем студии стихотворства при мастерских Союза <«Союз искусств»>, – кажется, единственное в России начинание». – Письмо М. Волошину от 1 января 1918 года // Волошин М. Собрание сочинений. Т. 12. Письма 1918–1924. М., 2013. С. 26 (коммент. А. В. Лаврова); ср.: «Через неделю с небольшим я защищаю в Цехе диссертацию на звание Мастера Стихотворства». – Тот же корпус. 12/25 февраля 1918 года // Там же. С. 102). Этот рукотворный параллелизм не остался не замеченным современниками: «В Харькове же я познакомился с Георгием Шенгели, напыщенным и ходульным, маленьким поэтом с брюсовской сухостью, но без брюсовского таланта». – Ивнев Р. Жар прожитых лет. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб., 2007. С. 208; ср.: «Для харьковских изящных вкусов, / От проз презренных вдалеке, / Не как-нибудь, а в сюртуке / Возник сих мест унылый Брюсов, / И для младенческих утех / Открыл он стиховодства цех». – Гроси. Орехи с елки // Хоровод (Харьков). 1918. № 1. С. 19. Своеобразие манер и демонстративный архаизм делали Шенгели частой мишенью розыгрышей («Поэт Георгий Шенгели (живший тогда в Харькове), который относился к ним <участникам художественного кружка „Семерка“> очень свысока, был взят под руки двумя самыми дюжими из них, силой приведен в зал и усажен за стол». – Яськов В. Хлебников. Косарев. Харьков // Волга. 1999. № 11. С. 104) и эпиграмм: «Тредиаковского правнук, пасынок легкой Музы. / Здесь погребен Шенгели, трудолюбивый пиит. / Остановись прохожий и сотвори молитву / Девятистопным ямбом с дюжиною цезур» (Санкюлот. Литературный Харьков // Художественная мысль (Харьков). 1922. № 5. С. 16).

Летом 1918 года гостил в Коктебеле у Волошина (ср. рекомендацию последнего: «Кроме того, посылаю Вам статью поэта Шенгели, которого просил о сотрудничестве. Это самый серьезный из молодых крымских поэтов (керчанин) и очень видный теоретик стиха. Сейчас он гостит у меня. Его литературное сотрудничество будет очень ценно». – Письмо Волошина к неизвестному от 25 августа / 7 сентября 1918 года // Волошин М. Собрание сочинений. Т. 12. Письма 1918–1924. М., 2013. С. 166); в конце года возглавил информационно-статистическое отделение украинского отдела Центропечати, а позже – Губернский литературный комитет. В мае 1919 года он командирован «комиссаром искусств» в Севастополь, откуда вынужден срочно (из‐за захвата города белыми) перебираться в Одессу (ср.: «Дальше судьба меня занесла опять на Юг, где я отсиживался от добровольческих щупальцев. Окончательный переворот застал меня в Одессе, где пришлось пробыть 1½ года, борясь с нуждой и холодом <…>» – Письмо Игорю Северянину от 19 сентября 1927 года. – Цит. по: Встречи с прошлым. Вып. 7. М., 1990. С. 123; ср.: «В Одессу прибыл на днях Георгий Шенгели. <…> Он собирается организовать в Одессе художественный цех по типу харьковского». – Письмо Л. П. Гроссмана к М. Волошину от 14/27 октября 1919 года // Волошин М. Собрание сочинений. Т. 12. Письма 1918–1924. М., 2013. С. 270).

Проведенные там два года, законспектированные в инскрипте («Дорогому Андрею Михайловичу Соболю – в память одесского рая, академических дров, ярости Чичерина, благости Де-Рибаса, пирога Юшкевича, которого (пирога!) мы не попробовали, – и в благодарность за „Бред“». – Экземпляр в середине 1990‐х годов хранился в библиотеке Центрального дома литераторов; см.: Шаповалов М. В «четырнадцатизвездном созвездьи» // Лепта. 1994. № 19. С. 165) оставили значительный след в летописях одесской литературной жизни: «В черном сюртуке, молодой, красивый, таинственный, мерцая золотыми, как мне тогда показалось, глазами, он читал необычайной красоты стихи, из которых я тогда понял, что это рыцарь слова, звука, воображения» (из письма Ю. Олеши к С. Шервинскому. – Перельмутер В. Живущий на маяке // ВЛ. 1990. № 6. С. 57); «Это был высокий очень красивый человек лет двадцати пяти с тонко очерченными греческими чертами лица, но все же не одессит. В нем было что-то подчеркнуто строгое, петербургское, интеллигентско-петербургское, профессорское, идущее вразрез с обликом его спутников. И одет он был не в духе времени, не по-одесски: черный костюм, крахмальная рубаха, крахмальный стоячий воротник, черный галстук. О южной браваде напоминали только бакенбарды, впрочем, аккуратно подстриженные (да и все в нем обличало аккуратиста), пробковый шлем, покрытый люфой (головной убор, почему-то называвшийся в Одессе „здравствуйте-досвиданья“), и то, что он тоже, хотя это ему было явно трудно и непривычно, шел босиком, держа в руках начищенные ботинки» (Бугаевский В. Г. А. Шенгели в Одессе // Дерибасовская – Ришельевская. Одесса, 2011. № 46. С. 244; пробковый шлем крепко запомнится современникам; ср.: «юродствующий графоман Шенгели в пробковом шлеме». – Письмо А. Твардовского К. Паустовскому от 26 ноября 1958 года // А. Твардовский в жизни и литературе. Письма 1950–1959. Смоленск, 2013. С. 325); «Помню аристократического, выдержанного Георгия Шенгели, который вел литературные споры» (Гернет Н. 1920‐й год, Одесса // Дерибасовская – Ришельевская. Одесса, 2009. № 36. С. 260); «Я помню, Георгий Аркадьевич, как вы стояли в углу сцены, над рампой, в Одессе, в Сибиряковском театре – в черном сюртуке, с черными кудрями, страстный, но негромкий, как показалось мне, небольшой, о, чудесная фигурка, Георгий Аркадьевич! – Да-да, странно, непохоже на других красивый, вот именно черный, с медовым тяжелым блеском глаз – и читали стихи» (Олеша Ю. Прощание с миром. Из груды папок. СПб., 2013. С. 108). Ср., впрочем, эпиграмму Сельвинского: «В лоскутных ямбиках скандовочкой коварной / То пушкинзоновский, то брюсовский язык, / И лишь тогда вопрет шенгелиевский лик, / Когда он переводит из Верхарна» (цит. по: Вайнер А., Кузнецов Э. Стрельба стихами // Дерибасовская – Ришельевская. № 21. Одесса, 2005. С. 307).

В конце зимы 1922 года, ненадолго задержавшись в Харькове, Шенгели переезжает в Москву, где поселяется в бывшей детской комнате квартиры Цветаевой (Борисоглебский пер.; ср.: «Цветаева готовилась к отъезду. В ее комнату – большую, рядом с той, куда она водила Мандельштама к дочери, – въехал Шенгели». – Мандельштам Н. Я. Вторая книга. М., 1999. С. 468; подробнее см. комментарии Е. И. Лубянниковой к публикации стихотворения Г. Шенгели «Борисоглебский, 15» (1910 – год вступления Марины Цветаевой в литературу. Сборник докладов. М., 2012. С. 458–459) – и быстро входит в местную литературную жизнь (первое его московское выступление – 12 февраля, на собрании «Никитинских субботников»; см.: Литературная жизнь России 1920‐х годов. Т. 1. Ч. 2. С. 316); 3 июля 1922 года «неоклассик» Т. Г. Мачтет записывает в дневник: «Шенгели наш новый член. Несмотря на пристрастие к Ходасевичу и напрасные в сущности обвинения Н. Бенар <?> в бездарности, он, видимо, хороший, но чужой человек». – РГБ. Ф. 162. Карт. 8. Ед. хр. 5. Л. 38). По приглашению Брюсова Шенгели преподает в Высшем литературно-художественном институте и на Высших литературных курсах (ср. мимолетный портрет кисти ученицы: «Запомнила только внешность, яркую, молодого Шенгели <…>». – Баранская Н. Странствие бездомных. М., 2011. С. 418) – где после смерти Брюсова принимает на себя большинство его преподавательских функций: «Никак не успокоиться после смерти Вал. Як-ча. Бедную Адалис так и не впустили к нему проститься, она сидела все время болезни на улице против его окна. В Ин<ститу>те на всех лекциях его места занял Шенгели. Трудно ему будет одному справляться» (письмо М. Шкапской к М. Волошину от 31 октября 1924 года // ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Ед. хр. 1303. Л. 31); ср. в его собственной интерпретации: «Я в какой-то мере становлюсь наследником Брюсова: в энциклопедии, издаваемой Госиздатом, мне придется писать статьи по стиховедению; все преподавание стиха в Институте переходит ко мне, и проч. В связи с этим меня не покидает странное чувство: мне давно говорили о каком-то сходстве, внутреннем, между мной и Брюсовым; я перешиб у него Верхарна; я нес его гроб; – какая-то связанность жизней» (письмо к М. Шкапской от 11 октября 1924 года // Рудин из Брюсовского института. С. 265).

Мемуаристы сохранили несколько колоритных эпизодов с его участием: в частности, публичное выступление перед недружелюбной аудиторией («Шенгели снова поднял руку, даже – помнится – обе. Гогот перешел в рев. Казалось, ничто не сможет образумить и укротить этого хохочущего, ревущего, многоголосого и многоликого зверя.

И тогда, дождавшись, когда шум на мгновение прервался, а крики „Фамилия!“ стали менее дружными, Шенгели неожиданно гаркнул:

– Бетховен!

Публика замерла». – Мунблит Г. Рассказы о писателях. М., 1968. С. 25) и впечатляющее появление в редакции журнала «Горнорабочий»:

«Нельзя было не обратить внимания на его наружность – матовое лицо с правильными чертами было тщательно побрито, из‐за стекол пенсне мрачно, с налетом грусти, смотрели черные красивые глаза. <…>

– Я Шенгели, <…> – вы просили меня по телефону дать в ваш журнал стихи к двадцатилетию девятьсот пятого. Я написал, почитайте их… Принес также советы начинающем писателям, о чем вы тоже просили» (Плетнева Е. Дворец труда «Горнорабочий» // Эдуард Багрицкий. Воспоминания современников. М., 1973. С. 164–165; ср., кстати, в шуточной поэме протежируемого: «Там воет труба, тарахтит барабан, / Тачает стихи там Молчанов Иван, / Там Уткин – не Уткин, но Шелли, / Там корчит поэта Шенгели» // Сарнов Б. Непубликовавшаяся поэма Багрицкого // Дерибасовская – Ришельевская. Одесса, 2004. № 19. С. 282).

Выросшая из упомянутых советов начинающим авторам книга Шенгели «Как писать статьи, стихи и рассказы» (М., 1926) положила начало чрезвычайно жесткой полемике между Шенгели и Маяковским (ср.: «Маяковский вел ожесточенную полемику с Шенгели на всех диспутах, везде, где можно и где нельзя». – Катанян В. Распечатанная бутылка. М., 1999. С. 103; «Даже я, знавший, что Шенгели обижен на Маяковского за критику его книжки „Как писать статьи, стихи и рассказы“, – не мог представить себе, что этот самый Шенгели отважится вылить столько грязи, откровенной брани, нагородить столько вымысла. Конечно, это была месть, и только месть». – Лавут П. И. Маяковский едет по союзу. М., 1969. С. 40; «Был один такой недруг и хулитель, который выступления против Маяковского сделал чуть ли не своей специальностью. Это поэт и профессор Георгий Шенгели». – Чарный М. Воспоминания и очерки. М., 1967. С. 183; «Шенгели был прославленным переводчиком, однако его репутация в широких кругах была изрядно подпорчена нападками на него Маяковского». – Ревич А. Об Аркадии Штейнберге // Воспоминания об Аркадии Штейнберге. «Он между нами жил…» М., 2008. С. 31; «Опять влезают в двери без мыла / Кому Маяковский был не с руки, / Профессорствует Шенгели, / редакторствует Ермилов, / Клейменные им двурушники и пошляки» (наброски Н. Н. Асеева. – К творческой истории поэмы «Маяковский начинается». Публ. А. М. Крюковой // ЛН. Т. 93. М., 1983. С. 498 и мн. др.; за болельщиками Маяковского осталось численное преимущество и в мемуарной литературе).

Проигравший в этой двухлетней борьбе Шенгели принял приглашение Крымского педагогического института, где проработал около года; позже снова вернулся в Москву. В апреле 1931 года его выразительный портрет был оставлен внимательной мемуаристкой: «Во время ужина Шенгели читал свои стихи, оказывается, он прекрасный поэт. Причем Бонди еще до знакомства моего с Г. А. сказал, что он необыкновенный красавец. Во время доклада я критически-внимательно рассматривала его и нашла, что ничего особенного и скорее даже некрасив. Но во время чтения стихов я увидела его в профиль, и кроме того он весь преобразился. Его несколько запрокинутая назад голова с густыми черными кудрями, римский нос, бледное, вдохновенное лицо были очень красивы. И читал он прекрасно своим мягким голосом» (Богаевская К. П. Из воспоминаний // НЛО. 1996. № 21. С. 120; имплицитно содержащееся здесь сопоставление с Пушкиным (которому был посвящен описываемый вечер) содержалось и в импровизированной дедикации Б. Зубакина: «И мудр, как змий, точа словесный яд – / Анатомируя, и крыл не видя в теле, / О Пушкине тоскует, как собрат, – / В сюртук закованный Шенгели». – Марков А. «Он знал их всех…»: записки о Г. А. Шенгели и его окружении // Библиофилы России. Альманах. Т. 6. М., 2009. С. 140). Его житейские неурядицы этих лет заставили сочувствовать даже изначально не расположенного к нему свидетеля:

Вчера вечером позвонил мне <А. И.> Стецкий. В чем дело? «Прошу вас, вызовите Георгия Шенгели и, если можете, дайте ему какую-нибудь работу, переводы, что ли… Он писал Вячеславу Михайловичу <Молотову>, надо ему что-нибудь сделать. Переговорите, потом позвоните мне…»

Очень странно. Ничего не понимаю. Стецкий – зав. Культпропом ЦК. У него ГИЗ, ГИХЛ, все редакции. Почему обратился именно ко мне? Что я могу дать Шенгели в «Новом мире»? Я сказал, что переводов у меня нет. «Все равно, переговорите и позвоните».

Я вызвал Шенгели. В самом деле, бедняга. Поэт, правда, посредственный, переводчик Верхарна, читал в Брюсовском институте и затем в Симферополе в Педагогическом институте – курс истории новейшей русской литературы, историю критики. Сейчас – ушли его отовсюду. Пристроился в Гостехиздате и редактирует техническую литературу: слесарное дело и пр. Настроение подавленное. Не может писать. То, что написано – не печатают. Слава у него дурная: враждовал с пролетарской поэзией. Был два года председателем Союза поэтов. Что с ним делать? Вообще грамотный, даже образованный человек. Поручить ему обзоры поэзии в «Новом мире» невозможно! И я с ним во многом не соглашусь, да и заклюют его. Печально: у человека много сил, 37 лет. Крепок, умное лицо, хорошая голова – развернутый, крупный лоб. Горячие глаза. Как будто со способностями, и мог бы работать – а вот поди ж ты – партизан, одиночка, не находит верной линии.

(«„Мне“ эта возня не кажется чем-то серьезно литературным…») (Из дневника Вяч. Полонского. Март – апрель 1931 года. Публикация И. И. Аброскиной // Встречи с прошлым. Вып. 9. М., 2000. С. 302).

В 1930‐х годах, после череды малозаметных должностей в газете «Гудок», журнале «Коммунальное хозяйство» и т. п., возглавил в Госиздате редакции зарубежной поэзии и поэзии народов СССР; обладая возможностью распределять заказы на переводы, широко пользовался ею для помощи бедствующим поэтам (ср. поэтическое напутствие Мандельштама М. Петровых: «И чтобы вы без всякого предстательства / Вошли к Шенгели в кабинет издательства / И вышли нагруженная гостинцами – / Полурифмованными украинцами»; продолжительные отношения Мандельштама и Шенгели лишь отчасти учтены в: О. Э. Мандельштам, его предшественники и современники. Собрание материалов к Мандельштамовской энциклопедии. М., 2007. С. 144–147 (С. В. Дуговейко-Должанская)), каковая помощь, впрочем, этим не ограничивалась: «Шенгели жил тогда в Борисоглебском переулке на каком-то поднебесном этаже в одной комнате со своей женой Ниной Леонтьевной. У них была собака Ворон, доберман-пинчер. Крыша текла, хозяева подставляли тазы, ведро и консервные банки, и струйки воды противно стучали по железу. В комнате было тесно, и стало еще тесней, когда Шенгели поселили меня под письменным столом. У меня там была постель и электрическая лампочка. Денег у меня не было. Георгий Аркадьевич кормил меня и заставлял писать стихи» (Тарковский А. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1991. С. 185). Переводы поневоле сделались для Шенгели основным средством к существованию после выхода последней книги – «Избранные стихи: 1914–1939» (М., 1939). Его вошедшая в легенды производительность («<…> Н. Я. <Мандельштам> почему-то вспомнила Георгия Шенгели, который якобы писал по триста строк в день. Я сказал, что знаю его только как переводчика, например, Верхарна, на что Н. Я. отозвалась очень резко, сказав, что Шенгели обычно брался переводить такие тексты, которые и хороший бы поэт не смог исправить» (Есипов В. Два дня с Надеждой Яковлевной // Милая сердцу Малеевка. О первом доме творчества писателей России. М., 2001. С. 701); ср., впрочем: «По словам Нины Яковлевны <Дьяконовой>, когда они обе утомлялись от напряженной работы, Татьяна Григорьевна <Гнедич> предлагала развлечение:

– А посмотрим-ка это место у Шенгели!

Находили нужное место, прочитывали – и веселились от души». – Усова Г. И Байрона в соавторы возьму. СПб., 2003. С. 54) позволяла ему не испытывать материальных проблем, но эмоциональный фон определялся фактическим запретом на печатание оригинальных произведений: «Но чужому слову отдан / Стих, гранимый с юных лет, / И за горстку денег продан / В переводчики поэт».

В начале войны Шенгели по данным, восходящим к устным рассказам его второй жены, был вызван на Лубянку, где получил задание: в случае прихода немцев организовать коллаборантский литературный журнал с целью выявления сочувствующих (см.: Шаповалов М. В «четырнадцатизвездном созвездии» // Лепта. 1994. № 19. С. 171). Возможно, эта история (если принять ее за действительно бывшую) спасла его от ареста: его имя было названо на допросе А. Белинковым в числе читателей его романа «Черновик чувств» (Файман Г. Уголовная история советской литературы и театра. М., 2003. С. 339–340; известно также, что Шенгели был среди тех, кому Мандельштам читал стихотворение о Сталине, см.: Липкин Семен. «Угль, пылающий огнем…» Воспоминания о Мандельштаме. Стихи, статьи, переписка. М., 2008. С. 35). В 1942 году он оказывается в эвакуации в Ашхабаде: «Чопорный и бравый не по летам, поэт Георгий Шенгели живет поблизости на частной квартире, переводит в огромном количестве стихи классиков Туркмении, старинную дестанную и современную поэзию. Выполнив утренний урок, отглаженный, в модной чесуче, Шенгели, размахивая тростью, приходит к Олеше – передохнуть, отвлечься от подстрочников» (Воспоминания о Юрии Олеше. М., 1975. С. 193 (восп. А. Аборского)).

В 1950‐х, несмотря на продолжающееся вынужденное молчание, репутация Шенгели-поэта дополнительно укрепляется: «Последние его стихи очень хороши. В них стало много души. Особенно хороши стихи о птицах. Прочитала их мне Анна Ахматова, причем сразу не назвала автора, – она знала, что прежние книги Шенгели я считала холодными и несколько искусственными. И очень рада была Анна Андреевна, что мне понравились эти стихи» (реплика М. Петровых // Ольшанская Е. Поэзии родные имена. Киев, 1995. С. 72); одну из московских встреч Ахматовой и Шенгели подсмотрел случайный свидетель: «Однажды в начале 50‐х годов во время визита к Шенгели <…> я <…> увидел, что у него в столовой сидит седая полная женщина. Ее нос отличала характерная горбинка. – Ваша гостья случаем не сельская учительница? – простодушно спросил я.

– Нет, – ответил хозяин квартиры. – Это Анна Андреевна Ахматова» (Черевко К. Е. Первый планерист в русской поэзии // Экслибрис НГ. 2004. № 15. 22 апреля. С. 3); ср.: «Он <А. Штейнберг> очень высоко ценил Шенгели – не только поэта, мастера, но и рыцаря поэзии, само присутствие которого в литературе чрезвычайно многое значило для молодых – и не только молодых – современников» (Черевко К. Три фрагмента // Воспоминания об Аркадии Штейнберге. «Он между нами жил…». М., 2008. С. 85).

Негласный запрет на публикацию сохранялся и после его смерти: «На днях был вечер памяти Георгия Арк. Шенгели, нам его жена оставила билеты и ждала нас. Маша <М. Яковлева-Ямпольская> ездила, а я нет. Мне это было жаль. Он – прекрасный поэт, настоящий. Но книгу его стихов не издают! Отказали» (письмо Н. П. Кугушевой к Д. И. Шепеленко от 26 февраля 1958 года // ГЛМ. Ф. 366. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 364; ср.: «Анна Андреевна, дорогая, я уже поняла, что книга Георгия отвергнута… Очень прошу Вас, когда Вы поедете в Москву, – привезите рукопись» (недатированное письмо Н. Л. Манухиной-Шенгели к Ахматовой // РНБ. Ф. 1073. Ед. хр. 1052. Л. 1).

Шенгели никогда не выезжал за границу. Ср. характерный диалог, известный нам лишь в двойном пересказе:

«Однажды Осип Мандельштам, выслушав в авторском чтении поэму „Пиротехник“, спросил:

– Георгий, ты когда был в Париже?

– Я не был в Париже.

– Ну да, конечно, не теперь, а до революции.

– Я вообще не был за границей.

Тогда Мандельштам воскликнул:

– Это замечательно!» (Шаповалов М. В «четырнадцатизвездном созвездии» // Лепта. 1994. № 19. С. 169; примеч.: «Рассказ вдовы поэта Нины Леонтьевны Шенгели»).

Вячеслав Шене

Шене Вячеслав Васильевич (1896–1942) – поэт. Сын петербургского архитектора. Учился в Николаевском кавалерийском училище, был выпущен прапорщиком в Крымский конный полк (см.: Юрицын В. Т., Эммануель В. А. Крымский конный Ее Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полк. Сан-Франциско. 1978. С. 67), для которого (в соавторстве с С. Марковым) сочинил полковую песню: «Лихое племя Чингиз-Хана, / Пришельцы дальней стороны, / Заветам чести и корана / Мы до сих пор еще верны» etc (полный текст: Марков С. М. Покинутая Царская семья. М., 2002. С. 7), позже был штаб-ротмистром Ингушского конного полка, входящего в Кавказскую туземную конную дивизию («Дикая дивизия»). В эмиграции оказался в Польше.

В 1930 году выпустил историческую поэму «Княжья месть», анонсированную в прессе следующим образом: «В этой поэме автор дает подлинный роман в стихах, который читается легко, благодаря его звучной форме и с большим интересом, так как роман живет и трепещет скорбью за несчастную Родину и пламенной ненавистью и к тем, кто подготовил ее гибель, и к тем, кто погубил ее окончательно» (НРС. 1930. № 6482. 26 октября. С. 10).

В 1937 году Н. Н. Брешко-Брешковский, проводивший запоздалую перекличку бывших соотечественников, получил обширные сведения о нем от варшавского издателя, журналиста и книготорговца С. М. Кельнича: «Да, мой друг, Вячеслав Васильевич, родной внук Ивана Федоровича и сын Василия Васильевича фон-Шене – архитектора… Это очень элегантный, светский человек. Любит литературу, искусство – и в то же время, – совпадение не особенно частое, – любит армию, с наслаждением вспоминает свое „офицерство“ сначала в Крымском конном Ее Величества полку, а затем в „Дикой Дивизии“. В Варшаве В. В. занимает видное место во всех учреждениях и организациях по конному спорту. Это большой знаток лошади и скакового „дела“.

Роман его, теперь выпущенный мною по-русски, в двух изданиях, разошелся на польском языке с быстротою, непостижимой в наши затяжные годы книжного кризиса…» (приводится в выдержках в: Мата д’Ор. <Брешко-Брешковский Н. Н.> Парижские огни // Для Вас (Рига). 1937. № 48. 28 ноября. С. 19).

Упомянутый роман – книга «Последние. Роман из жизни петербургской молодежи (1913–1920)», аккумулировавший опыт автора из эпохи Гражданской войны.

Сергей Шервинский

Шервинский Сергей Васильевич (1892–1991) – поэт, переводчик, искусствовед. Сын знаменитого московского врача (очерк генеалогии: Бессмертие. Из истории семьи Шервинских. М., 2013. С. 408–421). Получил многостороннее домашнее образование, увенчанное годами обучения в поливановской гимназии. В гимназические годы впервые оказался за границей: «[Э]то путешествие осталось навсегда неизгладимым в моей памяти. Первые впечатления Венеции, Флоренции, Альп до сих пор встают в моей памяти с такой свежестью и четкостью, как будто были они вчера» (Автобиография 1980‐х годов // Там же. С. 212). Первый опыт прозаического травелога был запечатлен в 1909–1910 годах на страницах рукописного журнала «Арго» (название – чувствительный оммаж московским младшим символистам; ср.: «В мой домашний и гимназический поливановский круг, словно из неведомого края, доносились веяния той новой поэзии, которой суждено было наступить на грудь эпигонов девятнадцатого века». – Шервинский С. В. Стихотворения. Воспоминания. Томск, 1997. С. 82), где были помещены обширные записки о путешествии из Фиуме в хорватский город Зара (ныне Задар). В описании городской архитектуры и быта узнаваема будущая магистральная черта Шервинского-очеркиста – наблюдательность в отыскании кросс-культурных параллелей, изобличающая (в данном случае) явное знакомство с венецианской культурой и историей: «Порта Марина помнит расцвет Венеции. На ее классическом фронтоне красуется царственный лев Святого Марка. Гуляя по Заре, живо воображаешь те далекие времена, когда из‐за цветущего порта сталкивались туманные силы туманного средневековья, когда по зарскому каналу двигались богатые венецианские триремы, и когда слепой Дандоло направлял крестоносные полки к ее окруженным водою стенам…» (Из истории Поливановской гимназии. Рукописный журнал «Арго» // Греко-латинский кабинет. Вып. 1. М., 1992. С. 57). Эта же технология отыскания венецианских заимствований была позже с успехом применена Шервинским в отношении менее наглядного материала, см.: Шервинский С. Венецианизмы Московского Архангельского собора. М., 1917.

В 1911 году, окончив гимназию, Шервинский поступил в университет: «Рано обозначившаяся во мне склонность к гуманитарным наукам определила выбор специальности. На историко-филологическом факультете Моск<овского> университета я параллельно прошел курс по специальности литературоведения (романская секция романо-германского отделения) и по специальности теории и истории искусств» (Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 1). Дальнейшие жизненные планы были связаны с искусствоведением: «Он рассказывал, что, завершая в 1913‐м учение в Московском университете, четко спланировал свое будущее. Будущее историка искусства – живописи, скульптуры, архитектуры. Составил план: после университета отправиться в Вену и, доучившись несколько лет у профессора Йозефа Стржиговского, остаться в тамошнем университете – преподавать» (Перельмутер В. Фрагменты о Шервинском // ВЛ. 2010. Январь – февраль. С. 181; дата здесь ошибочна: университет он закончил только в 1916‐м). Несмотря на это, с 1913 года Шервинский входит в круг московских модернистов – планируя издание журнала, готовя коалицию со свежесозданной «Лирикой» («Вы спрашиваете о планах относительно журнала, который мы предполагали с А. А. <Ильинским->Блюменау, и об „Круговой чаше“. Что касается первого, то я постепенно уничтожаю свои надежды; во 1-ых программа нашего журнала совпала бы с программой „Лирики“, и существование двух аналогичных органов, так или иначе конкурирующих друг с другом, на мой взгляд, является излишним, так как и один вряд ли может рассчитывать на достаточное количество подписчиков. Лучше основательней работать в „Лирике“ вместе, тем более что она уже налажена и материально обеспечена». – Письмо А. А. Сидорову от 4 августа 1913 года // Из архивов Шервинского, Дурылина, Сидорова. Публ. Т. Ф. Нешумовой. – http://sites.utoronto.ca/tsq/18/neshumova18.shtml), знакомясь с центральными фигурами литературного мира: «Недавно был и у Брюсова и познакомился там с Вячеславом Ивановым. Он произвел на меня очень умное впечатление. Его блестящая речь, насыщенная ученостью и смягченная добродушной улыбкой, невольно запоминается. Он очень интересуется футуризмом, и Вадим Шершеневич читал ему стихи (кстати, мне не понравившиеся)» (недатированное (ноябрь 1913) письмо к А. А. Сидорову // Там же; ср. в воспоминаниях: «На средах у Брюсова я встречался с разными людьми, и с развязным Шершеневичем, и с оригиналом Крученых, и с похожим на „мертвую голову“ Ходасевичем, который был принят у Брюсова как свой. На одной из последних сред, уже при начале Революции, приехал Федор Сологуб с Анастасией Чеботаревской». – Шервинский С. В. Ранние встречи с Валерием Брюсовым // Брюсовские чтения 1963 года. Ереван, 1964. С. 505).

В том же 1913 году Шервинский совершил новое путешествие в Италию; документов, современных поездке, не сохранилось, но в ретроспекциях он не раз возвращался к ее маршруту и обстоятельствам; ср. пересказ генуэзского эпизода в 1960‐х: «Шервинский сказал, что через два квартала, направо, будет очень милая маленькая траттория, можно выпить чаю. Когда устроились за столиком, Слуцкий поинтересовался, откуда Сергей Васильевич знает это место. „Я здесь уже раза два завтракал, – отвечал Шервинский, – в тринадцатом году“…» (Перельмутер В. Фрагменты о Шервинском // ВЛ. 2010. Январь – февраль. С. 171; ср.: «Неоднократные пребывания в Венеции, Флоренции, Милане и посещение многих других городов северной Италии, южной Франции, Германии, Австрии, Венгрии и Югославии произвели на меня неизгладимое впечатление». – Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 2; ср.: «Когда я в молодости ездил по Италии, на каждой платформе официанты предлагали завтраки-бутерброды с мясом, виноград и непременно бутылку кьянти, оплетенную, как положено, тростниковой соломой. Теперь их не видно. Станции в Италии стали скучнее, потеряли свою интимность». – Шервинский С. В. Стихотворения. Воспоминания. Томск, 1997. С. 246). От поездки следующего, 1914 года сохранилось единственное свидетельство – счет венецианского отеля Beau rivage, датированный маем (РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 5. Ед. хр. 131).

Окончив университет в 1916 году, был оставлен при кафедре теории и истории искусства для подготовки к профессорскому званию; в 1917 году поступил на службу в Музей изящных искусств, где подвизался в качестве экскурсовода еще в студенческие годы – «причем стремился придать <…> объяснениям характер законченных лекций» (Автобиография // РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 2). Сложившаяся репутация италофила поддерживалась участием в работе московского «Института итальянской культуры» («Studio italiano») – в частности, в осеннем семестре 1918 года он вел по средам цикл лекций по Кватроченто; 29 мая 1920 года читал лекцию «Италия в русской поэзии», 30 октября того же года декламировал в помещении бывших Высших женских курсов (Мерзляковский пер., д. 1) свою драму «Венецианцы», 14 декабря 1920 года выступал с сообщением «Венеция и Россия», 6 мая 1921 года читал «Стихи об Италии», 19 апреля 1921 (?) года делал сообщение «Лебедь Мантуи», 19 июня того же года – «Ариосто и Тассо в русской поэзии» (см.: Институт «Studio italiano» в Москве. Публ. Н. П. Комоловой и О. С. Северцевой // Италия и русская культура XV–XX веков. М., 2000. С. 182–192). Из всех упомянутых текстов, за исключением «Стихов об Италии» (степень их тождества с одноименной книгой (М., 1924) установить нет возможности), сохранился текст пьесы «Венецианцы».

Действие написанной в январе – феврале 1917 года комедии в 5 действиях происходит в Венеции в середине XVI века; на фоне многоцветной панорамы городской жизни (с художниками, куртизанками и старцами-резонерами) развивается водевильный сюжет – знатный венецианец Ренато задумывает и готовит аукцион по продаже своей любовницы. На обочине повествования присутствует восхищенный иностранец: «На пир любезный ваш / Попал случайно я. Волшебный город – / Венеция… На севере у нас / Чудесные рассказывают сказки / О Вашем крае. Нынче убедился / Я сам, что эти сказки – правда…»; ему отвечает главный герой: «Мы слышали сейчас от иностранца, / Почтившего мой дом, хвалебный отзыв / Венеции. Поистине, друзья! / Когда бы нас отторгнуть от лагуны, / Мы умерли б, как рыба на песке. / Венеция моя! Святому Марку, / Заснувшему в пути из Аквилеи, / Сам указал на это место Ангел, / Чтоб город здесь расцвел во славу Божью, / И принял прах Апостола Христова… / И мрамор встал, как чудо, над водой. / На удивленье миру… Самый воздух / Венецианский наполняет жизнь / Блаженством. Воздух, неги полный, создал / Аньесы красоту и эту ночь, / К нам льющую лучи и ароматы. / В ней музыка звучит над лоном вод / Заманчивым дрожаньем мандолины / И голосом любви! Да увенчает / Блаженством ночь любовников чету. / Блаженство наш удел. Родное небо / Не знает долгих бурь, и наше сердце / Недолго тень печали сохраняет. / Отринувши заботу размышленья, / Решается легко и любит жарко. / Всем город наш прославлен. Благочестьем / И роскошью церковной. Живописцы / Бессмертную нам славу обрели, / И первые у нас явились книги. / О, выпьем за Венецию, друзья!» (все цитаты – по последнему слою правки рукописи: РГАЛИ. Ф. 1364. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 100, 102–103).

Вероятно, группа итальянских текстов входила в состав невышедшего сборника стихов «Juventutis munera», представленного на рассмотрение Госиздата 1 марта 1920 года. Сохранилась внутренняя рецензия В. Брюсова:

«Стихи С. В. Шервинского совершенно чужды современности. Античный мир, старая Италия, Восток – вот любимые темы поэта. Но самое заглавие сборника показывает, что он составлен из стихов написанных сравнительно давно, несколько лет тому назад. Достоинства поэзии т. Шервинского – тонкая вдумчивость поэта, его серьезное отношение к работе, большое мастерство в владении формой. Среди молодых поэтов т. Шервинский не выделяется ничем резким, – ни вычурами стиха, ни эксцентричностью тем. Но он обладает верным вкусом, учится в хорошей школе – у великих поэтов всех стран и всех времен, – и в его стихах нет ничего, что оскорбляло бы „чувство прекрасного“. Пишет т. Шервинский лишь о том, что его действительно волнует и что он знает, хотя нередко почерпает вдохновение не из жизни, а из книг и из созданий искусства. „Juventutis munera“ – книга, несомненно, ученическая. Но автор ее – талантлив, и, по-видимому, принадлежит к тем писателям, которые развиваются медленно (тип, к которому принадлежал и Гете), но идут по верной дороге. В этом отношении автор заслуживает всяческого поощрения, и желательно, чтобы его первый сборник стихов, с течением времени, был издан.

10 марта 1920» (ГАРФ. Ф. 395. Оп. 9. Ед. хр. 277. Л. 31–31 об.).

Итальянские мотивы и топонимы образуют сквозной сюжет изданной в 1924 году книги Шервинского «Лирика: Стихи об Италии»: несколько стихотворений в ней посвящено Венеции, по одному – Флоренции и Генуе; остальные – промежуточным пунктам и неидентифицируемым итальянским областям. Год спустя, 21 августа 1925 года, Шервинский вместе с А. А. Румневым поставили в доме Волошина в Коктебеле шуточную пьесу на стихи А. А. Сидорова, часть действия которой происходит в Венеции (см. с. 513 наст. изд.; ср. характеристику Шервинского как «завсегдатая Коктебеля». – Белецкий А. Макс, Коктебель, Карадаг (1927–1932) // НЛО. 1996. № 21. С. 212; ср. в стихотворении С. Соловьева: «Со мной Петроний Коктебеля – / Шервинский, важный и сухой, / Сидит за шахматной доской». – Образ поэта. Максимилиан Волошин в стихах и портретах современников. Феодосия; Москва, 1997. С. 66; ср. реплику современника в воспоминаниях о Коктебеле: «Шервинский-сын – московский переводчик – здесь на правах добровольного затейника. Он устраивает концерты, спектакли, поэтические конкурсы, пантомимы, одним словом, как называют эту роль в обыкновенных домах отдыха, он – культурник здешней дачи» (Басалаев И. Записки для себя. Публ. Е. М. Царенковой // Минувшее. 19. С. 411)).

В последующие годы не изобилующая внешними событиями творческая биография Шервинского складывалась в основном вокруг переводческих работ (ср. оговорку: «поэт по призванию, переводчик по необходимости, но талант светит». – Тахо-Годи Аза. Жизнь и судьба. Воспоминания. М., 2009. С. 548), составивших ему негромкую, но устойчивую славу: «Ты – мастер между мастеров, ты – между знатоков знаток» (шуточный мадригал М. Лозинского. – Из архивов Шервинского, Дурылина, Сидорова), «Увы! Я каменщик, а ты, конечно, зодчий, / Ты – кормчий, я – матрос» (посвященное Шервинскому стихотворение Э. Левонтина // РГАЛИ. Ф. 1564. Оп. 3. Ед. хр. 500. Л. 1) etc.; ср., впрочем, менее апологетический отзыв: «Цитата из Шервинского „Фауста“ привела меня в буйный восторг: жив, жив еще Василий Тредьяковский! И не только жив, но принимает живое участие в великом деле освоения классического наследства советским читателем – действуя своими, тредьяковскими методами» (письмо А. И. Белецкого к И. М. Брюсовой 5 сентября 1936 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 144. Ед. хр. 11. Л. 12 об. – 13); ср. также классическую эпиграмму Мандельштама: «Знакомства нашего на склоне / Шервинский нас к себе зазвал / Послушать, как Эдип в Колоне / С Нилендером маршировал». Столь же плавной была и наружная канва его биографии: отвергнув приглашение в Бакинский университет, исходившее из крайне лестного источника («Желателен был бы нам Шервинский на кафедру истории искусства. Если б Вы нашли прямо или косвенно возможность сказать ему, что Бак<инский> унив<ерситет> ему предлагает профессуру, очень бы всех обязали». – Письмо Вяч. Иванова М. Гершензону от 22 декабря 1921 года // Письма Вяч. Иванова и М. О. Гершензона / Публ. Е. Глуховой и С. Федотовой. – Archivo russo-italiano VIII. Salerno, 2011. P. 78), он остался в прежней должности, расширив с годами круг своих научных и педагогических интересов: был доцентом Института гражданских инженеров, занимался стиховедением (в 1944 году защитил в МГУ диссертацию «Ритм и смысл»), «работал как преподаватель и режиссер художественного чтения в филармонии, в Концертно-эстрадном объединении, в Художественном театре, в Малом театре, в театре Революции» (Айвазян К. В. О некоторых русских поэтах – переводчиках «Поэзии Армении» // Брюсовские чтения 1966 года. Ереван, 1968. С. 274; по поводу художественного чтения ср. характеристику Шервинского в письме чувствительного к этой области Пяста: «поэт; беллетрист; переводчик; он схож со мною, но сам не читает, а учит других». – Письмо к Т. Фоогд-Стояновой от 27 октября 1939 года // Фоогд-Стоянова Т. Вспоминая Владимира Алексеевича Пяста. Пяст В. Девятнадцать писем. Одесса, 2004. С. 76).

В апреле 1964 года Шервинский побывал в Италии в туристической поездке (маршрут: Милан – Турин – Генуя – Рим – Неаполь – Капри – Помпеи – Рим) по линии Союза писателей СССР (см. официальные бумаги, состав группы и подробности подготовки: Союз писателей. Иностранная комиссия. Материалы о выезде советских писателей… в Италию // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 220. Л. 45 и сл.). Год спустя его выпустили в Италию вместе с женой; судя по путевым заметкам (Шервинский С. В. Стихотворения. Воспоминания. Томск, 1997. С. 233–261), на этот раз они побывали в Генуе, Флоренции и Риме.

Анатолий Штейгер

Штейгер Анатолий Сергеевич (1907–1944) – поэт. Происходил из древнего и разветвленного рода («По происхождению я швейцарец и мои предки служили разным государям – имперским князьям, императору, Венецианским Дожам». – Письмо к Ю. П. Иваску от 28 апреля 1938 года. – Ливак Л. К истории «Парижской школы». Письма Анатолия Штейгера, 1937–1943 // Canadian-American Slavic Studies. 2003. Vol. 37. № 1/2. P. 100); сын крупного латифундиста, предводителя дворянства Каневского уезда Киевской губернии, депутата Государственной думы; одна из его сестер – писательница А. С. Головина; сводный брат – аферист, осведомитель НКВД, прототип барона Майгеля из «Мастера и Маргариты» (ср. тень семейного беспокойства: «Я очень расстроен книгой Жео Лондона, пространно описывающего подвиги моего братца в большевистской Москве. Для моего отца это большой удар <…>». – Письмо к В. А. Злобину от декабря 1927 года. – Пахмусс Т. Из архивных материалов В. А. Злобина. Поэт Анатолий Штейгер // Cahiers du monde russe et soviétique. 1985. Vol. 26. № 3. P. 487; имеется в виду книга: London G. Elle a dix ans, la Russie rouge! P., 1927). Согласно составленной сестрой лаконичной биографической справке, «[е]го детство протекало летом в украинской усадьбе, зимой – в Петербурге-Петрограде <…>» (Головина А. <О Штейгере> // Штейгер А. Этот день. Сост. В. Кудрявцев. М., 2017. С. 5); впоследствии две петербургских зимы (вероятно – 1913/14 и 1914/15 – судя по появлению имени отца в адресной книге) стали для Штейгера предметом подробнейших воспоминаний:

«В Петербурге мы прожили две зимы перед мировой войной, на лето уезжая в деревню в Киевскую губернию. <…> Именно в эти годы Петербург переживал свой последний расцвет, был особенно блестящ, и утончен, и беспокоен – перед своей гибелью. В Бродячей Собаке сидела Анна Ахматова, Мандельштам; на Сергиевской, в доме Мурузи, принимали по воскресеньям Мережковские; жил, дышал и писал Александр Блок. Я отдал бы половину моей жизни за то, чтобы мне в 1912 году было не пять лет, а хотя бы семнадцать, чтобы я тоже мог ходить в Бродячую Собаку, пить чай у Мережковских, сознательно переживать последние дни этого обреченного и удивительного города» (Дальтон М. Детство Анатолия Штейгера. Из его воспоминаний // Там же. С. 213, 218; в 1912 году С. Штейгер в адресных книгах не значится).

В 1919 году семья через Одессу выехала в Константинополь, но из‐за обращения Деникина к отцу с просьбой помочь Белому движению вернулась обратно – и вновь эвакуировалась уже в феврале 1920 года, буквально под пулями наступающих красноармейцев (Дальтон М. Детство Анатолия Штейгера. Из его воспоминаний // Там же. С. 227–234). Штейгер с сестрой поступили в русскую гимназию в Константинополе, потом, в связи с переводом ее в Чехословакию, доучивались в Моравской Тршебове; условно благосклонные воспоминания («Это была самая сумасшедшая гимназия на свете и м<ожет> б<ыть> самая поэтическая». – Письмо к Ю. П. Иваску от 8 февраля 1940 года // Ливак Л. К истории «Парижской школы». С. 112) внятно корреспондируют с элегическим настроением раннего стихотворения «Гимназическое» («Гасят свет, унылый, электрический. / „Ты идешь?“ – Накинули шинель. / Через сонный корпус гимназический – / На мороз, в жемчужную метель». – Стихотворение было приложено к письму Злобину от 27 ноября 1927 года. – Пахмусс Т. Из архивных материалов В. А. Злобина. С. 485). Согласно биографической справке А. С. Головиной, «шестнадцати лет Анатолий начал самостоятельную жизнь. Судьба привела его сначала в Германию, а потом – в Париж, где он провел несколько лет и куда постоянно наезжал в предвоенные годы» (Головина А. <О Штейгере.> С. 5); в альтернативных биографических справках регулярно упоминается некоторый период, проведенный в Праге (см., напр.: Струве Г. Русская литература в изгнании. Н.-Й., 1956. С. 382).

«Путь в литературу он начал несколько необычно, – уже в раннем возрасте он пробовал писать исторические романы, которые несли на себе естественную печать детскости. Но с 16–17-ти лет он всецело посвятил себя поэзии» (Головина А. <О Штейгере.> С. 5). В июле 1927 года, водворившись в Сент-Женевьев-де-Буа в качестве секретаря только что организованного «Русского дома», Штейгер написал письмо З. Н. Гиппиус, прося литературного наставничества:

«Мне кажется, что благодаря Вашей доброте и вниманию к молодежи, Вы бы могли мне так много помочь и так многому научить. Мне 19 лет и я во всем новичок, только что начинающий присматриваться к окружающему. Как Вам, кажется, писал В. В. Философов, я монархист, но очень мало похожий на монархистов штампованного образца. Еще сравнительно недавно я ничем не отличался от общепринятого типа марковских молодцов, только другой ориентации. Потом мне случайно попались несколько томиков Гумилева и Ахматовой, я на время бросил Вестники и Двуглавые Орлы, и вдруг увидел, что вернуться на старый путь я уже не в состоянии. <…>

Я очень люблю Гумилева, Брюсова и Комаровского, перед Гумилевым преклоняюсь как перед поэтом неизломанного и здорового завтрашнего дня, мне кажется, что всю его ценность поймут именно не сегодня, а завтра. Блок в прошлом, я чувствую его голос, как голос из бесконечно далекого и навсегда ушедшего классика и фотографа („Двенадцать“) в одно и то же время. Преклоняясь перед его гением, я не могу приблизиться к нему, как я почувствовал родным и близким Гумилева» (письмо от 9 июля 1927 года. – «…Помочь другому разобраться я всегда готова…» Переписка Зинаиды Гиппиус с Анатолием Штейгером. Публ. Л. Мнухина // Штейгер А. Этот день. С. 332–334).

Гиппиус пыталась навести справки о личности своего нового корреспондента (его первое письмо было предварено рекомендацией В. В. Философова, брата бывшего члена «триумвирата» Мережковских): «Не знаете ли вы такого „поэта“ – барона Штейгера? Ему 18 лет, он ужасно меня бомбардирует стихами, которые…» (письмо к Г. В. Адамовичу от 12 августа 1927 года // Pachmuss Temira. Intellect and ideas in action. Selected correspondence of Zinaida Hippius. Из переписки З. Н. Гиппиус. München, 1972. P. 365; возможно, последние слова письма не разобраны публикатором; Адамович отвечал: «Никакого барона Штейгера я не знаю, – и, не делая никаких общих заключений и выводов, решительно отчаялся получить когда-нибудь со стороны, из неизвестности, стихи хоть сколько-нибудь „стоящие“. Неизменно, постоянно – ерунда». – Ответное письмо от 13–14 августа 1927 года. – Письма Г. В. Адамовича к З. Н. Гиппиус. Подготовка текста, вступительная статья и комментарии Н. А. Богомолова // Диаспора. Т. III. Новые материалы. Париж; СПб., 2002. С. 487). Несмотря на обескураживающее начало и попутные жалобы («Впрочем, юный Штейгер тоже просит свидания. Ох… не верю в поэтизм и его». – Письмо З. Н. Гиппиус к Н. Н. Берберовой от 22 октября 1927 года // Гиппиус З. Письма к Берберовой и Ходасевичу. Ann Arbor, 1978. С. 22), между ними завязывается переписка – весьма скептическая с одной стороны («Затем, конкретное: вы мне говорите о Гумилеве, Брюсове, Блоке, потом о каком-то Комаровском (?) – и во всем этом мне чувствуется фатальная неосведомленность». – Письмо З. Гиппиус от 17 июля 1927 года. // «…Помочь другому разобраться я всегда готова…» Переписка Зинаиды Гиппиус с Анатолием Штейгером. С. 355) и весьма почтительная с другой. Той же осенью, когда Мережковские жили в Cannet (Villa Tranquille), а Штейгер в Cabris близ Грасса, он дважды их посещал, педантически фиксируя в дневнике: «Мережковский маленький, тщедушный, сгорбленный, глаза у него отсутствующие, речь резкая, нетерпимая, он в заколдованном кругу тез и антитез, все у него разобрано, на все существуют непогрешимые ответы.

З<инаида> Н<иколаевна> моложе своих лет, ее туалеты сшиты по последней моде, волосы почти золотые, лицо сильно напудрено, губы ярко накрашены. Она вся энергия, движение, жизнь. Она умна, очень умна, зла и остроумна, но иногда остроумие свое подчеркивает. Слушая ее капризный и манерный голос, ее неожиданные и меткие реплики, невольно забываешь ее годы, ее можно слушать часами, – сколько она видела, сколько она сделала!

При Мережковских состоит некий молодой человек Злобин. Он как напетая пластинка, хоть бы одно свое, незаученное, живое слово» (запись от 30 ноября 1927 года // Штейгер А. Этот день. С. 240–241).

К этому моменту Штейгер уже месяц как состоял со Злобиным в переписке – и именно ему он, по всей вероятности, был обязан приглашением в «Новый корабль» – журнал, выходивший под патронажем Мережковских: «Мне особенно приятно, что я начинаю мою „литературную деятельность“ у Вас, да еще в соседстве Георгия Иванова, моего любимого поэта из „современников“» (письмо к В. Злобину от 9 декабря 1927 года // Пахмусс Т. Из архивных материалов В. А. Злобина. Поэт Анатолий Штейгер. Р. 488); впрочем, о стихах, присланных для публикации, благосклонно отозвалась и Гиппиус: «Ваши стихи – хорошие, в них есть „настоящее“» (письмо Гиппиус от 5 декабря 1927 года // Штейгер А. Этот день. С. 367; ср., впрочем, мнение Г. Адамовича: «В его ранних стихах таланта, по-моему, заметно не было. То же говорила Зин. Гиппиус, которая ему покровительствовала, но всерьез его не принимала: он казался ей милым, забавным, слегка изломанным мальчиком, пишущим стихи потому, что другие пишут стихи, – но и только». – Адамович Г. О Штейгере, о стихах, о поэзии и о прочем (заметки) // Опыты. Кн. 7. Н.-Й., 1956. С. 26).

В 1928 году в Париже вышла дебютная книга Штейгера «Этот день» с подзаголовком «Стихи 1927–1928 гг.». Сборник был лаконично, но приязненно отрецензирован Адамовичем: «Штейгер внушает надежду. Если пока о нем трудно сказать что-либо кроме того, что он, по-видимому, усердно читал Зин. Гиппиус и столь же усердно – Георгия Иванова (соединение, признаюсь, довольно неожиданное!), то со временем он может стать поэтом» (Штейгер А. Этот день. С. 283).

В дальнейшем поэтическая генеалогия Штейгера, реконструируемая критиками, усложнилась: «А. Штейгеру близки Анненский, Блок и особенно б<ывшие> акмеисты (без Гумилева)» (С<осинский> Б. [Рец. на кн.]: Штейгер А. Эта жизнь. Париж, 1931 // Воля России. Прага, 1931. № 10/12. С. 799); «Учился он у Анненского, о котором можно было бы повторить то, что сказал Горнфельд о Тютчеве: „Учитель поэзии для поэтов“ <…> Уроки пошли впрок, тем более что тут оказалась налицо и некоторая психологическая преемственность, правда, очень сжатая, очень суженная: Анненский, воспринятый скорее всего сквозь Ахматову. Но никто другой в новейшей русской лирике не мог бы научить Штейгера этому уменью писать… не кровью, нет, но каким-то неведомым составом, от которого как будто сохнет во рту, и не хватает воздуха» (Адамович Г. Литературные заметки // Последние новости. 1936. № 5514. 30 апреля. С. 3); «Критики отметили „влияния“ на молодого поэта. Но есть ли тут „Анненский, воспринятый через Ахматову“ или Розанов (воспринятый через Г. Адамовича!)? <…> Штейгер беднее и проще Анненского, непосредственнее и прямее» (Цетлин М. [Рец. на кн.]: Штейгер А. Неблагодарность. Париж, 1936 // Современные записки. 1936. № 62. С. 439) и др.

Необычная внешность и манеры делали его запоминающимся героем дневников и мемуаров: «Худенький чахоточный барон Штейгер. Поэт. Держится снобом» (дневниковая запись Г. Кузнецовой от 1 июня 1932 года. – Кузнецова Г. Грасский дневник. Рассказы. Оливковый сад. М., 1995. С. 252); «Худощавый, слегка горбившийся, весь какой-то легкий и хрупкий, с тонким выразительным лицом, Штейгер производил впечатление незащищенности, обреченности» (Терапиано Ю. Встречи. Н.-Й., 1953. С. 118); «Выделялся из них <молодых поэтов>, особняком стоял один Анатолий Штейгер. <…> Оставил по себе милую память, легкую тень, и небольшую, тоненькую тетрадь стихов, под неожиданным названием „Неблагодарность“» (Дон-Аминадо. Наша маленькая жизнь. М., 1994. С. 683); «Благодаря прирожденному savoir-faire Штейгера принимали как своего не только среди монархистов, но и у эсеров, пореволюционеров <sic!> и, конечно, на Монпарнасе» (Яновский В. С. Поля Елисейские. Книга памяти. СПб., 1993. С. 231; ср, кстати: «…деклассированная, разночинская, полуеврейская, безнадежная и чуть сумасшедшая наша монпарнасская среда – на которой все же тень от Петербурга, от Петербургского периода русской литературы, – мне чрезвычайно мила». – Письмо Штейгера к З. Шаховской от 9 декабря 1935 года // Штейгер А. Этот день. С. 397). Нетипичное для русского эмигранта положение (швейцарец по происхождению, он, хоть и не без труда, восстановил гражданство предков), историческая связь с политическим крылом эмиграции («<…> он числился в младороссах, с напускной, заговорщицкой таинственностью говорил о каких-то исключительно важных, для России решающих заседаниях у <А. Л.> Казем-Бека, вообще играл в политику». – Адамович Г. В. Одиночество и свобода / Сост., послесл., примеч. О. А. Коростелева. СПб., 2002. С. 280) и независимый, хотя и оскудевший с годами, наследный доход даровали ему известную свободу передвижения: пометы под стихами фиксируют (не в хронологической последовательности) исключительно извилистые маршруты 1920–3190‐х годов: Венеция, Берлин, Ницца, Марсель, Рим, Прага, Афины, Париж, Давос, Белград, Сараево, Брюссель, Вена, Загреб, Рагуза, Берн. Существенным ограничением служило состояние его здоровья: сызмальства страдая хроническим туберкулезом, он был вынужден соизмерять свои странствия со строгими рекомендациями врачей:

«Благодаря швейцарскому паспорту он имел возможность путешествовать, а как младоросс, везде находил своих единомышленников, друзей, еду и кров. Он был болен чахоткой, и ему приходилось подолгу жить в туберкулезных санаториях. Характер у него был достаточно странным. Рассказывали, что как-то в санатории он жил в одном номере с двумя французами. Французы пили вино, играли в бильярд, громко хохотали и, в общем, всячески веселились. Штейгер же за все время не обмолвился с ними ни одним словом» (реплика И. В. Одоевцевой // Колоницкая А. «Все чисто для чистого взора…» М., 2001. С. 137).

Летом 1936 года, проведя к этому времени год в туберкулезном санатории муниципалитета Heiligenschwendi (кантон Берн, Швейцария), Штейгер отправляет М. Цветаевой письмо, которое произвело на нее исключительное впечатление: завязалась интенсивная переписка (о чрезвычайном накале которой мы можем судить лишь по письмам Цветаевой – из встречных уцелело одно). Диалог, продлившись два месяца, закончился болезненным разрывом:

Месяца два назад <…> получила – уже в деревне – письмо от брата Аллы Головиной – она урожденная Штейгер, воспитывалась в Моравской Тшебове – Анатолия Штейгера, тоже пишущего – и лучше пишущего <…>. Письмо было отчаянное: он мне когда-то обещал, вернее, я у него попросила – немецкую книгу – не смог – и вот, годы спустя – об этом письмо – и это письмо – вопль. Я сразу ответила – отозвалась всей собой. А тут его из санатории спешно перевезли в Берн – для операции. Он – туберкулезный, давно и серьезно болен – ему 26 или 27 лет. Уже привязавшись к нему, – обещала писать ему каждый день – пока в госпитале, а госпиталь затянулся, да как следует и не кончился – госпиталь – санатория – невелика разница. А он уже – привык (получать) – и мне было жутко думать, что он будет – ждать. И так – каждый день, и не отписки – а большие письма, трудные, по существу: о болезни, о писании, о жизни – всё сызнова: для данного (трудного!) случая. Усугублялось всё тем, что он сейчас после полной личной катастрофы – кого-то любил, кто-то – бросил (больного!) – только об этом и думает и пишет (в стихах и в письмах). Мне показалось, что ему от моей устремленности – как будто – лучше, что – оживает, что – м. б. – выживет – и физически и нравственно – словом, первым моим ответом на его первое письмо было: – Хотите ко мне в сыновья? – И он, всем существом: – Да.

Намечалась и встреча. То он просил меня приехать к нему – невозможно, ибо даже если бы мне швейцарцы дали визу, у меня не было с собой заграничного паспорта – то я звала (мне обещали одолжить денег) – и он совсем-было приехал (он – швейцарец, и эта часть ему легка) – но вдруг, после операции, ухудшение легких – бессонница – кашель – уехал к себе auf die Höhe <на высоту> (санатория в бернском Oberland’e). Дальше – письма, что, м. б. на зиму переедет в Leysin, и опять – зовы. Тогда я стала налаживать свою швейцарскую поездку этой осенью, уже из Парижа, – множество времени потратила и людей вовлекла – осенью оказалось невозможно, но вполне-возможно – в феврале (пушкинские торжества, вернее – поминание, а у меня – переводы). Словом, радостно пишу ему, что всё – сделано, что в феврале – встретимся – и ответ: – Вы меня не так поняли – а впрочем, я и сам точно не знал – словом (сейчас уже я говорю) в ноябре выписывается совсем, ибо легкие – что осталось – залечены, и процесса – нет. Д<окто>р хочет, чтобы он жил зиму в Берне, с родителями, – и родители тоже, конечно, – он же сам решил – в Париж – п. ч. в Париже – Адамович – и литература – и Монпарнас – и сидения до 3 ч<асов> ночи за 10-ой чашкой черного кофе – п. ч. он всё равно (после той любви) – мертвый.

(Если не удастся – так в Ниццу, но от этого дело не меняется.)

Вот на что я истратила и даже растратила le plus clair de mon été <большую часть моего лета>.

На это я ответила – правдой всего существа. Что нам не по дороге: что моя дорога – и ко мне дорога – уединенная. И всё о Монпарнасе. И всё о душевной немощи, с которой мне нечего делать. И благодарность за листочки с рильковской могилы. И благодарность за целое лето – заботы и мечты. И благодарность за правду.

(письмо М. Цветаевой к А. А. Тесковой от 16 сентября 1936 года // Цветаева М. Письма. 1933–1936. М., 2016. С. 716–717).

На 1937–1939 годы приходится пик его поездок (ср. высказанное летом 1936 года намерение: «Вообще я решил больше не притворяться и честно нигде не жить, а путешествовать. До сих пор я делал это под благовидными предлогами, но они, кажется, уже все исчерпаны, и потом мне их лень искать». – Письмо к З. Шаховской от 26 июня 1936 года // Штейгер А. Этот день. С. 400): вернувшись в Париж после двухлетнего пребывания в Швейцарии, Штейгер планирует прожить весну в Ницце, а летом уехать в Латвию и Эстонию (оговаривая для корреспондента из Печор – «если к Вам не явится Гитлер». – Письмо к Ю. П. Иваску от 30 января 1937 года // Ливак Л. К истории «Парижской школы». С. 92). Прибалтийскую часть плана ветируют пульмонологи, так что на лето он уезжает в горы Боснии, на несколько дней останавливаясь по пути: «Сейчас я в Венеции. Это последний город в Европе, где кроме лени и музыки ничего нет и по которому современность не скользнула» (Тот же корпус. Письмо от 10 июня 1937 года // Там же. С. 94). Остаток этого года он проводит на Балканах, зиму – в пригороде Парижа, весной 1938 года через Триест едет в Сараево, осенью – в Албанию, на зиму отправляется в Грецию.

С началом войны ситуация меняется: осенью 1939 года он поступает рабочим на фабрику в Берне: «Работа сильно утомляет, но сейчас всем трудно и такое делается, что жаловаться не приходится» (Тот же корпус. Письмо от 21 октября 1939 года // Там же. С. 103), одновременно ему угрожает призыв в швейцарскую армию. В феврале 1940 года он отчитывается перед постоянным корреспондентом:

«Краткая „биографическая справка“ за последние два месяца. Фабрика, потом (кажется я Вам писал об этом), меня вызвали для переосвидетельствования и нашли вполне пригодным для военной службы. Видя, к чему дело клонится, я немедленно взял отпуск у военных властей и помчался в Париж – благословляю сейчас небо, что у меня хватило ума это сделать почти что наперекор стихиям.

По возвращении из Парижа и еще до зачисления в часть – все началось как по программе. В прошлую пятницу мне делали операцию – какая-то мерзость в боку на туберкулезной почве. В госпитале придется лежать неизвестно сколько, потому что рану нельзя зашивать; после госпиталя – в горы в санаториум, т<ак> к<ак> в легких опять довольно „быстротечно“ открылся старый процесс. Я, Боже упаси, не жалуюсь, а деловито излагаю. Для меня нет никаких сюрпризов: – „Всегда платить за все, за все платить сполна“. Это за Акрополь, Адриатику и вообще за всю „красивую жизнь“ и эпикурейство последних лет. Я всегда знал, что война будет для меня и очень личной катастрофой – здоровья, бюджета, всего. Я существо легкое, легкомысленное, кисейное и к войне неподготовлен совершенно» (Тот же корпус. Письмо от 8 февраля 1940 года // Там же. С. 106–107).

В начале 1940‐х годов работал в швейцарской военной цензуре, писал статьи для бернской газеты Der Bund. В 1941–1943 годах выписывал книги из русской библиотеки в Лозанне; благодаря сохранившимся в ее архиве запискам можно примерно восстановить круг его газетных тем: «Глубокоуважаемая Мария Артуровна. Помогите мне, пожалуйста. Мне надо писать про Бразилию, а я не знаю почти ничего» (письмо к М. А. Бетман от 7 мая 1942 года // РГБ. Ф. 358. Карт. 289. Ед. хр. 20. Л. 12); «Благодаря Вашей библиотеке я начал как будто бы делать настоящую „карьеру“. Так, например, в годовщину русско-германской войны передовую статью было поручено писать мне. По газетным понятиям, писание передовицы, подводящей итоги важным международным событиям – считается известным достижением» (Тот же корпус. Письмо от 25 июня 1942 года // Там же. Л. 14) etc.

К концу 1942 года его здоровье стремительно ухудшается, и он вынужден перебраться в санаторий (Clinique Vermont) в поселке Лейзен (кантон Во): «Уже по моему новому адресу Вы увидите, что со мною опять перемена. Я болен как свинья, еще серьезнее, чем в 1935 году. Но врачи надеются, что и на этот раз выскочу, да и у меня такое же чувство. <…> На этот раз мне удалось умно обставить лечение – частная хорошая клиника, отдельная комната, тишина. Лежу как пень и здесь, на горе, еще отчетливее становится непоправимость ужасающей этой катастрофы. Я всегда ждал самого худшего, самого подлого, самого глупого – но за действительностью не угонишься» (письмо к Г. В. Адамовичу от 19 декабря 1942 года // Ливак Л. К истории «Парижской школы». С. 117). 9 апреля 1943 года он пишет в библиотеку: «Два месяца я не был в состоянии написать хотя бы строчку. Последние дни чувствую себя лучше и хочу попробовать» (письмо к М. А. Бетман от 9 апреля 1943 года // РГБ. Ф. 358. Карт. 289. Ед. хр. 20. Л. 25). 24 октября 1944 года он умер в том же Лейзене.

А. Штейнберг

Автор единственной книги стихов: Штейнберг А. Стихотворения. <Севастополь,> 1921. Карточный каталог РНБ идентифицирует его с Аркадием Акимовичем Штейнбергом, что хронологически невозможно; современная библиография называет автора Абрамом. В самой книге нет ничего, что способствовало бы разысканиям относительно личности ее автора (за исключением нескольких посвящений Рериху, которые вряд ли можно трактовать как знак знакомства). На экземпляре из собрания Л. М. Турчинского (ранее – в коллекции М. И. Чуванова) начертан инскрипт автора: «В память Союза Писателей Тарасу Григорьевичу <Мачтету> с уважением. 5/3 1923. А. Штейнберг», но никаких других контактов с московским литературным миром нам разыскать не удалось.

Александр Штих

Штих Александр Львович (1890–1962) – поэт. Средний сын в семье московского врача-отоларинголога, старший брат поэта М. Л. Штиха (см. с. 1036). Учился (как и младший брат) в 4-й московской гимназии, которую окончил с золотой медалью. С детства рисовал и занимался живописью; с середины 1900‐х годов писал стихи. Был ближайшим другом Б. Л. Пастернака, высоко ценившим его лирические опыты: «Мне было так хорошо от твоих стихов. Какое-то болезненное наслаждение отдаться их потоку. <…> Мне не хочется взять из стола твоего листка, я помню и, кажется, знаю настроение этих стихов; если бы я положил их сейчас перед собой, я, разумеется, написал бы тебе больше; но мне именно не хочется этого делать – а то я превратил бы их в „тексты“, которыми бы я критически вдохновлялся» (письмо августа 1913 года // Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 7. М., 2005. С. 152–153). Литературный круг общения Штиха во многом совпадает с пастернаковским: В. Шершеневич (адресовавший ему предостерегающий инскрипт на своих ювенилиях («Весенние проталинки»): «Дорогому Александру Львовичу Штиху – глубокоуважаемому председателю глубокоуважаемой, но пока фиктивной έςπερ’ы – работайте и не пишите таких проталинок. Не менее уважаемый автор. Moskau. 26. I. 1912» (собр. Л. М. Турчинского); «Эспера» – вероятно, след замысла одноименного литературного общества, о котором см.: Шруба М. Литературные объединения Москвы и Петербурга 1890–1917 годов. Словарь. М., 2004. С. 273), Б. А. Кушнер (с которым они планировали издавать «литературный, художественный и общественно-политический журнал» «Обелиск»; см. воспроизведенный факсимильно проспект: Смолицкий С. На Банковском. М., 2004. С. 45–48), С. Бобров. Изданный при посредстве последнего дебютный сборник Пастернака содержал, среди прочего, два стихотворения с инициальными посвящениями Штиху – «Вчера, как бога статуэтка…» и «Венеция». Во втором случае могла предполагаться сверка впечатлений: к этому моменту Штих, вероятно, уже совершил ряд заграничных поездок; ср. в воспоминаниях внука: «Сколько раз дедушка побывал в эти годы за границей и где именно, я не помню, но Италию и Германию он видел точно. Помню его рассказ о путешествии в Альпах, как ехали из города в город дилижансом с компанией немцев. Дедушка весело смеялся, вспоминая, как немцы, занятые разговорами, равнодушно взирали на прекрасные горные виды по дороге. Однако они неукоснительно останавливали дилижанс во всех точках, упоминавшихся в путеводителе Бедекера; один из них зачитывал описание места, лежащего перед их глазами, по книге, после чего вся компания начинала громко восхищаться увиденным» (Там же. С. 31).

Около 1914 года Штих подготовил к печати сборник своих стихотворений и обратился к Пастернаку с просьбой о предисловии; тот отказал («Если бы я написал тебе предисловие, то мог бы это только дружески искренно и художественно недобросовестно сделать. А это предисловие к стихотворениям – и вот я отказываюсь писать его». – Письмо от 1 июля 1914 года // Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 7. М., 2005. С. 175; ср. кстати: Поливанов К. М. Пастернак и современники. М., 2006. С. 17–18); в эти же дни он коснулся этого сюжета в письме к родителям: «Шура Штих осенью хочет свои стихотворения издавать; вот в этом письме второй раз приходится признать межевую линию там, где чудится переход незаметный и безразличие. Есть какая-то глубоко вырытая канава между вечно верным себе дилетантическим дарованием и себя не щадящим, вечно себе изменяющим дарованием художественным. О, как неисправимо всегда и везде священнодействует дилетант. Какое отсутствие иронии над собой, смешка, легкости, простоты и какого-то будничного недоумения перед тем, как празднуют свои будни окружающие. А он просит предисловие ему написать, прислал целый тюк стихов, просит и заглавие и псевдоним ему придумать. Задача!» (Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 7. М., 2005. С. 179). Несмотря на категорический отказ, Пастернак разметил присланный манускрипт, отмечая неточные рифмы и изредка кратко поощряя автора («Недурно!», «Хорошо»); публикацию маргиналий см.: Сергеева-Клятис А., Смолицкий С. Пометки Бориса Пастернака на рукописях Александра Штиха // Vademecum. К 65-летию Лазаря Флейшмана. М., 2010. С. 133–155. Этот же экземпляр рукописи сохранил пометки С. П. Боброва, благодаря которому состоялся печатный дебют Штиха: во «Втором сборнике Центрифуги» было напечатано его стихотворение («Завит в эти путаные переулки…») под псевдонимом Г. Ростовский (публикация была замечена; ср. коду мемуарного отрывка: «Наиболее людно в тот вечер было представлено некое семейство Штихов – трое мужчин и одна женщина. А может быть, и двое мужчин и две женщины? Попытаюсь отчитаться в такой неточности памяти. Семейное сходство Штихов – так мне показалось – всего ярче давало себя знать в почти ошеломляющей одинаковости их малого роста. По сравнению с этой отличительной чертой даже такое существенное различие, как принадлежность к мужскому или женскому полу, как-то меркло и отступало на задний план. Кто они и чем занимаются, я тоже не успел себе уяснить за тот слишком краткий срок, который меня еще отделял от вскоре наступившего опьянения. Оно-то и определило характер всех моих тогдашних восприятий. Не сомневаюсь, что все Штихи были милейшими и глубоко порядочными людьми, но я их видел в первый и последний раз и так в них и не разобрался. Тем более что Борис Леонидович никогда при мне о них не заговаривал. Впрочем, имя Александра Штиха, помнится, значилось на обратной стороне обложки какой-то книги, выпущенной издательством то ли „Лирика“, то ли „Центрифуга“». – Вильмонт Н. О Борисе Пастернаке. М., 1989. С. 44).

С 1910‐х годов давал домашние уроки, в том числе сыну директора кондитерской фабрики Эйнема Ю. Ю. Грейса (которого Пастернак аттестовал в письмах «Мсье Какао» и «шоколадный принц» // Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 7. М., 2005. С. 1146); окончив в 1914 году юридический факультет Московского университета, поступил на службу в контору Романово-Борисоглебской мануфактуры и одновременно давал уроки детям управляющего (см.: Смолицкий С. В. А. Л. Штих. Биографические сведения // Штих А. Истлевших лет живые сны. М., 2007. С. 110).

Весной 1916 года вышла его единственная книга «Стихи» (М.), бурно встреченная Пастернаком: «О стихах мы говорили часто и много. Нового могу сказать тебе только то, что очень хорошо, что ты их издал, они во всяком случае заслуживают того. Ты родился под счастливою звездой и потому, что в печатном виде эти стихи более похожи на те внутренне согретые творчеством представления, которые у тебя зарождались, чем на то, во что обращались они, охлажденные дефлегматорами слушателей и друзей. Они путаны и сложны и часто беспомощны, и тон выдержан с начала до конца редко в каком. Но этого всего можно и нужно достигнуть, – а от этого первого дыхания веет истинною живостью. Это то поэтическое l’aspirant, с которого начинается полный голос поэта, и эти прелюдии корят меня той бессердечной слепотой, с какою я отсоветовал тебе их печатать. Дай Бог тебе истинного преуспеяния на этом пути, я страшно рад за тебя и пока ни о чем другом не хочу говорить» (письмо 7 апреля 1917 года // Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. 7. М., 2005. С. 227–228).

С 1920‐х годов Штих, не прекращая писать стихов, почти полностью отходит от литературной жизни (последний реликт участия в которой – членский билет Всероссийского союза поэтов). Он работал юрисконсультом в Главсельпроме, после – на скромной должности в одном из столичных министерств. В 1939 и 1954 годах он предпринимал попытки напечататься в «Литературной газете», но его стихи и заметка «О лирической поэзии», направленная в защиту Пастернака, были отвергнуты.

Михаил Штих

Штих Михаил Львович (1898–1980) – журналист, музыкант, поэт. Третий ребенок в семье врача-отоларинголога; младший брат поэта Александра Штиха (см. с. 1034). Родился в Москве; в 1909 году поступил в 4-ю классическую гимназию. Следуя семейным традициям, занимался музыкой, изучал историю искусства; учась в старших классах, совершил путешествие по Европе, обстоятельства которого остались неизвестны (см.: Смолицкий С. В. Об авторе // Штих М. Л. Зарытый в глушь немых годин. М., 2009. С. 79); единственный запечатлевший его текст – печатаемое стихотворение. Судя по проставленным под ним датам, возможно, поездка состоялась в 1911 году; среди почти непременных точек на ее маршруте – лечебница в Нерви близ Генуи, которой в это время руководил его дядя профессор А. С. Залманов. Унаследовав у старшего брата интерес к стихам и поэтический круг общения, Штих оставался на периферии литературной жизни, не предназначая для печати свою лирику, первые образцы которой относятся к 1917 году.

В 1918 году поступил на медицинский факультет Московского университета и одновременно устроился на канцелярскую работу в одно из подразделений Наркомата здравоохранения (см. его личное дело: ГАРФ. Ф. 482. Оп. 42. Ед. хр. 6931). Спустя год оставил врачебную стезю и поступил в консерваторию по классу скрипки. В том же году попал в центр политико-географической коллизии: сопровождая дядю, на тот момент – крупного чина Наркомздрава, в командировке, оказался в контролируемом Белой армией Крыму (см.: Смолицкий С. В. Дядька Марба // Химия и жизнь. XXI век. 2004. № 1. С. 67); среди непрямых результатов последовавших за этим полуторалетних скитаний – знакомство с С. Парнок (см. инскрипт последней: «Михаилу Львовичу Штиху – воспоминаньем о нашем милом Судаке». – Смолицкий С. На Банковском. М., 2004. С. 86) и составленная ею протекция у Брюсова, одобрившего его ювенилии. Возвращение его в литературный круг ознаменовалось среди прочего посредничеством в матримониальных делах: он познакомил Пастернака с его будущей женой, Е. В. Лурье, в которую сам был влюблен.

В 1923 году оставил обучение музыке (среди прочего – из‐за эмиграции преподавателя и вынужденного перерыва в игре); предыдущим годом датировано его последнее стихотворение. С 1924 года работал в газете «Гудок» «литобработчиком» и фельетонистом:

«Бесконечные сводчатые коридоры Дворца Труда – точные прообразы тех, по которым будет метаться вдова Грицацуева в погоне за Остапом… За одной из сотен дверей большая комната с выбеленными стенами, столы и стулья казенно-спартанского образца. И в той же комнате, по неодобрительному замечанию старой гудковской курьерши, „шесть здоровых мужиков ничего не делают, только пишут“. Здесь обитает редакционный отдел, заполняющий своей продукцией четвертую – зубодробительную – полосу „Гудка“. Из шести „здоровых мужиков“ трое – так называемые литобработчики. Илья Ильф, Борис Перелешин и я. Мы делаем из рабкоровских писем злые фельетонные заметки о бюрократах, пьяницах и прочих лиходеях транспорта. Остальные делают свое: Овчинников руководит, художник Фридберг тут же рисует к нашим заметкам устрашающие карикатуры. Олеша пишет в номер очередной стихотворный фельетон» (Штих М. В старом «Гудке» // Воспоминания об Илье Ильфе и Евгении Петрове. М., 1963. С. 93–94). Отказавшись от предложенного ему участия в коллективной работе над романом «Двенадцать стульев», Штих остался поставщиком выразительных деталей и эпизодов (в частности, к его рассказу восходит описание «2-го Дома Старсобеса»); см., напр.: Яновская Л. М. Почему вы пишете смешно? М., 1969. С. 26–27.

С 1934 года был сотрудником газеты «Правда»:

«С Михаилом Львовичем Штихом мы сидели в одной комнате. Маленький деликатный человек с бледным от постоянных ночных бдений лицом безотказно правил и правил рукописи, аккуратно выводя каждую буковку. Стилистом Штих был безупречным. Наверное, чувство слова выработалось у него еще в 20‐е годы, когда Михаил Львович стал соратником Ильфа и Олеши по знаменитой четвертой странице газеты „Гудок“. <…> В „Правде“ и „Крокодиле“ Штих по старой памяти изредка выступал с отличными фельетонами. Но большую часть времени и душевных сил отдавал чужим материалам. <…> В пору нашего знакомства с Михаилом Львовичем он всегда появлялся в нашем общем кабинете первым и обычно встречал меня известием вроде: „Знаете, Бобса, этот графоман Н. разразился очередным опусом“, потом, печально вздохнув, декламировал: „Господи боже! Уж вечер клубится. Где, да и как эту ночь проведу?“ Хотя было абсолютно ясно, что предстоящую ночь, как и предыдущую, он проведет, зарывшись в рукописи» (Галанов Б. Прогулки с друзьями. Рассказы. М., 1980. С. 95–96; примечательно, что Штих дословно цитирует черновой вариант стихотворения Блока «Перстень-страданье» («Шел я по улице, горем убитый…»); см.: Блок А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 2. М., 1997. С. 431).

С 1946 года был заведующим отделом фельетонов «Правды»; с 1953-го – сотрудник журнала «Крокодил», в приложении к которому вышли две его книги: «Разрешите доложить» (1954) и «Музыкальная шкатулка» (1957). В 1960–1970‐х годах выступал с печатными и устными мемуарами, не оставляя интереса к текущей литературе (выразительные свидетельства о круге его чтения: Смолицкий С. На Банковском. М., 2004. С. 292–293).

Николай Шульговский

Шульговский Николай Николаевич (1880–1933) – поэт, стиховед. Сын врача, служившего в лечебнице Императорского человеколюбивого общества (и составившего ее печатную историю: СПб., 1888). Потеряв во младенчестве мать, воспитывался теткой, А. Н. Шульговской – переводчицей, многолетней сотрудницей журнала «Нива» (см.: Шульговская А. Воспоминания об Адольфе Федоровиче Марксе // Нива. 1904. № 50. С. 996–997; ее неизжитая обида на счастливых соперников по переводческой стезе – см., напр.: Фидлер. С. 442, – возможно, отчасти определила вектор отношений племянника с литературным миром). Отвечая в 1913 году на вопросы библиографа, Шульговский писал: «С самых первых шагов моих мне внушали те начала, выше которых нет в области умственного и душевного развития человеческого миросозерцания, причем вся система воспитания была основана на полнейшей свободе и отсутствии принуждения. Само собою разумеется, что доступ к книгам мне не был запрещен, и я читал все, что меня интересовало, и худого из этого ничего не вышло. Богатая библиотека отца принесла мне большую пользу. К 4 годам я научился читать, а к 5-ти писать. Стремление к сочинительству пробудилось у меня на пятом году жизни, когда моей второй матерью был записан с моих слов какой-то поэтический экспромт в прозе <так>. Поэтов и Андерсена я обожал. К 7‐ми, 10‐ти годам все русские классики, и, насколько я помню, с надлежащим пониманием, были уже прочитаны. Стихи я стал писать с 1892 года, 12‐ти лет от роду, и писал их во все время гимназического образования» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3959. Л. 4).

Окончив в 1898 году с золотой медалью гимназию Императорского человеколюбивого общества, Шульговский поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета; пылкий нрав, вольнолюбивые устремления и убежденность в том, «что поэт и литератор должен быть всесторонне образованным человеком, ибо только при этом условии художественное дарование может пойти по творческому руслу» (Там же) определили тематическую и географическую пестроту его штудий: сменив два факультета и четыре института (в добавление к дебютному: Институт путей сообщения, Гейдельбергский и Мюнхенский университеты), а заодно и прослушав отдельные курсы по зоологии и анатомии, а также выучившись теории музыки у Некрасова и Лядова, он к 1908 году сделался дипломированным юристом. Будучи учеником Л. И. Петражицкого (а также казначеем, секретарем и летописцем кружка его имени; см.: Шульговский Н. Н. Кружок философии права профессора Л. И. Петражицкого… СПб., 1910), он близко воспринял основные его идеи, положив их в основу своих ранних трудов.

Решительно отринув юридическую и преподавательскую карьеру (ср. заметку свидетеля метаморфоз: «Помню „пухлого магистранта“ с бритым лицом и мягкими движениями, излагавшего на заседании общества содержание „Утопии“ Томаса Мора и свои мысли по поводу нее. Это был Шульговский. „Пухлый магистрант“ – так записал я в своем дневнике… Юный ученый показался мне человеком совсем другого круга мыслей, других интересов, – общественником в полном смысле этого слова и т. д. Конечно, в ту пору это и было так. Почтенный Н. Н. Шульговский, хотя и кончил тогда университет, вероятно, отнюдь не подозревал о том, что в скором времени – впрочем, не в очень скором! – его главным и полным призванием будет поэзия; что ради того, чтобы быть поэтом и сохранить необходимую для творца независимость, – он способен будет подвергать себя многим материальным лишениям…». – Пяст. С. 25), Шульговский с начала 1910‐х годов сосредоточился на поэтическом творчестве: разрозненно печатавшиеся в периодике с середины 1900‐х годов стихи были собраны в 1912 году в сборник «Лучи и грезы». В псевдонимной авторецензии автор подчеркивал свое принципиальное расхождение с доминирующими принципами модернизма: «Оранжерейная, душная атмосфера разных „поэз“ и тому подобных стихотворческих трюков представителей лжемодернистской поэзии (представителей истинно-поэтического модернизма, каковы, например, Александр Блок, Валерий Брюсов и др. я ставлю очень высоко) нас уже утомила, более того, нам опротивела и от всего сердца приветствуешь те произведения, в которых чувствуется свежесть, искренность и преемственная связь с творчеством прежних лучших поэтов» (Лирик. [Рец. на: ] «Лучи и грезы» Н. Шульговского. 1912 год. К-во «Атлант». Ц. 2 р. // Весь мир. 1913. № 1. С. 21; ср. краткую заметку в дружественном автору журнале: «Искренность и блестящая форма, – вот главные достоинства произведений г. Шульговского» (Литературные заметки // Сказки жизни. 1912. № 5. С. 30; ср. реплику неожиданного союзника: «Напрасно г. Шульговский делает в своей книжке некоторый сочувствующий раннему декадентству выпад». – Нарбут В., Зенкевич М. Статьи. Рецензии. Письма. М., 2008. С. 26–27)). Итальянское стихотворение было особо отмечено критиком: «Очаровывает поэма „Тайна любви“ и захватывают драматичностью „Из старых баллад“ и „Баркарола“» (Л. Л. [Рец. на: ] Н. Н. Шульговский. Лучи и грезы – стихи, поэмы и миниатюры. Обложка и заставки раб. гр. инж. Н. В. Никитина. СПб., 1912 // Против течения. 1912. № 24. 10 марта. С. 3).

Этот диалог с предшественниками был стимулирован биографически: начиная с 1911 года зафиксированы эпизодические контакты Шульговского с петербургскими поэтами: в мае его имя появляется в дневнике Кузмина, который опознал в нем человека сходных увлечений (Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 286, 287); в марте 1912 года он встречается с Блоком (подарившим ему сборник «Ночные часы» с инскриптом: «Н. Шульговскому с уважением и благодарностью автор. Март 1912. СПб» (частное собрание; зафиксирована их встреча зимой 1913 года: Блок А. Записные книжки. М., 1965. С. 202)) etc. 3 марта 1912 года он пишет Кузмину: «Мне очень хотелось бы повидаться с Вами, чтобы поднести Вам только что вышедший мой сборник стихов и побеседовать. Потому, не будете ли Вы добры сообщить мне, когда всего удобнее мне к Вам заехать, чтобы ничем не стеснить Вас. Хорошо бы в такое время, когда и Вяч. Иванович будет дома, ибо и его мне очень желательно повидать» (РГАЛИ. Ф. 232. Оп. 1. Ед. хр. 450. Л. 1). Состоявшаяся встреча на «башне» Вяч. Иванова прошла в исключительно недружелюбной атмосфере – хозяин дома, находясь из‐за семейных обстоятельств в раздраженном состоянии, резко отозвался о книге гостя: «Столкновение вышло с самого начала. Даю книгу, он смотрит и с видом олимпийца говорит: „А знаете, мы запретили слово: грезы“. Меня взорвало – как это кто-либо может запрещать слова народного языка, слова, которые есть у Даля! Я влюблен в русский язык, я иногда просто, теряя значение слов, слушаю самую гармонию речи в самом обыкновенном разговоре и, как пишу в одном из новых стихотворений, „очарованный, величие народа в величьи постигаю языка“. Я и ляпнул в насмешку: „А я разрешил“, а потом и сказал, что никто не может ни запрещать, ни разрешать слова живой речи, как бы они ни были обыкновенны. И главное, кто мы! Те, что портят язык идиотскими, искусственно изобретенными словами, нетворческими, противными» (письмо от 1 мая 1912 года к В. В. Розанову цит. по: Эдельштейн М. Ю. «Мастодонт поэзии не кто иной как Вяч. Иванов» // От Кибирова до Пушкина. Сборник в честь 60-летия Н. А. Богомолова. М., 2010. С. 709). Эхо возникшего конфликта наложило отпечаток на авторское восприятие судьбы дебютного сборника: «Книга эта вызвала очень много рецензий. Многими она была встречена восторженно. Однако, партийно-декадентская критика стремилась во что бы то ни стало уронить ее, но путем, к сожалению, не критики, а самых недобросовестных передержек» (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3959. Л. 8).

Почти единодушными похвалами был отмечен том «Теория и практика поэтического творчества. Технические начала стихосложения» (СПб., 1914), написанный Шульговским и имевший целью «дать по возможности полную картину поэтического творчества как с технической, так и с эстетической сторон» (Там же. С. 5). Несмотря на очевидные недостатки (см., в частности, подбор погрешностей в области теории античной метрики: Малеин А. [Рец. на: ] Шульговский Н. Теория и практика поэтического творчества // Гермес. 1914. № 9. С. 180–181), книга была благосклонно встречена столь обычно несхожими в оценках авторами, как Брюсов («Большая часть того, что говорит г. Шульговский, совершенно справедлива, и его книга, конечно, будет очень полезна для начинающих писать стихи». – РМ‐1. 1914. № 5. II паг. С. 97–98; ср., кстати, частную рекомендацию: «Прочтите, например, книгу Шульговского „Теория и практика поэтического творчества“ <…>». – Письмо Брюсова к Т. Ахумяну от 17 февраля 1917 года // Брюсов и Армения: В 2 кн. Кн. 2. Ереван, 1989. С. 84; вместо отзыва Брюсова могла появиться рецензия Н. Недоброво: ср. в его письме к Л. Я. Гуревич от 6 марта 1914 года: «Некто Шульговский выпустил книгу о поэтическом искусстве, точного заглавия которой я не упомню сейчас. Это попытка применения к поэтике психологической теории Петражицкого. Книгу эту я считаю нужным очень внимательно прочесть и потому, если о ней никто другой для Р<усской> М<ысли> писать не будет, то я написал бы о ней охотно». – Кравцова И. Г., Обатнин Г. В. Материалы Н. В. Недоброво в Пушкинском Доме // Шестые тыняновские чтения. Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 106), В. Ходасевич («Едва ли мы ошибемся, сказав, что недавно вышедшая книга г. Шульговского является в настоящее время самым самостоятельным, полным и неустаревшим трудом, посвященным технической стороне поэтического творчества». – Ходасевич В. Поэту или читателю? // София. 1914. № 4. С. 87) и М. Горький («Вам необходимо взять и проштудировать книгу Шульговского „Теория стихосложения“ <…>» – Письмо к М. И. Гофман от 28 мая 1917 года // Горький М. Полное собрание сочинений и писем. Письма: В 24 т. Т. 12. М., 2006. С. 145).

В 1916 году совершает заграничную поездку, единственное документальное свидетельство о которой – открытка, присланная из Рима В. В. Розанову (РГАЛИ. Ф. 419. Оп. 1. Ед. хр. 711. Л. 41 об.). В этом же году был издан отдельной книгой антивоенный венок сонетов «Терновый венец. Corona spinea», упоминание которого в учебнике стиховедения 30 лет спустя вызвало отповедь критика: «Так, составитель считает своим долгом сообщить, что „венки сонетов“ писал Н. Шульговский, хотя при этом не сообщает, что эти „венки“ никакого художественного значения не имели» (Соловьев Б. Малая энциклопедия формализма // ЛГ. 1948. № 42. 26 мая. С. 2).

Одностороннее противостояние с модернистской средой определило обособленное положение Шульговского в литературе: несмотря на формальное участие в художественно аполитичных «Вечерах Случевского» (см. письмо А. А. Кондратьева к М. Г. Веселковой-Кильштедт от 3 мая 1913 года // ИРЛИ. Ф. 43. Ед. хр. 281. Л. 26) и ряд контактов с так называемыми крестьянскими поэтами (сдобренных, впрочем, дозой скептицизма: «Был Клюев – читал новые, прямо разгениальные стихи, но принес и новый трюк: бороду и пахнущие смолой сапоги. Что сие означает после костюма денди, не знаю». – Письмо В. С. Миролюбову от 22 сентября 1916 года // ИРЛИ. Ф. 185. Оп. 1. Ед. хр. 1281. Л. 16 об.), он оставался на периферии литературного процесса; положение усугублялось особенностями его характера: «Лучше подохну, а убеждениям своим (конечно, не условным, диким, не творческим, скучным, бездарным, какие обыкновенно ценятся душевными скопцо-трупиками), а вечным, радостным (даже и в величайшем горе!) и творческим не изменю. Но, опять-таки, выставляться и рисоваться ими не буду. Не перед кем, не поймут, поэтому в высокой степени на….ь. А правду скажу самому Богу, рабом быть не желаю и если в раю не будет со мной моего Алички, собаки моей родной, то и рая не нужно. К чорту рай!» (письмо к тому же адресату 26 июля 1916 года // Там же. Л. 14). Политические события осени 1917 года в сочетании со смертью горячо любимой собаки ввергли его в продолжительную депрессию: «<…> я после смерти моей незабвенной собачулиньки и при внешних обстоятельствах, не способствующих душевному успокоению, пишу очень мало, а между тем стихов просят у меня. Забвение же нахожу в научном труде, в своей „Теории“, над которой, стиснув зубы на все происходящее, и работаю часов по 14ти в сутки. <…> Вообще вижу, что над Россией сейчас реет не красный цвет революционного знамени, а свет красного фонаря известного заведения, да и вся страна обратилась в это последнее. Кто-то будет вышибалой? Вот Вам и народ „богоносец“ (бедный Достоевский!), вот Вам и „святая“ Русь! А все-таки скажу, что несмотря на всю невероятную дикость проявлений и „самоопределений“, на гомерические наглость и хамство, – чуется с точки зрения мировой перспективы кое-что и великое, кое-что и правдивое, кое-что и небывалое… Чудовищная форма и подлецы (сознательные подлецы!) во главе, а если всю эту гадость отскоблить, то почуется зерно мировой правды, зародышевое и грубое, но все-таки зерно словно бы и с зеленым отросточком…» (Там же. Л. 17, 18 об. (письмо от 28 сентября 1917 г.)). В том же году вышла его вторая книга стихов, «Хрустальный отшельник».

На рубеже 1910‐х и 1920‐х годов был близок к авторам круга «Кольца поэтов им. Фофанова»; вероятно, одного из входивших в него братьев Смиренских Шульговский имеет в виду в письме к Миролюбову 29 ноября 1917 года: «Посылаю Вам, уважаемый Виктор Сергеевич, стихотворения своего ученика. Как Вы сами увидите, могу вполне им гордиться» (Там же. Л., 19; ср. сонет Б. Смиренского «В моей душе живет нетронутая гамма…», адресованный Шульговскому и включенный в его рукописный сборник: Шульговский Н. Опущенные крылья. Третий сборник стихов. Автографическое издание. СПб., 1920 // ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3959. Л. 43).

В 1920‐х годах читал курс лекций по стиховедению; писал детские пьесы, подготовил и издал книгу «Занимательное стихосложение» (Л., 1926; 2-е изд. под назв.: «Прикладное стихосложение». Л., 1929), включив туда в качестве примеров стихотворных игр некоторое количество шуточных текстов эпохи модернизма, бытовавших лишь в цеховой памяти. Эта избыточная легкость особо порицалась критикой: «Многие из этих игр, безделушек в легкой и забавной форме и поэтов и непоэтов знакомят с различными сторонами цехового ремесла, прививают навык к ним. Они ничтожны как самоцель, но не бесполезны как средство» (На литературном посту. 1929. № 13. С. 74 (И. Виноградов)). Во второй половине 1920‐х годов писал внутренние рецензии для издательства «Время» (см.: Маликова М. Э. Шум времени // Западный сборник. В честь 80-летия Петра Романовича Заборова. СПб., 2011. С. 269–272); ср., кстати, краткую характеристику, отмечающую одно из направлений его научных интересов: «Шульговский – это теоретик-критик, – Ленинградский Брик, только постарше и потухлее, но Вами интересуется, в пределах ли сенсации или глубже, – не знаю…» (Марцадури М. Письма О. И. Лешковой к И. М. Зданевичу // Русский литературный авангард. Материалы и исследования. Университет Тренто, 1990. С. 97 (письмо 23 августа 1930 года)).

Согласно воспоминаниям С. Таубе, «Николай Николаевич Шульговский, талантливый поэт и мой постоянный сотрудник, ученик проф<ессора> В. Н. Сперанского, которого он иначе не называл как Коля Шульговский, оставшись в России, сделался профессором Петроградского университета. Совершенно больной, с температурой 40°, был арестован большевиками, и дальнейшая его судьба неизвестна» (см.: Даманская А. На экране моей памяти. Таубе-Аничкова С. Вечера поэтов в годы бедствий. СПб., 2006. С. 28). Он действительно был арестован одновременно с Т. В. Билобиной и Г. Ю. Бруни 9 марта 1932 года. При допросе 26 апреля 1932 года Шульговский говорил с беспрецедентной открытостью: «Я убежденный враг советской власти. Родившись в дворянской семье, воспитанный в стародворянском духе, учившийся на образцах дворянской литературы, я – весь в дореволюционном прошлом. Современность, с существующим в стране политическим строем меня абсолютно ничего не связывает. Я озлоблен против Советской власти, которая, введя строгую, требовательную цензуру, лишила меня возможности печатать свои поэтические произведения, враждебные переживаемому нами времени, следовательно, лишила меня главного в жизни – известности и признания» (Вахтина П., Громова Н., Позднякова Т. Дело Бронникова. М., 2018. С. 287). Умер в заключении в феврале 1933 года.

Константин Шумлевич

Шумлевич Константин Яковлевич (ок. 1873–1942) – поэт, журналист. Биографические данные о нем чрезвычайно скудны. Вероятно, он украинский уроженец; один из множества сопровождавших его анекдотов касался военной службы и киевской бабушки:

«Во дни мятежной младости своей Костя отбывал воинскую повинность в 36 Ахтырском драгунском, – вот как это было давно… Стояли тогда ахтырцы, не помню точно где, – то ли в местечке Литине, то ли в Ямполе-Подольском…

Да и важно не это, а то, что у Кости в Киеве жила богатая бабушка. Души не чаяла в своем внуке, обаятельном, но шалопае преизрядном. Костя не обидится на меня… Это – любя! Да и он знает, что я его люблю сердечно.

Бабушкины сторублевки превращались… Во что они могут превращаться у молодого драгуна, пышущего здоровьем и мастера кутнуть? Во что?…

Но нельзя же написать бабушке, на что не хватает внуку ее „подкреплений“. Костя пишет:

„Теперь, дорогая бабушка, новый закон вышел, что вольноопределяющий<ся> должен иметь свою собственную лошадь. В Славуте я присмотрел на заводе князя Сангушко чудесного араба. Сознаюсь, дорого, 500 рублей, но что за лошадь!!“

Короче, бабушка гонит из Киева пять сотенных. Костя почувствовал себя в шкуре тигра, лизнувшего человеческой крови…

„Бабушка, я должен Вас огорчить, но ничего не поделаешь… Нашему полку придают легкоконную батарею… Каждый вольноопределяющийся обязан оплатить стоимость одного орудия… Не бойтесь: пушечки совсем маленькие – 1200 рублей штука…“

Долготерпеливая бабушка наконец взвыла:

„Костя, Бога побойся, разбойник! Скоро ты у меня потребуешь броненосец!“

Взвыла, но внук свои 1200 рублей „на пушку“ все-таки получил…

Разве можно было в чем-нибудь отказать симпатичнейшему Косте?

Никогда и ни в чем!» (Мата д’Ор. <Брешко-Брешковский Н.> Парижские огни // Для Вас (Рига). 1938. № 28. 10 июля. С. 27).

С Киевом связан и его литературный дебют, состоявшийся около 1895 года (тридцатилетие его литературной деятельности отмечалось в 1925 году: Новое время (Белград). 1925. № 1206. 13 марта. С. 3). Много позже, в предисловии к своей единственной книге стихотворений он набрасывал предварительный автобиблиографический очерк:

«Писать стихи я начал не так рано, лет 16-ти. Писал преимущественно в газетах. Первые стихи я подписывал псевдонимом „Северянин“. Многие из них положены на музыку. Но, когда появился юродивый Игорь Северянин, я перестал подписываться своим псевдонимом и теперь совершенно им не пользуюсь. Свои первые стихотворения я печатал в Киеве („Киевлянин“, где работал тогда вместе с А. Куприным, „Киевское слово“, „Жизнь и искусство“), затем в Москве („Курьер“, „Русское слово“, „Русский листок“, „Новости дня“; в „Курьере“ писал в то время судебные отчеты и маленькие рассказы Леонид Андреев), потом в Петербурге („Новое время“ и очень мн. др. газеты и журналы)» (Шумлевич К. Стихотворения. Белград, 1925. С. 4; выявлено два отдельных издания романсов на стихи Шумлевича: «Забыт» (муз. А. Н. Чернявского); «Я ей приготовил пунцовые розы…» (муз. А. Риваля); несколько киевских эпизодов содержатся в кратких воспоминаниях Шумлевича о Куприне (Шумлевич К. Памяти Куприна. Белград, 1928. С. 7–9)).

В петербургских адресных книгах он появляется с 1909 года; с 1910‐х годов – с примечанием «Сотр<удник> „Нов<ого> Вр<емени>“; Старш<ина> Лит<ературно>-худ<ожественного> об<щест>ва»; причем современникам он в большей степени запомнился в последней ипостаси: «Много лет Костя Шумлевич был старшиной Литературно-Артистического клуба на Невском. Кухню и погреб вознес на высоту необычайную! Сам любитель не малый был покушать и выпить…

Знамя свое старшины держал со вкусом и честью…» (Мата д’Ор. <Брешко-Брешковский Н.> Парижские огни // Для Вас (Рига). 1938. № 28. 10 июля. С. 27). Впрочем, изредка появлялся он и в официальной нововременской хронике: в частности, был сораспорядителем похорон А. С. Суворина, основателя газеты (Глинский Б. Б. Алексей Сергеевич Суворин // Телохранитель России. А. С. Суворин в воспоминаниях современников. Воронеж, 2001. С. 77). В газете он вел спортивную и театральную хронику:

«Писал он занятно, бойко и доброжелательно. Вообще этот румяный, с запорожскими усами, человек являл собой воплощенное добродушие…

Любил всех, а все любили его…

Вместе с Лоло Мунштейном сочинял такие стихотворные экспромты, – не всегда, правда, цензурные, – хохотали мы дома, хохотали в ресторанах, в редакциях, на Коломяжском, сначала ипподроме, потом аэродроме…» (Мата д’Ор. <Брешко-Брешковский Н.> Парижские огни // Для Вас (Рига). 1938. № 28. 10 июля. С. 27).

После событий 1917 года перебрался в Одессу, где был застигнут большевистским наступлением. Сомнительный мадригал Шумлевича в адрес коменданта Одессы В. М. Домбровского (в котором последний сравнивался с пасхальным яичком, красным снаружи и белым внутри) пересказывает в воспоминаниях певец Ю. Морфесси, предваряя его вступлением:

«Интересный, остроумный собеседник, автор вдохновенных экспромтов, милый Костя Шумлевич не отличался избытком отваги. Плотный, коротконогий, с обвислыми усами, напоследок он приучился бояться собственной тени. Когда говорили об ужасах чрезвычайки, его прошибало холодным потом, и еще ниже обвисали его густые усы. Только хмель заглушал на время вечный страх Кости Шумлевича, и тогда, теряя чувство меры, он был способен выкинуть умопомрачительное коленце» (Морфесси Ю. Жизнь, любовь, сцена (воспоминания русского Баяна) // Волга. 1993. № 2. С. 129).

Через Новороссийск (где у него украли багаж, в котором, среди прочего, находилась рукописная книга с полным собранием стихотворений) он перебрался в Югославию. Вероятно, произошло это не раньше весны 1922 года, когда в Белграде на деньги бывшего суконного фабриканта Г. К. Сапожникова было перезапущено «Новое время»: хотя один из мемуаристов называет его среди бывших нововременцев первого состава (см.: Ренников А. Первые годы эмиграции // Возрождение. 1957. № 63. С. 87), М. А. Суворин, фактический хозяин газеты, считал его присоединившимся к редакции на более позднем этапе: «Когда я стал издавать в Белграде „Новое время“, то до приезда К. Я. Шумлевича в этот, далекий от какой бы то ни было поэзии город, я неукоснительно отказывался помещать в газете какие бы то ни было поэтические произведения. <…> Но приехал К. Я. Шумлевич, поэт воспитанный на старом Парнасе – своего рода Гейдельберг для поэтов – и я ему поручил эту нелегкую для меня задачу – разбираться в поэтическом творчестве русского беженца» (Суворин М. А. Предисловие // Шумлевич К. Стихотворения. Белград, 1925. С. 1). Печатая в «Новом времени» из номера в номер стихи, статьи, рецензии (под собственной фамилией и псевдонимом Ренэ Санс), Шумлевич вскоре стал важной достопримечательностью югославской диаспоры. Так писалось в «бесконечной поэме» «Галерея наших знаменитостей», помещавшейся в сатирическом журнале «Бух!!!»:

«Пальто. Усы. И две щеки / Белградцу каждому близки, / А всем знакомая губа / Еще висела у Кюба. / Встречали мы его везде / У Доминика и Родэ, / В Медведе, Вене, у Контана / Донона, даже Квисисана / Всегда остер, всегда речист, – / Он был, как истый журналист. / Вращаясь раньше в мире фраков / Он пил шартрез, бенедиктин, / Отец его Шумлевич Яков, / А он Шумлевич Константин… / А сокращенно это так – / Его друзья зовут Кон. Як… / Он пьет коньяк и сам Кон. Як. / Шумлевич, в выпивке мастак, / И с ним Вы состязаться бросьте, / Всех перепьет Вас дядя Костя… / Он утром пьет и после утра – / Его утроба Брахмапутра, / Он в полдень пьет и в файф-о-клок, / Его желудок так глубок / Что мог сравниться б с дном Байкала… / А впрочем даже это мало!» (Русский Белград / Составители В. А. Тесемников, В. И. Косик. М., 2008. С. 250–251; ср. его рифмованную автохарактеристику белградских лет: «Что сказать? Тружусь я рьяно – / Я к труду привык давно! – / А живу довольно пьяно, / Хоть напитки здесь дермо <sic>». – Приведено в: Ишеев П. П., кн. Осколки прошлого. Воспоминания. 1889–1959. Нью-Йорк, <1959>. С. 143).

В конце 1930‐х годов работал над мемуарами, из которых, помимо отдельно вышедшей главы о Куприне, библиографией зафиксировано издание: «Блерио не первый перелетел… Глава из подготовляемой книги „Мемуары К. Шумлевича“» (Белград, 1938).

Умер в 1942 году. Берлинское «Новое слово» сообщало: «В Белграде, на 69 году жизни скончался старый журналист, многолетний сотрудник петербургского „Нового времени“ – К. Я. Шумлевич. Последние годы своей жизни покойный провел в большой нужде. Все же многочисленные друзья не забывали его и помогали кто как мог. В русской колонии в Белграде покойный, „дядя Костя“, как его все называли, пользовался большой популярностью» (Новое слово (Берлин). 1942. № 11. 8 февраля. С. 8).

Николай Шутлеворт

Шутлеворт Николай Николаевич – военный, поэт. Из шотландского обрусевшего рода. Сын, племянник и внук военнослужащих (биографию отца см.: Волков С. Генералитет Российской Империи. Т. 2. Л – Я. М., 2009. С. 779; характерные воспоминания сослуживца о нем: Высоцкий Л. И. 14 гусарский Митавский полк // Военная быль. 1966. № 78. С. 15) – и сам выбрал военную карьеру. Окончив Петербургский технологический институт, он поступил в Лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, где в 1908 году был корнетом (см.: Общий список офицерским чинам Русской Императорской Армии. Составлен по 1 января 1909 г. СПб., 1909. Стб. 155); по сведениям анонимного генеалога (http://forum.vgd.ru/?t=21951), в 1914 году числился поручиком.

В 1913 году выпустил в Варшаве две книги стихов «Из письма жены Пилата» и «В путях природы. Магдалина»: эпические поэмы на библейском материале, но не без аллюзий на современность («Привыкшие к бунтам тогдашние Евреи, / На секты разделясь, сходилися в одном: / Враждою восставать языческой затеи / И всюду поднимать анархии Содом»). Год спустя он напечатал в той же варшавской губернской типографии 400-страничный «теософский роман» «За родными душами», написанный онегинской строфой (впервые учтен библиографией лишь в 2013 году: Турчинский Л. Русская поэзия ХX века. М., 2013. С. 55).

В 1939 году Н. Н. Брешко-Брешковский мельком упоминает его в перечне известных ему военных, окончивших высшие учебные заведения: «Ротмистр лейб-гвардии Гродненского гусарского полка Шутельворт <sic> – хочу думать, и поныне здравствующий, – в Варшаве, – окончил Технологический институт в Петербурге» (Мата д’Ор. <Брешко-Брешковский Н. Н.> Парижские огни // Для Вас (Рига). 1939. № 14. 2 апреля. С. 13).

Владислав Эллис

Эллис Владислав Валентинович (1913–1975) – поэт. Родился в г. Северске (по др. сведениям – в Харькове); отец – уроженец Гданьска, глава местной польской диаспоры. Учился в 6-й трудовой школе Харькова; тогда же, согласно поздней автобиографии, дебютировал в местной печати (Содружество. С. 553). В 1936 году окончил Харьковский инженерно-строительный институт, после чего поступил на работу инженером-расчетчиком по железобетонным конструкциям в проектную организацию «Южшахтпроект» (сведения восходят к анкете, заполненной им для Американского общества русских инженеров; использованы в: Александров Е. А. Русские в Северной Америке. Биографический словарь. Хэмден; Сан-Франциско; СПб., 2005. С. 584; верифицировано в письмах С. В. Эллиса к нам зимы 2015/16 года). В 1941 году был призван в армию и вскоре попал в плен; ср. в автобиографии: «…[в]о время Второй войны жил три месяца в лесу и много писал; все забрали немцы при аресте» (Содружество. С. 554); в позднем автобиографическом рассказе протагонист упоминает участие в боях за Донецк («<…> выяснили, что в том же 42‐м году он и я были в Сталино в Донбассе». – Эллис В. В бегах // НЖ. 1973. № 112. С. 57) и пребывание в Умани в 1943‐м («Грубое добродушие и искренность, как у того Олега в Умани в 43‐м. Много таких было на пути от Хабаровска до Кельна»); многочисленные военные впечатления, отобразившиеся в стихах, почти лишены географических координат: «Мой котелок был пуст в плену, / Шинель дырявая. / Ворвалась в сытую страну / Орава бравая».

В 1943–1945 годах работал в Германии инженером на строительстве железных дорог; в 1944 году зарегистрировал брак с Е. Г. Байдуш (сведения из американского прошения о натурализации: The National Archives at Riverside; Riverside, California, USA; Petitions for Naturalization, U. S. District Court for the Central District of California (Los Angeles), 1940–1991; NAI: 594890; Record Group Title: Records of District Courts of the United States, 1685–2009; Record Group Number: 21). В 1946 году выпустил первую книгу стихов (Песни. Мюнхен, 1946; единственный известный экземпляр – Bayerische Staatsbibliothek), содержащую, среди прочего, рифмованные зарисовки недавнего прошлого («Обработанная песня русских военнопленных») и пасторали в баварском интерьере: «Приходи к Изару, / Милый, приходи. / Моему пожару / Не остыть в груди» (в собрании С. В. Эллиса хранится также рукописная книга стихов «У Изара»).

Избежав насильственной репатриации, переехал в Бельгию, где работал на угольных шахтах. В мае 1950 года переселился в США, получив место инженера в калифорнийской фирме. Продолжительные командировки оставили след и в прозе («Рассказал, что я в самовольной отлучке из Туниса, начальство разъехалось, расставил тунизийцев на узкие места, а сам на неделю в Рим». – НЖ. 1973. № 112. С. 56) и в стихах («Но не заметить в Мексике нельзя / Шальную прелесть древнего изъяна: / оставили раскосые глаза / Монголы здесь, еще до Чингиз-Хана»); ср. в автобиографии 1960‐х годов: «<…> сейчас, через сорок лет, в Сайгоне, после поездки на постройку порта и дискуссий с чертежниками, вечерами занимаюсь в гостинице тем же, чем и в Харькове, будучи учеником 6-й трудовой школы» (Содружество. С. 553). Согласно воспоминаниям сына, «за пределами Америки много работал. В 1972 году по его проекту и под его надзором построен в столице первый аэропорт в Тунисе. Один из ведущих конструкторов наземных сооружений для программы космических полетов. У меня его письма из многих стран мира. В Италии был несколько раз в период 1965–1971 годов. Очень любил Рим и Венецию» (письмо С. В. Эллиса к нам от 30 октября 2015 года).

Продекларированный в автобиографии принцип «Моя профессия – инженер-строитель, а стихи только для отдыха и изоляции, на время, от скучной действительности» (Содружество. С. 554) определил его явное дистанцирование от жизни русской литературной диаспоры и практически полное неучастие в эмигрантской периодике (за исключением спорадических публикаций в «Новом русском слове» и «Новом журнале»). Выпустил единственный стихотворный сборник (с посвящением жене: «Дусе, за ангельское терпение») в 1968 году. Экземпляр, преподнесенный В. Ф. Маркову, сопровождался рифмованной дедикацией: «Узрев изъян сего подарка, / Бродяги промахи и свойства, / Владимир Федорович Марков! / Не осуди за беспокойство. // Здесь были стирки и просушки, / Но ковыляют строчки шатко. / Пальните вежливо из пушки, / Для наведения порядка. // Я воробьиным жив задором. / Мечта, для будущих зачатий, / Что Вы окинете их взором / До появления в печати» (собрание А. Соболева).

Анна Элькан

Элькан (урожд. Абельман; 1899–1962) Анна Морисовна – поэт. Дочь преуспевающего высокопоставленного педиатра, внучка сахарозаводчика. В 1920–1921 годах – регулярная посетительница петроградского «Дома искусств», оставившая позже воспоминания о нем (Элькан А. «Дом искусств» 1920–21 года в Петербурге // РМ. 1956. № 954. 20 сентября. С. 4–5; № 956. 25 сентября. С. 4–5; перепечатано: Мосты. 1960. № 5. С. 289–298). С 1919 года она регулярно упоминается в дневнике К. Сомова, ср., напр., запись от 9 января 1920 года: «Неточка Аб<ельман>, жеманная ученица ридикюльной мамаши, вынула из муфты, после длинной прелюдии, маленькую карточку, к которой прикреплен маленький мишурный веерок, с их елки, для которой она всем друзьям приготовила по сувениру. Надпись тошнотворная из Ришпена: <следует надпись> Все это подписано с меланхолической аттитюдой – уж не влюблена ли. Мне обменяли калоши на рвань. По дороге обратно неистово ссали» (Сомов К. Дневник. 1917–1923. Предисловие, подготовка текста, комментарии, составление приложений – П. С. Голубев. М., 2017. С. 369–370). Сомов же был свидетелем ее сближения с петроградским дантистом Б. В. Эльканом, числившимся среди его клиентов («Элькан – симпатичный толст<ый> и розовый бритый брюнет. Нелепый и наивный. Энтузиаст» (Там же. С. 140)), зафиксировав в дневнике и день решительного объяснения: «Утром приходил Элькан. Собственно, чтобы сообщить, что „Неточка – невеста“» (13 июня 1921 года // Там же. С. 546). Практичные профессии и крепкое финансовое положение отца и мужа позволяли семейству вести в первой половине 1920‐х годов почти безбедное существование; ср. в ее воспоминаниях: «Одним из самых пылких собирателей был мой покойный муж Бернард Веньяминович Элькан, который покупал и даже заказывал картины иногда Сомову, Ал. Ник. Бенуа, М. В. Добужинскому, А. Я. Головину, Е. Е. Лансере, Б. Кустодиеву и многим другим» (Элькан А. «Дом искусств» 1920–21 года в Петербурге // РМ. 1956. № 956. 25 сентября. С. 5); ср. позднюю оговорку: «…все мои Кустодиевы, Сомовы, Судейкины и пр. погибли в Риге, где был убит немцами брат моего мужа с женой» (письмо к М. В. Добужинскому 1947 года // Бахметевский архив). Б. В. Элькан был совладельцем издательства «Аквилон»; его экслибрис, выполненный Б. Кустодиевым, украшали изображения зубной щетки, неполнозубой челюсти и инструментов дантиста (Бердичевский Я. Народ книги. Берлин, 2005. С. 121–122).

Около 1925 года с родителями и мужем эмигрировала во Францию; ср. в воспоминаниях о ее матери: «Как-то рассказывая о том, как ей с мужем пришлось покинуть Россию (ее муж профессор М. Абельман был придворным глазным врачом, и они жили в Петрограде), она обмолвилась, что выехать им помог Шаляпин, которого она знала больше двадцати лет» (Померанцев К. Сквозь смерть. Лондон, 1986. С. 87; сведения о врачебной специализации отца опровергаются официальными данными: Российский медицинский список… на 1908 год. СПб., 1908. С. 1). Время их выезда из СССР определяется лишь приблизительно: судя по всему, Б. В. Элькан отправился первым: в сентябре 1924 года он писал из Риги Н. Е. Добычиной: «Дорогая Надежда Евсеевна, вдвойне виноват перед Вами: виноват, что не вернулся вовремя в вечер Вашего посещения, виноват, что не простился с Вами. Я так был взволнован предстоящим отъездом, что просто позабыл об этом. <…> Пока пробуду еще несколько дней в Риге, отдыхаю и главное ни о чем не думаю. Не забывайте Неты, заходите к ней почаще» (РГБ. Ф. 420. Карт. 15. Ед. хр. 100. Л. 1; на недатированной открытке различим только ленинградский штемпель, оттиснутый 6 сентября 1924 года; Нета или Неточка – домашнее прозвище А. М. Элькан). 15 сентября 1925 года Сомов встретил ее с матерью и мужем в Париже: «Стало темнеть и около 8-ми ч. я приближался к Gare Luxembourg. Около нее меня настигли (!) кикиморы и Бенно. Они все чрезв<ычайно> обрадовались мне; т. к. у меня был час до поезда, то решили пойти в ресторан. <…> Все они одеты ужасно, в старое и некрасивое. Старуха <М. В. Абельман> еще больше похожа на андерсоновское сучковатое дерево, Неточка постарела и расплылась тоже. Расспросы, комплименты, благодарности за прошлые годы. <…> Бенно такой же: рассеянный, но симпатичный. Взял их адрес – они чер<ез> 10 дней едут обратно <…>» (Сомов К. Дневник. 1923–1925. С. 540–541). 22 сентября он нанес им визит в парижской квартире: «К половине 6-го на 13, rue Pauquet к Абельманам и Эльканам. Видел их годовалую девочку, не противная». (Там же. С. 547). Весьма вероятно, что после этого они действительно вернулись в Ленинград (Сомов передавал с ними вещи для своей сестры и несколько дней спустя убедился, что они дошли по назначению). Но в 1929 году Элькан писала Н. Е. Добычиной уже с южного побережья Франции:

«Дорогая родная Надежда Евсеевна, – я знаю, как Вы бесконечно заняты общественно-полезной работой в кружке камерной музыки, да и помимо этого всегда окружены людьми, так что не удивляюсь, что Вы мне не ответили, надеюсь все же получили мою открытку. Мысли мои часто с Вами, и когда греюсь на солнце, единственное что здесь доступно и великолепно, вспоминаю, как Вы любите тепло и природу. Море, небо и цветы – это то, чем не перестаешь и не устаешь здесь восхищаться. Остальное все, как я Вам уже писала, настраивает только на протест, возможно, что я очень предвзятый и строгий судья, но я атмосферу и лик запада вижу всегда в кривом зеркале. Праздность, пустота, тщеславие, все что мне бесконечно противно и чуждо. Чтобы почувствовать море, мы с Алинькой спускаемся вниз на камни подальше от людей и от духов, – вся ривьера это красавица, чересчур перекрашенная и раздушенная. О нашей жизни здесь ничего отрадного сказать не могу, мы с мамой много работаем по дому, я к тому же целый день – с Алинькой. Живем в постоянной тревоге за здоровье папы, которое подвержено сильным колебаниям, выходит он только утром, весь день сидит в комнате, а Вы можете себе представить, каково это человеку, трудившемуся непрерывно 40 лет, и жившего <sic> только ради науки и труда. Никогда в жизни не приходилось нам с мамой переживать такую полосу одиночества и подавленности, как теперь. У меня еще присоединяется тоска по Бенно, и общая физическая усталость, все говорят, что я очень похудела. Видите, дорогая Надежда Евсеевна, я из далеких краев ухитряюсь изливать Вам душу. Надеюсь, что мы скоро будем вместе и я увижу Ваши умные понимающие глаза.

Я и мама крепко обнимаем Вас и целуем, папа шлет привет» (письмо от 23 января 1929 года // РГБ. Ф. 420. Карт. 15. Ед. хр. 101. Л. 1–1 об.; прозвище мужа Бенно Добычина прочла как имя байроновского героя, оставив пояснение: «От дочери профессора Абельман. Беппо – ее муж, зубной врач Элькан Бернгардт Вениаминович»).

В довоенной летописи литературной эмиграции следов ее почти не находится; вероятно, их семья осталась на средиземноморском побережье (ср. оговорку в позднем письме: «Мы прожили 16 лет в Ницце <…>» (письмо к С. К. Маковскому от 25 сентября 1952 (?) года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 493. Л. 42). Одно из немногих известных нам исключений – запись в дневнике Я. Б. Полонского от 8 декабря 1940 г.: «Вчера в 5 часов были у доктора Абельмана (вернее, у его дочери Элькан). Были, кроме нас: Г. В. Адамович, др. А. В. Финников, Е. А. Каннегиссер, М. Лизелль. Адамович собирается устроить литературный вечер с участием Бунина, Зурова и Бахраха…» (Дневник Я. Б. Полонского. Предисл. Е. Эткинда // Время и мы. 1980. № 55. С. 282); Бунин в это время находился почти безвылазно в Грассе, так что весьма велика вероятность, что планы на вечер с его участием строятся в находящейся недалеко Ницце. Осенью 1941 года Элькан навещала семью П. Н. Милюкова, жившую в департаменте Савойя: «У нас здесь гостила А. М. Элькан, которая нам много рассказала о жизни друзей в Ницце – очень нам понравилась» (письмо П. Н. Милюкова к Я. Б. Полонскому от 4 сентября 1941 года. – Серков А. И. История русской эмиграции периода второй мировой войны в переписке П. Н. Милюкова // Записки отдела рукописей. Вып. 54. М., 2012. С. 258).

Именно в Ницце Элькан с дочерью были в 1944 году арестованы немцами по подозрению в еврейском происхождении и после заключения в местной тюрьме отправлены в концентрационный лагерь Дранси. Стараясь избежать почти неминуемой отправки в Аушвиц, они изобрели себе фальшивую родословную, назвавшись Адриановыми и уповая на неразбериху с документами (см.: Элькан А. Дранси – лагерь во Франции // Новоселье. 1947. № 31/32. С. 122–130; Элькан А. Лагерная жизнь // Новоселье. 1948. № 37/38. С. 123–127).

После освобождения остались в Париже; со временем салон Элькан и ее матери сделался одним из главных центров оскудевшей русской литературной жизни (см.: Крейд В. Неточкин салон. О салоне Анны Элькан // Русское еврейство в зарубежье. Т. 3 (8). Иерусалим, 2001. С. 121–130); не в последнюю очередь способствовал этому и их регулярный постоялец С. К. Маковский, жена которого сетовала: «У Сергея Константиновича чудный вид, как никогда, так раскормили его престарелые поэтессы Абельман и Элькан. Мамаша теперь создает поэмы кухни (вроде меня), на фоне давно минувшего Гете, а дочка и сама кое-как кропает стихи даже теперь. Они очень милые и добрые, но в квартире вечный трактир распивочно и на вынос…» (цит. по: Лебедева Т. В. Сергей Маковский. Страницы жизни и творчества. Воронеж, 2004. С. 271). Участие ее в судьбе бывших соотечественников не ограничивалось рачительным гостеприимством; ср. собственное признание: «Людское равнодушие меня всегда возмущает, уж на что мне тяжело, все же я достала у людей, за короткий срок: пять тысяч на операцию Мамченко; четыре тысячи на болезнь и операцию Терапиано, три тысячи на больницу для сестры Адамовича <…>» (письмо к С. К. Маковскому от 7 декабря 1951 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 493. Л. 12 об.). С тем же Маковским она делилась впечатлениями от цветного любительского фильма, снятого туристами в СССР: «Вчера новое очень интересное впечатление, показ фильма в красках, туристов бывших в Ленинграде и в Москве. В целом трудно сразу разобраться, доминируют эмоции: Финский залив, Нева, дворцы, Исаакий, Невский, Казанский собор, вход в Эрмитаж, Адмиралтейство – сердце не перестает тоскливо биться, вот и арка на Морской, еще всего два шага и дома… Откуда тут взять объективность? Постепенно разобрали: – Петербург без извозчиков, всюду великолепные широкие автобусы и бесконечная цепь автомобилей, на улицах толпы народу. Причем в Петербурге доминируют в толпе военные, моряки, кадеты и школьники в форме. Очень чистые улицы и всюду на перекрестках милиционер или милиционерша. Молодые красивые лица девушек, пышущих здоровьем. <…> Москву не узнать, какой-то азиатский Нью-Йорк – плохо понимаю эту архитектуру и режут глаз небоскребы за сказочными куполами Василия Блаженного. – Потонувший „Китеж“, а кругом Нью-Йорк – просто дико!» (письмо от 30 марта (?) 1955 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 494. Л. 16–17).

В первой половине 1950‐х годов Элькан принимала участие в работе парижского русского издательства «Рифма» (см.: «…Вы одна, второй нету такой». Из писем А. М. Элькан к Р. С. Чеквер, 1949–1955 (Материалы к истории издательства «Рифма»). Публикация, подготовка текста, вступительная заметка и комментарии Владимира Хазана // Русские евреи в Америке. Книга 18. Редактор-составитель Эрнст Зальцберг. Торонто; СПб., 2018. С. 54–116). Несмотря на близость к одному из немногих книжных предприятий, специализировавшихся на русских стихах, она, кажется, не предпринимала никаких попыток напечатать там собственные сочинения – напротив, нарочито дистанцировалась от разговора о них: «О моих стихах поговорим, меня они очень не удовлетворяют – главное досадно, что пишу рывками, так ведь и живу как на пути, если бы удалось хоть временно отойти от этой погони за выручкой, тогда и в себе могла бы разобраться» (письмо к С. К. Маковскому от 1 сентября 1952 года // РГАЛИ. Ф. 2512. Оп. 1. Ед. хр. 493. Л. 35). В некрологической статье о ней Г. Адамович писал: «В оставшихся после нее рукописях, вероятно, много набросков, разрозненных заметок, черновиков. Немало должно быть и стихов. Дороже всего для нее были воспоминания о Петербурге, где прошла ее ранняя молодость, при том в те годы, когда одна эпоха сменялась другой и перед лицом неведомого будущего остатки, обломки литературного мирка были объединены какой-то особой, тревожной, трудно теперь объяснимой дружбой. О чем бы она ни говорила, беседа с ней рано или поздно переходила к Петербургу, и сразу она оживлялась, как оживляется человек, коснувшись воспоминаний, в которых все общее неразрывно сплетено с личным и все историческое с настоящим, длящимся до сих пор» (РМ. 1963. № 2001. 25 июня. С. 5). Публикации ее стихов носят единичный характер – три стихотворения в журнале «Новоселье» (1949. № 39/41. С. 96; 1950. № 42/44. С. 109) и одна подборка в газете «Новое русское слово», куда вошло и венецианское стихотворение. Написано оно было во время путешествия по югу Европы, совершенного ею в 1949 году.

Осенью 1961 года А. Гингер писал И. Чиннову: «У Элькан в мозгу лопнул кровеносный сосуд, она помешалась и находится в „лечебнице“» (Письма запрещенных людей. С. 314). 11 декабря этого года Ю. Терапиано уточнял в письме тому же адресату: «У нас все теперь грустное. А. М. Элькан больна психически и находится в лечебнице. Каковы будут последствия болезни, врачи еще не могут сказать» (Там же. С. 332). Эта болезнь оказалась смертельной.

Владимир Эльснер

Эльснер Владимир Юрьевич (1886–1964) – поэт, переводчик. Родился в Ставрополе; учился в киевской гимназии, после чего поступил на историко-филологический (по другим сведениям – юридический; ср. в анкете 1915 года: РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 194. Л. 1) факультет Киевского университета, который окончил в 1910 году (Русские писатели в Грузии. Тбилиси, 1983. С. 109–110; впрочем, в 1911 году он воспринимается свидетелем как студент: «Я пишу, а вокруг речи о надвигающемся погроме, ожидаемом 8-го. Сейчас говорил студент – поэт Эльснер, что его предупредил об этом… офицер». – Письмо В. Н. Перетца А. А. Шахматову от 6 сентября 1911 года. – «Погром висит в воздухе». Общественные настроения в Киеве после покушения на Столыпина. Публ. В. Любченко // Вестник еврейского университета. 1999. № 1. С. 280). С 1908 года его имя появляется в литературно-художественной хронике Киева (ср. в автобиографическом конспекте Д. Бурлюка: «Осенью 1908 года в Киеве выставка «Звено» на Крещатике (у Иериджишек <правильно: Йиндржишека>). На выставку пришел художник А. А. Маневич, Н. Е. и А. А. Экстер – были друзьями, поэты: Эльснер, Дьяконов» (Евдаев Н. Давид Бурлюк в Америке. Материалы к биографии. М., 2008. С. 367). На рубеже 1908 и 1909 годов принимает участие в составлении альманаха «Антология современной поэзии. Чтец-декламатор» (несколько изданий выходили в 1910‐х годах с вариабельными титульными листами); издатели, издавна не чуравшиеся поэтов-модернистов (см. однотипные приглашения, посланные И. И. Симоненко в 1907 году Вяч. Иванову и Л. Д. Зиновьевой-Аннибал: РГБ. Ф. 109. Карт. 34. Ед. хр. 11, 12), решили существенно расширить репертуар за их счет. Верительные грамоты альманаха позволили Эльснеру завязать обширные знакомства в кругу столичных модернистов: «Благодарим Вас за любезную присылку книги и портрета (последний возвратим, как только будет изготовлено клишэ). Позволяем себе затруднить Вас просьбою – сообщить адрес Сергея Соловьева; мы ему писали 2-жды в редакцию „Весов“, но ответа увы… не получили. <…> Не знаете ли Вы адрес гр. А. Н. Толстого – тайну местожительства которого мы долго, но пока тщетно пытаемся раскрыть» (письмо Эльснера Б. Садовскому 24 марта 1909 года // РГАЛИ. Ф. 464. Оп. 1. Ед. хр. 149). Среди главных знакомств этого времени – П. П. Потемкин, которому выпала роль эмиссара киевлян в Санкт-Петербурге; в недатированном письме Эльснеру он отчитывался о переговорах с потенциальными вкладчиками альманаха: «Все, о чем Вы просите, я постараюсь сделать, но не думаю, чтобы удалось сделать все. Поэты наши бряцающие на Музах, слишком ненадежный народ, чтобы удалось мне вскорости разыскать их и потребовать просимое Вами. Кроме того, часть Вашего списка – москвичи Балтрушайтис, Садовской, Соловьев, Столица (не уверен, что она в Москве) мне совершенно неизвестно, бо <так> я только теперь на пятой неделе в первый раз в жизни собираюсь ехать в Москву. Кроме того, Вилькина в Париже, а Рафалович и Семенов Леонид неизвестно где» (РГАЛИ. Ф. 1715. Оп. 1. Ед. хр. 5. Л. 1).

К тому же посредничеству Эльснер прибегает для организации киевского вояжа столичных поэтов – Гумилева и Кузмина, состоявшегося с 27 ноября по 1 декабря 1909 года (подробности см.: Тименчик Р. Д. «Остров искусства». Биографическая новелла в документах // Дружба народов. 1989. № 6. С. 244–253); об итогах его один из киевских поэтов завистливо сообщал своему московскому корреспонденту: «Петербургские молодые – Гумилев, Кузмин и Потемкин сошлись с Эльснером на Острове искусств <…>» (письмо Д. С. Навашина В. Я. Брюсову 12 февраля 1910 года // РГБ. Ф. 386. Карт. 95. Ед. хр. 47. Л. 18). Год спустя Эльснер сыграет мимолетную, но важную роль в биографии одного из столичных визитеров: 25 апреля 1910 года он был одним из четырех шаферов на свадьбе Ахматовой и Гумилева (позже он рассказывал Б. К. и Е. К. Лившицам подробности свадьбы, не скрывая случайности своей кандидатуры: Ольшанская Е. Анна Ахматова в Киеве // Серебряный век. Киев, 1994. С. 5–27; полвека спустя Ахматова сделает пометку в записной книжке: «Умер Вл. Эд. <sic!> Эльснер – наш шафер» (Ахматова. Записные книжки. С. 469)). Вероятно, благодаря инерции признательности Гумилев посвятит ему стихотворение «Товарищ» (позже дедикация подвергнется усекновению) и будет протежировать ему в «Аполлоне»: «Кроме того Гумилев очень рекомендует повесть Эльснера „Самсон и Далила“, о которой он написал ему» (письмо С. К. Маковского Е. А. Зноско-Боровскому от 9 июля 1911 года // РНБ. Ф. 124. Ед. хр. 2645. Л. 30).

В 1911 году Эльснер отправляет Брюсову несколько переведенных им стихотворений немецких поэтов (среди которых – «Венеция» Рильке) с сопроводительным письмом: «Я не знаю, вправе ли я отнимать у Вас время для ответа – не уверен, что у меня хватило сил выполнить задуманную работу. Большинство моих переводов недостаточно точна… <так> Обратив внимание главным образом на выявление духа творений того или иного автора – я порою опускал и видоизменял детали, нарушал структуру. Но такая система формально облегчает труд переводчика. Без абсолютной педантичности не является ли перевод просто плагиатом не преследуемым законом. <…> Не прилагаю всех переводов Рильке, часть их еще не достаточно мною обработана. Рильке, по-моему, величайший поэт современной Германии и переводы (в лучшем смысле этого слова) вещей из его двух последних книг, где он сумел слить и превозмочь в мистике математичность Бодлера, глубочайший романтизм Поэ и сарказм Рембо – был<и> бы по силам только Вам» (РГБ. Ф. 386. Карт. 110. Ед. хр. 1. Л. 1–1 об.). Брюсов, отказавшись напечатать переводы в «Русской мысли» (в редакционном портфеле которой уже были переводы из Рильке, выполненные А. Биском), отвечал ему:

«Многоуважаемый Владимир Юрьевич!

Со всем должным вниманием прочел я Ваши переводы из Рильке (других еще не успел), и к сожалению нашел в них слишком много недостатков, чтобы дать им место в „Р<усской> Мысли“.

Вот несколько примеров:

В стихотв<орении> „Венеция“ Вами переведены лишь две строфы из трех. „У мраморных мрачных дворцов“ гораздо слабее, чем в подлиннике:

Einer Marmorstadt entlang

„Тускнели вечера лики“ также слабее, чем

Und der schwarze Pfad wrid leiser

„лики“ – „владыка“ рифма очень плохая.

В другом стихотв<орении> о Венеции стих „Люди лампады зажгли“ – вставка, и неудачная (что за „лампады“?); „угрюмых“ и „думы“ – вовсе не рифма» (письмо от 12 апреля 1911 года // РГАЛИ. Ф. 56. Оп. 1. Ед. хр. 78; переводы вошли в книгу: Современные немецкие поэты в переводах Владимира Эльснера. М., 1913; отмеченные Брюсовым как неудачные строки остались неизменными. В дальнейшем освобождение от творческого тяготения брюсовской манеры связывалось с работой над этими переводами: «Наиболее заметно влияли на меня Бунин и Брюсов. От первого я отошел, осознавши разницу между Питером Брейгелем и передвижниками; от второго – после знакомства с произведениями Р. М. Рильке с сделанными мною переводами его стихов». – РГАЛИ. Ф. 1068. Оп. 1. Ед. хр. 194; см. также: Джанашвили М. Е. Брюсов и Грузия // Валерий Брюсов. Исследования и материалы. Ставрополь, 1986. С. 141–142).

В 1911–1913 годах Эльснер – регулярный гость обеих столиц; так, 7 ноября в «Аполлоне» его встречает Кузмин (Кузмин. Дневник 1908–1915. С. 311), 10 ноября 1911 года он был принят в «Цех поэтов»; в декабре того же года посещал Ф. Сологуба и Ф. Фидлера (см.: Тименчик Р. Путеводитель по «Записным книжкам» Ахматовой // Пермяковский сборник. Ч. 2. М., 2010. С. 605); в 1913 году он частый герой дневника актрисы Л. Рындиной, знакомой ему еще по Киеву (см., напр.: «Потом приехал Эльснер, я ездила с ним к Калмакову, и живопись того, где женщина не обнажена, а даже разорвана, грубо тревожила мою чуственность <так!>, и я не знаю, – момент, и я развратничала бы с Эльснеренком, но как-то отложили и все прошло». – Запись 13 февраля 1913 года // Богомолов Н. Вокруг «Серебряного века». Статьи и материалы. М., 2010. С. 394). Примерно в это же время его видят в Москве: «В начале 1913 года для устройства своих издательских дел приезжал в Москву из Киева поэт В. Эльснер. <…> Эльснер был любитель западноевропейской культуры, преимущественно немецкой, и имена поэтов современных и старых (Рильке, Стефана Георге, Роденбаха, Новалиса и Тика, Бальдунга Грина, Лохнера и Босха) не сходили с его уст» (Жегин Л. Ф. Воспоминания о Чекрыгине // Харджиев Н. Статьи об авангарде. Т. 1. М., 1997. С. 183). Вероятно, в этот же приезд он был замечен в штаб-квартире московских футуристов: «Ходил эстет по фамилии Эльснер, писавший исключительно диссонансами» (Бурлюки Д. Д. и М. Н. Маяковский и его современники // ЛО. 1993. № 6. С. 18). Выразительный его портрет оставил один из ее посетителей: «Как свежий и насущный, только испеченный хлеб из новины, помню этот вечер – в Москву приехал из Киева молодой поэт В. Эльснер, стал издаваться у Кожебаткина в „Альционе“ и начал бывать у Ларионова – Гончаровой в Большом Палашовском, где появлялся всякий раз в новом пиджачном брючном оформлении и с непременным распусканием павлиньего хвоста. Мы над ним очень смеялись – но терпели для забавы, а он льнул к художникам, своих книжонок ради, – для иллюстраций и украшения.

В один вечер в марте, кажется, 1913 года собрались мы на вечериночку в Большой Палашовский. <…> Был Павел Кузнецов, Шевченко, Татлин, С. Бобров, вдруг явился Эльснер – опять в новом хвосте, палевом с подпалинами! И стал распускать язык – тоже павлиньим хвостом. Бобров, этот злой и неглупый фокстерьер, стал вгрызаться в хвост – и от него полетели и перья и пух. Ларионов давил мою ногу – ножищей, тыкал мне больно под ребра кулаком – словом, жил и наслаждался. Вдруг из дверей вошли Хлебников с Крученых. И стало все по-иному: так – да не так, а вот как» (Чурилин Т. В. Встречи на моей дороге. Вступ. ст., публ. и коммент. Н. Яковлевой // Лица. Вып. 10. СПб., 2004. С. 456). Практическим следствием московских переговоров было издание в 1913 году под маркой «Альционы» двух книг Эльснера – «Пурпур Киферы» и «Выбор Париса».

В беллетризованных мемуарах Р. Ивнева яркий портрет Эльснера помещен в декорации Москвы 1918 года: «Эльснер ходил всю зиму без шапки, в легкой фуфайке с открытой грудью и с голыми до плеч руками, широко по-матросски расставлял ноги, раскачиваясь, точно на палубе во время качки, смеясь так, что его рот, набитый зубами, похожими на крепкие белые гвозди, открывался, будто пасть зверя, готового проглотить весь мир» (Ивнев Р. Богема. М., 2006. С. 35); других подтверждений этому не находится. В 1919 году он живет в Ростове-на-Дону, экстраполируя антибольшевистскую направленность местных газет в область литературной политики: «Господин Блок, неужели вы не сражаетесь в рядах красной армии? Ведь невозможно, изрекая столь проникновенные призывные слова, оставаться в тылу и лишь принимать революционные позы, не влекущие за собой никакой ответственности и ни к чему не обязывающие – даже к литературной полемике» (Эльснер В. Красное фарисейство // Жизнь (Ростов-на-Дону). 24 августа 1919 года; этой репликой завершается долгий негласный и недружелюбный диалог с Блоком, начатый с контрафактного помещения подборки его стихов в антологии: «В Киеве вышел IV том „Чтеца-декламатора“, где перепечатано (с истинным бесстыдством) 13 моих стихотворений с портретом», – писал Блок матери 24 октября 1909 года (Письма Александра Блока к родным. Т. 1. Л., 1927. С. 277)). В том же году Эльснер переезжает в Тифлис.

В 1920 году он заведовал иностранным отделом Публичной библиотеки Тифлиса (ср. в современном «романе-расследовании»: «<…> Эльснер устроился библиотекарем. Получал он сущие крохи, но был доволен донельзя: он ведь обожал возиться с книгами. Когда на библиотечных полках он видел что-то интересненькое, глазки его плотоядно блестели, а ручки дрожали». – Курганов Е. О бедном поэте замолвите слово // Русский клуб. 2014. № 5. С. 47); в 1923–1924 годах был начальником политпросвета Красноармейского университета Кавказской армии; работал в местном Пролеткульте и в «Красном театре»; печатался в газете «Заря Востока», журналах «Пламя» и «Темпы».

В 1925 году в тифлисском издательстве «Советский Кавказ» была издана пьеса Эльснера «Иван Болотников (драматические сцены из народной жизни XVIII века)», написанная им при участии Ю. Данцигера (см. о нем с. 642–643 наст. изд.); второй акт этой пьесы происходит в венецианских декорациях: «Неделя карнавала 1604 г. в Венеции. Одна из малых зал Дворца дожей. В глубине сцены, почти в центре, неприметная узкая дверь. Над нею, наискось, лестница с резными перилами, ведущая на длинную площадку с балюстрадой, куда выходит небольшая дверь. Возле нее, на круглом столике, глубокая корзинка, из которой высовывается горлышко винной бутылки. В правой стене зады – огромное многоцветное окно, окаймленное тяжелыми раздвинутыми драпировками» и т. д.

Подводя итог его почти полувековому пребыванию в Тифлисе, один из знакомых писал: «В. Эльснер многие годы живет в Грузии. Много лет он посвятил педагогической деятельности, развивая у нашей молодежи эстетический вкус, передавая ей свои обширные знания. Известно ближайшее участие В. Эльснера в работе покойного Г. Цагарели над переводом на русский язык поэмы Шота Руставели „Витязь в тигровой шкуре“ („Вепхисткаосани“), в редактировании переводов на русский язык стихов Николоза Бараташвили. Многие стихи, романы грузинских авторов, переведенные на русский язык, стилистически отредактированы В. Эльснером» (Мачавариани В. О Владимире Эльснере // Эльснер В. Образы искусства. Стихи. Тбилиси, 1962. С. 184).

Сам он кратко описывал свою тифлисскую жизнь в недатированном письме к А. А. Сидорову:

«Глубокоуважаемый Алексей Алексеевич.

Мы с Вами встречались мимолетно 2–3 раза в памятном 1917 г. Имел я удовольствие видеть Ваши миниатюры к „Жемчугам“ покойного Николая Степановича. Мяч моей судьбы по линии социального футбола, через Дербентские ворота залетел в Тифлис, где я уже ряд лет (увы, безвыездно) обучаю кавказское юношество стихосложению и вообще всякому „литературному Еркоопу“. Затем, пока что занимаю кафедру по истории и социологии искусств. Если Вас когда-либо заинтересуют материалы по грузинскому, армянскому и азербайджанскому искусству, которые „творят“ в Баку <В. М.> Зуммер и древний старец <П. П.> Фридолин, я могу снабдить Вас образцами сих восточных деликатесов. Мне передавали, что Вы были в Сухуме, очень жаль, что хотя бы проездом Вы не попали в Тифлис. Здесь я живу с некоторым комфортом и рад был бы видеть Вас у себя гостем, ибо в смысле жилплощади и района я устроен удачно. Поскольку до меня доходили слухи от заезжих москвичей, <что> у Вас уже готовы для печати части курса по истории искусств. Не найдете ли Вы возможным поделиться со мной копией, если у Вас таковая имеется, или разрешить за мой счет изготовить оную машинописью» (РГБ. Ф. 776. Карт. 109. Ед. хр. 37. Л. 1; Еркооп – Единый рабочий кооператив).

В 1930‐х годах Эльснер руководил литературным объединением молодых писателей: «За письменным столом в одном из кабинетов, куда меня направила секретарша, сидел худой, поджарый человек с ежиком седых волос. У него были светлые, металлического оттенка глаза, костлявый, с горбинкой, нос и тонкие губы иезуита. Он был стар. <…> Судьбе было угодно дать мне в литературные наставники Владимира Юрьевича Эльснера. Он научил меня многому, и прежде всего – осторожному обращению со словом. Я часто бывал у него дома, он жил на улице Кирова, над аптекой Оттена, в комнате – длинной, как пенал. Стены были заставлены книгами, возможно, поэтому комната казалась длиннее, чем была в действительности. О библиотеке Эльснера ходили легенды; она была достопримечательностью города как фуникулер или серные бани» (Шахбазов Н. Рассказы разных лет. М., 1990. С. 109; ср. обстоятельства знакомства с другим мемуаристом: «Эльснер показался мне желчным, недоверчивым и хвастливым. Из-под длинного больничного его халата выглядывали несвежие штрипки от солдатских кальсон. В первую же минуту, не подавая сухой руки, сказал:

– Вы книги воруете?

Я стушевался» (Мощенко В. Блюз для Агнешки. М., 2007. С. 591)). Приняв на себя роль живого анахронизма, Эльснер охотно мистифицировал учеников: «Он руководил литературным объединением при газете „Молодой сталинец“, где я начинал свою журналистскую деятельность. Одновременно Эльснер преподавал „коммунистическую эстетику“ искусства в консерватории. Представляю, что он плел лабухам, потому как антисоветчиком был ярым. Правда, великолепно приспособившимся. Маленький, седенький, похожий на белую мышку <…> Он сам рассказывал мне, как жил до революции. С утра обязательно писал два-три часа. Потом занимался редакционными делами. Обедал, ложился поспать и отправлялся погулять. Возвращался и снова садился за письменный стол на пару часов. Вечерами ехал в театр или в гости. У него были две жены, и он жил одновременно с обеими» etc (Зинько Ф. Глагол времен. Одесса, 2006. С. 104). Умер от сердечного приступа, когда спасал свою библиотеку от затопления; отголоски макабрической истории многодневных похорон (ревнители морали, фраппированные его легендарными амурными похождениями, протестовали против упокоения на писательском кладбище Тбилиси, в результате чего он был похоронен в Переделкине) докатились и до Москвы (см.: Гаспаров М. Л. Записи и выписки. М., 2001. С. 59).

Энбе

Этот псевдоним значится под одним стихотворным сборником (Энбе. Стихотворения. СПб.: Тип. Н. Стойковой, 1901) и одной драмой, написанной белым стихом (Энбе. Илья Муромец – богатырь земли русской. СПб.: Тип. Н. Стойковой, 1902). В начале ХX века он регулярно использовался несколькими авторами – напр., уральским поэтом Н. Ф. Борисовским (см. о нем: Голдин В. Поэзия конца XIX – начала ХХ столетий в периодических изданиях Урала. Кн. 1. Екатеринбург, 2006. С. 74), журналистом Н. Н. Бордоносом и др. Несколько стихотворений под этим псевдонимом помещены в журнале «Дневник писателя» в 1907 году.

Единственные детали сборника 1901 года, которые теоретически могли бы помочь идентификации автора (кроме финских, крымских и французских травелогов) – посвящения Н. А. Лухмановой и А. К. Глазунову.

Георгий Эристов

Эристов (Сидамон-Эристов) Георгий Захарович (Арчилович) (1902–1977) – поэт. Родился в Батуми; представитель древнего княжеского рода (ср. в поэтической автобиографии: «Да, марш похоронный не громок, / Его не услышит Тифлис. / Я рода последний потомок – / Семнадцать веков пресеклись!»). Учился в 1-й тифлисской классической гимназии, которую, вероятно, окончил в 1917 году (ср. в мемуарах: «Летом 1917 г. (я тогда был гимназистом 8-го класса) мне пришлось работать в Бюро Печати „ОЗАКОМ“’а <…>». – Эристов Г. Тифлисский цех поэтов (Из воспоминаний) // Современник. 1962. № 4. С. 30; упомянутое учреждение – Особый закавказский комитет (орган Временного правительства в Закавказском крае). Согласно поздней автобиографии «[о]кончил <…> два факультета: инженерный (химия) и экономический». –  Содружество. С. 554; существует версия, что речь идет о факультетах Петроградского университета: Российское зарубежье во Франции. Т. 3. С. 613). Участвовал в заседаниях тифлисского «Цеха поэтов», оставив о нем подробные воспоминания, где, в частности, говорится: «В этом цехе имело <место?> и мое „поэтическое крещение“. В 1918 году цех выпустил альманах „АКМЭ“, в котором были напечатаны стихи всех принимавших участие в этой литературной группировке» (Там же. С. 31; вопреки ожиданиям, в указанный альманах его стихи не включены).

Вероятно, в начале 1920‐х годов принимал участие в деятельности «Американского комитета» в Тифлисе (ср. помету «1921–24 гг. Америк. Комитет» при стихотворении: «Казачий пост. Дом номер сорок два. / Две скрипки и рояль: кричат синкопы. / Кругом пожар, а здесь мираж Европы, / И дни летят, касаясь душ едва»; недружелюбный очерк деятельности организации см.: Акопян С. М. Западная Армения в планах империалистических держав в период Первой мировой войны. Ереван, 1967. С. 142). В середине 1920‐х жил в Москве («Тогда, закончив юности главу, / Я жил у Земляного вала…»), оставив выразительную зарисовку полулегальной книжной торговли 1925 года: «Вдоль стены букинистов ряд, / Молча ищу Гумилева. / Таков уж нынче обряд, / Здесь понимают с пол-слова» и т. д.). Зафиксированный в поздней автобиографии очерк следующего десятилетия («После долгих лет скитаний по Европе, обосновался в Италии <…>». – Содружество. С. 554) и его поэтическая версия – ретроспективный «Дорожный дневник. Скитания» из второй книги, где перечисляются Константинополь, Прага, Берлин, Мюнхен, Вена и Париж, – вряд ли соответствуют действительности.

В частности, ему противоречит эпизодическое участие Эристова в малотиражной ростовской газете «Северо-Кавказский коллекционер» (описание и роспись содержания: Баранов А. Г., Абросимов М. В., Артемьев Ю. А. Отечественная бонистика. Библиографический указатель книг, статей и законодательных актов (1699–2005 гг.). М., 2006. С. 103–110; полное воспроизведение сохранившихся номеров: http://www.bonistikaweb.ru/sevkavko.htm). В № 7/9 за 1932 год П. Б. Файвишевич-Горцев в статье «Материалы к библиографии Н. Гумилева» выразил благодарность «т. Г. Эристову, также собирающему материалы по библиографии и поэзии Н. Гумилева, поделившемуся со мной рядом интересных сведений, в частности о рукописи Н. Гумилева „Отравленная туника“»; в следующем номере (1932. № 10) была помещена собственная статья Эристова «Николай Степанович Гумилев. Материалы к биографии и библиографии» с автобиографическим предуведомлением: «Автор настоящей заметки работает над изучением в течение целого десятилетия (с 1923 г.), в частности им собран значительный материал по этике <sic> и словарю поэта. Работая с 1918 по 1922 г. сначала в акмеистическом „Тифлисском цехе поэтов“, а затем (с 1921 г.) в „Закавказском Отделении Всероссийского Союза писателей и поэтов“, автору удалось собрать и использовать в своих изысканиях интересные материалы, связанные с акмеизмом вообще и с творчеством Н. С. Гумилева в частности» (контекст этой небанальной для 1932 года публикации см.: Тименчик Р. К истории культа Гумилева. I // Тыняновский сборник. Вып. 13. М., 2009. С. 326–327).

С весны 1943 года зафиксировано его участие в коллаборантской прессе Крыма; по одним сведениям, он незадолго до этого сдался в плен («Статный, красавец-мужчина, интеллигентного вида грузин, князь Эристов. Перешел к немцам в Крыму. Сотрудничал ли он с Гестапо? Не могу утверждать, хотя потом об этом и говорили, не знаю». – Троицкий Н. А. Ты, мое столетие… М., 2006. С. 252); по другой – был прислан в Крым с немецкой территории, чтобы усилить пропагандистскую работу (см.: Структура и деятельность органов германской разведки в годы Второй мировой войны. Симферополь, 2011. С. 377; Кохан А. А. «Современник» 1943 года: к вопросу о деятельности редакционной коллегии и подбору опубликованных материалов // Ученые записки Таврического национального университета им. В. И. Вернадского. Серия «Исторические науки». Т. 26. 2013. № 2. С. 34–44). Работал в газете «Голос Крыма» (где печатался под псевдонимами Инсаров, Георгий Ростов, Георгий Александров); позже, пройдя курс в Дабендорфской школе РОА (Отдел восточной пропаганды особого назначения), работал во власовских изданиях (в частности, в газете «Доброволец»). Его регулярные разногласия с Власовым многократно зафиксированы в мемуарах: «Эристов был редактором „Голоса Крыма“. Когда он попросился работать у нас, не было причин не взять его, хотя он слишком уж ценил немцев. Он стал капитаном. Позже, когда он показал свою подлинную сущность, у Власова не хватило мужества вышвырнуть его, в таких делах Власов всегда был нерешителен» («Гарвардский проект»; респондент #433 (пер. и публ. И. Петрова) // http://labas.livejournal.com/1030896.html); «Я доложил все, что знал. Ген. Власов потребовал тогда убрать редактора газ<еты> „Доброволец“ кап. Эристова и произвести немедленное расследование обо всех офицерах, а Х. требовал посадить» (Каштанов П. Азефы в Берлине / Пер. и публ. И. Петрова // http://labas.livejournal.com/999790.html) и мн. др.

Избежав принудительной депортации (а возможно – не дожидаясь окончательного разгрома работодателей), перебрался в Италию (ср. в воспоминаниях коллеги: «Князь Эристов – советский инженер, талантливый, писал стихи. Он женился на богатой итальянке». – Цит. по: http://labas.livejournal.com/998917.html), чему способствовало наличие там близких родственников; см.: Пасквинелли А. Георгий Эристов, русский поэт в Милане // Русские в Италии: Культурное наследие эмиграции. М., 2006. С. 305). Официальный брак с П. Бернаскони, владелицей магазина тканей, был зарегистрирован в Милане в 1947 году; с начала 1950‐х, с получением итальянского гражданства, началась его осторожная самолегализация. В 1955 и 1956 годах были изданы две книги стихов Эристова – «Сонеты» и «Синий вечер», благожелательно встреченные критикой: «Георгий Эристов, как видно из его сонетов, принадлежит к тому поколению, которое помнит последние годы дореволюционной России. Блистательный расцвет двадцатого столетия, „серебряный век“ нашей поэзии, когда Вячеслав Иванов плел венки сонетов, эта атмосфера по духу, по ощущению созвучна Эристову» (Терапиано Ю. Три сборника стихов // НРС. 1955. № 15 702. 24 апреля. С. 8); «Происхождение стихов Эристова выяснить не трудно. Не трудно и назвать имена богов, которым он поклонялся. Тут Валерий Брюсов, Г. Шенгели, тут и поздние акмеисты, но главное – Гумилев» (Трубецкой Ю. [Рец. на: ] Георгий Эристов. Сонеты. Милан, 1955; Синий вечер. Милан, 1956 // НЖ. 1957. № 50. С. 287).

Отдельно были отмечены многочисленные травелоги, составившие вторую книгу:

«Ощущая себя одиноким, склоняясь под ударами судьбы, вспоминая потерянное и погибшее во время революции, Эристов никак не походит на „воздыхающего“ и „горюющего“, он всегда активен и всегда твердо стоит на своем.

Этой же активностью и жаждой жить, я думаю, обусловлен и интерес Эристова ко внешнему миру. Он с видимым удовольствием наблюдает и мелочи, как, например, „сицилианскую тележку“ со впряженным в нее осликом, напоминающим ему родину, и величественные произведения архитектуры в Италии или в Испании.

Он создает целые циклы путешествий по Испании, по югу Франции и т. д., очень для него характерные, выявляющие его личную манеру композиции, не лишенные порой юмора, эротики и типичного для него переживания в общем плане настоящего и прошлого» (Терапиано Ю. Новые книги // РМ-2. 1957. № 1024. 2 марта. С. 4).

Третья книга (Ладья. Париж, 1966) также в основном посвящена путешествиям, прежде всего итальянским (Равенна, «Проездом мимо Градара», Урбино, Перуджа, Ассизи, Сиена, Пиза, Тоскана, Аквилея, Брента, Неаполь, Помпея, Амальфитана, Капри, Сардиния). Накануне ее выхода Эристов сообщал американскому альманаху: «Уже много лет состою профессором русской литературы и языка в Миланском институте „Internat. Transl. Centre“. Кроме того часто в различных городах Италии выступаю с публичными лекциями на итальянском языке по „русскому комплексу“ (литература, культура, история). Некоторые из этих лекций вышли на итальянском языке отдельными брошюрами. <…> Лучший итальянский славист, римский профессор Ло Гатто в своем капитальном труде „Современная русская литература“ (на итальянском языке) с большой похвалой отозвался о моих книгах» (Содружество. С. 554–555).

Зинаида Яцута-Цыбульская

Яцута-Цыбульская Зинаида Константиновна (1900‐е – после 1981) – поэт. Дочь крупного ученого – анатома и натуралиста К. З. Яцуты, преподававшего в Военно-медицинской академии в Санкт-Петербурге; в 1915 году он возглавил кафедру анатомии Психоневрологического института. В петербургской адресной книге (Б. Сампсониевский, 7а; по тому же адресу числится его жена Зинаида Михайловна) среди прочих его занятий названо исполнение должности в школе Императорского общества поощрения художеств. Согласно предисловию к книге дочери, он «не был чужд музам, рисовал, писал и пел» (Н. С<ахновский?> Несколько слов читателям // Яцута-Цыбульская З. К. Стихотворения. <Буэнос-Айрес,> 1977. С. 3). При жизни напечатано, кажется, единственное его стихотворение (Яцута К. З. Одинокая ель («В степи, забытая судьбою…») // Сборник Родника. В пользу сирот воинов, павших в русско-японской войне. СПб., 1904–1905. С. 15); в литературные летописи он включен еще в качестве бальзамировщика тела великого князя Константина Константиновича (поэта К. Р.) (см.: Шидловский <П.> С. Профессор К. З. Яцута // Вестник института по изучению истории и культуры СССР. Вып. 2 (9). Мюнхен, 1954. С. 157; ср.: Волков В. А., Куликова М. В. Российская профессура XVIII – начало ХХ в. Биологические и медико-биологические науки. СПб., 2003. С. 528–529). В собственных стихах Яцуты-Цыбульской петербургский период ее биографии запечатлен в тексте 1937 года: «Елагин, дворец Петергофский, фонтаны / Ева, Марли, Монплезир и Самсон; / Прошлого тени встают из нирваны, / Боже, неужто все это был… сон?» (ср., впрочем, оговорку: «В Таврическом саду / Гуляла я когда-то / В каком это году? / Я думаю… в десятом!»).

В апреле 1917 года семья переехала в Ростов-на-Дону в связи с избранием отца на кафедру анатомии местного университета. В 1919 году он подал прошение в Белградский университет, но тяжелая болезнь дочери не позволила им воспользоваться пришедшим положительным ответом. В 1942 году после оккупации Ростова немецкими войсками Яцуты выехали в Вену, где отец получил место в Академическом институте. Наступление советских войск разлучило их: отец перебрался в Мюнхен, где преподавал анатомию в беженском институте УНРРА, а дочь оказалась в Северной Италии, где случайно встретила бывшего соловецкого заключенного Б. Н. Ширяева:

Мы – это я с женой и шестилетним сыном, да приведенная к нам причудником-случаем рыжеволосая русская красавица, свершившая тот же, что и мы, путь от Ростова. Я назову ее Финик, именем, данным ей в семье в детстве. Кажется, тогда ее волосы были близки по цвету к этому экзотическому плоду. Теперь цвет их зависел от вкуса парикмахера…

О Финике нужно рассказать подробнее. Ей предстоит не раз еще показаться на страницах этой книги.

Финик – настоящая русская лебедка, пышная, цветистая, крупичатая. В как будто недавние еще Лесковские времена такие сударушки, накинув на плечи бухарскую шаль, садились у окон купеческих особнячков, жевали моченые, такие же крепкие ядреные яблоки, да на прохожих молодцов дугами смоляных бровушек поводили…

Кустодиев их еще видел и запечатлел на своих полотнах.

Ну, а теперь Финик – дочь профессора с большим, известным всем анатомам именем. Жила она в Ростове на пятом этаже вузовского дома, в уютной комнате с большим голубым диваном.

В крышу этого дома ударила двухтонная бомба и пронизала его до подвала. Голубой диван остался висеть на стене выпотрошенного здания в назидание уцелевшему потомству, а Финик с папой и собачкой Пуффи пустились в странствование.

Я встретился с нею сперва в Мелитополе, когда я потерял в извивах пути жену и сына. Потом – в Вене, в тенистом парке обсерватории, где никто ничего не терял, даже наоборот, нашли: папа Финика – гостеприимство у немецких профессоров, а я – жену и сына, доставленных немецким вахтмейстером.

Потом снова растеклись, чтобы слиться опять на площади итальянского городка, когда Финик потеряла не только папу и Пуффика, но и туфли, удирая под обстрелом из почти окруженной красными Вены.

И вот в жаркий солнечный полдень на площади яркого южного городка перед завитым кудрями барокко собором я попал в объятия кустодиевской сударушки, облеченной в некогда шикарную беличью шубу мехом вверх, но обутой во что-то, отдаленно похожее на античные сандальи.

(Ширяев Б. Ди-Пи в Италии. Записки продавца кукол. СПб., 2007. С. 20–21; детское прозвище упоминается в стихах К. З. Яцуты, посвященных дочери: «Но для меня дороже всего мира / Мой Финик из Алжира». – Яцута-Цыбульская З. К. Стихотворения. <Буэнос-Айрес,> 1977. С. 81). Вместе с семьей Ширяева Яцута впервые оказалась в Венеции:

«– Какой он маленький!

Таковы были первые слова Финика при виде собора Св. Марка.

Мы неожиданно выскочили на пьяццу Сан Марко после целого часа блужданий по узеньким кривым переулкам, возвращений назад, упершись в тупики или обрывки внезапно кончавшихся набережных. По своей планировке Венеция более азиатский город, чем Бухара или Самарканд, поэтому и представление о прямой линии у ее жителей несколько иное, чем у прочих людей.

– Sempre dritto (Все время прямо), – убеждает вас венецианец, показывая дорогу, но это dritto обязательно окажется рядом сложно запутанных петель.

Мы садимся на каменную скамью у колоннады и смотрим друг на друга.

Пьяцца С. Марко, знакомая нам с детства по тысячам картин и картинок. Прекрасно! Каналы. Тоже очень хорошо. Палаццо Дожей. Еще лучше! Но куда же нам приткнуться для некоторого подобия вида на жительство?» (Ширяев Б. Ди-Пи в Италии. Записки продавца кукол. СПб., 2007. С. 30–31).

Дальнейший ее путь (подробности которого от нас скрыты) был описан ею в стихотворении: «Поутру, просыпаясь со страхами / И, припомнив в какой я стране, – / Что ж! лавóро, арбéйты с трабáхами / Это слово одно нужно мне! / Веет холодом в каждой столице, / В Буэносе, Берлине и Ницце! // И, смешав языки и наречия, / Пролетев над десятками стран, / Взяв разгон от долин Междуречия, / Мы спешим переплыть океан. / Юг и Север, Европа и Азия, / Дженерикши, Шанхая кули, – / Все, чему нас учила гимназия, / Мы на собственной шкуре прошли!»

Вероятно, со второй половины 1940‐х годов Яцута жила в Буэнос-Айресе, где в 1977 году на ротаторе была отпечатана ее единственная книга стихов. В 1981 году она здравствовала (см.: Кублицкая М. А. Русские книги, изданные в Аргентине. ХX век. М., 2013. С. 292), дальнейшая ее судьба неизвестна.

Примечания

1

«Укравший у укравшего не подлежит никакому денежному обложению» (Бава кама, 7а). Неизбежные повторения и невольные похищения отражаются в зеркале историографии венецианской темы – и настоящий краткий очерк написан после чтения ряда добротных сочинений коллег, из коих назовем первыми: Jan Paul Hinrichs. In search of another St. Petersburg: Venice in Russian poetry (1823–1997). München, 1997; Меднис Н. Е. Венеция в русской литературе. Новосибирск, 1999; Pascal Cziborra. Lagunenlyrik – Venedig im Spiegel der Dichtung: Eine Studie zur europäischen Literaturgeschichte. Hamburg, 2009; Ревзина О. Г. Русская поэтическая венециана // Диалог культур: «Итальянский текст» в русской литературе и «русский текст» в итальянской литературе: Материалы международной научной конференции (Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН, 9–11 июня 2011 г.). М., 2013. С. 201–215. В поисках некоторых дополнительных деталей отошлем читателя к статье «Три этюда о русской стиховой венециане» (Тименчик Р. Ангелы. Люди. Вещи: В ореоле стихов и друзей. М., 2016. С. 584–632. Ср. также: Головачева А. «Плывя в таинственной гондоле…» («Сны» о Венеции в русской литературе золотого и серебряного веков) // Вопросы литературы. 2006. № 1. С. 157–178).

2

Mrs Piozzi. Glimpses of Italian Society. London, 1852. P. 135; цитируется Мильтонов «Потерянный рай». Кн. 4. Стих 639 и далее.

3

Таинства Удольфския. Сочинение Радклиф / Перевел с французского С. Ф. З. <Ф. А. Загорский>. Ч. 2. М., 1802. С. 33–35. См. об этой цепочке заимствований: Tony Tanner. Venice Desired. Harvard University Press, 1992. P. 15–26.

4

Трагедия Томаса Отуэя «Спасенная Венеция» (1682).

5

Richard Doyle. The foreign tour of Messrs. Brown, Jones and Robinson: being the history of what they saw and did in Belgium, Germany, Switzerland, & Italy. London, 1855. P. 65; James Buzard. The Beaten Track: European Tourism, Literature, and the Ways to «Culture», 1800–1918. Oxford, 1993. P. 115.

6

Arthur Sketchley. Mrs. Brown on the grand tour. London, 1870. P. 133; James Buzard. The Beaten Track. P. 117.

7

Поэзия Московского университета. Кн. 5. М., 2010. С. 163–164.

8

Е. О. [Утин Е. И.] Корреспонденция из Венеции // Вестник Европы. 1866. № 4. С. 77 (паг. 2-я); «Двое Фоскари» – трагедия Байрона, события которой происходят в Венеции в XV веке.

9

Диккенс был в Венеции в 1844 году и признавался: «Я никогда раньше не видел такой вещи, чтоб так боялся ее описывать». Очерк о ней он написал в виде сна.

10

См. воспоминания об открытках из петербургского детства 1890‐х годов: «Ну, что ж, тогда еще не умели печатать ясных глубоких снимков. Все было вытаращенным. И гондола, и столбы-сваи, и мост Риальто – все было резко-дешевым. Канале Гранде есть и на стене. Пожалуйста, вот здесь. Овальная штучка. Металлическая, раскрашенная. И луна. Видите, как отражается на воде мазочками?» (Горный С. [Оцуп А. А.] Альбом памяти / Сост., вступит. ст. и коммент. А. М. Конечного. СПб., 2011. С. 82).

11

Ср.: «Глянцевые легкие гондолы / Реют над старинным шифоньером» (Аксельрод Е. Меж двух пожаров. Стихи разных лет. М., 2010. С. 108).

12

Venice. With 182 photographs in full colour by Fulvio Roiter. Introduction by Stephen Spender. London, 1979. P. 8. Ср.: «Сквозь протекшие годы нередко вновь возникает живое чувство Венеции. Не только попавшаяся в руки фотография может дать к тому повод. Тембр колокольного звона под вечер, звонкий крик стрижа, рассекшего случайно яркую полосу закатных лучей, способны иногда – редко, но с удивительной непосредственностью перенести воображение в венецианскую комнату. Не Венеция ли за окном?» (Грифцов Б. Эстетика Венеции // Среди коллекционеров. 1921. № 10. С. 29).

13

Вагнер Р. Моя жизнь: Мемуары / Пер. Г. А. Эфрона под ред. А. Л. Волынского: В 4 т. СПб., 1911. Т. 3. С. 136–137.

14

Адамович Г. Кузмин // Последние новости. 1936. № 5538. 22 мая. С. 3.

15

Немирович-Данченко Вас. «Перерепенко» и «Довгочхун» в Венеции (Из воспоминаний) // Сегодня. Рига. 1923. № 78. 15 апреля. С. 3.

16

Frederic C. Lane. Venice: A Maritime Republic. Baltimore, 1973. P. V.

17

Микулич В. В Венеции: Рассказ // Вестник Европы. 1901. № 7. С. 474–475.

18

Цивьян Т. В. «Золотая голубятня у воды…»: Венеция Ахматовой на фоне других русских Венеций // Цивьян Т. В. Семиотические путешествия. СПб., 2001. С. 40–50.

19

Ревзина О. Г. Венеция в русском поэтическом дискурсе // Имя: Внутренняя структура, семантическая аура, контекст: Тезисы международной научной конференции. Ч. 2. М., 2001. С. 186. См. подробнее: Ревзина О. Г. Русская поэтическая венециана // Диалог культур: «Итальянский текст» в русской литературе и «русский текст» в итальянской литературе: Материалы международной научной конференции (Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН, 9–11 июня 2011 г.). М., 2013. С. 201–215.

20

В переводе Н. Гумилева: Соборы средь морских безлюдий / В теченьи музыкальных фраз / Поднялись, как девичьи груди, / Когда волнует их экстаз.

21

Уайльд О. Портрет Дориана Грэя / Пер. А. Минцловой. М., 1906. С. 136.

22

См.: Шиллер Ф. Духовидец. Карл Гроссе. Гений. Генрих Цшокке. Абеллино, великий разбойник / Изд. подгот. Р. Ю. Данилевский, С. С. Шик. М., 2009. С. 395–448.

23

Гюго В. Собрание сочинений: В 15 т. Т. 4. М., 1954. С. 100–101 (перевод М. Лозинского).

24

Théophile Gautier. Italia. Paris, 1852. P. 76–77. И композитор Шарль Гуно писал в 1841 году о ночной Венеции: «Со своей спящей водой, плещущей в угрюмой тишине у стен старинных дворцов, и с мрачными тенями, когда кажется, что проносится стон убитого аристократа, Венеция являет собой город ужаса» (Russell Green. Dreamers in Venice. London, 1936. P. 8).

25

Возьмем пример совсем наугад: Гондола тайная, одна, во тьме скользит; / А близь лагун рукой нетерпеливой / Сжимается кинжал… Кинжал ревнивый! / Он, в злобной радости, две жертвы сторожит / Там, под окном красавицы безвестной, / Влюбленный юноша ей шепчет про любовь… (Сушков Д. Стихотворения. СПб., 1858. С. 87).

26

Д’Аннунцио Г. Собрание сочинений: В 2 т. М., 1994. Т. 1. С. 218.

27

Кузмин М. А. Дневник 1905–1907 / Пред., подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб., 2000. С. 272, 387.

28

Д’Аннунцио Г. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 1. С. 258.

29

См. об этом явлении европейской культуры: Sophie Basch. Paris-Venise, 1887–1932: La «folie vénitienne» dans le roman français de Paul Bourget a Maurice Dekobra. Paris, 2000; сам мем «венецианское безумие» введен Жюлем Берто в 1910 году и, возможно, отразился в названии пьесы Михаила Кузмина «Венецианские безумцы».

30

Разумеется, само это слово приходит на ум едва ли не каждому посетителю «жемчужины Адриатики»: «Прежде всего поражает она своим планом или расположением, которому, без сомнения, нет подобного в мире. Это водяной лабиринт или лучше морской шахмат, пересекаемый четырьмя стами каналов…» (Глаголев А. Записки русского путешественника, с 1823 по 1827 год. Ч. 3: Женева. Савоия, Верхняя Италия. СПб., 1837. С. 293). В европейской поэзии надо назвать в первую очередь венецианские сонеты Августа фон Платена (небезразличные из русских поэтов, видимо, для Кузмина, Потемкина, Цветаевой) о лабиринте мостов и улиц (Dies Labyrinth von Brücken und von Gassen). О том, как на мифологии лабиринта построены романы о Венеции конца XX века, см.: George B. von der Lippe, Death in Venice in Literature and Film: Six Twentieth-Century Versions // Mosaic. Vol. 32. 1999. № 1. March. P. 35–54.

31

Ренье А., де. Краткая жизнь Бальтазара Альдрамина, венецианца / Пер. Вс. Рождественского и А. Смирнова // Собр. соч.: В 17 [19] т. Т. 3. Л., 1925. С. 155.

32

Venice. With 182 photographs in full colour by Fulvio Roiter. Introduction by Stephen Spender. London, 1979. P. 7.

33

Mary McCarthy. Venice observed. Paris-Lausanne, 1956. P. 20. Перевод цитаты из Д. Рёскина – Л. Н. Житковой: Рёскин Д. Камни Венеции. СПб., 2009. С. 88; строка П. Б. Шелли в поэме «Юлиан и Маддоло»: «and from that funeral bark I leaned» – «…перегибаясь, за черный край той траурной ладьи» (Шелли. Полное собрание сочинений в переводе К. Д. Бальмонта. Новое трехтомное переработанное издание. Т. 2. СПб., 1904. С. 307).

34

Milton Wilson. Travellers’ Venice: Some Images for Byron and Shelley // University of Toronto Quarterly January 1974. Vol. 43. № 2. P. 93–120. Тут уже все стали замечать траурную изнанку ладьи, и Денис Фонвизин писал сестре в 1785 году: «Разъезжая по Венеции, представляешь погребение, тем наипаче, что сии гондолы на гроб походят и итальянцы ездят в них лежа. Жары, соединясь с престрашною вонью из каналов, так несносны, что мы больше двух дней еще здесь не пробудем». Эту цитату, как и весь обязательный первоначальный набор суждений россиян, см.: Кара-Мурза А. Знаменитые русские о Венеции. М., 2001.

35

Сын Отечества. 1842. № 4. Отд. 4. С. 7. Дошло и до Марка Твена: «И это – прославленная гондола? И это – пышно одетый гондольер? Порыжелая старая пирога чернильного цвета с траурным балдахином, прилаженным посредине, и босой чесоточный оборвыш, выставляющий напоказ некогда белую часть своего туалета, которую не следовало бы открывать святотатственным взорам посторонних. Не прошло и нескольких минут, как, обогнув угол и повернув свой катафалк в унылую канаву, зажатую между двумя рядами высоченных необитаемых домов, веселый гондольер, следуя традициям своего племени, начал петь» (1869).

36

Павлович Н. В. Словарь поэтических образов: На материале русской художественной литературы XVIII–XX веков. М., 2009. Т. 1. С. 729.

37

Иностранная литература. 1998. № 4. С. 205 (пер. И. Эбаноидзе).

38

Эрдман Н. Пьесы. Интермедии. Письма. Документы. Воспоминания современников. М., 1990. С. 235.

39

Семен Кирсанов, новатор par excellence, предлагает свои инвенции в венецианской топике, но по неизбежности принужден повторять зады – «но мне причудилось: дома / привязаны к причалам. / И эти – рядом, на мели, / дворцовые громады – / в действительности корабли / таинственной армады» вторит кажимостям вековой давности: «громадные дворцы, которые, казалось, плыли вместе с берегами» (Клюшников В. Марево // Русский вестник. 1864. № 3. С. 263). Да еще Ганс Христиан Андерсен в «Импровизаторе» писал: «Утром я завидел ее белые дома и башни, казавшиеся издали стаей кораблей с распущенными парусами».

40

См. в нашей антологии: «Словно черные лебеди горя и зол / Отуманены образы мрачных гондол…» (С. Головачевский), «Как черный лебедь, движется гондола, / Послушная неслышному веслу» (В. Эльснер), «Черным лебедем скользит гондола» (О. Можайская) и др.

41

Ср. в нашей антологии о железном гребне, ferro: «Гондолы рубили привязь, / Точа о пристань тесаки» (Б. Пастернак), «подняв большие горловины, / Зубчатые и острые, как нож» (Н. Заболоцкий).

42

Constance Fenimore Woolson. Arranged and edited by Clare Benedict. London, 1930. P. 276.

43

Théophile Gautier. Italia. Paris, 1852. P. 80.

44

Самый ленивый поиск показывает, например, что в лондонской музыкальной мелодраме 1828 года «Чертенок в бутыле» хор гондольеров поет: «Гондольер, гондольер, мягко борозди зыбкую зябь…»

45

Как указывает Джон Малмстад, при «прямом» синтаксисе это должно читаться так: «Вселенная, служа жезлам дожей, венчанных фригийской скуфьей, несет на галерах и фрегатах по изумрудным валам Адрии початки и ключи сокровищниц в дарохранительный ковчежец Божий».

46

Розанов В. Итальянские впечатления. СПб., 1909. С. 225, 228. Ср. у Теофиля Готье о четырех черно-белых мраморных колоннах, которых традиция считает частью Соломонова храма. «Несомненно строитель храма Хирам не нашел бы их неуместными в Сан-Марко» (Théophile Gautier. Italia. Paris, 1852. P. 114–115). О «Соломонических аналогиях» в архитектуре как одной из составляющей концепции «Венеция – Новый Иерусалим» см.: Iain Fenlon. The Ceremonial City: History, Memory and Myth in Renaissance Venice. New Haven, 2008. P. 86–88.

47

Robert C. Davis, Garry R. Marvin. Venice, the Tourist Maze: A Cultural Critique of the World’s Most Touristed City. Berkeley: University of California Press, 2004. P. 20, 34.

48

Брюсов В. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 3. М., 1974. С. 435.

49

Там же. С. 146.

50

См. подробнее: Erik Forssman. Venedig in der Kunst und im Kunsturteil des 19. Jahrhunderts (Acta Universitatis Stockholmiensis XXII). Stockholm, 1971. S. 104–106.

51

О Брюгге, Толедо, Венеции, Равенне, Пизе и других «мертвых городах» см.: Hans Hinterhäuser. Fin de siècle: Gestalten und Mythen. München, 1977. S. 45–76.

52

Бобович И. Мертвый город // Южная мысль. Одесса, 1914. 6 апреля. Об Исидоре Вульфовиче Бобовиче (1894–1979) см. справку Сергея Лущика: Лущик С. З. Чудо в пустыне: Одесские альманахи 1914–1917 годов // Дом князя Гагарина: Сб. науч. ст. и публикаций. Вып. 3. Ч. 1. Одесса, 2004. С. 210.

53

Чиннов И. Пасторали. Париж, 1976. С. 57.

54

См., например, о клише «остановившееся время»: Смирнов Г. «Венецию любят только иностранцы» // Известия. 2003. 10 сентября.

55

Громов П. А. Блок, его предшественники и современники. М.; Л., 1966. С. 362–363.

56

Например, он отправился на Сан Серволо к сумасшедшему дому, описанному в поэме Шелли: «…я приплыл в гондоле, взглянуть на это убежище живых, выброшенных из жизни, лицо, более всех поразившее меня, было исступленное лицо молодой красивой итальянки, которая, стоя на решетчатом окне, с бешенством без конца выкрикивала повесть, как он ее бросил» (Шелли. Полное собрание сочинений в переводе К. Д. Бальмонта. Новое трехтомное переработанное издание. Т. 2. СПб., 1904. С. 581–582).

57

Бальмонт К. Тишина. Лирические поэмы. СПб., 1898. С. 35. Впрочем, в обзорном сонете «Италия» упоминаются в перечислении «Неаполь, шабаш солнца неизменный, / Флоренция, лазурный серафим, / Венеция, где страстью дух палим, / А живопись – цвет золота нетленный» (Бальмонт К. Два сонета к Италии // Утро России. 1917. № 24. 24 января. С. 2).

58

Millard Meiss. Sleep in Venice. Ancient Myths and Renaissance Proclivities // Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 110. №. 5 (1966), P. 348–382; Ипполитов А. Только Венеция: Образы Италии XXI. М., 2014. С. 201–202.

59

«Венеция» попадает в рекламную глоссолалию «железобетонной поэмы» Василия Каменского «Цирк», чистоту «венецианского лазория, морями и солнцами омытого сразу» поминал Маяковский. Итальянские же футуристы не любили пассеистскую Венецию, прославляли будущее ее затопление – в «Футуристской речи венецианцам» Маринетти выкрикивал: «Так именно, о, венецианцы, мы пели, плясали и смеялись перед агонией острова Филы, погибшего, как старая крыса, благодаря Ассуанской плотине, этой мышеловке с электрическими дверцами, посредством которой футуристский гений Англии овладевает священными бегущими водами Нила». Продолжением футуристической атаки явилась к концу века книга друга Че Гевары, левого французского философа Режиса Дебре: Régis Debray. Against Venice. Translated from the French by John Howe. London, 2002.

60

Стратановский С. Стихи, написанные в Италии // Звезда. 2001. № 6. С. 54.

61

Карамзин Н. М. Письма русского путешественника. Л., 1984. С. 393.

62

О паспортах заграничных, пропуске через границу и пограничных сообщениях. Раздел второй устава о паспортах. Составил Л. М. Роговин. СПб., 1909. С. 61. Вся формальная сторона вопроса излагается в этой главе по настоящему источнику.

63

Постников С. П. Мои литературные воспоминания (К истории одного журнала) // Дойков Ю. С. П. Постников. Материалы к биографии (1883–1965). Архангельск, 2010. С. 11.

64

Ю. А. Н. Иммиграция в С.-А. Соединенные Штаты в 1908 г. и эмиграция из России // Вестник финансов. 1909. № 16. С. 119.

65

Письмо М. О. Гершензона к матери от 24 марта 1897 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 18. Л. 25. Дядя Иось – И. Я. Цысин, одесский негоциант. Здесь и далее для документов до 1917 года принят по умолчанию старый стиль летоисчисления; иные случаи оговариваются.

66

Письмо М. О. Гершензона к матери от 5 мая 1897 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 19. Л. 3 об. При этом следует отметить, что заграничный паспорт давался исключительно на одну поездку, так что тетя Фанни (Фаина Львовна Цысина) должна была получить ради такого случая новый документ.

67

Письмо М. О. Гершензона к матери от 9 мая 1897 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 19. Л. 7.

68

Заграничные паспорта образцов 1890–1910‐х годов весьма редки в обычных архивах, поскольку по возвращении из‐за границы их нужно было сдавать в канцелярию губернатора, но тот же самый Гершензон неизвестным способом свой сберег (РГБ. Ф. 746. Карт. 13. Ед. хр. 46): далее мы описываем именно этот экземпляр.

69

См.: Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905. СПб., 2007. С. 62–63 (коммент. А. И. Червякова).

70

РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 262. Л. 1–2. Замечание про два паспорта нам неясно – значит ли это, что у него не изъяли внутренний?

71

Из множества заключений приводим на выборку: «Собираю теперь потребные справки о Риме; говорят, что жизнь гораздо дешевле, чем в Москве» (письмо М. О. Гершензона к родным от 5 апреля 1896 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 13. Л. 15 об.).

72

Турнье А. Л. Образовательное путешествие для лиц обоего пола по Франции, Италии и Бельгии // Русский турист. 1910. № 5/6. С. 41.

73

Лагов Н. М. Рим, Венеция, Неаполь и пр. СПб., 1911. С. 2.

74

Турнье А. Л. Образовательное путешествие для лиц обоего пола по Франции, Италии и Бельгии // Русский турист. 1910. № 5/6. С. 41.

75

Письмо Л. Н. Андреева к матери от 20 апреля 1914 г. – «Верная, неизменная, единственная…» Письма Леонида Андреева к матери Анастасии Николаевне из Италии (январь – май 1914 г.). Вступ. ст., публ. и коммент. Л. Н. Кен и А. С. Вагина // Леонид Андреев. Материалы и исследования. М., 2000. С. 123.

76

Письмо Л. Н. Андреева к матери от 23–24 апреля 1914 г. // Там же. С. 125.

77

Ср., кстати, классический пример обстоятельной подготовки к поездке: «<…> задолго до отъезда мы стали читать книги по истории Италии и ее искусству, а я – заносить в особую тетрадь разные заметки и выдержки из читаемого, составлять нужный нам своего рода путеводитель Бедекера: в городах, где мы наметили останавливаться, я отмечал то, на что надо обратить особое внимание, на какие мозаики и статуи, кто автор того или иного памятника, время создания его, и пр. и пр.». (Остроухов И. Посещение Вены и путешествие по Италии в 1887 году // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Т. 1. Л., 1971. С. 244).

78

Библиотека А. А. Блока: Описание. Кн. 3. Сост. О. В. Миллер, Н. А. Колобова, С. Я. Вовина. Под редакцией К. П. Лукирской. Л., 1986. С. 10–31.

79

Нацвалов Л. Г. Рассказ о путешествии по Западной Европе, Египту и Палестине в конце 1912 года. Тифлис, 1913. С. 100–102.

80

Иованни Дж. Русский в Италии. М., 1913. Надо напомнить, что любые издания остропрактической направленности (от учебников до сонников) плохо сохраняются и еще хуже учитываются библиографией, особенно ретроспективной, так что следующий очерк ни в коем случае не претендует на полноту.

81

Несмотря на неискоренимую водевильность подобного рода разговорников, составители их действительно умели собрать наиболее важные в обиходе фразы; ср. изумление И. Грабаря: «Первый итальянский диалог я имел с facchino <носильщик>. Оказалось, что весь запас взятых мной у моего словаря фраз гениальным образом подошел под все нужные мне случаи, и мне никто ни разу не ответил по-немецки, хотя они, по-видимому, понимают язык» (письмо к В. Э. Грабарю от 29 августа 1895 г. // Грабарь И. Письма 1891–1917. М., 1974. С. 49–50).

82

Русский в Италии. СПб. Б. г.

83

Жданов Л. Г. Русский в Италии. М., 1900 (брошюра входит в серию «Космополит»).

84

Там же. С. III–V.

85

Надо отметить, что чрезмерное увлечение мудростью путеводителей обычно порицалось в отечественных травелогах, ср.: «Группами, парами и в одиночку прохаживались богатые американские старухи – уже не первую сотню лет гуляют они по этой площади, держа в руках путеводители…» (Ильина Н. Дороги и судьбы. Автобиографическая проза. М., 1985. С. 413); «Я вообразила себе дам, щебечущих об Италии за чайным столом в своем дамском клубе, причем одна, наиболее бойкая и памятливая, начитавшись путеводителей, всех заткнула за пояс, рассуждая об оттенках розового цвета у Тициана и голубого у Тинторетто, нахально выдавая эти сведения за собственные наблюдения…» (Там же. С. 414); «И тогда раздаются над вами слова гида, ужаснее и жесточе ударов палачей. <…> И мы прислушиваемся к его словам и с жадным любопытством смотрим на все это, равнодушно глядя в красный Бедекер, торопясь еще куда-то отсюда» (Дейч А. Сны наяву (Открытки с пути) // Музы. 1913. № 1. С. 5).

86

Его колоритный автор, театральный критик Сергей Никитич Филиппов (1863–1910), заслуживал бы отдельного рассказа, зачином для которого подошел бы эпизод из дневника Ф. Фидлера: «Он (Филиппов), казалось, только и ждал, что я начну у него допытываться – почему он постоянно путешествует, почему так мало пишет и т. д.; но я чувствовал, что, сделав это, допущу бестактность. Он обнял меня и поцеловал: „Я чувствую, как Вы деликатны, но перед Вами однажды я изолью душу!“… Должен подчеркнуть, что мы не выпили ни капли; он и вообще пьет чрезвычайно мало» (Фидлер Ф. Ф. Из мира литераторов: характеры и суждения / Издание подготовил К. Азадовский. М., 2008. С. 378).

87

Под собственным именем Карл Бедекер были изданы по-русски всего две книги: «Путеводитель по Ривьере от Марселя до Генуи» (СПб., 1899) и «Царство Польское» (СПб., 1913–1914). Еще две книги («О Палестине и Святой земле». Уфа, 1916) и «Путеводитель по Парижу» (М., 1902) издавались с обтекаемыми подзаголовками «Сост. по Бедекеру» и «По Бедекеру». Отдельно стоит серия «Русский Бедекер», в которой нам известно шесть книг – путеводители по Волге, Санкт-Петербургу, Вене, Парижу, Берлину и Швейцарии, но связь их с материнской торговой маркой кажется нам скорее номинальной.

88

Подробнее см. с. 850–852 настоящего издания.

89

Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центрам Италии // Научное слово. 1903. № 3. С. 53. В результате «очерки», периодически печатавшиеся в журнале, так и не вышли отдельным изданием (за исключением малого числа специально изготовленных оттисков) и своего назначения не оправдали.

90

Петровская Н. Разбитое зеркало. М., 2014. С. 605–606.

91

Бахрах А. По памяти, по записям. Париж, 1980. С. 38.

92

Жданов Л. Г. Русский в Италии. М., 1900. С. 14.

93

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. Четвертое издание. М., 1907. С. XXV.

94

О паспортах заграничных, пропуске через границу и пограничных сообщениях. Раздел второй устава о паспортах. Составил Л. М. Роговин. СПб., 1909. С. 24.

95

Лагов Н. М. Рим, Венеция, Неаполь и пр. СПб., 1911. С. 5.

96

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. XLI–XLII.

97

Нацвалов Л. Г. Рассказ о путешествии по Западной Европе, Египту и Палестине в конце 1912 года. С. 111–112.

98

Лагов Н. М. Рим, Венеция, Неаполь и пр. С. 4.

99

Первое значение называет, в частности, Гершензон в письме из Рима: «Раз навсегда знайте, что лира теперь равна 35 ½ рус. коп.» (письмо родным от 6 мая (24 апреля) 1896 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 1. Л. 22–22 об.); второе зафиксировано во множестве источников.

100

Беккер А. В. Пассажирские пограничные таможенные правила России, Германии и Франции. СПб., 1898. С. 24–25.

101

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. XXVI.

102

Нацвалов Л. Г. Рассказ о путешествии по Западной Европе, Египту и Палестине в конце 1912 года. С. 112.

103

Жданов Л. Г. Русский в Италии. С. 15.

104

Железнодорожное расписание – вещь прихотливая и реконструируемая не без труда, чему сильно способствует слабая сохранность источников: как и всякие эфемериды, особенно практического свойства, в библиотеках брошюры расписаний встречаются более чем выборочно. С другой стороны, для создания общей картины достаточно и обрывочных сведений, без учета годовых трансформаций времени отправления и прибытия. Далее (до следующей сноски) мы пользуемся расписанием, приведенным в книге: Лагов Н. М. Рим, Венеция, Неаполь и пр. С. 6–7.

105

Международное общество спальных вагонов и скорых поездов. Зимнее движение, ноябрь 1904 г. <СПб., 1904.> С. 121. Печатные справочники Общества сохранились в очень скромном количестве: в РГБ наличествуют, помимо этого, экземпляры расписания летнего движения на 1905 и 1907 годы. В РНБ комплект более представителен, но все равно неполон.

106

Таблица разности между С.-Петербургом и местным временем; Часы Европы, Сибири и Дальнего Востока // Международное общество спальных вагонов и скорых поездов. Летнее движение, октябрь <sic> 1907 г. <СПб., 1907.> С. 14, 15. Как часто бывает на практике, эти сведения, более чем очевидные для современника, мало где зафиксированы за пределами служебных документов.

107

Мокршицкий Е. И. История вагонного парка железных дорог СССР. М., 1946. С. 159–160. Здесь описан самый популярный, но отнюдь не единственный тип вагона первого класса; одновременно с ним продолжали функционировать и более старые экземпляры – с четырехместными купе, без верхних полок и т. д.

108

Этим, впрочем, не брезговали и в следующем классе: «Ян <И. Бунин> оказался прав: вагон второго класса был почти пуст, и мы имели отдельное купе, дав на чай кондуктору» (Муромцева-Бунина В. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. М., 2007. С. 426).

109

Мокршицкий Е. И. История вагонного парка железных дорог СССР. С. 160–161.

110

В комментариях к этому стихотворению регулярно указывается, что полосатые чехлы – примета первого класса (Анненский И. Стихотворения и трагедии. Л., 1990. С. 572), но ср., например: «Впервые в жизни я вошла в вагон второго класса! Четырехместное купе с традиционными полосатыми чехлами сомнительной чистоты показалось мне верхом роскоши» (Коонен А. Страницы жизни. М., 1985. С. 156); «С обитого полосатым тиком дивана вскочил усатый и мордатый в котелке, сделал несколько шагов в сторону слепого и гневно, словно его только что оскорбили, проговорил:

– Пройдите в следующий вагон! Вы не туда попали, здесь вагон второго класса!» (Борисов Л. Жестокий воспитатель. Л., 1961. С. 197).

111

О коллизии с атрибуцией см. с. 921 наст. изд.

112

Селиванов Н. Ф. Монашеская республика. СПб., 1900. С. 12–13.

113

См. подробное описание: Мокршицкий Е. И. История вагонного парка железных дорог СССР. С. 161.

114

Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 68.

115

По книге: Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. XVIII.

116

Международное общество спальных вагонов и скорых поездов. Летнее движение, октябрь 1907 г. С. 7.

117

Набоков В. Собрание сочинений русского периода. <Т. 5.> СПб., 2008. С. 234.

118

Правила для чистильщиков. СПб., 1911. С. 4.

119

Там же. С. 14–16.

120

Там же. С. 70.

121

Правила для начальников поездов или бригад и для ресеверов. СПб., 1911. С. 30.

122

Там же. С. 156.

123

Набоков В. Собрание сочинений русского периода. <Т. 5.> СПб., 2008. С. 237.

124

В частности, они отсутствуют в архиве общества (РГИА. Ф. 341), аккумулирующем по преимуществу дела закатного 1919 года.

125

Международное общество спальных вагонов и скорых поездов. Зимнее движение, ноябрь 1904 г. <СПб., 1904.> С. 108.

126

Сведения по: Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. XX–XXI. Другой источник прибавляет адреса: Городская станция железных дорог (Санкт-Петербург, Б. Садовая, д. 18) и Станция в Новых рядах (Москва) (Жданов Л. Г. Русский в Италии. С. 7).

127

Письмо к Н. В. Анненской от 14/26 июня 1890 г. // Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905 / Сост. и коммент. А. И. Червякова. СПб., 2007. С. 72.

128

Письмо к Я. К. Брюсову от 9/22 июня 1902 г. // РГБ. Ф. 386. Карт. 142. Ед. хр. 8. Л. 40.

129

Письмо А. Я. Брюсова к В. Я. Брюсову конца февраля 1909 г. // Russian literature. V. 83/84. 2016. P. 266.

130

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. XXIII. Впрочем, супруги Мережковские остались не слишком довольны опытом общения с агентством: «Вчера мы приехали в Вену. Мерзкий город! Какое здесь все отвратительное! Холодно до безобразия, хотя солнце и сухо. К довершению удовольствия у Кука нас надули ровно на сто франков. Положим, сегодня утром пришли и отдали эти 100 фр. с извинениями, но все-таки мы терзались всю ночь» (письмо З. Н. Гиппиус к Н. М. Минскому от 5 марта 1892 г. // Переписка З. Н. Гиппиус с Н. М. Минским / Вступ. статья, примеч. С. В. Сапожкова. Сост. и подгот. текстов А. В. Сысоевой, С. В. Сапожкова // Литературное наследство. Т. 106. Эпистолярное наследство З. Н. Гиппиус. Кн. 1. М., 2018. С. 182.

131

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу // ВЕ. 1903. № 1. С. 221.

132

Жданов Л. Г. Русский в Италии. С. 12.

133

Анциферов Н. П. Из дум о былом. Воспоминания. М., 1992. С. 279. Педантизма ради упомянем здесь и экскурсию семнадцати житомирских гимназистов, в 1897 году посетивших Венецию во время организованной поездки по Италии: Долженко Г. П. История туризма в дореволюционной России и СССР. Ростов, 1988. С. 51.

134

Гревс И. М. Научные прогулки по историческим центрам Италии // Научное слово. 1903. № 4. С. 50–81; № 5. С. 54–83; 1905. № 7. С. 81–122.

135

Гревс И. М. К теории и практике «экскурсий» как научного изучения истории в университетах // Журнал министерства народного просвещения. 1910. № 7. Паг. IV. С. 21–64. Она существует и в виде отдельного оттиска.

136

Гревс И. М. К теории и практике «экскурсий»… С. 34.

137

Анциферов Н. П. Из дум о былом. Воспоминания. М., 1992. С. 279. С. 281.

138

Цветаев В. Из заметок экскурсанта в Италию // Прекрасное далеко. 1912. № 2. С. 20. Вероятно, это – Владимир Дмитриевич Цветаев (1891–1937) – архитектор. По поводу работы «комиссии» см. также общий очерк: Долженко Г. П. История туризма в дореволюционной России и СССР. Ростов, 1988. С. 47–60. За шесть лет работы с ее помощью Венецию посетили 4 872 человека (1909 год – 530, 1910 – 939, 1911 – 842, 1912 – 691, 1913 – 891, 1914 – 979), см.: В. К. Состав экскурсантов в 1914 г. // Русские учителя за границей (возвращение домой). Год шестой. М., 1915. С. 15.

139

Евг. П-к. Поездка в Италию // Русские учителя за границей. Год второй. М., 1911. С. 242–243. Маршрут поездки включал Вену, Будапешт, Рим, Неаполь, Флоренцию и Венецию.

140

Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 67–68.

141

Турнье А. Л. Образовательное путешествие для лиц обоего пола по Франции, Италии и Бельгии // Русский турист. 1910. № 5/6. С. 40.

142

В. М. С. Первая экскурсия в Италию с маршрутом на 28 дней, записью практических сведений и дорожным словарем. СПб., 1913. Перу этого же автора принадлежит книга: В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. СПб., 1913. К ней мы еще вернемся.

143

К. В. <Осоргин М. О.> Русские экскурсанты в Италии // Русские ведомости. 1914. № 181. 8 августа. С. 5.

144

К. В. <Осоргин М. О.> Русские экскурсанты в Италии. C. 5.

145

ИРЛИ. Ф. 376. Ед. хр. 217. Л. 3.

146

Джаншиев Гр. В Европе. Впечатления и мысли туриста. М., 1888. С. 6.

147

Письмо к Н. В. Анненской от 5/17 июня 1890 г. // Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905 / Сост. и коммент. А. И. Червякова. СПб., 2007. С. 61.

148

Международное общество спальных вагонов и скорых поездов. Зимнее движение, ноябрь 1904 г. <СПб., 1904.> С. 133.

149

Не исключено, что этот рейс тоже принадлежал (или был взят в аренду) Обществом спальных вагонов, поскольку значится и в их расписании (Международное общество спальных вагонов и скорых поездов. Зимнее движение, ноябрь 1904 г. <СПб., 1904.> С. 121).

150

Лагов Н. М. Рим, Венеция, Неаполь и пр. С. 7.

151

Курс австрийской кроны составлял примерно 65 копеек. Далее читателю встретятся, среди прочего, австрийские цены до монетной реформы 1892 года, для мысленной конвертации которых можно пользоваться примерным курсом в 75 копеек за гульден.

152

Письмо к родным от 5 июля 1896 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 14. Л. 38 об. – 39.

153

Арватов И. Памятная книжка для таможенных досмотрщиков. Либава, 1903. С. 20.

154

Беккер А. В. Пассажирские пограничные таможенные правила России, Германии и Франции. СПб., 1898. С. 5. При этом в официальных документах подчеркивается, что при поездке за границу досмотр не носит тотального характера: «Что же касается до лиц, отъезжающих за границу, то они и находящееся при них имущество подвергаются таможенному досмотру только в тех случаях, когда таможни будут иметь достаточный повод к подозрению, что вывозятся за границу товары, обложенные отпускною пошлиною, или к вывозу за границу воспрещенные» (О паспортах заграничных, пропуске через границу и пограничных сообщениях. С. 77).

155

Дневниковая запись С. Н. Южанина // Володин В. И. Возвращение С. Н. Южанина. Самара, 2009. С. 39.

156

Правила для начальников поездов или бригад и для ресеверов. С. 160.

157

Письмо М. В. Нестерова родным от 16/28 мая 1889 г. // Нестеров М. В. Из писем. Л., 1968. С. 23.

158

Дневник М. А. Пожаровой // ИРЛИ. Ф. 376. Ед. хр. 217. Л. 3–4.

159

Володин В. И. Возвращение С. Н. Южанина. Самара, 2009. С. 39–40.

160

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. XXXIX.

161

Беккер А. В. Пассажирские пограничные таможенные правила России, Германии и Франции. С. 19.

162

Дневник М. А. Пожаровой // ИРЛИ. Ф. 376. Ед. хр. 217. Л. 4.

163

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. XXXVIII–XXXIX.

164

Письмо И. Ф. Анненского к Н. В. Анненской от 5/17 июня 1900 г. // Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905 / Сост. и коммент. А. И. Червякова. СПб., 2007. С. 61. Характерно, что почти в тех же выражениях на дорогу от русской границы (которую он пересек в Волочиске) до Вены жаловался и Гершензон, который даже теоретически не мог быть заподозрен в юдофобии: «До Волочиска ехал я отлично; всю ночь спал. От Подволочиска до Вены была худшая часть моей дороги: вагоны отвратительные и битком набиты народом, особенно галицийскими евреями; все курят крепкие грошевые сигары, и в вагоне нечем дышать» (письмо к родным от 6 мая (24 апреля) 1896 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 13. Л. 23).

165

Письмо В. М. Васнецова к А. В. Васнецовой от мая 1885 г. // Виктор Михайлович Васнецов. М., 1987. С. 62.

166

Письмо М. В. Нестерова к родным от 16/28 мая 1889 г. // Нестеров М. В. Из писем. Л., 1968. С. 23.

167

Володин В. И. Возвращение С. Н. Южанина. Самара, 2009. С. 40.

168

Письмо М. О. Гершензона к родным от 6 мая (24 апреля) 1896 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 13. Л. 23–23 об. Поляк – неустановленное лицо.

169

Дневник М. А. Пожаровой // ИРЛИ. Ф. 376. Ед. хр. 217. Л. 4 об.

170

Письмо В. М. Васнецова к А. В. Васнецовой от первой половины мая 1885 г. // Виктор Михайлович Васнецов. М., 1987. С. 62.

171

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 217–218.

172

Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 69.

173

Письмо М. А. Волошина к И. Х. Озерову от 26 октября / 7 ноября 1899 г. // Волошин М. Собрание сочинений. Том восьмой. Письма 1893–1902. М., 2009. С. 268.

174

Письмо М. В. Нестерова к родным от 16/28 мая 1889 г. // Нестеров М. В. Из писем. Л., 1968. С. 23.

175

Письмо И. Ф. Анненского к Н. В. Анненской от 5/17 июня 1900 г. // Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905 / Сост. и коммент. А. И. Червякова. СПб., 2007. С. 61–62.

176

Дейч А. Сны наяву (Открытки с пути) // Музы. 1913. № 1. С. 4.

177

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 218.

178

Письмо к Н. М. Минскому от 6 марта 1892 г. // Переписка З. Н. Гиппиус с Н. М. Минским. С. 183.

179

Нацвалов Л. Г. Рассказ о путешествии по Западной Европе, Египту и Палестине в конце 1912 года. Тифлис, 1913. C. 109. Ср., кстати, противоположное мнение путешественника, ехавшего в Венецию со стороны Берлина: «В Ala вы пересаживаетесь в вагоны итальянской железной дороги; они не представляют ничего нового: все та же неудобная система поперечных купе, какие существуют в Баварии, Австрии и Бельгии, с тем только различием, что купе эти не отапливаются и что в них горят вместо газа претусклые масляные лампы» (Васильев С. Картинки Италии. Письма из Рима и Флоренции. М., 1894. С. 26–27).

180

Об этом, впрочем, рассказывает нам единственный респондент: Жданов Л. Г. Русский в Италии. С. 44.

181

Который сам, кстати, к этой части пути отнесся более чем скептически: «От Вены до Венеции ведет красивая дорога, о которой раньше мне много говорили. Но я разочаровался в этой дороге. Горы, пропасти и снеговые вершины, которые я видел на Кавказе и на Цейлоне, гораздо внушительнее, чем здесь» (письмо родным от 25 марта (6 апреля) 1891 г.) // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Т. 22. М., 1976. С. 204).

182

Письмо В. М. Васнецова к А. В. Васнецовой от 16(4) мая 1885 г. // Виктор Михайлович Васнецов. М., 1987. С. 63.

183

Попов И. В Италию // Женское дело. 1911. № 9. С. 13–14. Год спустя этот мемуар был (с некоторыми изменениями) перепечатан в книге: Попов И. И. Великая могила прошлого. М., 1912. Позже был опубликован еще один вариант его итальянского травелога, где он возвращается к тому же железнодорожному перегону: «Веной остались довольны. Рано утром через Земмеринг выехали в Венецию, чтобы быть там в тот же день вечером. Дорога необыкновенной красоты, тирольцы в шляпах зеленоватого отлива, обязательно с пером, лыжи, местами сани, в которые впряжена лошадь с султаном, девушки в красочных платьях – все привлекало внимание моих спутников. Пассажирами они мало интересовались и не разговаривали с ними, но я не мог молчать, если кто-нибудь сидел с нами в купе. Вблизи итальянской границы к нам сел какой-то милостивый государь, по внешнему виду напоминающий тирольца. Я заговорил с ним, но мы не могли понять друг друга. Пассажир говорил только на своем родном языке, в котором слышалось много славянских корней и были даже русские слова, перемешанные с латинскими. Мы стали показывать друг другу разные вещи, части костюма, белья и тела, называя их – я по-русски, а пассажир на своем родном языке. Нашлось немало общих и очень похожих наименований. В счете было много одних и тех же названий чисел. В конце концов мы разговорились. Незнакомец оказался, кажется, словаком» (Попов И. И. Забытые иркутские страницы. Записки редактора. Иркутск, 1989. С. 182–183).

184

Письмо А. Я. Брюсова к В. Я. Брюсову от февраля 1909 г. // РГБ. Ф. 386. Карт. 78. Ед. хр. 20. Л. 5–5 об. Нюрка – Анна Ивановна Ходасевич (урожд. Чулкова; в первом браке: Гренцион; во втором: Брюсова; 1887 или 1886–1964). Натранг (вьетн.: Nha Trang; сейчас обычно произносится Нячанг): порт в Индо-Китае. О путешествиях А. Я. Брюсова см. предисловие к публикации его переписки с В. Ф. Ходасевичем (Russian literature. 2016. Vol. 83/84. P. 264–267).

185

Володин В. И. Возвращение С. Н. Южанина. Самара, 2009. С. 40 (дневниковая запись 1906 года, описывающая путешествие, совершенное за десять лет до этого).

186

Письмо Н. В. Анненской от 7 июня 1890 (н. ст.) // Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905 / Сост. и коммент. А. И. Червякова. СПб., 2007. С. 66.

187

Письмо родным от 19/31 мая 1889 г. // Нестеров М. В. Из писем. Л., 1968. С. 24.

188

Не такова, впрочем, была собственная венецианская таможня, доставившая несколько неприятных минут одному из вкладчиков нашей антологии, приплывшему из Триеста: «Но наше прекрасное настроение снова было омрачено очень придирчивой венецианской таможней (кроме пограничных, в Италии существуют еще и городские „ostroi“ при въезде в каждый город или местечко); снова теребили наш багаж, снова опрашивали, нет ли у нас табаку, вина, чаю» (Путешествие по Юго-Западной Европе Ж. Альфреда. Путевые заметки. <М., 1901.> С. 66–67).

189

Ср., кстати, наблюдение И. С. Остроухова: «Удивительны все въезды в Италию, и самый трогательный (для меня по крайней мере) это въезд через Понтебба.

Как-то сразу попадаешь из дисциплинированной жизни, порядка, чистоты, довольства и даже мишуры богатства в итальянскую сутолоку, нищету и грязцу» (Остроухов И. Посещение Вены и путешествие по Италии в 1887 году // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Т. 1. Л., 1971. С. 249).

190

«Connais-tu le pays ou fleurit l’oranger». Воспоминания юной барышни, путешествовавшей по Италии. Публикация И. Л. Решетниковой // Встречи с прошлым. Вып. 11. М., 2011. С. 20–21.

191

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. СПб., 1913. С. 4.

192

Васильев С. Картинки Италии. Письма из Рима и Флоренции. М., 1894. С. 26–27.

193

Письмо В. Э. Грабарю от 29 августа 1895 г. // Грабарь И. Письма 1891–1917. М., 1974. С. 50.

194

Письмо родным от 23 апреля 1896 г. // РГБ. Ф. 746. Карт. 18. Ед. хр. 13. Л. 20.

195

Письмо И. Ф. Анненского к Н. В. Анненской от 7/19 июня 1890 г. // Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905. С. 66–67.

196

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 223.

197

Письмо Андрея Белого к матери от 17 декабря 1910 г. (н. с.) // «Люблю Тебя нежно…» Письма Андрея Белого к матери. 1899–1922 / Сост. С. Д. Воронин. М., 2013. С. 112.

198

«Connais-tu le pays ou fleurit l’oranger» Воспоминания юной барышни, путешествовавшей по Италии. Публикация И. Л. Решетниковой // Встречи с прошлым. Вып. 11. М., 2011. С. 26.

199

Андреева В. Эхо прошедшего. М., 1986. С. 242–244.

200

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. С. 5–6.

201

Пастернак Л. Записи разных лет. М., 1975. С. 67.

202

«– Теперь сезон; комнаты надо заказывать заблаговременно телеграммой.

– Да вы, вероятно, полагаете, что я сам деньги делаю? Телеграммой заказывать комнату. А! Подумаешь, принц путешествует» (Келлер В. Глаза зверя. Пг., 1916. С. 248).

203

Ср. афористическое описание транспортной дилеммы: «<…> vaporetti зато – шумные и веселые, и на них можно узнать много любопытных вещей. Они были бы, пожалуй, вполне терпимы, если бы эти милые бывшие республиканцы курили менее демократический табак и если бы собаки капитана не клали тебе на колени свои мокрые лапы» (Конопницкая М. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., 1959. С. 150). Впрочем, уже в начале века технический прогресс, воплощаемый вапоретто, иным казался несовместимым с Венецией: «И как ко всей этой поэме не подходят наши пароходики, которые снуют по каналу, свистят и шипят и волнуют тихие воды. Впрочем, эти пароходики очень удобная и дешевая штука, можно по всему каналу взад и вперед ездить любоваться дворцами – и это удовольствие стоит гроши» (письмо К. Ф. Богаевского К. В. Кандаурову от 29 января 1909 г. // Панорама искусств. Т. 4. М., 1981. С. 150).

204

Об этом характернейшем венецианском типаже вспоминают многие мемуаристы: «Гондола наша приблизилась к берегу, и перед нами тотчас выросла худая, небритая фигура в характерной шляпе и плаще итальянского пролетария, с багром в руке, которым он живо притянул нас вплотную к ступеням пристани. Это тоже промысел своего рода, которым бедняки набирают себе несколько десятков сантимов в день на стакан вина и кусок хлеба. Сеньор этот будет ждать нас до выхода из церкви, кликнет, когда нужно, гондольера, расположившегося, в ожидании своих пассажиров, отдыхать или завтракать, и опять поможет нам сесть в гондолу, как помогал сейчас выйти из нее» (Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 260).

205

Де-Витт М. Воспоминания о Венеции // Сборник «Литературный путь» / Сост. под руков. препод. В. А. Зыкова. Умань, 1916. С. 8.

206

ИРЛИ. Ф. 376. Ед. хр. 217. Л. 11–12.

207

«Connais-tu le pays ou fleurit l’oranger». Воспоминания юной барышни, путешествовавшей по Италии. Публикация И. Л. Решетниковой // Встречи с прошлым. Вып. 11. М., 2011. С. 27.

208

Волжанин О. Венеция // Русская иллюстрация. 1915. № 18. С. 15.

209

Белый А. Путевые заметки. I. Венеция // Речь. 1911. № 24. 25 января. С. 3; Белый А. Офейра. Путевые заметки. Часть первая. М., <1921; на обл.: 1922>. С. 11–25; Белый А. Путевые заметки. 1. Сицилия и Тунис. М., 1922. С. 20–40.

210

Белый А. Офейра. Путевые заметки. Часть первая. М., <1921; на обл.: 1922>. С. 17–19.

211

Письмо И. Ф. Анненского к Н. В. Анненской от 7/19 июня 1890 г. // Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905. С. 67. Ср. в его венецианских дневниковых записях: «Гондолы закрыт<ые> и открыт<ые>. Нет глупого любопытства. Важное спокойств<ие> вот характ<ерная> ч<ерта>. Каждый самостоятелен» (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 262. Л. 57).

212

Вот для примера предварительный каталог венецианских изобразительных материалов, по большей части с прозаическими пояснениями, помещенных лишь в одном из них (правда, зато, в самом популярном) – в «Ниве»: Венецианка XVI века // 1879. № 9. С. 168–169; Вечер в Венеции // 1880. № 1. С. 4–5; Венецианка // 1880. № 32. С. 641; Венецианка у колодца // 1887. № 8. С. 200, 212; Последние минуты венецианского дожа Марино Фальери // 1887. № 28. С. 701–703; Венецианский рыбачок // 1887. № 32. С. 789, 796; На празднестве в Венеции // 1887. № 37. С. 909, 915–916; У венецианского мастера // 1889. № 18. С 453, 470; Венецианская рыбачка // 1890. № 3. С. 73, 82; Голуби Сан-Марко в Венеции // 1891. № 4. С. 73, 88; Перед Советом Трех в Венеции // 1891. № 40. С. 860–861, 872; Венецианские разносчики // 1893. № 20. С. 473, 476; Карнавал в Венеции // 1894. № 8. С. 172–173, 178; Вербное воскресенье в Венеции // 1894. № 15. С. 340–341, 352; Б. п. Мост чудес. Венецианское предание // 1894. № 39. С. 927–928; Праздник цветов в Венеции // 1896. № 36. С. 903, 905; На Риальто в Венеции // 1898. № 20. С. 385, 396; Венецианка. Карт. Цеццос // 1900. № 3. С. 45; Венецианка. Карт. Блааза // 1900. № 17. С. 333, 339; Венеция. На Canale Grande // 1900. № 35. С. 685, 699; Объявление эдикта в Венеции в XV веке // 1900. № 47. С. 936, 940; В Венеции. Карт. Барисона // 1901. № 7. С. 125, 135–134; Падение колокольни Св. Марка // 1902. № 28. С. 562; № 29. С. 579–581; Венецианка. Картина Кржежа // 1903. № 35. С. 697; В Венеции в XV столетии // 1904. № 34. С. 668; Венецианские купцы-грабители. Карт. И. Мясоедова // 1910. № 12. С. 225; Вельц И. В лагунах Венеции // 1914. № 32. С. 624.

213

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. С. 116–117. Ср. развитие этого же сопоставления в травелоге военного инженера А. Н. Маслова-Бежецкого: «Гондола, в которую я уселся вместе со своим чемоданом, была длинная, черного цвета лодка с высоким носом, украшенным чем-то в роде алебарды, и, не знаю почему, напомнила мне петербургские дрожки. Посередине устроено что-то такое среднее между каютой и балдахином, тоже черного цвета» (Бежецкий А. Н. Медвежьи углы. Под небом голубым. СПб., 1897. С. 256).

214

Отрадным исключением из этого правила был профессор А. Н. Веселовский, пробывший в Венеции один день в 1861 году: «Вам кажется плавучим гробом эта гондола с тесною каютой посредине, вся закрашенная в черный цвет. Вы просто недовольны; но мало-помалу глаз приучается, и вы скажете, что ничего не видали изящнее той же самой гондолы, когда, высоко подняв окованную железным гребнем шею, она неслышно скользит по лагуне. С ней сравнится разве только константинопольский каик, но каика я не видал. Вода не шелохнется; из ее глубокого зеркала смотрят на вас, по обеим сторонам лодки, два смуглых лица: это гондольеры свесились и гребут так тихо, что едва слышны всплески» (Веселовский А. Один день в Венеции (1861) // Веселовский А. Н. Собрание сочинений. Т. 4. Вып. 2. СПб. 1911. С. 14–15).

215

Жданов Л. Г. Русский в Италии. С. 54.

216

Лагов Н. М. Рим, Венеция, Неаполь и пр. С. 65.

217

В. М. С. Первая экскурсия в Италию с маршрутом на 28 дней, записью практических сведений и дорожным словарем. C. 279.

218

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. 87.

219

Страхова С. Венеция // Журнал Содружества (Выборг). 1937. № 6. С. 9.

220

Бенуа А. Мои воспоминания. В пяти книгах. Книги четвертая, пятая. М., 1980. С. 40.

221

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 224.

222

Пастернак Л. Записи разных лет. С. 67.

223

Ходасевич В. Город разлук. В Венеции // Московская газета. 1911. № 114. 23 сентября. С. 1.

224

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. М., 2003. С. 296.

225

Богданович Т. Повесть моей жизни. Воспоминания. 1880–1909. Новосибирск, 2007. С. 224.

226

Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 136.

227

«Connais-tu le pays ou fleurit l’oranger». Воспоминания юной барышни, путешествовавшей по Италии. Публикация И. Л. Решетниковой // Встречи с прошлым. Вып. 11. М., 2011. С. 30.

228

Лаврентьева С. И. По белу свету. Путешествие Вани и Сони заграницу. Изд. 3-е. <М., 1915.> С. 380.

229

Новоселов Ю. Венеция. <СПб., 1907.> С. 8.

230

Брюсов В. Венеция (От нашего корреспондента) // Русский листок. 1902. № 149. 2 июня. С. 3 (подп.: Аврелий).

231

Конопницкая М. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., 1959. С. 171–172.

232

Константин Коровин вспоминает… М., 1990. С. 324.

233

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. С. 159–160.

234

Володин В. И. Возвращение С. Н. Южанина. С. 68–69.

235

Аверченко А. Экспедиция в Западную Европу сатириконцев: Южанина, Сандерса, Мифасова и Крысакова. Пг., 1915. С. 72–74.

236

Светлов В. Венецианские рассказы. СПб., 1900. С. 469–470.

237

Немирович-Данченко В. Лазурный край. СПб., 1896. С. 56. Немирович-Данченко, не раз бывавший в Венеции и много про нее писавший (ср., кстати: «<…> я был здесь пятнадцать раз и каждый раз подолгу!» – Немирович-Данченко В. Лазурный край. СПб., 1896. С. 69), был замечен на Лидо одной из наших свидетельниц: «Там мы встретили представительного, с бакенбардами, похожего на русских помещиков конца XIX века, как они изображались в Художественном театре, известного журналиста „Русского слова“ Василия Ивановича Немировича-Данченко. Он жаловался, что, несмотря на отчаянную жару, должен был переодеваться, по законам хорошего тона table d’hot’oв, четыре раза в день. К утреннему завтраку разрешалась пижама, ко второму завтраку – летний костюм, к обеду – визитка или смокинг и вечером, для ужина, казино, café-concerts, балов – фрак. При его плотной комплекции это было трудной службой. Он завидовал нашей демократической свободе от всяких душных повинностей света, нашей, обросшей корой грязи и нищеты, старинной, чудесной, умирающей Венеции. Надевал спортивную рубашку и теннисные фланелевые брюки и ехал с нами вечером посидеть в разных trattoria на маленьких площадях» (Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 72; ср. также краткое упоминание в письме И. Грабаря: «Я встретил тут Немировича-Данченко, он живет на Лидо, – куда я ездил уже раз 6 купаться». – Письмо к В. Э. Грабарю от 29 августа 1895 г. // Грабарь И. Письма 1891–1917. М., 1974. С. 48–49).

238

Так, например, разыскивал себе жилье К. С. Петров-Водкин, собиравшийся идти в Венецию пешком и вообще державшийся в быту провозглашенного им принципа «с деньгами с большими и дурак за границей побывает». В первом же отчете он писал: «Наконец-то я в Венеции. Этот город выстроен на воде и ужасно странно кажется – улицы – это каналы, гондолы – это извозчики. Камень и вода, но зато нет шума колес – ни одной ведь лошади во всей Венеции. Много я здесь насмотрелся и навидался – эти дворцы, храмы, плещущиеся в воде. Ночью вода блестит, отражая огни. Поселился в комнате (мне везет – случайно получил один адрес в Константинополе). Хозяин даже по-русски говорит. Но погодка не балует – дожди, холодно, а они подлецы не имеют печей – в комнате пар от дыхания, но зато как только солнце, так почти жарко на воздухе» (письмо А. П. Петровой-Водкиной от 1/13 <так в источнике> ноября 1905 г. // Петров-Водкин К. С. Письма. Статьи. Выступления. Документы. М., 1991. С. 80).

239

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. 47.

240

Лагов Н. М. Рим, Венеция, Неаполь и пр. С. 64. Далее до конца главы выписки из этого источника приводятся без сносок.

241

«Connais-tu le pays ou fleurit l’oranger». Воспоминания юной барышни, путешествовавшей по Италии. Публикация И. Л. Решетниковой // Встречи с прошлым. Вып. 11. М., 2011. С. 28.

242

Письмо к П. Л. Вакселю от 1/14 июня 1906 г. // РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 474. Л. 73.

243

Обер Р., Гфеллер У. Беседы с Димитрием Вячеславовичем Ивановым. СПб., 1999. С. 58–59. Подробнее см. на с. 681–682 наст. изд.

244

Шаховская З. Таков мой век. М., 2008. С. 620.

245

См. его письмо к С. К. Маковскому, написанное на почтовой бумаге отеля: Лев Бакст. Письма из Венеции. Публ. Ю. Демиденко // Русско-итальянский архив VII. Салерно, 2011. С. 113.

246

Вяч. Иванов в переписке с В. Э. Мейерхольдом и З. Н. Райх (1925–1926). Публикация Н. В. Котрелева и Ф. Мальковати // НЛО. 1994. № 10. С. 262.

247

Рахманинова Н. А. С. В. Рахманинов // Воспоминания о Рахманинове. Т. 2. М., 1988. С. 293.

248

Тэффи. Заметки путевые и непутевые. СПб., 1912. С. 15.

249

Конопницкая М. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., 1959. С. 176–177.

250

Его обширный венецианский стихотворный цикл по хронологическим причинам остался за границами нашей антологии.

251

Письмо к Л. Н. Майкову от 26 сентября / 8 октября 1894 г. // К. Р. Избранная переписка. СПб., 1999. С. 482.

252

Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Сочинения. Т. 17. М., 1987. С. 8.

253

Мережковский Д. С. Акрополь. Избранные литературно-критические статьи. М., 1991. С. 248.

254

Письмо от 25 марта / 6 апреля 1891 г. // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 4. М., 1976. С. 204.

255

Письмо от 26 марта / 7 апреля 1891 г. // Там же. С. 206.

256

Зайцев Б. Отдых (глава из книги «Чехов») // Опыты. 1953. № 2. С. 26–27.

257

Ср. опыт вполне взыскательного Л. Г. Нацвалова, который остановился в неназванном отеле недалеко от пьяццы за 2 лиры в сутки (Нацвалов Л. Рассказ о моем первом заграничном путешествии. Тифлис, 1916. С. 79), причем в 1911 году, когда цены были хоть ненамного, но выше.

258

Письмо З. Н. Гиппиус к А. С. Суворину от 24 апреля 1894 г. (н. ст.) // Письма З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковского к А. С. Суворину / Подгот. текста, вступ. статья и коммент. Н. А. Богомолова // Литературное наследство. Т. 106. Эпистолярное наследство З. Н. Гиппиус. Кн. 1. М., 2018. С. 35.

259

«Рассказ неизвестного человека». В тексте его нет описания отеля, только упоминание («В Венеции у меня начались плевритические боли. Вероятно, я простудился вечером, когда мы с вокзала плыли в Hôtel Bauer». – Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Сочинения. Т. 8. М., 1977. С. 197).

260

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 225.

261

См. с. 952, 574 и 671 наст. изд.

262

Немирович-Данченко В. И. Волны. <М., 1907.> С. 256. Ср., кстати, примечание бедекера относительно отеля: «patronized by Germans» (Baedeker K. Italy. First part: Northern Italy. Leipsig, 1899. P. 242).

263

Письмо Е. Д. Шору от 24 августа 1933 г. – «Я же знаю, какой Вы духовный режиссер!»: Переписка О. И. Ресневич-Синьорелли и Е. Д. Шора. Публ. Д. Сегала и Н. Сегал (Рудник) // Русско-итальянский архив IX. Ольга Ресневич-Синьорелли и русская эмиграция. Переписка. Т. 2. Салерно, 2011. С. 435.

264

См., напр., адресованное ему письмо И. А. Персиани от 10 сентября 1912 г. // РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 351. Л. 3.

265

Baedeker K. Italy. First part: Northern Italy. P. 242.

266

Письмо А. Белого к матери от 17 декабря 1910 г. // «Люблю Тебя нежно…» Письма Андрея Белого к матери. 1899–1922. М., 2013. С. 112.

267

Белый А. Офейра. Путевые заметки. Ч. 1. М., <1921; на обл: 1922>. С. 19.

268

Путешествие по юго-западной Европе Ж. Альфреда. Путевые заметки. С. 67, 68–69.

269

См. с. 567 наст. изд.

270

Бенуа А. Мои воспоминания. В пяти книгах. Книги четвертая, пятая. М., 1980. С. 40.

271

Письмо родным от 19/31 мая 1889 г. // Нестеров М. В. Из писем. Л., 1968. С. 24.

272

Гиппиус З. Н. Зеркала. Вторая книга рассказов. СПб., 1898. С. 259–260.

273

Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 135–136.

274

См. с. 667, 850 и 392 наст. изд. Там же жил уже известный читателю М. С. Щекин: «В Венецию приехал во Вторник 30 Мая вечером в грозу и дождь, было северно, вообще все это время прохладно и дождливо, а по дороге в Рим из России прямо было холодно. В гостинице, куда я телеграфировал из Рима, получил прекрасную комнату в 1 этаже № 61, прямо на сад Королевского Дворца, за скромные 12 фр. в день с полным пансионом, которым я пока вполне доволен» (письмо П. Л. Вакселю на бланке Grand Hotel Luna от 1/14 июня 1906 г. // РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 474. Л. 72). Здесь же останавливался Н. А. Бруни (дневниковая запись от 25 апреля / 7 мая 1889 г. // ГРМ. Ф. 111. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 9; расшифровка (впрочем, с неточностями) – на сайте http://prozhito.org). В следующей записи он уточняет: «Придя домой в Allergo di Luna, где я на пансионе 10 fr в день все, дороговато, но очень очень хорошо. По крайней мере будешь и сыт и есть комната и нет больше забот, точно дома, да если-бы я мог быть дома и все рассказать» (Там же. Л. 10).

275

Остроухов И. Посещение Вены и путешествие по Италии в 1887 году // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Т. 1. Л., 1971. С. 250–251. Ср. в письме И. Остроухова к Е. Г. Мамонтовой от 29 мая 1887 г. (н. ст.): «Хотели мы пробыть в Венеции три дня, а вот доживаем седьмой. Трудно вырваться отсюда. Устроились мы к тому же удивительно счастливо: две больших комнаты окнами на Riva, в десяти шагах от Palazzo Ducale у прекраснейшего и честнейшего старика-тирольца так дешево, как и не гадали. Теперь мы можем хвастаться, что Венецию знаем сколько-нибудь порядочно, потому что довелось посмотреть ее исподволь и всласть, смотреть, сколько хотелось и как хотелось; впрочем, нет: хотелось бы смотреть, смотреть бесцельно, только ради данной минуты еще много и много дней, месяцев, вернуться через год и смотреть еще и еще, обманывать себя, переносясь мысленно к эпохе Фальера и Тицианов» (Там же. С. 254). В этом же отеле, уже когда он назывался Albergo Aurora, жил ученик Мейерхольда режиссер Г. А. Кроль (см. его письмо к О. Синьорелли от 9 августа 1923 г. // Русско-итальянский архив IX. Ольга Ресневич-Синьорелли и русская эмиграция. Переписка. Т. 1. Салерно, 2011. С. 476).

276

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. 87.

277

Бежецкий А. Н. Медвежьи углы. Под небом голубым. С. 260–262.

278

Письмо от 7/20 июня 1910 г. // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 3. Подробнее см. с. 980–981 наст. изд.

279

Цит. по: Андреева И. Неуловимое созданье. М., 2000. С. 123.

280

Там же. С. 127.

281

На принадлежавший ему корт, в частности, отправила играть героиню «современного романа» «Над любовью» Т. Краснопольская (Шенфельд), см.: Петроградские вечера. Книга третья. <Пг., 1914.> С. 140–141. Ср., кстати, более позднее замечание И. Эренбурга: «В огромном отеле „Эксельзиор“, мраморным леденцом отгородившем пляж от прохожей голытьбы, обдаваемые пеной „асти-спуманте“ и поэзией д’Аннунцио, переведенной на различные языки, двести или триста вдохновенных тел репетировали посмертное разложение» (Эренбург И. Необычайные похождения. СПб., 2001. С. 736)

282

Письмо Л. Н. Андреева к матери от 27 апреля 1914 г. – «Верная, неизменная, единственная…» Письма Леонида Андреева к матери Анастасии Николаевне из Италии (январь – май 1914 г.). Вступ. ст., публ. и коммент. Л. Н. Кен и А. С. Вагина // Леонид Андреев. Материалы и исследования. М., 2000. С. 125–126.

283

Анциферов Н. П. Из дум о былом. Воспоминания. С. 285.

284

Грабарь И. Письма 1891–1917. М., 1974. С. 47.

285

См. письмо Вяч. Иванова к М. М. Замятниной от 17/30 июля 1899 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 9. Ед. хр. 31. Л. 4 об.

286

Бедекер характеризует его «Good second-class hotel, in the italian style with trattorie» (Baedeker K. Italy. First part: Northern Italy. P. 243) и оценивает стоимость тамошнего пансиона в 5 лир.

287

См. с. 557 наст. изд.

288

Померанцев К. Итальянские негативы // Мосты. 1965. № 11. С. 151. Подробнее об этом авторе и его венецианских впечатлениях см. на с. 860–862 наст. изд.

289

См. с. 571 наст. изд.

290

Бежецкий А. Н. Медвежьи углы. Под небом голубым. С. 260. Здесь же (называя это место «комнаты „Café Negro“») останавливался по совету И. Э. Грабаря М. В. Добужинский, см.: Добужинский М. Воспоминания. М., 1987. С. 167.

291

Письмо к А. Волынскому от 7 апреля 1891 г. – Письма З. Н. Гиппиус к А. Л. Волынскому. Публ. А. Л. Евстигнеевой и Н. К. Пушкаревой // Минувшее. Т. 12. М.; СПб., 1993. С. 279.

292

Бежецкий А. Н. Медвежьи углы. Под небом голубым. С. 265.

293

Е. К-ва. Венеция. Страничка из моих воспоминаний // Русские учителя за границей. Год третий. М., 1912. С. 206.

294

Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 141.

295

Письмо И. Э. Грабаря к В. Э. Грабарю от 29 августа 1895 г. // Грабарь И. Письма 1891–1917. М., 1974. С. 48.

296

Письмо О. И. Ресневич-Синьорелли к Е. Д. Шору от 24 августа 1933 г. – «Я же знаю, какой Вы духовный режиссер!»: Переписка О. И. Ресневич-Синьорелли и Е. Д. Шора. Публ. Д. Сегала и Н. Сегал (Рудник) // Русско-итальянский архив IX. Ольга Ресневич-Синьорелли и русская эмиграция. Переписка. Т. 2. Салерно, 2011. С. 435.

297

Попов И. И. Великая могила прошлого. Путевые заметки по Италии. М., 1912. С. 40–41.

298

Петровская Н. Мертвый город (Письмо из Венеции) // Петровская Н. Разбитое зеркало. М., 2014. С. 397–398.

299

Андреева В. Эхо прошедшего. М., 1986. С. 248. Неприязнь к праздно едящим в этом случае подпитывалась острым чувством голода: из‐за дорожной неурядицы мемуаристка и ее спутники были сильно стеснены в средствах.

300

Письмо к Н. В. Анненской от 10/22 июня 1890 г. // Анненский И. Ф. Письма. Т. 1. 1879–1905. С. 71. Эта степень подробности (вызывающая у нас восхищение своей щедростью) удручала его сына, готовившего письма к печати: «Вообще, мне несколько жаль, что именно эти, молодые, во многих своих местах нехарактерные вовсе для А-го письма идут его первыми печатающимися письмами. Все эти упоминания о ценах, завтраках, разорванных пиджаках и т. д. – все это случайное, – ах, до какой степени случайное, нехарактерное, непохожее на А-го! Во всем этом даже, если хотите, какая-то нарочитость: вот, ты хочешь все знать – и я пишу все до мелочей. Эти интимности как бы разжижают изумительные по своей силе и красочности описательные страницы. Этим я руководствовался, когда приводил их частично в своей работе („Литер. Мысль“). Конечно, отсылая свои „письма путешественника“ жене, А-й не ожидал, что menu завтраков попадут в печать, и особенно рядом с письмами других авторов, которые уже обмакивая перо в чернильницу, имели в далеком, отдаленном, но несомненном виду широкую публику их читающую и, в соображении с этим, обсасывающих каждый абзац!» (письмо В. И. Анненского-Кривича к Н. С. Ашукину от 5 января 1936 г. // РГАЛИ. Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 160. Л. 4 об.).

301

РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 262. Л. 8.

302

Письмо к А. Н. Верховской от 14 сентября 1902 г. (н. ст.) // РГАЛИ. Ф. 427. Оп. 1. Ед. хр. 1986. Л. 1.

303

Беседа И. А. Бунина с В. М. Зензиновым 29 октября 1934 г. – Записи В. М. Зензинова // Новый журнал. Кн. 144. Нью-Йорк, 1981. С. 134. С этим легко сочетается предложение Б. Зайцева: «Иван, живы будем, заедем в Венецию, выпьем Valpolicello в узкогорлых графинах, я покажу тебе такого Тинторетто в Scuola di San Rocco, что ты… (твое словцо!)» (письмо к И. Бунину от 12 августа 1928 г. // Зайцев Б. Собрание сочинений. Т. 11. Письма. 1923–1975 гг. М., 2001. С. 59).

304

Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 141.

305

Письмо В. Я. Брюсова к отцу от 22 мая 1902 г. (ст. ст.) // РГБ. Ф. 386. Карт. 142. Ед. хр. 8. Л. 38.

306

Аверченко А. Экспедиция в Западную Европу сатириконцев: Южанина, Сандерса, Мифасова и Крысакова. С. 70–71.

307

Лагов Н. М. Рим, Венеция, Неаполь и пр. С. 65.

308

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. С. 87.

309

Между прочим – любимый венецианский ресторан М. Ф. Кшесинской и в. к. Андрея Владимировича (см.: Кшесинская М. Воспоминания. М., 1992. С. 221). Мы вернемся к этому сюжету через несколько глав.

310

Немирович-Данченко В. И. Волны. <М., 1907.> С. 256.

311

Эренбург И. Необычайные похождения. СПб., 2001. С. 734–741.

312

Ашукин Н. Венеция // Художественное слово. 1920. № 1. С. 33.

313

Галанов Б. Четыре года и вся жизнь. М., 1985. С. 430.

314

Волконский С. М. Мои воспоминания. Т. 1. М., 1992. С. 370.

315

Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 145.

316

Конопницкая М. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., 1959. С. 161–162.

317

Немирович-Данченко В. И. Волны. <М., 1907.> С. 248–249. Ср. описание типичного меню небогатых завсегдатаев главной площади: «И вы видите, как эти обитатели Св. Марка, вылежавшись на солнце, лениво встают со своих мраморных скамей, достают из-под них плетеные корзинки, а из них длинные узкие раковины, раскрывают их, проводят снизу вверх по их внутренности большим пальцем, собирая на него слизистое содержимое ракушки, и отправляют таковое в рот. Это – обед. А уж если очень повезет такому субъекту, то он, вместо ракушек, с наслаждением, достойным лучшей участи, смакует какие-то розовато-фиолетовые мешочки, наполненные внутри черною жидкостью и с восемью приделанными к ним длинными щупальцами с сосочками; по сторонам этого мешка торчат два мутно-белесоватых глаза, и все это имеет для непривычного человека достаточно отвратительный и уж, конечно, совершенно неаппетитный вид. Но этот моллюск с наслаждением поедается аборигенами аркад» (Светлов В. Венецианские рассказы. СПб., 1900. С. 532–533).

318

Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Т. 1. Л., 1971. С. 250.

319

Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Т. 1. Л., 1971. С. 251–252.

320

Письмо к О. Ф. Трубниковой от 17/29 мая 1887 г. // Валентин Серов в переписке, документах и интервью. Т. 1. Л., 1985. С. 89–90.

321

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 235.

322

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. С. 148–149.

323

Новоселов Ю. Венеция. <СПб., 1907.> С. 15–16. Неприязнь к обитателям моря принимала порой у соотечественников слегка даже патологические формы: «<…> мы ездили на морские регаты на Лидо, где чудно провели полдня на морском берегу, избивая отвратительных крабов и огромнейших медуз» (Письмо И. С. Остроухова к Е. Г. Мамонтовой от 17 мая 1887 г. // Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке современников. Т. 1. Л., 1971. С. 255).

324

Ср. беглый очерк акустического портрета: «Вокруг – мягкий, своеобразный шум Венеции, не знающей грохота колес по мостовой, тяжелого хлопанья бичей, шума трамваев, скрипа обозов; – нет, легкий плеск весла под ударами весел, чей-то звонкий смех, чья-то канцонетта „под тихий звон гитары“, мелодичный говор Италии – сам музыка, сам гармония…» (Щепкина-Куперник Т. Письма издалека. <Т. 1.> М., 1903. С. 378).

325

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. С. 149–150.

326

Новоселов Ю. Венеция. <СПб., 1907.> С. 15.

327

Е. К-ва. Венеция. Страничка из моих воспоминаний // Русские учителя за границей. Год третий. М., 1912. С. 206.

328

Конопницкая М. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., 1959. С. 162–163. Ср. в описании вечерней пьяццы в венецианском рассказе З. Н. Гиппиус: «Сильно пахло фиалками, темные пучки которых продавали надоедливые и некрасивые женщины. Площадь походила на большую бальную залу, только более прекрасную, чем всякая бальная зала, потому что над нею вместо потолка были небеса» (Гиппиус З. Н. Зеркала. Вторая книга рассказов. СПб., 1898. С. 239).

329

Немирович-Данченко В. И. Волны. <М., 1907.> С. 259.

330

Петровская Н. Мертвый город (Письмо из Венеции) // Петровская Н. Разбитое зеркало. М., 2014. С. 396.

331

Е. К-ва. Венеция. Страничка из моих воспоминаний // Русские учителя за границей. Год третий. М., 1912. С. 207.

332

Аверченко А. Экспедиция в Западную Европу сатириконцев: Южанина, Сандерса, Мифасова и Крысакова. С. 62–63.

333

Белый А. Офейра. Путевые заметки. Ч. 1. М., <1921; на обл.: 1922>. С. 24–25.

334

Перцов П. Весенняя Венеция // РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 20. Л. 170 (гранки невышедшей статьи).

335

Андреева В. Эхо прошедшего. М., 1986. С. 248.

336

Де-Витт М. Воспоминания о Венеции // Сборник «Литературный путь» / Сост. под руков. препод. В. А. Зыкова. Умань, 1916. С. 9.

337

По еще одной версии, в пакетиках было просо: «В Венеции при ослепительном солнце на ослепительной пьяцце Сан-Марко расхаживали стаи белых голубей, откормленных просом, которое тут же бойко продается стаканами по два сольдо за стакан» (Лентулов А. Воспоминания. СПб., 2014. С. 87).

338

Осоргин М. А. Венеция // Русские ведомости. 1913. № 135. 13 июня. С. 5.

339

Лавренев Б. Собрание сочинений. Т. 8. М., 1995. С. 44.

340

Ср., кстати, неожиданное замечание Брюсова: «Венеция бедна, и как могло быть иначе! Это город-паразит, без настоящей жизни, без будущего. В былые века ее положение в лагуне давало ей стратегическое и через то торговое значение. При современной технике войны и при современном политическом строе она – ничто. Жизнь и торговля отхлынули от нее. Венеция производит только ненужные вещи: художественное стекло, мозаику, кружева, мелкие articles de Venise, которые покупаются на память. Предметы первой необходимости, мясо, овощи, плоды, ткани, металлические изделия – все привозное» (Брюсов В. Венеция (От нашего корреспондента) // Русский листок. 1902. № 169. 23 июня. С. 3 (подп.: Аврелий)).

341

В. М. С. Первая экскурсия в Италию с маршрутом на 28 дней, записью практических сведений и дорожным словарем. C. 277.

342

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. 4-е издание. С. 87–88.

343

Ширяев Б. Ди-Пи в Италии. Записки продавца кукол. СПб., 2007. С. 39.

344

Экскурсант. Бегом по Западной Европе (Путевые впечатления) // Русские учителя за границей. Год первый. М., 1910. С. 132.

345

Волжанин О. Венеция // Русская иллюстрация. 1915. № 18. С. 16. Ср., кстати, появление венецианских сувениров в прозе Белого: «Аполлон Аполлонович распахнул быстро дверь, опираясь рукой на хрустальную, граненую ручку; по блистающим плитам паркетиков застучал его шаг; отовсюду бросились горки фарфоровых безделушечек; безделушечки эти вывезли они из Венеции, он и Анна Петровна, тому назад – тридцать лет. Воспоминания о туманной лагуне, гондоле и арии, рыдающей в отдалении, промелькнули некстати так в сенаторской голове…» (Белый А. Петербург. М., 1981. С. 16).

346

Письмо от 14 июня 1939 г. – Э. Ф. Голлербах и И. И. Лазаревский. Из переписки 1930‐х годов. Публ. О. С. Острой и Л. И. Юниверга // Минувшее. Т. 16. М.; СПб., 1994. С. 385.

347

Письмо от 1 июня 1905 г. // РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 474. Л. 13.

348

Письмо от 1/14 июня 1906 г. // Там же. Л. 72.

349

Ходасевич В. Портреты словами. М., 1987. С. 54–56.

350

Немирович-Данченко В. И. Волны. <М., 1907.> С. 203–204.

351

Новоселов Ю. Венеция. <СПб., 1907.> С. 14.

352

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. 4-е изд. С. 88. Немирович-Данченко особо отмечал, что любого туриста с томиком Бедекера в руках итальянский гид считал своей законной добычей: «Вас уже заметили, уже увидели в руках ваших красную книжку самые злейшие враги путешественника – гиды. Со всех сторон они несутся к вам – и в шапках с золотой надписью: „гид для туристов“, и в обыкновенных шляпах» (Немирович-Данченко В. Лазурный край. СПб., 1896. С. 91).

353

Жданов Л. Г. Русский в Италии. С. 45.

354

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 257–258.

355

Нацвалов Л. Рассказ о моем первом заграничном путешествии. Тифлис, 1916. С. 84–85.

356

Лентулов А. Воспоминания. СПб., 2014. С. 88–89.

357

Ср. в его мемуарах, при воспоминании о римском кабачке, бывшем штаб-квартирой русских экскурсантов: «В последние годы моей итальянской жизни в кабачке обедали в летние месяцы русские народные учителя, приезжавшие группами по пятьдесят человек; обычно сталкивались здесь сразу две группы, было весело, суетливо, нелепо – кусок России под виноградным навесом. Это были мои дети, их проехало через Рим и другие города Италии три тысячи; мои помощники читали им лекции и показывали музеи, на мне лежала работа организаторская, трудная и отрадная» (Осоргин М. Времена. Происшествия зеленого мира. М., 2005. С. 119).

358

Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 68.

359

Письмо Б. Грифцова к В. Стражеву из Флоренции от 2 июля 1910 г. // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 4. Контекст и подробности этой переписки см. также на с. 950–959 наст. изд.

360

Июльское (1910 г.) письмо Б. Грифцова к В. Стражеву из Москвы // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 5.

361

Письмо Б. Грифцова к В. Стражеву от 12 июня 1911 г. // РГАЛИ. Ф. 1647. Оп. 1. Ед. хр. 310. Л. 7–8. Ср., впрочем, наблюдение случайного встречного: «В Венеции остановились в маленьком, паршивеньком ресторане, но очень симпатичном. Встретили тут экскурсию русских, и ее руководитель – Грифцов с женой; они очень нам обрадовались. Они все время тут сидят, и им очень скучно. Смотрели в Венеции, главным образом, Тинторетто; ужасно интересно, тем более что раньше на него не обращали внимания. Кроме того, было празднество: фейерверки, масса лодок, пение, мандолины; была луна, но ее за светом и дымом не было видно. В городе много иностранцев, и все ведут себя по-разному: англичане важно и аристократично, немцы важно и грубо, а русские – как должно, и к ним относятся хорошо. Видели здесь серьезных, с животиками, в ситцевых кофточках русских учительниц; на все смотрят и ахают» (письмо В. Фаворского к родителям от 28 июня 1911 г. // В. А. Фаворский. Воспоминания современников. Письма художника. Стенограммы выступлений. М., 1991. С. 105).

362

К. В. <Осоргин М. О.> Русские экскурсанты в Италии // Русские ведомости. 1914. № 181. 8 августа. С. 5. Ср., впрочем, не слишком добродушное изображение русской лекции во Дворце дожей: «Итак, милостивые государи и милостивые государыни, – громко гудит сочный московский голос, – Венеция, так сказать, в продолжение, так сказать, многих веков, так сказать, накопляла… <…> Это была экскурсия русских учительниц!» (Тэффи. Заметки путевые и непутевые. СПб., 1912. С. 29–30).

363

Осоргин М. А. Венеция // Русские ведомости. 1913. № 135. 13 июня. С. 5.

364

В. М. С. Первая экскурсия в Италию с маршрутом на 28 дней, записью практических сведений и дорожным словарем. C. 44–55.

365

Лагов Н. М. Рим, Венеция, Неаполь и пр. С. 68–75.

366

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. 4-е изд. С. 88–92.

367

Белый А. Путевые заметки. I. Венеция // Речь. 1911. № 24. 25 января. С. 3.

368

Письмо К. Д. Бальмонта к матери от 9 сентября 1897 г. – Цит. по: Куприяновский П. В., Молчанова Н. А. Поэт Константин Бальмонт. Биография. Творчество. Судьба. Иваново, 2001. С. 75.

369

Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 137.

370

Письмо А. П. Чехова к И. П. Чехову от 24 марта / 5 апреля 1891 г. // Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем. Письма. Т. 4. М., 1976. С. 202.

371

Письмо К. Ф. Богаевского К. В. Кандаурову от 29 января 1909 г. // Панорама искусств. Т. 4. М., 1981. С. 150.

372

Письмо М. В. Нестерова к родным от 19/31 мая 1889 г. // Нестеров М. В. Из писем. Л., 1968. С. 24.

373

Чулков Г. Валтасарово царство. М., 1998. С. 531. Подробнее о пребывании этого автора в Венеции см. с. 1004–1008 наст. изд.

374

Бежецкий А. Н. Медвежьи углы. Под небом голубым. С. 265–266.

375

Волконский С. М. Мои воспоминания. Т. 1. М., 1992. С. 370.

376

Розанов В. Итальянские впечатления. СПб., 1909. С. 227–228.

377

Белый А. Офейра. Путевые заметки. Ч. 1. С. 13.

378

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 244.

379

Бежецкий А. Н. Медвежьи углы. Под небом голубым. С. 267.

380

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. 4-е изд. С. 88.

381

Западная Европа. Спутник туриста под редакцией С. Н. Филиппова. 4-е изд. С. 90.

382

Две последних цены – по записям расходов И. Ф. Анненского (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 262. Л. 7 об., 8).

383

Baedeker K. Italy. First part: Northern Italy. Leipsig, 1899. P. 257. Но (этого не знает и Бедекер) внутри собора можно было купить дополнительный билетик для входа в алтарную часть – и эту прозаическую деталь мы узнаем из возвышенного письма будущего пушкиниста М. Гофмана к объекту своей напрасной страсти, падчерице Вяч. Иванова В. Шварсалон: «Какое дивное, сказочное впечатление произвела на меня Венеция с площадью святого Марка, с каналами, с небом, морем, солнцем, с Академией, с палацом <sic> дожей – глубокое впечатление от гармонии природы с искусством, с людьми. Видел страшные темницы (в Пал. д.) где погибали люди, по трупам которых шла история и создавала Данте, Рафаэля, М. Анджело, Леонардо, собор св. Марка, в алтаре которого теперь стоит конторка с электрической лампочкой и продаются билеты (по лире) за вход в алтарь для осмотра великого и святого прошлого Италии. Вечером слушал на гондоле баркароллы. И грустно становится. <возможно, здесь утрачен листок>

Италия живет теперь теми лирами и чентезими, которые платят иностранцы за вход для осмотра, для обнажения великого тела человечества. Всякая боль в итальянце убита лирами и чентезими – он существует для иностранцев и когда он просит 10–20 чентезими не верится, что Винчи его соотечественник, не верится, что в этом Cosa <sic> жил Петрарка.

Что может быть несчастнее итальянца в Риме и грека в Афинах?

И какое любопытство, цинизм у туристов. Только любопытство, не любознательность, не изучение и благоговение к этой священной истории человеческой культуры. Неужели Италия только священные камни, неужели только кладбище, в котором похоронено столько живых, неужели прав Достоевский и на этой земле святые тени и живы только одни мертвецы» (письмо от 21 апреля 1908 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 17. Ед. хр. 1. Л. 17 об. – 18 об.).

384

Андреева В. Эхо прошедшего. М., 1986. С. 247.

385

Розанов В. Итальянские впечатления. СПб., 1909. С. 218.

386

См., напр.: Торжества по случаю открытия колокольни Св. Марка в Венеции // Огонек. 1912. 21 апреля. Страницы не пагинированы. Любопытные технические детали приводил М. В. Красовский, инженер и историк архитектуры: «Единственно, чем новая кампанила будет отличаться от старой – это техническими приемами, примененными к ее постройке и своим внутренним видом. А именно, старая кампанила состояла из двух башен, стоявших одна внутри другой. В пространстве между наружной и внутренней башнями вилась не лестница, а наклонная плоскость – пандус, по которому, как говорят, можно было подняться даже верхом на лошади. Существует предание, что такое рискованное путешествие проделал Наполеон I.

Внутренняя башня представляла сплошной каменный массив; в новой же ее сделали из железа и соединили связями со стенами внешней башни, благодаря чему все здание имеет большую цельность и гораздо большую легкость, нежели старое.

Равным образом намереваются в значительной степени облегчить конструкцию шатра, завершающего кампанилу. Прежде это была каменная пирамида с конической пустотой внутри, но с бесцельно тяжелыми, массивными углами; теперь же шатер будет исполнен из железобетона, а сверху его покроют, как и прежде, медными листами, так что разница в конструкции нисколько не будет заметна. С той же целью облегчить всю конструкцию кампанилы пьедестал ангела будет сделан внутри пустым» (Красовский М. Письмо с дороги // Зодчий. 1910. № 42. 17 октября. С. 413).

387

Волжанин О. Венеция // Русская иллюстрация. 1915. № 18. С. 16–17.

388

Перцов П. Весенняя Венеция // РГАЛИ. Ф. 1796. Оп. 1. Ед. хр. 20. Л. 171 (гранки невышедшей статьи).

389

Лентулов А. Воспоминания. СПб., 2014. С. 87.

390

Остроумова-Лебедева А. П. Автобиографические записки. М., 2003. С. 297.

391

Белый А. Офейра. Путевые заметки. Ч. 1. С. 20.

392

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 247.

393

Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 140.

394

Письмо М. В. Нестерова к родным от 19/31 мая 1889 г. // Нестеров М. В. Из писем. Л., 1968. С. 24.

395

<Антонов-Саратовский В. П. Венеция> // ГАРФ. Ф. 7474. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 22–23. Характеристику этого незаурядного источника см. на с. 167.

396

Евг. П-к. Поездка в Италию // Русские учителя за границей. Год второй. М., 1911. С. 255.

397

Евлев Л. Дело Тарновской. Одесса, 1910; Крамская Н. В. Роковая женщина. М., 1910; Сорокин В. А. Преступница ли Тарновская? Одесса, 1910; Современная Клеопатра. Сенсационный роман. Вып. 1–10. М., 1910; Похождения знаменитой авантюристки Марии Тарновской или Женщина-дьявол. Вып. 1–10. Одесса, 1910.

398

Северянин И. Трагедия Титана. Берлин, 1923. С. 81.

399

Серпинская вспоминала впечатление, которое самая знаменитая заключенная Венеции производила на интервьюеров: «За ночь мы обрастали иностранными журналистами, приехавшими в то лето для интервью к знаменитой, настоящей мадам Тарновской, отбывающей наказание в венецианской тюрьме, артистами, скучающими туристами. Бесконечные „1001 кушанье“ в 1001 ресторане всего мира, которые описывал Немирович со вкусом и гурманством подлинного любителя, сменялись романтическими восторгами журналистов от свиданий с Тарновской: „Это роковая женщина. Она вышла после трех лет заключения – элегантная, вся в черном, величественная, как королева, tres distingue <очень утонченная>, ни слова жалобы на свою судьбу. ‚Любовь – это трагедия‘, – сказала она нам и подарила карточки с автографом. О, за такую женщину – не жаль отдать жизнь“.

Они показывали портрет действительно красивой, высокой женщины. Я была совсем миниатюрной сравнительно с ней, но американцы и итальянцы считали всех интересных русских женщин похожими на m-me Тарновскую» (Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 73).

400

О дальнейшей судьбе осужденных рассказано в воспоминаниях аргентинской гражданки Н. Д. Бахаревой (между прочим – внучки Н. С. Лескова), представлявшей на процессе газету «Петербургский листок» и с тех пор внимательно приглядывавшей за их судьбами: «Первым вышел из тюрьмы Н. А. Наумов. Он возвратился в Россию больной чахоткой, от которой и скончался.

Вспыхнувшая в 1914 г. Первая мировая война освободила из тюрьмы Прилукова. Во время февральской революции он возвратился в Россию. Дальнейшая его судьба мне неизвестна.

Лучше всех отделалась сама Тарновская. Она отбывала наказание не в тюрьме, а в женском монастыре в Апулии, где исполняла секретарские обязанности и играла на органе. Своим примерным поведением, ровным и приветливым характером она завоевала симпатии всех монахинь монастыря. Амнистированная по случаю первой мировой войны, Тарновская возвратилась в Россию. Я встретила ее в 1917 г. на Кавказе, где она была вместе со своей камеристкой Перье. Перед большевистским переворотом М. Н. Тарновская уехала из России в Париж, где работала в ателье дамских туалетов.

Умерла она во Франции в 1932 г. 58 лет» (цит. по: Орем С. Золотая пыль // НРС. 1954. № 15 398. 24 июня. С. 3).

401

Бенуа А. Мои воспоминания: В 5 кн. Кн. 4, 5. М., 1980. С. 40–41.

402

Письмо М. В. Нестерова к родным от 19/31 мая 1889 г. // Нестеров М. В. Из писем. Л., 1968. С. 24.

403

Брюсов В. Венеция (От нашего корреспондента) // Русский листок. 1902. № 149. 2 июня. С. 3 (подп.: Аврелий).

404

Ср., впрочем, наблюдение Немировича-Данченко: «Для уличных певцов здесь есть свой репертуар. Кроме того, они поют романсы Денца, Тости и Коста, а там, где много русских, как, например, во Флоренции и Неаполе, неожиданно услышишь: „Я вас люблю“, „В час роковой“, „Скажите ей“ и т. п.» (Немирович-Данченко В. Лазурный край. СПб., 1896. С. 60).

405

Это занятие упоминает и Немирович-Данченко: «По вечерам – на улицах и набережных Венеции, по ночам – у запертых кофеен – бродит старая-старая крыса, вся сгорбленная, вся в лохмотьях, с фонарем на длинной палке. У пояса этого необыкновенного человека – сумка. Он держит палку перед собою, висящий на конце ее фонарь освещает тротуары, мостовые. Вот он нагнулся, поднял что-то – и в сумку. Окурки папирос, сигар – все ему годится. К утру он наберет полный мешок и – домой. Дома дочь выберет табак отдельно, бумажки, пропитанные табаком, тоже отдельно. Бумажка и вата крошится для собственного употребления. <…> Самый же табак продается на фабрику. Ремесло – довольно популярное» (Немирович-Данченко В. Лазурный край. СПб., 1896. С. 153).

406

РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 262. Л. 55 об. – 56.

407

См. о нем: Павловский И. Ф. Первое дополнение к «Краткому биографическому словарю ученых и писателей Полтавской губернии с половины XVIII века». Полтава, 1913. С. 47. Он отец художника (между прочим, автора издательской марки «Скорпиона»!) и поэта Н. Г. Филянского.

408

Филянский, свящ. На площади Cв. Марка // Русские учителя за границей. Год четвертый. М., 1912. С. 161. Расхожую метафору «пьяцца – зал» продолжил Л. Андреев: «Очень много хожу пешком, но до сих пор сразу еще не мог попасть домой: вместо улиц здесь запутаннейшие коридоры и похоже не на город, а на огромную незнакомую квартиру. Вертишься, вертишься, пока ноги отнимутся – а извощика-то взять нельзя, нету» (письмо к матери от 7 февраля 1914 г. – «Верная, неизменная, единственная….» Письма Леонида Андреева к матери Анастасии Николаевне из Италии (январь – май 1914 г.). Вступ. ст., публ. и коммент. Л. Н. Кен и А. С. Вагина // Леонид Андреев. Материалы и исследования. М., 2000. С. 98).

409

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. С. 168–169.

410

Письмо И. Э. Грабаря В. Э. Грабарю от 29 августа 1895 г. // Грабарь И. Письма 1891–1917. М., 1974. С. 51.

411

Письмо Л. С. Бакста к А. Н. Бенуа от 7 августа 1909 г. // Бакст Л. Моя душа открыта. Кн. 2. М., 2012. С. 153–154.

412

Брюсов В. Венеция (От нашего корреспондента) // Русский листок. 1902. № 149. 2 июня. С. 3 (подп.: Аврелий).

413

Письмо А. Д. Бугаевой к сыну (июнь 1906). – Цит. по: Воронин С. Д. Предисловие // «Люблю Тебя нежно…» Письма Андрея Белого к матери. 1899–1922. М., 2013. С. 8.

414

Новоселов Ю. Венеция. <СПб., 1907.> С. 17.

415

Стражев В. Лик Венеции (эскиз) // Русские учителя за границей. Год второй. М., 1911. С. 153.

416

Впрочем, десятичасовое начало подтверждает и И. Донской («В 10 час. взял гондолу и поехал на серенады. В разных местах Канале Гранде плавали большие иллюминированные гондолы и с них под покровом теплой душной ночи звенели серенады» и т. д. – Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 138).

417

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. СПб., 1913. С. 184–185.

418

Вересаев В. В. Полное собрание сочинений. Т. 3. СПб., 1913. С. 29. Ср., кстати, подробнейшее описание вечернего концерта у Л. И. Веселитской-Микулич: Микулич В. Рассказы. СПб., 1911. С. 200–206.

419

Володин В. И. Возвращение С. Н. Южанина. Самара, 2009. С. 66.

420

Там же. С. 45. Другое, а может быть, и это же прибытие королевы в Венецию описывает и Конопницкая (Конопницкая М. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., 1959. С. 150–154).

421

Имеется в виду моторная лодка, первое появление которой в русских травелогах замечено в 1912 году: «Быстро стучит машина моторной лодки, летим мимо еще спящих палаццо, мимо зевающих гондольеров, мимо длинных гондол с томатами и рыбой, спешим на вокзал» (Тэффи. Заметки путевые и непутевые. СПб., 1912. С. 30).

422

Цветаев В. Из заметок экскурсанта в Италию // Прекрасное далеко. 1912. № 2. С. 23.

423

Брюсов В. Венеция (От нашего корреспондента) // Русский листок. 1902. № 169. 23 июня. С. 3 (подп.: Аврелий).

424

Трофимов А. (Трубников А.) От Императорского музея к Блошиному рынку. М., 1999. С. 57. См. также его изящный очерк «Две Венеции» (Трубников А. Моя Италия. <СПб.,> 1908. С. 6–14).

425

Ходасевич В. Ночной праздник. Письмо из Венеции // Московская газета. 1911. № 94. 16 августа. С. 5.

426

Марков Е. Царица Адриатики. Из путешествия по европейскому югу. С. 240.

427

Немирович-Данченко В. И. Волны. <М., 1907.> С. 267–268.

428

Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 144.

429

Любопытно, что с А. Н. Бежецкого, бывшего на Лидо в 1890‐х годах, за вход взяли 1 лиру (см.: Бежецкий А. Н. Медвежьи углы. Под небом голубым. С. 307). Ошибка памяти, каверзы кассира или действительно билет подешевел впятеро?

430

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. СПб., 1913. С. 132.

431

В. М. С. В стране художественных настроений. Письма экскурсанта из Италии. Вып. 1. Венеция. СПб., 1913. С. 138.

432

Грабарь И. Э. Письмо к В. Э. Грабарю от 29 августа 1895 г. // Грабарь И. Письма 1891–1917. М., 1974. С. 51.

433

Донской И. Н. Стихотворения. Рассказы. Дневник туриста. СПб., 1905. С. 141.

434

Луговой А. На Лидо. Этюды plein air // Пробуждение. 1913. № 11. С. 342.

435

Андреева В. Эхо прошедшего. М., 1986. С. 246–247.

436

Луговой А. На Лидо. Этюды plein air // Пробуждение. 1913. № 11. С. 343.

437

ИРЛИ. Ф. 376. Ед. хр. 217. Л. 83 об.

438

Немирович-Данченко В. Лазурный край. СПб., 1896. С. 151.

439

Бежецкий А. Н. Медвежьи углы. Под небом голубым. С. 305.

440

Путешествие по Юго-Западной Европе Ж. Альфреда. Путевые заметки. С. 76.

441

Ширяев Б. Ди-Пи в Италии. Записки продавца кукол. СПб., 2007. С. 38.

442

Там же. С. 39.

443

Белый А. Офейра. Путевые заметки. Ч. 1. С. 23.

444

Страхова С. Венеция // Журнал Содружества (Выборг). 1937. № 6. С. 9.

445

Добужинский М. Воспоминания. М., 1987. С. 167.

446

Экскурсант. Бегом по Западной Европе (Путевые впечатления) // Русские учителя за границей. Год первый. М., 1910. С. 132.

447

Письмо Л. Бакста к А. Н. Бенуа от 18 июля 1909 г. – Лев Бакст. Письма из Венеции. Публ. Ю. Демиденко // Русско-итальянский архив VII. Салерно, 2011. С. 105.

448

Экскурсант. Бегом по Западной Европе (Путевые впечатления) // Русские учителя за границей. Год первый. М., 1910. С. 132.

449

Реплика С. Есенина, переданная А. Мариенгофом: Мариенгоф А. Собрание сочинений в трех томах. Т. 2. Кн. 1. М., 2013. С. 618.

450

Слова А. Р. Беляева, переданные его дочерью: Беляева С. А. Семейная сага фантаста Беляева. М., 2014. С. 34–35.

451

Андреева В. Эхо прошедшего. М., 1986. С. 244.

452

Новоселов Ю. Венеция. <СПб., 1907.> С. 8.

453

Брюсов В. Венеция (От нашего корреспондента) // Русский листок. 1902. № 149. 2 июня. С. 3 (подп.: Аврелий).

454

Бежецкий А. Н. Медвежьи углы. Под небом голубым. С. 264.

455

Конопницкая М. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., 1959. С. 174.

456

Яблоновский С. Венеция // Русское слово. 1915. № 113. 19 мая. С. 4. Сходные мысли по поводу австрийских бомбардировок высказывала М. С. Шагинян: «Ни одно из событий последних полутора лет не выставляет так ясно нелепости войны, как это. И вовсе не потому, что Венеция несравненна, единственна, гениальна; не потому, что рука не поднимается на такую красоту, – а потому, что Венеция уже общечеловечна, она не принадлежит никому и принадлежит всем» (Шагинян М. Венеция под бомбами // Баку. 1915. № 256. 15 ноября. С. 5). Ср. также ее краткие воспоминания о Венеции в 1914 году: Шагинян М. Человек и время. История человеческого становления. М., 1982. С. 459.

457

Осоргин М. Заметки старого книгоеда. Воспоминания. М., 2007. С. 543–545.

458

Список русских подданных, застигнутых войною за границей. Выпуск 1 (с 26 июля по 19 августа 1914 года). Пг., 1914. С. 48, 50–51.

459

Список русских подданных, застигнутых войною за границей. Выпуск II (c 20 августа по 4 сентября 1914 года). Пг., 1914. С. 68–69.

460

Список русских подданных, застигнутых войною за границей. Выпуск 1 (с 26 июля по 19 августа 1914 года). Пг., 1914. С. 51–53.

461

Это художник Александр Григорьевич Ромм (1887–1952); см. о его итальянском путешествии: Подлипский А. Евреи в Витебске. Т. 1. Витебск, 2004. С. 77–78.

462

Список русских подданных, застигнутых войною за границей. Выпуск V (c 19 сентября по 13 октября 1914 года). Пг., 1914. С. 23–24.

463

Немирович-Данченко В. Лазурный край. СПб., 1896. С. 72.

464

См.: Антонов В. В., Гринченко Н. А., Измозик В. С., Патрушева Н. Г., Эльяшевич Д. А. Цензоры Малороссии, Новороссии и Слободской Украины в XIX – начале ХХ века // Книжное дело в России в XIX – начале ХХ века. Сборник научных трудов. Вып. 13. СПб., 2008. С. 234. В современных исследованиях он временами именуется «Де Сюнди (De Sundy)» (см., напр.: http://www.russinitalia.it/dettaglio.php?id=20), кажется, без особенных на то оснований.

465

Письмо к М. М. Замятниной от 17/30 июля 1899 г. // РГБ. Ф. 109. Карт. 9. Ед. хр. 31. Л. 4.

466

Ежегодник Министерства иностранных дел. 1907. СПб., 1907. С. 48. Ср., впрочем, в письме М. С. Щекина к П. Л. Вакселю от 1/14 июня 1906 года: «Заходил в Консульство: И. А. Сунди только что уехал в отпуск в Смоленскую губ. и я был любезно принят Беццо» (РНБ. Ф. 123. Ед. хр. 474. Л. 72) – не один ли это и тот же человек?

467

См.: Талалай М. Г. Вдохновительница наших успокоений. Российский некрополь в Венеции. М., 2013. С. 37. Между прочим, это не худший источник для того, чтобы представить себе примерный абрис русской диаспоры.

468

В. М. С. Первая экскурсия в Италию с маршрутом на 28 дней, записью практических сведений и дорожным словарем. С. 275.

469

Письмо П. В. Безродного к П. Л. Вакселю от 4 апреля 1914 г. // РГБ. Ф. 123. Ед. хр. 96. Л. 25. Ср. также титулование его консулом в мартовской газете: Сибирь. 1914. № 87. 23 марта. С. 3. В литературе утвердилось мнение, что П. В. Безродный впервые попал в Венецию в 1914 году – это не так, его первые письма из Венеции к тому же Вакселю датированы осенью 1911 года. Федор Густавович Бернштам (1862–1937) – художник, архитектор, участвовавший в работе российского павильона на венецианской биеннале 1914 года.

470

См. с. 482 наст. изд.

471

Кстати сказать, с точки зрения официальных публикаций история венецианского консульства выглядит немного иначе. В 1911 году в справочнике значатся: консул – граф Фоскари (нешт.). Вице-консул (нешт.) – отставной подполковник Гарновский. Конс. агент – Г. Дзедзо (нешт.) (Ежегодник Министерства иностранных дел. 1911. Сорок восьмой год. Пг., 1911. С. 49). В следующем – та же комбинация, только у Гарновского появляется имя и отчество (Павел Павлович; см.: Ежегодник Министерства иностранных дел. 1912. Сорок девятый год. Пг., 1912. С. 50). В 1913‐м: консул – прочерк. Вице-консул Гарновский откомандирован в Геную для усиления личного состава генерального консульства (Ежегодник Министерства иностранных дел. 1913. Пятидесятый год. Пг., 1913. С. 53). В 1914‐м венецанское консульство, судя по этому источнику, упразднено вовсе, а на Венецию распространено действие генуэзского (ген. консул. А. А. Гагарин): Ежегодник Министерства иностранных дел. 1914. Пятьдесят первый год. Пг., 1914. С. 52. То же продолжается в 1915 и 1916 годах, только Гагарина в Генуе сменяет Н. Ф. Бруннер.

472

См. чрезвычайно удачную его биографию на сайте «Русские в Италии» (http://www.russinitalia.it/dettaglio.php?id=256).

473

Немирович-Данченко В. Лазурный край. СПб., 1896. С. 76–77.

474

Володин В. И. Возвращение С. Н. Южанина. Самара, 2009. С. 56–57.

475

Бенуа А. Мои воспоминания: В 5 кн. Книги 4, 5. М., 1980. С. 41.

476

Серпинская Н. Флирт с жизнью. М., 2003. С. 73.

477

Зайцев Б. Собрание сочинений. Т. 9. М., 2000. С. 432. Много лет спустя Зайцев в беседе с Немировичем-Данченко вспоминал тот же вечер: «Наша вторая встреча была на Пьяцетте в Венеции, через двадцать лет после первой. Василий Иванович жил на Лидо в „Эксцельсиоре“. Он и эту встречу вспомнил отлично. – И еще пошли ужинать с Первухиным, пили асти, как же не помнить» (Зайцев Б. Собрание сочинений. Т. 11. М., 2001. С. 318).

478

Немирович-Данченко В. Лазурный край. СПб., 1896. С. 181.

479

Письмо от 21 июня 1907 г. // Борис Михайлович Кустодиев. Л., 1967. С. 87. Тема «Дягилев и Венеция», даже в своем практическом аспекте, слишком громоздка, чтобы обсуждать ее здесь, но ср., впрочем, парадоксальное, хотя и неотменяемое суждение: «Вечером попал к Сереже. Он был очень рад меня видеть, полон новых проектов, довольно сумасшедших. Но я не рад тому, что он здесь. Это мучительный человек. Ей-богу, из‐за беседы с ним у меня возобновилось расстройство… Он лезет со своими рассказами о победах его <над?> всякими дрянными дилетантами. Я не так возмущен его пороком, сколько его отношением к нему, его купанием в нем, его фанатизмом и совершенно неуместной пошлостью. Его рассказ на эту тему также скучен и противен, как хвастанье какого-нибудь <Г.> Бартельса. Между тем я не удерживаю его – мне хочется все разузнать. Довольно мне вранья и от меня скрываемого. Да и весь Сережа грандиозен, но по существу пошл и пуст. Его восторг от Венеции портит мне впечатление. Что он во всем этом понимает? Вот теперь в утреннем свете все свежо, так божественно весело» (Бенуа А. Н. Дневник. 1908–1916. М., 2011. С. 22–23).

480

Письмо к Л. П. Гриценко-Бакст от 20 августа 1909 г. // Бакст Л. Моя душа открыта. Кн. 2. М., 2012. С. 156. Ср. кстати у Тэффи: «Центральное место Венеции – площадь святого Марка – напоминает русскую гостиную средней руки. Сидят, сплетничают, пьют чай, едят мороженное» (Тэффи. Заметки путевые и непутевые. СПб., 1912. С. 12).

481

См. о ней: Бокова В. Баронесса Икскуль // Лица: Биографический альманах. Вып. 4. М.; СПб., 1994. С. 95–123.

482

Кшесинская М. Воспоминания. М., 1992. С. 221.

483

См.: Bertelé M. From Stateless Pavillion to Abandoned Pavilion. Russia and the Soviet Union in Venice, 1920–1942 // Russian Artists at the Venice Biennale. <Venice, 2013.> P. 44.

484

Письмо от 5 февраля 1922 г. // ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 3. Ед. хр. 63. Л. 10. Листы в деле подшиты в порядке, обратном хронологическому.

485

Письмо Луначарского к А. М. Лежаве от 22 апреля 1922 г. // Там же. Л. 6.

486

Официальное письмо члена коллегии Наркомвнешторга Сорокина к А. В. Луначарскому от 12 мая 1922 г. // ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 3. Ед. хр. 63. Л. 5.

487

ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 3. Ед. хр. 184. Листы не фолиированы.

488

См., напр.: Иоффе А. Е. Международные связи советской науки, техники и культуры. 1917–1932. М., 1975. С. 199–200; Культурное строительство в РСФСР. Т. 1. Ч. 2. М., 1984. С. 335 и др. Исключительно важные подробности о ней содержатся в письме П. С. Когана к А. А. Сидорову от 6 июня 1924 г. // РГБ. Ф. 776. Карт. 82. Ед. хр. 38.

489

Подробности см. на с. 681–682 наст. изд.

490

См. об этом на примере несостоявшейся поездки В. Каменского в Америку: http://lucas-v-leyden.livejournal.com/168189.html.

491

Заграничные поездки. Справочник. Под редакцией Я. Репсон. М., 1926. С. 95–96.

492

Там же. С. 101–102.

493

Письмо к родным от 3 августа 1925 г. // Николай Эрдман. Пьесы. Интермедии. Письма. Документы. Воспоминания современников. М., 1990. С. 234–235.

494

Гиацинтова С. С памятью наедине. М., 1985. С. 274–275. Чехов – конечно, М. А.

495

Дымов О. Венеция // Прожектор. 1928. № 34. С. 17.

496

Асеев Н. Разгримированная красавица. Путевые записки. М., <1928>. С. 5.

497

Там же. С. 6.

498

Асеев Н. Разгримированная красавица. Путевые записки. С. 15.

499

Там же. С. 21.

500

Там же. С. 25.

501

Письмо к М. Горькому от 28 декабря 1927 г. // Асеев Н. Родословная поэзии. М., 1990. С. 389.

502

Асеев Н. Разгримированная красавица. Путевые записки. М., <1928>. С. 212–213.

503

Письмо начала сентября 1931 г. // Горький М. Неизданная переписка. М., 1976. С. 114 (Архив А. М. Горького. Т. 14). Здесь же в комментариях приводится примерный маршрут и приблизительные даты его поездки.

504

Письмо Я. Г. Раскина и Г. П. Блока от 4 сентября 1931 г. – Панченко Н. Автографы А. В. Луначарского в Пушкинском Доме // РЛ. 1966. № 2. С. 216.

505

Письмо к А. М. Дмитриеву от 2 декабря 1933 г. – Цит. по: Полякова Г. Г. Архив А. М. Дмитриева // ЕРОПД на 1972 г. Л., 1974. С. 51.

506

Лавренев Б. Собрание сочинений. Т. 8. М., 1995. С 42.

507

Канивез М. Моя жизнь с Раскольниковым // Минувшее. Т. 7. М., 1992. С. 100.

508

Солженицын А. И. Малое собрание сочинений. Т. 5. М., 1991. С. 270.

509

Антонов-Саратовский В. П. Основные задачи советского туризма. <М.,> 1929. С. 9. См. также его весьма любопытные работы: Антонов-Саратовский В. Рабочий туризм при капитализме. М.; Л., 1932; Антонов-Саратовский В. П. Как вести туристскую работу среди иностранцев, работающих на предприятиях Союза ССР. <М.,> 1932; Антонов-Саратовский В. Беседы о туризме. М.; Л., 1930 и др.

510

Единственное основание для датировки – цены, но, судя по ним, поездка могла относиться даже к довоенному времени, что, в свою очередь, кажется не слишком вероятным по контексту: мог ли в 1930‐х годах высокопоставленный советский юрист отправиться в увеселительную поездку по Италии? В биографии его (Барков Б. Жизнь, избранная сердцем. Саратов, 1968) зарубежные путешествия не упоминаются вовсе, но зато мы можем предположить, что компанию ему составляла упомянутая там его жена Н. М. Маркова. Архивисты, описывавшие его фонд, также датируют рукопись 1950‐ми годами.

511

ГАРФ. Ф. 7474. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 1–7.

512

ГАРФ. Ф. 7474. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 26.

513

Там же. Л. 28.

514

Там же. Л. 27–28.

515

Орлов И. Б., Попов А. Д. Сквозь «железный занавес». М., 2016. С. 331.

516

Лазарев В. Стамбул – Венеция // Новое время. 1956. № 5. С. 24.

517

Прокофьев В. По Италии. М., 1960.

518

Иванов В. Абстракционизм и прочее… // Творчество. 1957. № 1. С. 22.

519

Там же.

520

Иогансон Б. Венецианская биеннале // Новое время. 1956. № 34. С. 22.

521

Там же.

522

Подробности этой поездки изложены нами на с. 659–665 наст. изд.

523

Алпатов М. Воспоминания. М., 1994. С. 153.

524

Полевой Б. Венеция – город тружеников // Огонек. 1956. № 26. С. 23.

525

Полевой Б. Венеция – город тружеников // Огонек. 1956. № 26. С. 23.

526

Гусева З. Венеция (из записной книжки туриста) // Вокруг света. 1958. № 8. С. 35–36.

527

Там же. С. 33.

528

Там же. С. 37. Впечатления от ее довольно продолжительного путешествия были собраны в книге: Гусева З. Итальянский дневник. М., 1958.

529

Ефимов Бор. Мне хочется рассказать. М., 1970. С. 140. Мы не приводим однотипные сочинения советских искусствоведов, появлявшиеся после каждой следующей выставки и выделанные по одному образцу: «Агония абстракционизма развертывается со всей неотвратимой очевидностью» etc (Кузьмина М. Агонизирующее безумие // Художник. 1964. № 12. С. 58).

530

Ефимов Бор. Мне хочется рассказать. М., 1970. С. 142. Ср. менее восторженный взгляд на политическую активность венецианцев: «<…> автобус, везший нас в Венецию, застрял перед самым городом, на длинном мосту. Застрял весь транспорт, все встало, неизвестно почему, неизвестно насколько, текли драгоценные минуты, уходило время, гибло утро, надо за сегодня столько успеть, а мы сидим в этом проклятом душном автобусе, и смотреть не на что, кроме как на залив, слева и справа! Во всем виновато общество потребления с уродливо разросшейся цивилизацией, с миллионами автомобилей, этим бичом современности, – как он сердился, как он ворчал, мой бедный друг! Наконец вскочил: идем пешком! От встречных пешеходов я узнала, что транспортная пробка вызвана демонстрацией коммунистов, догнала моего друга, унесенного вперед волной раздражения, и добрым голосом поделилась с ним полученными сведениями: дескать, не нам с ним на это роптать!» (Ильина Н. Дороги и судьбы. Автобиографическая проза. М., 1985. С. 267).

531

Казакевич Э. Слушая время. М., 1990. С. 176.

532

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1804. Л. 1.

533

Там же. Л. 3.

534

Отчет Г. М. Маркова об участии советской делегации в чествовании памяти Л. Н. Толстого в Венеции // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1793. Л. 2. Ср. цитату из речи С. М. Толстого, зафиксированную в печатном отчете: «Было приглашено 16 человек; все они дали принципиальное согласие. С тех пор трое из них написали мне лично, чтобы поблагодарить еще раз за наше приглашение и выразить сожаление по случаю невозможности приезда по причинам возраста и здоровья. Это были 85-летний А. Гольденвейзер, профессор музыки и друг Толстого; Николай Родионов, один из главных редакторов юбилейного издания, и Н. Н. Гусев, секретарь Толстого, замечательный доклад которого я имел честь прочесть на открытии нашего конгресса» (Раевский Н. Впечатления от Венецианского конгресса // Грани. 1960. № 47. С. 148).

535

Отчет Г. М. Маркова об участии советской делегации в чествовании памяти Л. Н. Толстого в Венеции // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1793. Л. 1.

536

Раевский Н. Впечатления от Венецианского конгресса // Грани. 1960. № 47. С. 150.

537

Там же. Ср., кстати, несколько гипертрофированный ретроспективный восторг от риторической победы: «Помню, с каким горячим интересом расспрашивал меня Константин Александрович <Федин> о поездке в Венецию на международную конференцию, посвященную Л. Н. Толстому. В нашей делегации кроме меня были тогда Н. К. Гудзий, В. В. Ермилов, Г. С. Брейтбурд. Глубоко интересовался К. А. Федин всеми деталями организации конгресса, выступлениями наиболее известных зарубежных деятелей, их взглядами на жизнь и творчество великого русского писателя.

С радостным возбуждением он слушал мое сообщение о том, как делегация Союза писателей в острой полемике отстояла художественный гений Л. Н. Толстого, его неувядающее художественное творчество от тенденциозных попыток буржуазных оппонентов исказить, сузить значение творчества Толстого, представив великого писателя земли русской не гениальным художником, глубоко уходящим корнями в живую жизнь народа, а лишь религиозным проповедником и моралистом» (Марков Г. Снова о Константине Федине // Воспоминания о Константине Федине. М., 1981. С. 15).

538

Адамович Г. В. По поводу Толстовского съезда в Венеции // РМ., 1960. № 1566. 18 августа. С. 4–5.

539

Письмо к И. Одоевцевой от 9 июля 1960 г. – «Верной дружбе глубокий поклон»: Письма Георгия Адамовича Ирине Одоевцевой (1958–1965). Публ. Ф. А. Черкасовой // Диаспора: Новые материалы. Т. 5. Париж; СПб., 2003. С. 580–581.

540

Письмо к В. Н. Буниной от 12 июля 1960 г. – Переписка И. А. и В. Н. Буниных с Г. В. Адамовичем (1926–1961). Публ. О. Коростелева и Р. Дэвиса // И. А. Бунин: Новые материалы. Вып. 1. М., 2004. С. 159.

541

Кулешов В. И. «Он между нами жил…» (МИФЛИ и МГУ) // Воспоминания о Николае Каллиниковиче Гудзии. М., 1968. С. 53.

542

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 95. Л. 3.

543

Иногда итальянские контрагенты обращались к нему напрямую, минуя официальные каналы: ср. в письме П. Крига от 31 марта 1967 года: «Я организую фестиваль в Сполето в этом году и пишу Вам потому что мы решили пригласить русского поэта, а если возможно, то двух. Мне называли некоторые имена, включая Окуджаву и Юнну Мориц среди молодых, Твардовского и Мартынова среди давно утвердившихся. Но я предпочел бы повторить то приглашение, которое мной было сделано в прошлом году. Если б Вы могли прислать к нам Вознесенского, это как всегда заинтересовало бы публику и все было бы очень хорошо. Но мы хотели бы услышать и нового русского поэта. Поэтому я предлагаю, чтобы Вы направили и другого поэта по Вашему усмотрению, просто лучшего из тех, кого Вы сможете найти, но такого поэта, который еще не имел возможности приобрести себе известность здесь на Западе» (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 27. Ед. хр. 315. Л. 13). А. Т. Твардовский, вернувшийся в 1968 году из очередной поездки в компании Брейтбурда, жаловался встречающим: «Что-то он плохо себя чувствует. Утром принял какую-то смесь. А у него печень. Ох, как любит поесть! Едем, уже спать пора. Можно где-нибудь остановиться, поужинать. Нет, он будет тянуть еще сорок километров до какой-нибудь траттории, а там разведет такой торг. Есть ли это, и есть ли то. А вообще знающий человек и отличный помощник. Без него в Италии мы бы пропали» (Кондратович А. Новомирский дневник. 1967–1970. М., 1991. С. 244).

544

Подробности об этой поездке см. на с. 531 наст. изд.

545

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 95. Л. 1, 3, 4.

546

Подробности см. на с. 585–586 наст. изд.

547

Хелемский Я. Сто первая Венеция. Третий день // Знамя. 1963. № 8. С. 180.

548

Там же. С. 182.

549

Там же. С. 186.

550

О его венецианских впечатлениях см. с. 650–652 наст. изд.

551

См. также с. 966–968 наст. изд.

552

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 17. Л. 48.

553

Отчет П. А. Сажина о поездке в Италию группы советских писателей в октябре 1963 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1880. Л. 1.

554

Там же. Л. 2, 4.

555

Отчет М. Р. Шкерина о пребывании в Италии группы советских писателей с 22 апр. по 4 мая 1964 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1890. Л. 1.

556

Отчет М. Р. Шкерина о пребывании в Италии группы советских писателей с 22 апр. по 4 мая 1964 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1890. Л. 2, 1.

557

Материалы о выезде советских писателей… в Италию в декабре 1964 года // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 220.

558

Отчет Н. С. Атарова о поездке в Италию группы советских писателей в декабре 1964 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 26. Ед. хр. 1891. Л. 1–2.

559

Там же. Л. 2–3.

560

Ср., впрочем, краткий рассказ А. Т. Твардовского о венецианской поездке 1968 года: «Поехали в Венецию. Обслуживание и забота такая, что когда мы с Брейтбурдом вышли на вокзале, то первое, что услышали: „Синьоры Твардовский и Брейтбурд, ваш катер стоит там-то…“ Венеция ни на что не похожа. Но лучше ее видеть ночью. Днем по каналам плавает бог знает что. Но вода вот такая, какой ее описывают, – неправдоподобно голубая и чем-то светится изнутри. Говорят, там дно особое. И множество катеров. Гондолы остались только для иностранцев. Американцы их обожают. Но плавать на них как-то даже глупо. Видно, что это уже ушедшее, вчерашнее. А в самой Венеции запах какой-то особенный, и к нему надо привыкнуть, – сырости, замшелости, гниения. И все равно прекрасно. Я даже боюсь найти точное определение этого города: его, наверно, просто нет. Старина, оставшаяся совершенно нетронутой. Только катера, да люди одеты по-другому» (Кондратович А. Новомирский дневник. 1967–1970. М., 1991. С. 243–244).

561

Тигранян С. Венеция, остров Святого Лазаря // Литературная Армения. 1971. № 7/8. С. 101–105.

562

Ардатовский В. Судьба Венеции // Новое время. 1971. № 46. С. 29.

563

Этот куплет, как известно, найден в черновых бумагах Пушкина. По примеру Майкова, я взял на себя смелость продолжить его. (Прим. автора.)

564

Зеленое шитье на белом облачении дожа (картина Джованни Беллини). (Прим. автора.)

565

В Венеции существовал закон, по которому в полночь, по особому сигналу, совершали все казни над преступниками, причем отрубленные их головы клались в гондолы и увозились в открытое море, где их и бросали. И теперь за полночь в Венеции раздается заунывный и зловещий звон колоколов, напоминающий ужасное прошлое. (Прим. автора.)

566

Начало стихотворения взято из неоконченных черновиков А. С. Пушкина. (Прим. автора.)

567

На площади св. Марии <sic! вероятно, Марка> продают кулечки с кукурузой для голубей. (Прим. автора.)

568

Интермедия к спектаклю «Слуга двух господ» в постановке Театра имени Вахтангова в 1942 году. (Прим. автора.)

569

Пьомби – свинец. (Прим. автора.)

570

В отступление от обычая восстанавливаю итальянское ударение. (Прим. автора.)

571

Первые четыре строки А. Пушкина. (Прим. автора.)

572

С разрывными словами. См. также «Подъезже-» и Обрученные». (Прим. автора.)

573

Этот отрывок найден в бумагах Пушкина; продолжения не нашли. (Прим. автора.)

574

Здесь допущена историческая ошибка. (Прим. автора.)

575

Летопись. (Прим. автора.)

576

Окончание пушкинского наброска. Первые пять стихов написаны Пушкиным в 1822 г. (Прим. автора.).

577

Первые пять стихов принадлежат Пушкину. (Прим. автора.)

578

Юлий Цезарь. (Прим. автора.)

579

Папа Юлий II. (Прим. автора.)

580

Впрочем, стихотворение Макара Николаевича Серякова «Нет, не Венецию люблю я всей душой…» (Чиветтандо. Стихотворения. Пг., 1904. С. 31–32) в антологию не вошло.

581

См., напр., «баркаролы» в книгах: Аврамов Е. П. Море и берег. Стихотворения и рассказы. СПб., 1913; Голубцов Н. В. Утренняя заря. СПб., 1895; Гурьев А. Безответное. М., <1913>; Дмитренко В. В ту пору ландыши цвели… Стихотворения в прозе. СПб., 1909; Ефременков А. Florilegium. М., 1913; Закревская М. Стихотворения. Казань, 1895; Иванов Р. В. Крымские грезы. Книжка третья. СПб., 1913; Иванов Р. В. Стихотворения и шутки. СПб., 1912; Лишин Г. А. Поэзия. <СПб.: Типография «Самокат», б. г.>; Лышковский Е. Ф. Сочинения. Киев, 1916; Нелединский В. М. Вспышки. Пернов. 1905; Окулич-Окша С. Гибель культуры. М., 1910; Семилуцкая Л. Смена волн. Стихи 1909–1912. СПб., 1912; Серафимов М. С. Стихотворения. М., 1899; Столешников П. Проблески. СПб., 1909; Т. А. Н-А. Песни любви и печали. СПб., 1913; Хвостов Н. Б. Огни и отражения. СПб., 1912; Юрьев (Дрентельн) В. Стихотворения. СПб., 1899 и мн. др.

582

«Старый Дож вдруг вскликнул очи <sic> / И промолвил: „что поешь?“ / Догоресса: „песню ночи“ / Отвечает: „сам поймешь…“ / Тихо их скользит гондола / Из глаз скрылся Марка лев. / В лиман вышла баркарола / Несет Венеции напев: / „Давно, давно жил старый Дож / И молодая Догоресса – / Восторг Венеции, вельмож; / А имя было ей Агнесса / Какое счастье с стариком / Порой Агнесса волновалась / И вот с синьором молодцом / Тропинка к счастью отыскалась“…» etc (Стибор-Ляховский Н. Поэмы. Книга вторая. Симбирск, 1914. С. 87).

583

Война в русской поэзии. Стихотворения Полонского, Жуковского, Пушкина и др. Выбраны Анс. Чеботаревской; предисл. Федора Сологуба. Пг., 1915; Деревня в русской поэзии. Берлин, 1922; Времена года в русской поэзии. Под ред. Н. С. Ангарского. М., 1924; Живопись в русской поэзии: Антология. Сост. В. Н. Писаренко. Одесса, 2001 и др.

584

Русская история в русской поэзии. Сост. П. Вейнберг. СПб., 1888; Эротика в русской поэзии. Ред. и прим. Бориса Бродского. Берлин, 1922 и др.

585

Образ Ахматовой: Антология. Ред. и вступ. ст. Э. Ф. Голлербах. Л., 1925; Пушкин в русской поэзии. Сост.: С. Фомин. Под ред. И. Уткина. М.; Л., 1937 и др.

586

Петербург – Петроград – Ленинград в русской поэзии. Сост. К. А. Афанасьев, В. В. Захаров, Б. В. Томашевский; Предисл. Вс. Рождественского. Л., 1975; «Город чудный, город древний». Москва в русской поэзии XVIII – начала XX века. Сост. Вл. Муравьев. М., 1985; Петербург в русской поэзии: XVIII – начала XX века: Поэтическая антология. Сост., вступ. статья и коммент. М. В. Отрадина. Л., 1988; Петербург в поэзии русской эмиграции (первая и вторая волна). Вступительная статья, составление, подготовка текста и примечания Р. Тименчика и В. Хазана. СПб., 2006.

587

На холмах Грузии. Грузия в русской поэзии. Сост. В. В. Гольцев. Тбилиси, 1953; Смирнов В. О. Итальянские мотивы в русской поэзии. Новосибирск, 2013.

588

Дедюлин С. Венеция в Париже // Русская мысль. 1985. № 3675. 21 июня. С. 3.

589

См., напр.: Venise. Textes choisis et commentés par Eveline Schlumberger, Hélène Demoriane, Roger Gouze, et illustrés par Albert Marquet, Denoël, 1970; Italien-Dichtung. Band 2: Gedichte von der Klassik bis zur Gegenwart Stuttgart, 1988; Ian Littlewood. A Literary Companion to Venice: Including Seven Walking Tours. New York, 1995; Jan Paul Hinrichs. In search of another St. Petersburg: Venice in Russian poetry (1823–1997). München, 1997; Venedig. Gedichte. Eine Anthologie. H. Luhmann Verlag. Wiesbaden. 2003; Венеция, история любви: Серениссима, увиденная писателями и поэтами сквозь века. Антология, задуманная и отредактированная Реувеном Мираном. Тель-Авив, 2014 (на иврите). Нельзя не упомянуть о небольшой, но отборной антологии стихов представителей следующей каденции в истории русского стиха: Венеция: обретенный рай. 11 современных русских поэтов в офортах Кати Марголис / Venezia: paradiso ritrovato. 11 poeti russi contemporanei nelle illustrazioni di Katia Margolis. – Russia – Italia / Россия – Италия: Associazione Vassilij Polenov, 2011.

Content

Александр Соболев, Роман Тименчик
Венеция в русской поэзии
Опыт антологии 1888—1972

Уворованная связь и заумный сон

Венеция: исторический путеводитель

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

Стихотворения

Николай Агнивцев

Венецианские кружева

Всеволод Азаров

Венеция

Пока не утро

Лидия Алексеева

На Адриатике

Маргарита Алигер

Гондольеры

Тинторетто

Вадим Андреев

«Венеция! Наемный браво…»

Посвящение

Мария Анисимова

Венеция

«Венеция вдали, как странный сон…»

Вера Аренс

Фонтанка

Анна Ахматова

Венеция

Из цикла «В пути»

Николай Ашукин

Смутное воспоминанье

Вадим Баян

Венеция

Нонна Белавина

Венеции

Яков Бергер

Венеция, 1966

«Св. Марк – гондольеры тут грезили…»

Николай Бернер

«Затихающий голос кварталов…»

Сонет

Венеция

Колдунья в Венеции

Александр Блок

«Сплетались времена, сплетались страны…»

«Мы шли на Лидо в час рассвета…»

Венеция

Петр Бобринский

«Латинским парусом погас…»

Torcello

Венеция

Ольга Бодневская

Из Венеции

Николай Брандт

Венецианская ночь

Александр Брумберг

«По водам Риальто гондола скользила…»

Валерий Брюсов

Анатолий в Венеции XVIII в

Данте в Венеции

Лев святого Марка

Венеция

Опять в Венеции

Екатерина Бунге

«Качались гондолы, как черные звери…»

Иван Бунин

Венеция

Венеция

Виктор Буренин

Венеция

<Из поэмы «Бианка Капелло»>

Иван Быковский

Из воспоминаний о Венеции

«Я в Риальто спешу на гондоле…»

В. В – С

В Венеции

Сергей Вавилов

Венеция в полдень

Константин Вагинов

Венеция

Сергей Васильев

Гондольер поет страданье

Владимир Вейдле

Баллада о Венеции

Riva Degli Schiavoni

Нет

Там же еще раз

Говорит Венеция:

Мансур Векилов

Дождь в Венеции

Дмитрий Вергун

В Венеции

Александр Вержбицкий

Фальеро – дож Венеции

Татьяна Вечорка

Талисман

Карло Гоцци

Николай Вильде

Венеция

Ирина Волобуева

«В воде каналов тени от приколов…»

Максимилиан Волошин

Венеция

Вольтерьянец

Воспоминание о Венеции

Варвара Вольтман

Муссолини и шут

Анна Волынцева

Vorrei baciar’

Анатолий Гейнцельман

Сумерки на лагуне

Венецейские цехины

Школа Сан Рокко

Torcello

Голуби св. Марка

Евгений Геркен

В Венеции

Эммануил Герман

Северная Венеция

Казанова

Голливуд в Венеции

Татьяна Глаголева

В Венеции

Анна Глебова-Михайловская

«Венеции благословенной дожи…»

Василиск Гнедов

«Перед моим окном Венеция…»

Григорий Гнесин

Баркарола

Венеция

Николай Година

Венецианский ноктюрн

Мурано

Мост вздохов

Арсений Голенищев-Кутузов

На лагунах Венеции

Илья Голенищев-Кутузов

«Голубая дымка окарино…»

Сергей Головачевский

Догаресса

На разрушение колокольни Св. Марка в Венеции

Лев Горнунг

Наводнение

Сергей Городецкий

Венеция ночью

Венеция

Лев Венеции

Ирина Грицкат

Марко Поло

Леонид Гуляев

Венеция

Николай Гумилев

«Этот город воды, колоннад и мостов…»

Венеция

Юрий Данцигер

Джакомо Казанова

Александр Дехтерев

Венеция

Анатолий Доброхотов

Венеция

Евгений Долматовский

Венеция

И. Донской

Слова к вальсу «Венеция»

Василий Дряхлов

Грезы об Италии

Михаил Дудин

Прощаясь с Венецией

Бенедикт Дукельский

Bleue-Marine

Венецианский герб

Венеция

Владимир Дукельский

Venice, Calif

Любимому городу

Маргарита Дьяконова

Венеция

Лев Жданов

«За аркой арка на пьяцетте…»

Карнавал

«Сильфиды сказка днем…»

Николай Заболоцкий

Венеция

Случай на Большом канале

Сергей Заяицкий

Легенда о венецианском дворце

«Спасибо за письмо. Я очень был доволен…»

Владимир Злобин

«По вечерам гостей толпа…»

Воспоминание о Венеции

Баллада

Из венецианского альбома

Венеция

Венеция

Борис Зубакин

Венецианские ночи. Ночь первая

Венеция

Сергей Зубов

«Скукой нежною скучаю…»

«На гондоле уплывали…»

Вячеслав Иванов

Собор Св. Марка

Баркарола

Колыбельная Баркарола

Лагуна

Димитрий Иванов

«В голубом эфира поле…»

Юрий Иваск

Святой Марк

Венеция

Венеция

Зеленая живопись Венеции

Живопись Франческо Гварди

Венеция. «Любовь к трем апельсинам» Карло Гоцци

Олег Ильинский

Музеи

Венецианские полотна

Венецианская тема

Вера Инбер

Венеция

Л. И. И-ст-м

Венеция

Опять Венеция

Еще Венеция

Вивиан Итин

Догаресса (подражание Пушкину)

Михаил Казмичев

Гоцци

Василий Каменский

Венеция (глава из поэмы «Иван Болотников»)

Федор Касаткин-Ростовский

Звезда лагун

Борис Каховский

Венеция

Софья Киндякова

«Черны, как ночь, на землю пали тени…»

В гондоле

Семен Кирсанов

Дорога в Венецию

Большой канал

«Флориан»

Рассвет в Венеции

Флаги

Палаццо Дожей

Долгий дождь

Александр Китаев

Отъезд в Венецию

Дмитрий Кобяков

«Фонарных решеток узоры на стенах…»

Борис Ковынев

Песня гондольера

Сергей Козеко

Венеция

Венеция

Лидия Кологривова

«Под тихий плеск каналов…»

Венеция

Василий Комаровский

«Пылают лестницы и мраморы нагреты…»

Мария Комиссарова

Венеция

Александр Кондратьев

Венеция (из путевого альбома)

Наталья Кончаловская

Стеклодувы в Мурано

Пьяцетта

Лестница Гигантов

Юрий Кос

Венеция

Александра Костомарова

Путешествие в Венецию в 1895 г

Догаресса

Константин Краевский

В Венеции

Александр Красносельский

Сан-Марко

Дмитрий Крачковский

Венеция

«Для ваз, тончайших ваз чудесного Челлини…»

«Асимметрия окон во дворце…»

«Те очень нежные слова…»

Кристина Кроткова

В Венеции

Ночь в Венеции

Михаил Кузмин

Новый Ролла (неоконченный роман в отрывках) (фрагмент)

Св<ятой> Марко

Венеция

Сны

Венецианская Луна

Иван Кукарников

Серенада

Александр Кушнер

Венеция

Лидия Лебедева

Венеция

Борис Лейтин

Весна

Владимир Лехно

Венеция

Оскар Лещинский

Венеция

Магда Ливен

Баркаролла

Константин Липскеров

Воришка

Венеция

Венеция

Серенада о Луне

Марк Лисянский

Венеция

На площади Святого Марка

Николай Лихтерман

Венеция (фантазия)

Павел Ловинский

Баркаролла

Алексей Лозина-Лозинский

В Венеции

Михаил Лопатто

«Две тени мы души одной…»

Венеция

«Голубки Марка, вечер осиян…»

Байрон в Венеции

«Густое черное вино…»

Яков Лурье

<Пародия> на Гумилева

Павел Лыжин

Закат Казановы

Константин Льдов

«И мне сверкали вы бывало…»

Сергей Маковский

Венецианские ночи (сонеты)

«Неверия и веры слепота…»

«На веницейском кладбище когда-то…»

Варвара Малахиева-Мирович

«На мраморную балюстраду…»

«Цикламена бабочки застыли на столе…»

Сергей Мамонтов

Жемчужина морей

Осип Мандельштам

«Веницейской жизни мрачной и бесплодной…»

Нина Манухина

L’heure mauve à Venise

Мария Мара

Баркаролла

Владимир Марков

Мост вздохов

«Трудно пробыть полчаса в церкви Scalza на Grande Canale…»

«Рада гондола, покинув каналов сырых паутину…»

Мальвина Марьянова

«Венеция влечет твои взоры…»

Алексей Масаинов

Венеция

Франческа

Дмитрий Мережковский

Венеция

Николай Митрофанов

Венеция

Ольга Можайская

Венеция

Александр Моргулис

«А если ты жгла меня…»

Андрей Муравьев

Муравиада (отрывок из моей биографии) (фрагмент)

Людмила Мухина

Венеция

Владимир Мятлев

Гондолонера

Баркаролла (слова на собств. мелодию)

Владимир Набоков

Итальянке

Евдокия Нагродская

«Лагуна спит, ночь дышит томной лаской…»

Неизвестный

«Плывя по каналам молчащих Венеций…»

Максим Нетропов

Венецианская ночь

Александр Никитин

Под звуки баркароллы

Лев Никулин

В Венеции

Венеция

Иван Новиков

Монастырь в Венеции

Венецианский бокал

Ирина Одоевцева

«Ни дни, ни часы, а столетья…»

Владимир Орлов

Венеция

Алексей Охрименко

Отелло

Николай Павлов

«Слышишь, играет виола…»

Валентин Парнах

«Иду в улыбки и в толпу беспечных…»

«Аравитянки иль индуски…»

София Парнок

«Я не люблю церквей, где зодчий…»

Борис Пастернак

Piazza S. Marco

Венеция <редакция 1913 г.>

Венеция <редакция 1928 г.>

Петр Перцов

Венеция

Венеция. Дворец дожей ночью

Дмитрий Петровский

Венеция в природе

Нестор Петровский

Pax Tibi Marce!

Сергей Поварнин

Дандоло

Константин Подревский

Чичисбей

Кирилл Померанцев

Опять на дорогах Италии

Венеция

Александр Попов

В Венеции

Борис Попов

Догаресса

Петр Потемкин

Песнь Казановы

Николай Поярков

Венеция

Софья Прегель

Венеция

«Смолистый воздух и тяжелый…»

Александр Радченко

В Венеции

На Лидо

Всеволод Рождественский

Венеция

Лунатик (фрагмент)

Роберт Рождественский

Венеция

Александр Ротштейн

В гондоле

Догаресса

Венецианский xрусталь

Неол Рубин

Преступление

Алина Рубинская

Венеция

Иван Рукавишников

Ponte Dei Sospiri

San Marco (отрывок)

Владимир Саводник

Гондольер (фантазия)

Глеб Сазонов

Пиранези

Марк Самаев

«Где-то с детства Венеция есть…»

Сергей Сафонов

«Странно на душе, тоскливо отчего-то…»

Венецианские грезы

Из «венецианского альбома»

«Создана наша ночь не для радостных встреч…»

«Вчера я до зари не мог забыться сном…»

Виссарион Саянов

Венеция

М. Свентицкая

Венеция

Владимир Святловский

Венеция

Вальс «Венеция» (весенний сон)

Дмитрий Святополк-Мирский

Венеция

Игорь Северянин

«Где грацией блещут гондолы…»

Анатолий Секретев

Венеция

Н. Селиванов

Венеция

Александр Семенов-Тян-Шанский

Венецианские строфы

Нина Серпинская

О чудесном

Алексей Сидоров

Венецианский сонет

«Нет луны на свете яркой…»

«Венеция, звезда морей…»

Моисей Скороходов

Баркаролла

Максим Славинский

Догаресса

В. Сладкопевцев

Венецианское предание

Борис Смиренский

«Свернулись синие волокна…»

Владимир Смиренский

Казанова

Алексей Смирнов

В альбом Э. Ю<ргенсону>

«Садик бедной траттории на Джюдекке отдаленной…»

Ирина Снегова

«Я слыхала, что упорно и давно…»

Леонид Собинов

Венеция (в закоулках)

Венеция (на площади)

Николай Соколов

«В сумрак безмолвной лагуны…»

Сергей Соловьев

Венеция

Венеция

Валентин Сонгайлло

Баркаролла (песнь венецианских лодочников)

А. Степной

На венецианском канале

Виктор Стражев

«Мерной зыбью закачала…»

Венецианские ночи

Василий Сумбатов

Венецийский вечер

Голуби Св. Марка

Мост вздохов

Алексей Сурков

Венеция

П. Тайна

Венеция

Михаил Тамаров

«Ты помнишь, как плыли в гондоле с тобою…»

Владимир Торопыгин

«Вода вдоль колоннады немо…»

Александра Тулунова

Венеция

Петр Успенский

Венеция (из путевых набросков)

Александр Федоров

Венеция

Татьяна Филановская

Осенняя Венеция

Борис Филиппов

«Тиной и рыбой несет от каналов…»

«Глоток вина, горбушка хлеба, винограда кисть…»

Нина Харкевич

«Венеция, видавшая все виды…»

Владислав Ходасевич

«„Вот в этом палаццо жила Дездемона…‟»

Полдень

Встреча

«Брента, рыжая речонка…»

«Интриги бирж, потуги наций…»

Романс

«Нет ничего прекрасней и привольней…»

Варвара Холодковская

Ночь в Венеции

Гурий Хронусов

Венецианская мелодия

Георгий Цагарели

Венеция

На закате

Николай Цветков

Ночью в Венеции

Лидия Чарская

Дож и Адриатика

Степан Чахотин

«Мне снится вновь и призрачность каналов…»

«Позднею ночью, при белой луне…»

«Кружится сладко голова…»

«Тобою я не встречен…»

«Miracoli! с высокого дворца…»

«Последний день приходит карнавала…»

«Опять в palazzo Morosini…»

Венеция

Федор Червинский

В Венеции

Колау Чернявский

Удине

Игорь Чиннов

«Задуматься, забыться, замечтаться…»

«И по Дворцу венецианских дожей…»

Георгий Чулков

Сон в Венеции

Венеция

Воспоминание

Ада Чумаченко

Венеция

Николай Шатров

«Я положил себе за правило…»

Дмитрий Шаховской

Венеция

Георгий Шенгели

«В голубом эфира поле…»

Вячеслав Шене

«Прядут безжалостные Парки…»

Сергей Шервинский

Венеция

В Венеции

Четыре города

Гондола

Язык Венеции

К сторожу церкви Сан-Джорджо Дэи Скьявони

Венецианская дева

У моста вздохов

Дитя Венеции

Байрон в Венеции

Анатолий Штейгер

«Здесь мы могли бродить с тобою вместе…»

Абрам Штейнберг

Венецианский дож

Александр Штих

Венеция

Вокзал

Михаил Штих

Венеция

Николай Шульговский

Баркаролла

Константин Шумлевич

Воспоминанье

Николай Шутлеворт

За родными душами. Теософский роман (отрывок)

Владислав Эллис

Гондольер

Анна Элькан

Венеция

Владимир Эльснер

Венеция

Тициан

Веронез

Венецианские дворцы

Энбе

Праздник цветов в Венеции

Георгий Эристов

Венеция

Церковь Dei Frari (Венеция)

Зинаида Яцута-Цыбульская

«Был вечер. Шла я наудачу…»

Венеция (вместе с Б. Н. Ширяевым)

Комментарии

Список условных сокращений

Николай Агнивцев

Всеволод Азаров

Лидия Алексеева

Маргарита Алигер

Вадим Андреев

Мария Анисимова

Вера Аренс

Анна Ахматова

Николай Ашукин

Вадим Баян

Нонна Белавина

Яков Бергер

Николай Бернер

Александр Блок

Петр Бобринский

Ольга Бодневская

Николай Брандт

Александр Брумберг

Валерий Брюсов

Екатерина Бунге

Иван Бунин

Виктор Буренин

Иван Быковский

В. В – С

Сергей Вавилов

Константин Вагинов

Сергей Васильев

Владимир Вейдле

Мансур Векилов

Дмитрий Вергун

Александр Вержбицкий

Татьяна Вечорка

Николай Вильде

Ирина Волобуева

Максимилиан Волошин

Вольтерьянец

Варвара Вольтман

Анна Волынцева

Анатолий Гейнцельман

Евгений Геркен

Эммануил Герман

Татьяна Глаголева

Анна Глебова-Михайловская

Василиск Гнедов

Григорий Гнесин

Николай Година

Арсений Голенищев-Кутузов

Илья Голенищев-Кутузов

Сергей Головачевский

Лев Горнунг

Сергей Городецкий

Ирина Грицкат

Леонид Гуляев

Николай Гумилев

Юрий Данцигер

Александр Дехтерев

Анатолий Доброхотов

Евгений Долматовский

И. Донской

Василий Дряхлов

Михаил Дудин

Бенедикт Дукельский

Владимир Дукельский

Маргарита Дьяконова

Лев Жданов

Николай Заболоцкий

Сергей Заяицкий

Владимир Злобин

Борис Зубакин

Сергей Зубов

Вячеслав Иванов

Димитрий Иванов

Юрий Иваск

Олег Ильинский

Вера Инбер

Л. И. И-ст-м

Вивиан Итин

Михаил Казмичев

Василий Каменский

Федор Касаткин-Ростовский

Борис Каховский

Софья Киндякова

Семен Кирсанов

Александр Китаев

Дмитрий Кобяков

Борис Ковынев

Сергей Козеко

Лидия Кологривова

Василий Комаровский

Мария Комиссарова

Александр Кондратьев

Наталья Кончаловская

Юрий Кос

Александра Костомарова

Константин Краевский

Александр Красносельский

Дмитрий Крачковский

Кристина Кроткова

Михаил Кузмин

Иван Кукарников

Александр Кушнер

Лидия Лебедева

Борис Лейтин

Владимир Лехно

Оскар Лещинский

Магда Ливен

Константин Липскеров

Марк Лисянский

Николай Лихтерман

Павел Ловинский

Алексей Лозина-Лозинский

Михаил Лопатто

Яков Лурье

Павел Лыжин

Константин Льдов

Сергей Маковский

Варвара Малахиева-Мирович

Сергей Мамонтов

Осип Мандельштам

Нина Манухина

Мария Мара

Владимир Марков

Мальвина Марьянова

Алексей Масаинов

Дмитрий Мережковский

Николай Митрофанов

Ольга Можайская

Александр Моргулис

Андрей Муравьев

Людмила Мухина

Владимир Мятлев

Владимир Набоков

Евдокия Нагродская

Неизвестный

Максим Нетропов

Александр Никитин

Лев Никулин

Иван Новиков

Ирина Одоевцева

Владимир Орлов

Алексей Охрименко

Николай Павлов

Валентин Парнах

София Парнок

Борис Пастернак

Петр Перцов

Дмитрий Петровский

Нестор Петровский

Сергей Поварнин

Константин Подревский

Кирилл Померанцев

Александр Попов

Борис Попов

Петр Потемкин

Николай Поярков

Софья Прегель

Александр Радченко

Всеволод Рождественский

Роберт Рождественский

Александр Ротштейн

Неол Рубин

Алина Рубинская

Иван Рукавишников

Владимир Саводник

Глеб Сазонов

Марк Самаев

Сергей Сафонов

Виссарион Саянов

М. Свентицкая

Владимир Святловский

Дмитрий Святополк-Мирский

Игорь Северянин

Анатолий Секретев

Н. Селиванов

Александр Семенов-Тян-Шанский

Нина Серпинская

Алексей Сидоров

Моисей Скороходов

Максим Славинский

В. Сладкопевцев

Борис Смиренский

Владимир Смиренский

Алексей Смирнов

Ирина Снегова

Леонид Собинов

Николай Соколов

Сергей Соловьев

Валентин Сонгайлло

А. Степной

Виктор Стражев

Василий Сумбатов

Алексей Сурков

П. Тайна

Михаил Тамаров

Владимир Торопыгин

Александра Тулунова

Петр Успенский

Александр Федоров

Татьяна Филановская

Борис Филиппов

Нина Харкевич

Владислав Ходасевич

Варвара Холодковская

Гурий Хронусов

Георгий Цагарели

Николай Цветков

Лидия Чарская

Степан Чахотин

Федор Червинский

Колау Чернявский

Игорь Чиннов

Георгий Чулков

Ада Чумаченко

Николай Шатров

Дмитрий Шаховской

Георгий Шенгели

Вячеслав Шене

Сергей Шервинский

Анатолий Штейгер

Абрам Штейнберг

Александр Штих

Михаил Штих

Николай Шульговский

Константин Шумлевич

Николай Шутлеворт

Владислав Эллис

Анна Элькан

Владимир Эльснер

Энбе

Георгий Эристов

Зинаида Яцута-Цыбульская

Dramatis personae

Николай Агнивцев

Всеволод Азаров

Лидия Алексеева

Маргарита Алигер

Вадим Андреев

Мария Анисимова

Вера Аренс

Анна Ахматова

Николай Ашукин

Вадим Баян

Нонна Белавина

Яков Бергер

Николай Бернер

Александр Блок

Петр Бобринский

Ольга Бодневская

Николай Брандт

Александр Брумберг

Валерий Брюсов

Екатерина Бунге

Иван Бунин

Виктор Буренин

Иван Быковский

В. В – С

Сергей Вавилов

Константин Вагинов

Сергей Васильев

Владимир Вейдле

Мансур Векилов

Дмитрий Вергун

Александр Вержбицкий

Татьяна Вечорка

Николай Вильде

Ирина Волобуева

Максимилиан Волошин

Вольтерьянец

Варвара Вольтман

Анна Волынцева

Анатолий Гейнцельман

Евгений Геркен

Эммануил Герман

Татьяна Глаголева

Анна Глебова-Михайловская

Василиск Гнедов

Григорий Гнесин

Николай Година

Арсений Голенищев-Кутузов

Илья Голенищев-Кутузов

Сергей Головачевский

Лев Горнунг

Сергей Городецкий

Ирина Грицкат-Радулович

Леонид Гуляев

Николай Гумилев

Юрий Данцигер

Александр Дехтерев

Анатолий Доброхотов

Евгений Долматовский

И. Донской

Василий Дряхлов

Михаил Дудин

Бенедикт Дукельский

Владимир Дукельский

Маргарита Дьяконова

Лев Жданов

Николай Заболоцкий

Сергей Заяицкий

Владимир Злобин

Борис Зубакин

Сергей Зубов

Вячеслав Иванов

Димитрий Иванов

Юрий Иваск

Олег Ильинский

Вера Инбер

Л. И. И-ст-м

Вивиан Итин

Михаил Казмичев

Василий Каменский

Федор Касаткин-Ростовский

Борис Каховский

Софья Киндякова

Семен Кирсанов

Александр Китаев

Дмитрий Кобяков

Борис Ковынев

Сергей Козеко

Лидия Кологривова

Василий Комаровский

Мария Комиссарова

Александр Кондратьев

Наталья Кончаловская

Юрий Кос

Александра Костомарова

Константин Краевский

Александр Красносельский

Дмитрий Кленовский

Кристина Кроткова

Михаил Кузмин

Иван Кукарников

Александр Кушнер

Лидия Лебедева

Борис Лейтин

Владимир Лехно

Оскар Лещинский

Магда Ливен

Константин Липскеров

Марк Лисянский

Николай Лихтерман

Павел Ловинский

Алексей Лозина-Лозинский

Михаил Лопатто

Яков Лурье

Павел Лыжин

Константин Льдов

Сергей Маковский

Варвара Малахиева-Мирович

Сергей Мамонтов

Осип Мандельштам

Нина Манухина

Мария Мара

Владимир Марков

Мальвина Марьянова

Алексей Масаинов

Дмитрий Мережковский

Николай Митрофанов

Ольга Можайская

Александр Моргулис

Андрей Муравьев

Людмила Мухина

Владимир Мятлев

Владимир Набоков

Евдокия Нагродская

Неизвестный

Максим Нетропов

Александр Никитин

Лев Никулин

Иван Новиков

Ирина Одоевцева

Владимир Орлов

Алексей Охрименко

Николай Павлов

Валентин Парнах

София Парнок

Борис Пастернак

Петр Перцов

Дмитрий Петровский

Нестор Петровский

Сергей Поварнин

Константин Подревский

Кирилл Померанцев

Александр Попов

Борис Попов

Петр Потемкин

Николай Поярков

Софья Прегель

Александр Радченко

Всеволод Рождественский

Роберт Рождественский

Александр Ротштейн

Неол Рубин

Алина Рубинская

Иван Рукавишников

Владимир Саводник

Глеб Сазонов

Марк Самаев

Сергей Сафонов

Виссарион Саянов

М. Свентицкая

Владимир Святловский

Дмитрий Святополк-Мирский

Игорь Северянин

Анатолий Секретев

Н. Селиванов

Александр Семенов-Тян-Шанский

Нина Серпинская

Алексей Сидоров

Моисей Скороходов

Максим Славинский

В. Сладкопевцев

Борис Смиренский

Владимир Смиренский

Алексей Смирнов

Ирина Снегова

Леонид Собинов

Николай Соколов

Сергей Соловьев

Владимир Сонгайлло

А. Степной

Виктор Стражев

Василий Сумбатов

Алексей Сурков

П. Э. Тайна

Михаил Тамаров

Владимир Торопыгин

Александра Тулунова

Петр Успенский

Александр Федоров

Татьяна Филановская

Борис Филиппов

Нина Харкевич

Владислав Ходасевич

Варвара Холодковская

Гурий Хронусов

Георгий Цагарели

Николай Цветков

Лидия Чарская

Степан Чахотин

Федор Червинский

Николай Чернявский

Игорь Чиннов

Георгий Чулков

Ада Чумаченко

Николай Шатров

Димитрий Шаховской

Георгий Шенгели

Вячеслав Шене

Сергей Шервинский

Анатолий Штейгер

А. Штейнберг

Александр Штих

Михаил Штих

Николай Шульговский

Константин Шумлевич

Николай Шутлеворт

Владислав Эллис

Анна Элькан

Владимир Эльснер

Энбе

Георгий Эристов

Зинаида Яцута-Цыбульская

Примечания