Натали Барелли

Лгунья

Natalie Barelli

THE HOUSEKEEPER

Copyright © 2019 Natalie Barelli

All rights reserved

© Саксин С.М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

Я сижу в большом кресле. Квадратное, с широкими подлокотниками, оно настолько удобное, что мне не хочется покидать его. Кожа выделана под винтаж. «Потрепанность», так это называется. На самом деле, не совсем мой стиль, но, вне всякого сомнения, это самое удобное и мягкое кресло, в котором я когда-либо сидела. Неудивительно, ведь оно сто́ит более двух тысяч долларов.

Я жду человека, который устроит мне собеседование. Это его магазин – «Мебельный улей». На самом деле у меня нет никакого желания здесь находиться – если не считать кресла, – поэтому я поскорее покончу с этим, а потом отправлюсь домой.

Владелец магазина заходит и хмуро смотрит на меня. Я, стыдясь того, какое наслаждение получала от его мебели, поспешно встаю, чувствуя, как краска разливается по шее, и пожимаю ему руку.

– Здравствуйте, я Джек. Прошу прощения, повторите еще раз, как вас зовут?

– Клэр.

Он дергает головой – едва заметно – и улыбается, словно ожидает услышать хохму.

– Меня так зовут! – чирикаю я веселым певучим голосом, который использую, когда хочу понравиться людям. Но Джеку, похоже, кажется, что я не соответствую своему имени. И он прав. Имя красивое, но на меня оно было потрачено впустую. Все Клэр высокие и элегантные. Добрые, солнечные женщины с открытыми лицами и благими намерениями.

Про меня подобного не скажешь. Я настолько не-Клэр, насколько это вообще возможно. Я ленива и страдаю избыточным весом. У меня плохая кожа. Волосы у меня всегда обвисшие, сколько бы косметических средств я в них ни втирала. Всё во мне выцветшее и бурое. Мне больше подошло бы имя Шароле[1]. Что-нибудь в таком духе. Или Корова. Хотя Эйприл утверждает, что я не толстая, а просто немного запустила занятия в тренажерном зале.

Джек расцепляет рукопожатие и быстро вытирает свою руку о карман пиджака.

– Так, хорошо… Прошу сюда.

* * *

Порой, когда у меня есть время подумать об этом – что, должна признаться, бывает нечасто, – я действительно нахожу себя странной. Раньше такого не было, но обстоятельства подтолкнули меня переступить черту. Теперь все остальные кажутся мне нормальными и хорошо приспособленными. У них есть друзья; они ходят в библиотеки, живут в пригородах и по воскресеньям смотрят, как их дети занимаются спортом, – а потом жарят во дворе своего дома барбекю. Они устраивают званые ужины и пьют ледяное шардоне из высоких запотевших бокалов на тонких ножках; они смеются над шутками, которые рассказывают друг другу, затем вспоминают какой-нибудь смешной случай из общего прошлого и долго спорят о том, кто помнит его лучше, – и все это напоминает эпизод из телесериала «Друзья». А я тем временем сижу у себя в комнате, ем кукурузные лепешки, обмакивая их в острый соус, и сопереживаю героям сериала «Месть»[2].

У меня есть лишь одна подруга: Эйприл. Я познакомилась с ней через интернет, когда искала себе жилье. «Большая комната в двухкомнатной квартире. Все включено!»

В комнате нет ничего сногсшибательного. Первое время я считала, что назвать ее большой можно было с большой натяжкой – непреднамеренный каламбур, – но в ней хватает места для двуспальной кровати, втиснутой между стеной и ночным столиком. А еще в ней есть шкаф. На одной из его дверей красуется ростовое зеркало, которое я заклеила куском обоев. Окно выходит во двор; я предпочла бы улицу, но по крайней мере там тихо. Кроме зимы. Потому что зимой масляный обогреватель сходит с ума, издавая такие звуки, будто по нему колотят молотком.

Эйприл усердно вкалывает – она юрист, занимается подбором персонала и постоянно занята. Ей удалось взять ипотеку, которую, по сути, частично выплачиваю я. Иногда Эйприл даже готова вместо денег брать вещами, как, например, взяла подарочный набор «Ив Сен-Лоран». Я стащила его в магазине, но сказала, будто мне вручили его в подарок за то, что я выложила в социальные сети очень хорошую фотографию основателя бренда. Похоже, Эйприл нисколько не смутил разрыв на упаковке там, где был приклеен ценник.

– Ты формируешь мнения? – широко раскрыв глаза от удивления, спросила она.

Обмануть Эйприл так легко, что мне становится как-то не по себе, особенно если учесть, что работа ее заключается как раз в том, чтобы никто ее не обманывал. Эйприл спросила так лишь потому, что знает о моем пристрастии к социальным сетям, и, может быть, потому, что я изредка вру. Как-то раз, когда она спросила у меня, чем я занимаюсь, часами уставившись в экран, я показала ей гламурные снимки, сделанные другими людьми, и сказала, что все они мои.

На самом деле я работаю всего дважды в неделю, по утрам, а все остальные дни провожу, зависая в телефоне и издеваясь над пользователями «Инстаграма[3]». В этом есть что-то странное? Я не знаю. Иногда говорю себе, что раз я не обитаю в темном подземелье, питаясь содранной со стен плесенью, то со мной всё в порядке. Я не сумасшедшая. Это просто навязчивая страсть.

Она началась так же, как и любое пристрастие к социальным сетям: мне захотелось посмотреть, чем сейчас занимаются все те, кого я когда-то знала. В первую очередь речь шла о девочках, вместе с которыми я выросла. Они вели тот же самый роскошный образ жизни, что и я, их родители были завсегдатаями тех же самых клубов для избранных, что и мои родители, и даже пользовались услугами тех же самых стилистов и продавцов-консультантов. Они отдыхали там же, где отдыхали мы: зимой – на горнолыжном курорте в горах Колорадо, летом – на островах Карибского моря, по выходным – в престижных Хэмптонсе[4] или в Кейп-Коде[5]. Я не знала никого за пределами этого мира до тех пор, пока не оказалась отрезана от него.

Через какое-то время наблюдение за бывшими знакомыми превратилось в нечто большее, чем увлечение. По сути дела, эти женщины жили моей жизнью. Я представляла себя на их фотографиях, вырезала свое лицо и накладывала вместо их лиц. Я воображала, будто замужем за их мужьями или помолвлена с каким-нибудь крутым типом, который окончил престижный университет и готовится сменить своего отца во главе крупного финансового фонда. Как и у них, у меня к настоящему времени уже должны были быть дети, а также невероятно важная и блестящая работа. Как и они, я должна была быть страшно занята, разрываясь между идеальной личной жизнью, идеальной карьерой и идеальными детьми! Однако на самом деле я абсолютно свободна – если не считать сомнительной работы в кабинете доктора Лёве по утрам два раза в неделю; вот почему у меня есть время копаться в «Инстаграме».

Моя страничка в интернете не имеет с реальной мной ничего общего. Кого заинтересует угрюмая, недовольная всем двадцатичетырехлетняя неудачница? Мои пятьдесят пять подписчиков считают меня «публицистом-фрилансером, неисправимой оптимисткой». Я выкладываю коллажи общедоступных фотографий. На них я, которая не я, в экзотических местах, мой лжеофис со сногсшибательной «доской желаний», мой крутой приятель (по крайней мере, его затылок) в постели, частично прикрытый скомканной простыней. На самом деле просто невероятно, насколько все это легко! Я даже особо не парилась. Меня интересует только издевательство над своими бывшими «подругами».

Так что нет, никакие там мнения я не формирую. Об этом нечего и говорить. Но я отдала Эйприл украденный набор в качестве арендной платы за целый месяц, что было очень кстати.

И на этом собеседовании я сейчас только из-за нее. В противном случае я ни за что не стала бы себя утруждать, но у Эйприл есть это. Вера в меня, как я это называю. Она упорно старается вытащить меня из нужды. Словно миссионер, присланный в чужую страну проповедовать силу позитивного мышления, где чужая страна – это я.

– Эйприл, я не хочу, чтобы меня отсюда вытаскивали. Мне нравится моя нужда. Потребовалось столько усилий, чтобы в ней оказаться… С какой стати мне от нее отказываться?

– Ты упиваешься собственными страданиями. Я просто не понимаю, почему ты на себя плюнула. Ты очень красивая. Просто, сама знаешь, нужно привести в порядок кожу, сделать макияж, каждый день ходить гулять – и ты мгновенно сбросишь несколько фунтов. Ты сама себя не узнаешь.

– Из тебя получился бы великолепный оратор-вдохновитель. Или глава религиозного культа.

– Ты сама не понимаешь, чего себя лишила, только и всего. Найди работу. Почаще выходи из дома. Заведи друзей, и ты сама увидишь.

– Как скажешь… Оладьи еще остались?

…Владелец «Мебельного улья» – хороший знакомый Эйприл. Он мимоходом обмолвился ей, что магазин ищет нового администратора, человека, который будет вести учет, выписывать счета, и – для нее это стало решающим аргументом – который будет заниматься маркетингом в социальных сетях. Она порекомендовала меня.

– Это тебе идеально подходит. Ты – как раз та, кто ему нужен.

– Но у меня уже есть работа.

– Отвечать на телефонные звонки два дня в неделю едва ли можно назвать успешной карьерой. Даже если за это хорошо платят.

Эйприл частенько недоумевает, как мне удается платить тысячу триста двадцать долларов в месяц за аренду, работая два раза в неделю по полдня в маленьком медицинском кабинете на окраине. Подобно большинству людей, если б могла вообще не работать, я не работала бы. Однако от тех денег, что были в нашей семье, давным-давно не осталось и следа. Но мне повезло: когда я заглянула к своему врачу за рецептом антидепрессантов, его секретарша только что уволилась, поскольку одного из пациентов вырвало на ее босоножки. В кабинете воцарился полный хаос, и я предложила: «Доктор Лёве, я вам вот что скажу: сегодня я отвечаю на все ваши звонки, а затем следующие пять приемов у меня бесплатные. Как вам такое?» В конце дня мне предложили постоянную ставку. Я работала два дня в неделю за жалкие одиннадцать долларов в час с восьми утра до полудня, когда меня сменяла Салли, другая секретарша.

На второй неделе я пришла в кабинет на двадцать минут раньше срока и застала доктора Лёве получающим удовольствие с помощью интернет-странички, посвященной большим сиськам.

– Если хотите, можете пощупать мои, – предложила я. – Сто долларов.

Груди у меня большие, и в настоящее время не используются. Я рассудила, что можно заставить их немного поработать. Все получилось просто замечательно. Настолько, что мое еженедельное жалованье поднялось до двухсот пятидесяти долларов. Ну а что? Я ленива.

Нужно ли говорить, что об этой стороне моей работы Эйприл не знает, и когда она говорит: «В каждой работе есть достоинство, какой бы черной она ни была», – то имеет в виду обработку телефонных звонков.

– Но ты способна на большее, Клэр! Разве ты не хочешь сделать карьеру? Построить свою жизнь?

– Нет, не хочу. И у меня нет абсолютно никакого опыта. Я имею в виду, реального опыта в маркетинге.

– Это не маркетинг, Клэр. Это работа администратора. С широким кругом обязанностей. Вот в чем вся прелесть, разве ты не видишь? Ты сможешь стать маркетологом, потому что это у тебя будет хорошо получаться!

– Ну, в любом случае мне нечего надеть на собеседование, так что вопрос закрыт.

Эйприл печально покачала головой.

– Вечно ты преувеличиваешь…

И не успела я опомниться, как она уже оказалась в моей комнате, вытаскивая из шкафа одежду и швыряя ее через плечо на незаправленную кровать.

– Клэр, у тебя столько красивых вещей! Почему ты их не носишь?

– Потому что они мне не идут. Я даже не знаю, зачем храню их. – Выхватив у Эйприл из рук серебристое вечернее платье, я скомкала его и отправила обратно в глубину шкафа.

В конце концов Эйприл остановилась на сшитом на заказ пиджаке спортивного покроя и расклешенных брюках в мелкую черную с белым клеточку.

– Это мое? – спросила я, забирая у нее плечики. Я даже не узнала этот костюм. Не стащила ли я и его тоже? – Даже не думай. Я буду выглядеть нелепо.

– Ты будешь выглядеть бесподобно! Профессионально, но с изюминкой. Внушительно.

Ленивые люди бывают на редкость упрямыми, и я – не исключение. Но если Эйприл на что-то настроилась, устоять перед ее натиском не сможет никто. В конце концов оказалось проще уступить, хотя я прекрасно понимала, что у меня практически нет никакой надежды получить работу.

…Но сейчас, когда я здесь, болтаю с Джеком и его коллегой Кейт, что-то меняется. Мне требуется какое-то мгновение, чтобы понять, в чем дело, но затем все встает на свои места. Я получаю удовольствие. У меня возникает мысль, что, может быть – может быть, – я справлюсь.

– Клэр, расскажите нам о себе.

Едва ли я скажу им правду, но это работа администратора, а обращаться с компьютером и отвечать на звонки я умею. К тому же у меня есть определенный актерский талант. Я осознала это много лет назад и неоднократно использовала себе во благо. Впрочем, Эйприл наверняка наговорила про меня уйму хорошего, потому что Джек и Кейт спрашивают, нет ли у меня каких-либо мыслей насчет продвижения их торговой марки в социальных сетях. Вообще-то есть. Они слушают меня, им нравятся мои мысли, они делают заметки и задают вопросы, они благодарят меня за мои предложения, смеются над моими шутками, что всегда делает меня смелее. И когда тридцать минут спустя я ухожу, эта работа уже кажется мне прикольной. Джек и Кейт производят впечатление милых людей, и я начинаю жалеть о том, что не надела что-нибудь другое. Наряд, который на мне сейчас, принадлежит какой-то высокой и стройной девушке, излучающей уверенность. Истинной Клэр. И на ней – да, конечно, он кричал бы о классе, шике. На мне же он говорит… даже не знаю о чем. Прикольно.

Я выхожу из здания как раз в тот момент, когда мимо проходит женщина с собакой на поводке, какой-то маленькой черной поджарой зверюгой, которая тотчас же принимается лаять на меня, капая слюной с оскаленных клыков.

– Коко! Успокойся! – кричит женщина и виновато смотрит на меня. – Простите, простите, пожалуйста… Коко!

Однако у нее едва хватает сил удерживать непослушную тварь, и когда она тянет поводок обеими руками, ее хорошенькая розовая сумочка от «Кейт Спейд»[6] сползает у нее с плеча и падает на тротуар. Какое-то мгновение я думаю, не схватить ли мне сумочку и дать деру, но, невзирая на лающее животное, я в хорошем настроении.

– Ничего страшного! – я машу рукой.

И давайте взглянем правде в глаза: это Манхэттен, Верхний Ист-Сайд. Здесь не пройдешь и пяти шагов, не запутавшись в поводке из итальянской кожи ручной выделки, на одном конце которого – светская львица в наряде от «Диор», а на другом – тибетский мастифф.

Женщина милостиво улыбается, подбирает сумочку и собаку и быстро уходит на каблуках, таких тонких и острых, что ими можно было бы играть в дартс. Я достаю сотовый и звоню Эйприл.

– Ну, как прошло собеседование? – кричит она в телефон.

– Ничего, хорошо. Ты где?

– В метро, на «Деланси»… секундочку.

Я сворачиваю на Парк-авеню и, зажав телефон между ухом и плечом, роюсь в сумочке в поисках карточки на метро.

На улице жарко и душно. В такую погоду все стремятся в магазины в поисках кондиционеров. Я обливаюсь по́том. К тому же сейчас время обеденного перерыва, и народу по-настоящему много. Мне приходится прилагать все свое мастерство, чтобы не натыкаться на людей.

Аромат дорогих духов заставляет меня поднять глаза. Что-то в этом запахе пробуждает далекие воспоминания, ухватить которые не удается. А может быть, у меня в ноздрях защипало от знакомого запаха… Запаха денег.

Я нахожусь прямо перед салоном Алекса Морено, где делают прически все, кто живет поблизости. Из него только что вышла изящная женщина лет сорока с небольшим, одетая в легкий костюм с металлическим блеском. Волосы до плеч теперь идеально уложены. Вероятно, ее зовут Клэр. Без задней мысли я мельком заглядываю внутрь, и на какое-то мгновение весь окружающий мир замирает.

Это она.

Глава 2

Я останавливаюсь так резко, что тот, кто шел следом, натыкается на мое плечо, толкая меня вперед. Оборачиваюсь и сверкаю глазами на молодого парня. Тот достает из уха наушник и раздраженно щелкает языком. Оскалившись, я шиплю на него, и парень отскакивает назад и обходит меня стороной. Я возвращаюсь на два шага назад и снова оказываюсь перед салоном.

– Ты слышала, что я сказала? – Это голос Эйприл. Я начисто забыла про телефон, однако прижимаю его к уху с такой силой, что болят хрящи ушной раковины.

– Всё в порядке, Эйприл. Увидимся дома. – Я заканчиваю разговор.

Она здесь. В Нью-Йорке, в салоне Алекса Морено. Я бы сказала, что не могу поверить своим глазам, но понимаю, что это правда. Я ее чувствую. На меня нахлынули воспоминания, вспоровшие едва затянувшиеся шрамы.

Дверь снова закрывается. Не хочу заходить внутрь. Опасаюсь, что она меня увидит. Узнает ли она меня? Сомневаюсь. По большей части я сама себя не узнаю. Во мне не осталось ничего от той стройной, уверенной в себе девушки, какой я была тогда, много лет назад. Тогда у меня были фарфоровая кожа и длинные волнистые светлые волосы, ниспадавшие на спину. Теперь кожа тусклая, а волосы безжизненно облепили череп. Если б меня сейчас увидела моя мать, клянусь, после всех тех денег, которые было потрачено на мое образование и внешний вид, она умерла бы. Впрочем, ее уже давно нет в живых, поэтому…

Это должна была быть я. Там, в салоне. Это мои волосы должен укладывать сам Алекс Морено, звездный парикмахер. А она должна была бы стоять у себя дома, склонившись над маленькой обколотой раковиной, с волосами, липкими от дешевой краски карамельно-коричневого цвета. Струйки холодной воды стекали бы по ее затылку, намочив горловину футболки.

Я подхожу вплотную к витрине, однако матовое стекло практически не позволяет разглядеть что-либо внутри. Я сдвигаюсь туда, где больше стекла и меньше матового, обхватив руками лицо.

Вот она. Я смотрю на нее в большое настенное зеркало и чувствую, как то, что осталось от моего сердца, разбивается вдребезги на тысячу осколков. Она листает журнал, опустив взгляд. Более привлекательная, чем мне помнится, более… женственная, уверенная в себе. Есть что-то в том, как она проводит длинным указательным пальцем по брови. У нее за спиной тип с коротким «ежиком» размахивает вокруг ее головы феном, и в какой-то момент волосы разлетаются во все стороны и она становится похожа на Горгону.

И тут она поднимает голову. Смотрит на меня. Наши взгляды встречаются, и я отступаю назад, затаив дыхание. Но на мне огромные темные очки, дешевая подделка под «Барберри», и, как я уже говорила, внешне я нисколько не похожа на ту счастливую наивную тринадцатилетнюю девочку, которой была тогда. В доказательство этого она снова смотрит на себя, наблюдая за тем, как распрямляют и укладывают ее волосы. Она понятия не имеет, кто я такая.

На углу расположилась итальянская булочная с одним-единственным кованым железным стулом за круглым столиком на улице. Я стремглав несусь к ней, чувствуя, как по телу струится пот. И дело тут, пожалуй, не только в температуре. Усаживаюсь на стул и, уронив сумочку на стол, перерываю ее содержимое в поисках мятой пачки гигиенических салфеток, после чего промокаю с затылка капли пота, прикладываю к уху телефон и делаю вид, будто слушаю, однако мой взгляд не отрывается от двери салона.

Что она делает в Нью-Йорке? Она ведь живет в каком-то захолустье, разве не так? Где-то в холодной глуши, где во льду выпиливают круг, забрасывают туда удочку. Что-то вытаскивают и называют это обедом. Должно быть, она купается в деньгах, раз может позволить себе укладывать волосы у Алекса Морено. Неужели не боится, что ее могут узнать? Я с такой яростью кусаю заусенец на большом пальце, что выступает кровь. Маленькая красная капелька. Я по-прежнему прижимаю телефон к уху, когда грузная женщина с жесткими черными кудрями и в белом фартуке подходит к моему столику, сердито наклонив голову набок.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – резко спрашивает она.

«Нет. Скройся!»

Я больше не смотрю на салон-парикмахерскую. Указываю на телефон, словно это все объясняет, поскольку не собираюсь тратить пять долларов на чашку кофе – даже если он сварен на воде из ледников Исландии, после чего еще раз отфильтрован для большей чистоты. Я собираюсь сказать, что мой жених попал в аварию и я пытаюсь выяснить, в какую больницу его доставили, когда она проходит прямо мимо меня.

Она не замечает меня, даже не бросает искоса взгляд в мою сторону. Поправляет на плече ремешок сумочки от «Шанель», и я замечаю у нее на пальце платиновое обручальное кольцо с бриллиантом.

– Нет, спасибо, – говорю я.

Швыряю телефон в сумочку и иду следом.

* * *

Я понятия не имею, куда мы направляемся и сколько времени это займет, но тем не менее следую за ней по пятам. Держусь чуточку позади, чтобы хорошо ее видеть, но в то же время не наткнуться на нее, если она вдруг остановится. Она выглядит такой красивой, такой уверенной в себе… Легкая юбка, летающая вправо и влево в такт шагам, такая же легкая джинсовая куртка, которая смотрится стильно и изящно; густые каштановые волосы, расчесанные посредине, ниспадают на плечи. Как и юбка, волосы красиво подпрыгивают при каждом шаге, а я кусаю губы и вонзаю ногти себе в ладони.

Она переходит на противоположную сторону Мэдисон-авеню и ненадолго останавливается перед бутиком «Ральф Лорен». Если обернется прямо сейчас, то увидит меня торчащей на углу подобно живой статуе. Я чувствую себя на виду у всех. Роюсь в сумочке, достаю сотовый и делаю вид, будто смотрю на экран, однако все это время не отрываю от нее взгляда. Она поднимает на макушку свои солнцезащитные очки – настоящие «Барберри», готова поспорить, а не какая-то дешевая подделка, подобранная в автобусе.

Надо же такому случиться – мне приходит сообщение… От Эйприл.

Всё в порядке?

Но она снова двинулась дальше. Поднимает руку, чтобы взглянуть на часы, и ускоряется, и я прихожу к выводу, что она опаздывает. Надеюсь, что она не станет ловить такси, однако если это произойдет, то я сфоткаю номерной знак, чтобы потом можно было позвонить в таксопарк и сочинить какую-нибудь историю, выяснив конечную цель поездки.

На следующем перекрестке – французская кондитерская. Мне она хорошо знакома. Я обычно заглядываю в нее, чтобы купить миндальное печенье, потому что еда – это все, чем я занимаюсь. Но не сейчас.

Сейчас мы идем вдоль Центрального парка, и я обильно потею. Плотная ткань штанов натирает внутреннюю сторону бедер. Да, знаю, в такую погоду нужно было бы надеть юбку, но я не из тех, кто носит юбки. Только не с таким телом.

Она сворачивает на Восточную Шестьдесят третью улицу, и я перехожу на противоположную сторону, перед тем как сделать то же самое, словно иду куда-то по своим делам. Она останавливается перед одним из самых красивых особняков в районе. Камни оттенка «красная охра», просторная терраса на верхнем этаже. И тут, внезапно, входная дверь распахивается и проглатывает ее.

Когда-то я жила в двух кварталах от этого места. Все вокруг мне знакомо, потому что это часть моего детства; вот почему я никогда не прихожу сюда без крайней необходимости.

Я жду несколько минут на тот случай, если она появится снова, после чего пересекаю улицу и разглядываю входную дверь. Никакой таблички нет, нет ничего, что указывало бы, к кому она пришла. Я прижимаю ладонь к камню. Его неровная текстура впивается в мягкую кожу. Я давлю до тех пор, пока не становится больно.

– С вами всё в порядке? – Я оборачиваюсь. – Помощь не нужна?

– Нет, спасибо, – самым милым голосом говорю я пожилой женщине. Та кивает и уходит прочь.

Когда-то у меня была жизнь, лучше, чем у большинства людей. Такая жизнь, когда ты живешь в особняке вроде этого.

Но затем появилась Ханна Уилсон и отобрала у меня эту жизнь.

* * *

Не проходит и дня, чтобы я не думала о Ханне Уилсон. Иногда я очень стараюсь не думать о ней, но это только делает все гораздо хуже. Ханна Уилсон – словно короста на моем сердце. Я вспоминаю события десятилетней давности. Без задней мысли, просто так получается. Представляю другой исход. Тот, в котором мы узнаём, кто она такая на самом деле, пока еще не слишком поздно. В этой фантазии весь мир выясняет, какая она плохая и как несправедливо обошлись с нашей семьей. Весь мир жалеет нас, а Ханна Уилсон отправляется за решетку. Но это лишь еще больше злит меня.

* * *

Когда я возвращаюсь домой, Эйприл уже там. Она никогда не приходит раньше семи.

– Неужели уже так поздно? – изображаю я удивление мужа, обещавшего быть дома к ужину, но вместо этого задержавшегося в баре, чтобы пропустить по стаканчику с друзьями.

– Ты получила работу, – говорит подруга, пропуская мой вопрос мимо ушей. Она стоит перед раковиной, спиной ко мне. Открывает и закрывает воду и ставит в сушилку посуду, оставшуюся с завтрака.

– Откуда ты знаешь?

– С тобой связаться не смогли, поэтому позвонили мне. Где ты пропадала весь день?

– Хо, я получила работу… Ого! – Я пододвигаю стул и плюхаюсь на него. Я удивлена. И польщена, этого не отнять. Наверное, если б не встреча с Ханной, я, пожалуй, приняла бы это предложение. Странно думать об этом, учитывая то, сколько времени я потратила, уклоняясь от настоящей работы.

Эйприл оборачивается ко мне.

– Ты довольна?

– Эйприл, я не пойду на эту работу.

– Это еще почему, черт побери?

«Потому что не может быть и речи о том, чтобы я устроилась на работу и продолжала жить своей жизнью. Только не теперь, когда она вернулась».

– Это не для меня. Извини.

Я пробую улыбнуться, но Эйприл качает головой и отворачивается к раковине. Я заполняю пустоту, рассказывая, как сожалею об этом и как признательна ей за ее усилия.

– Ты хороший человек, Эйприл. И хорошая подруга.

– В следующий раз сама будешь мыть за собой посуду. Я тебе не прислуга!

После этого мы не разговариваем. Эйприл старается вести себя как ни в чем не бывало: переодевается в спортивные брюки и футболку, натягивает носки и плюхается на диван перед телевизором. В какой-то момент встает и разогревает миску вермишели либо какого-то низкокалорийного блюда, запас которых хранит в морозилке. Я удаляюсь к себе в комнату, где меня ждут запасы чипсов и шоколадных батончиков, и не сплю полночи, ища Ханну Уилсон в социальных сетях.

В мире много Ханн Уилсон, но та, которая мне нужна, не любит социальные сети, что неудивительно, если задуматься. Однако несколько лет назад я узнала, что она является совладелицей канадского цветочного магазина с названием «99 лепестков». Это была открытая страничка, и там висела фотография, на которой Ханна стоит перед магазином вместе с другой женщиной. Внизу было написано ее имя, однако я и без этого тотчас бы ее узнала. Я тогда с такой силой прикусила изнутри щеку, что потом было больно есть. Ханна выглядела счастливой, что было хуже всего.

Сначала я предположила, что она там работает, но, прочитав статью – что-то о первой годовщине магазина, – выяснила, что она владеет им вместе с той женщиной с фотографии. От понимания того, что Ханна добилась успеха, что у нее отличная жизнь, захотелось кого-нибудь укусить.

Я позвонила к ним в магазин и заказала цветов на несколько тысяч долларов. Я была очень убедительна – сказала, что цветы предназначаются для праздника в соседней церкви и что флорист, чьими услугами мы обычно пользуемся, не смогла удовлетворить наши запросы. Я назвала настоящие имя и адрес и даже перевела сто долларов аванса. После чего дождалась назначенного дня, когда, по моим подсчетам, все уже должно было быть готово, позвонила в банк и заявила об утере кредитной карточки. Никаких цветов в Торонто я не заказывала. С какой стати мне это делать, я там никого не знаю. После чего добавила:

– Однако это странно, потому что с карточки одной моей знакомой также списали без ее ведома несколько тысяч долларов, якобы за покупку цветов. Я уверена, что это то же самое место. Может быть, вашему отделу по борьбе с мошенничествами следует к ним присмотреться? Очень похоже на прикрытие какого-то противозаконного бизнеса…

Не знаю, потерял ли магазин в конечном счете несколько тысяч долларов или же банк расследовал его деятельность на предмет махинаций, но мне хочется думать, что произошло и то и другое.

Так или иначе, я не нашла Ханну Уилсон. Ни в «Фейсбуке», ни в «Твиттере» ничего. Я прошерстила «Инстаграм», но не обнаружила ничего свежего. Лишь пара давних фотографий на странице того цветочного магазина.

После этого я попыталась заснуть, но мне удалось урвать лишь несколько коротких мгновений, когда у меня смыкались глаза и начинался сон, в котором я падала.

Глава 3

Сегодня утром Эйприл ушла не попрощавшись. Я приготовила себе кое-какой завтрак, после чего позвонила в салон Алекса Морено и сказала, что звоню по поручению Ханны Уилсон.

– Кого? – удивленно спросила женщина на том конце.

– Ханны… – Я осеклась. Она больше не Уилсон. Я ведь видела обручальное кольцо. С камнем размером с небольшую планету. – Ханны. Она ведь была у вас вчера утром, ближе к обеду?

– О, вы имеете в виду миссис Картер?

Миссис Картер. Ну хорошо, Картеров тут полно, но это уже хоть что-то.

– Извините, мы с ней давние подруги, – говорю я, внутренне давясь от хохота. – Я так долго знала ее под девичьей фамилией, что постоянно забываю, что она ее сменила! – Я смеюсь, и женщина на том конце тоже смеется, потому что мастерски владеет искусством ублажать клиентов.

– Я звоню, чтобы узнать: вы, случайно, не находили ее очечник? Перламутровый, с золотым ободком. Ханне кажется, что она могла забыть его у вас.

Женщина обещает проверить немедленно; я подожду? Конечно. Спасибо. В трубке шум и голоса, но приглушенные, словно телефон прикрывают рукой. Затем женщина возвращается; она очень сожалеет, но никакого очечника не нашли. Миссис Картер уверена, что забыла его в салоне?

– Нет, она просто предположила… Ладно, если вы случайно его найдете, не могли бы вы доставить его миссис Картер?

Слышу, как женщина втягивает воздух. Ее возмущение понятно. В конце концов, что мешает миссис Картер самой приехать и забрать очечник? И если его нет здесь сейчас, с какой стати он объявится позже? Но, опять же, вышколенное до совершенства умение общаться с клиентами. Как только закончу разговор, обязательно оставлю хвалебный комментарий на страничке отзывов.

– Разумеется. Будем рады помочь.

– Адрес у вас есть?

– Минуточку. – Я слышу стук пальцев по клавиатуре, опасаясь того, что она попросит меня продиктовать его. Уже подумываю о том, чтобы завершить разговор – «Упс, извините, въезжаю в тоннель, не слышу вас», – но тут она зачитывает адрес и спрашивает: – Он самый?

В груди у меня все обрывается, и я тотчас же даю отбой. Это то самое здание, в которое Ханна зашла у меня на глазах. Этот особняк – наверное, он относится к самой дорогой недвижимости Манхэттена. И Ханна там живет? Я кусаю указательный палец до тех пор, пока не начинает идти кровь; оставляю на коже маленькие багровые следы от зубов в форме полумесяца. После чего ударяю кулаком по столу, едва не опрокинув кружку. Схватив ее, что есть силы швыряю в сторону раковины, но она даже не разбивается.

* * *

Час спустя я медленно прохожу мимо здания, украдкой глядя на массивную дубовую дверь, после чего направляюсь в конец квартала. Посмотрев по сторонам и убедившись в том, что на улице никого нет, заворачиваю за угол и прислоняюсь к кованой чугунной ограде. У меня нет никакого плана, потому что я бесконечно глупа. Я даже не могу ходить взад и вперед по улице; меня арестуют, прежде чем я успею сказать: «Ханна Уилсон, помните ее?» Но поблизости нет ни кафе, ни парка, где можно было бы посидеть и спокойно подумать.

Однако здесь есть бар. Прямо напротив. Роскошное заведение, отделанное натуральной кожей и красным деревом, где можно не спеша потягивать односолодовый виски. Не в моем вкусе, но бар откроется к обеду, и там большое окно из маленьких стеклянных квадратов в деревянной раме. Мне нужно убить два часа до открытия, поэтому я направляюсь к Центральному парку, расположенному буквально под боком, и нахожу свободную скамейку. Если Ханна живет в этом доме, то спешить некуда.

Достаю телефон и выхожу в «Инстаграм». Грудь сдавливает нехорошее предчувствие. Я ищу миссис Ханну Картер, и бах! – в глаза бросается ее лицо, красивое и счастливое. Боль такая сильная, что мне приходится положить телефон на колени экраном вниз. Но я должна знать правду, поэтому снова смотрю на экран, и с каждой новой изысканной фотографией у меня все сильнее стискивает желудок.

Ханна Картер венчается в церкви Небесного покоя, повсюду цветы. Миссис Картер, видение в белом облаке и маленьких розовых бутонах. Миссис Картер стоит у входа в церковь с конфетти в волосах, смеясь над тем, что сказал ей муж. Мистер Картер одной рукой обнимает жену за талию, а в другой держит бокал с шампанским, в вечерних сумерках на террасе. Затем миссис Картер проводит медовый месяц в живописном городке в Провансе, делает селфи на фоне зеленых виноградников. Еще одно селфи, на котором они оба, на балконе с видом на Эйфелеву башню. На всех фотографиях у мистера Картера такой вид, будто он не может поверить в свое счастье, а миссис Картер буквально сияет в объектив. Я снова кусаю пальцы настолько сильно, что обязательно останутся следы.

«Чтоб ты сдохла, миссис Картер!»

Как ей это удалось? Как она околдовала мистера Картера? Она может позволить себе бракосочетание на Манхэттене и медовый месяц во Франции, в то время как я вынуждена трясти своими сиськами, чтобы хватило денег на оплату комнаты? После смерти родителей я с трудом наскребала на жизнь, таская деньги у родственников и протирая столы в кафе. Никто не предложил мне выйти замуж со списком гостей на сто человек, по двести долларов за голову, белье и украшения отдельно…

Наклоняю голову, вжимаю ладонь в лоб и усилием воли заставляю себя успокоиться. Теперь, когда снова я нашла Ханну, возможно, мне удастся что-нибудь предпринять. Это будет полномасштабный проект. Который позволит отвлечься. Через считаные минуты мой пульс возвращается к приемлемым значениям, и я снова дышу нормально.

Снова смотрю на экран телефона. Он не то, что я ожидала, этот мистер Харви Картер, а это значит – он именно то, что я ожидала. Не очень привлекательный внешне, определенно не под стать ей. Ему уже под пятьдесят, а может быть, и пятьдесят с лишним. Он носит очки с толстыми стеклами, а на темени у него лысина. Лицо круглое, и на всех фотографиях он улыбается. Чем-то напоминает моего отца. Пульс опять уносится прочь. Я поднимаю взгляд, чтобы сделать вдох, – и вот она, проходит мимо меня, всего в нескольких шагах. Судя по всему, она только что свернула со своей улицы.

Запихиваю телефон в сумочку и иду следом за ней по Пятой авеню. Через два квартала она сворачивает к дому, и я, дождавшись, когда она скроется внутри, читаю бронзовую табличку у двери. «Мэлоун, доктор медицинских наук, психолог». Это повышает мне настроение. Неужели лодка любви уже налетела на рифы? Неужели жизнь оказалась сложнее, чем она думала? Я делаю фотографию на телефон и загружаю ее на свою фальшивую страничку в «Инстаграме».

#ЕстьЛюдиПлохие #ЕстьЛюдиБольные #ЕстьЛюдиПлохиеиБольные

Сразу же получаю несколько комментариев, по большей части потому, что это слишком загадочно, а я никогда ничего подобного не выкладывала.

#ВыУзнаетеВсюПравду

Не дожидаясь Ханны, хватаю в кафе рогалик с кремом и возвращаюсь назад, съедая его по дороге. Убиваю время, где-то около часа, заходя в модные бутики и примеряя вещи, о которых мне не приходится даже мечтать. Затем захожу в тот бар, сажусь у окна и заказываю чашку кофе. Ханна возвращается и заходит в дом, но после этого ничего не происходит. После третьей чашки кофе миловидная официантка интересуется, не жду ли я кого-нибудь. Я чувствую, что меня жалеют. Она думает, что меня кинули, но я просто не могу в это поверить и собираюсь ждать столько, сколько потребуется, поскольку в глубине души верю, что он рано или поздно обязательно придет.

– Нет, я никого не жду, – отвечаю я, разрушая ее фантазии.

– О, – говорит она, изгибая свои хорошенькие губки в правильный кружок, словно собираясь выпустить колечко дыма и уходит, одарив меня мимолетной улыбкой.

Смеркается. В доме Ханны загорается свет. Стеклянные двери на каменную террасу распахнуты настежь, и мне видна огромная хрустальная люстра.

…На следующий день я снова занимаю место у окна и отмечаю, как переглядывается персонал бара. Официант другой, молодой парень с очень тонкими пальцами и длинным вихром на голове.

– Вы кого-нибудь ждете?

Я улыбаюсь.

– Нет. – Но я готова к его вопросу. – Вы ничего не имеете против? Я пишу сценарий… – Достаю блокнот и ручку.

Одна половина его губ поднимается в прообразе улыбки.

– Вот как? Для кино?

– Не совсем.

Я улавливаю тень снисхождения в том, как он поднимает подбородок. Я только что подтвердила, что я – никто. Одна из миллиона тех, кто собирается отправить свою писанину Мартину Скорсезе[7] и получить «Оскар».

– Это для «Нетфликс»[8]. Сериал. Пока что мы продали только первый сезон, но надежд много. – Я улыбаюсь.

Теперь парень заинтересован. Разговор продолжается: я с ручкой в руке и дружелюбный официант.

– Вот как? Можно спросить, о чем он?

«О жуткой женщине, которая понесет заслуженное наказание».

– Вообще это криминальная история. О женщине, которая соблазняет женатых мужчин и убивает их. Но работать дома невозможно. Постоянный шум. У нас ремонт, сразу во всех пяти ваннах. Просто кошмар какой-то! В общем, мне выставили жесткие сроки, а поскольку я также присматриваю места для натурных съемок… кстати, тут очень мило. Я упомяну вас на ближайшем худсовете – как знать…

– Ого, это было бы просто здорово! – Парень спешит к стойке, где его коллеги протирают стаканы, и они втроем о чем-то шепчутся, время от времени посматривая в мою сторону. После этого меня оставляют в покое, поскольку, сами понимаете, мне нужно работать.

Но тут дверь дома напротив открывается и выходит Ханна, с коляской. Я так потрясена, что опрокидываю чашку с кофе. Бросив несколько монеток на стол, выскакиваю из бара и спешу следом за ней в парк, где вижу, как она садится на скамейку и достает книгу. Затем передумывает, достает спеленатого младенца из коляски и берет его на руки. Но я уже не могу на это смотреть и возвращаюсь домой.

Следующие несколько дней я провожу в баре, у своего окна, заведенная до предела: шея напряжена, глаза прикованы к улице. Это совсем на меня не похоже. Обыкновенно я скорее ленивец, чем сурикат. Я не обедаю здесь, потому что цены, сами понимаете, но продолжаю выпивать бесчисленное количество чашек чая, а лишних денег у меня нет. Это означает, что в этом месяце я задержусь с квартплатой и Эйприл будет недовольна, если учесть, что я отвергла предложенную ею работу. Однако я чувствую прилив энергии. Небывалый душевный подъем. У меня есть цель. Пациенты доктора Лёве говорят, что я выгляжу гораздо более счастливой. Сам доктор Лёве сказал, что я работаю с бо́льшим воодушевлением, чем обычно, и поэтому он прибавляет к моему гонорару еще пятьдесят долларов. И миссис Ашер, которая приходит в клинику через день из-за своих аллергий – и прочих воображаемых недугов, поскольку доктор Лёве не перестает повторять ей, что она абсолютно здорова, однако миссис Ашер упорно возвращается, непоколебимая в своей решимости, – замечает на этот счет:

– В вас что-то изменилось.

– Неужели? Ума не приложу, о чем это вы.

– У вас появился кавалер – вот в чем дело.

Я смеюсь, и голова доктора Лёве разворачивается так стремительно, что кажется, будто она сейчас выполнит оборот на триста шестьдесят градусов.

И вот на протяжении следующих десяти дней, если я не управляюсь с телефоном у доктора Лёве, то сижу в баре. Даже не снимаю куртку на тот случай, если Ханна выйдет из дома и придется выбегать на улицу. В каком-то смысле это помогает: благодаря такой эксцентричности обслуживающий персонал считает меня творческой личностью.

Один раз я проводила Ханну до универмага «Бергдорф Гудмен», где, притворяясь, будто копаюсь в телефоне, посмотрела, как она примеряет туфли от «Джимми Чу». Затем Ханна взяла платье от «Валентино», которое продавщица просунула ей в примерочную, и я подумала о том, чтобы примерить шелковую рубашку от «Донны Каран», просто чтобы получить возможность присоединиться к ней: «Прошу прощения, вы не могли бы высказать свое мнение? Как вы думаете, эта рубашка меня полнит?»

В конце концов Ханна купила очень простое черное кружевное платье. Даже не в отделе дизайнерских работ. Сперва я была по вполне понятным причинам удивлена, но затем поняла. Это деньги ее мужа – она притворяется, будто не желает их тратить, словно вышла замуж за него не ради них. Словно она правда его любит. Тот находит это очень милым, но когда он полностью доверит ей свои деньги, она молниеносно нанесет удар и оберет его до ниточки.

Мои рукоплескания, миссис Картер. Отлично сыграно.

Бывают дни, когда я вообще ее не вижу. Ее мужа я видела всего один раз, потому что обычно он берет машину. «Бентли», никак не меньше – у них в особняке на первом этаже гараж, – и я узнала по фотографиям его лицо.

Помимо обычных курьеров и службы доставки, в дом приходит и уходит только один человек. Женщина, старше Ханны, лет сорока. Очень худая. У нее прямая спина, словно ее обучали в армии. Подозреваю, она из прислуги – есть что-то такое в ее движениях, в том, как она спешит, когда приходит и уходит. Особенно когда уходит.

Иногда Ханна берет такси. У нее привычка выходить на Парк-авеню и ловить машину там, поэтому я слежу за ней впустую, после чего возвращаюсь в бар. Однажды я объяснила официанту, что мы снимаем в этом районе и очень важно иметь фотографию; это помогает мне правильно построить сцену. Все это настолько натянуто, что я жду, когда же кто-нибудь из прислуги вызовет полицию или психиатрическую службу: мол, «ребята, вы ничего не замечаете?» Но это Манхэттен, так что, думаю, здесь прокатит все, что угодно.

Пока что Ханна ходила к своему мозгоправу дважды. Мне хочется узнать, в чем дело, поэтому я позвонила и сама договорилась о приеме.

– У доктора Мэлоун есть свободное время пятого декабря, в десять тридцать.

– Пятого декабря? Но это же через несколько месяцев!

– Да, мы очень заняты.

Она, его секретарша, произносит это самодовольным тоном. Как нечто хорошее. Мне хочется указать на то, что для психолога быть занятым означает то, что он не слишком сведущ в своем ремесле. Меня так и подмывает спросить: «Это что, постоянные клиенты, заполнившие всю сетку приемов на несколько месяцев вперед? У вас есть скидки на пакет из десяти посещений? И что это тогда говорит о качестве вашей работы? Меня это очень интересует; психика у меня тоже ни к черту».

– Вас записать на прием?

– Да, пожалуйста.

– Первый сеанс стоит двести семьдесят долларов, – самодовольным тоном объявляет секретарша. Я недовольно фыркаю, после чего притворяюсь, будто кашляю. – Вас это устраивает? – добавляет она.

– Да, все замечательно.

– Если вы отмените визит меньше чем за семь дней до назначенного срока, предусмотрен штраф в размере пятидесяти процентов.

У меня нет никакого желания посещать доктора Мэлоун. Только не за такие деньги. Я меняю местами две цифры в номере кредитной карточки и диктую вымышленный номер телефона.

Глава 4

О том, чтобы Ханна работала у нас, впервые завела разговор Оливия Кортес. Наша няня, имени которой я не помню, выходила замуж и увольнялась, а у матери не получалось найти замену.

По какой-то прихоти судьбы то лето было одним из лучших в моей жизни. Мы с Филиппой, моей лучшей подругой, отправились на целый месяц в лагерь, где обучались верховой езде. Мою лошадь звали Пуговка: восхитительное создание, практически белое, с бурым ромбовидным пятном на носу. Я до сих пор помню прикосновение ее холодного влажного носа к щеке, помню, как она поднимала голову, когда видела меня, и тыкалась в меня мордой, когда я подходила близко.

Я пробыла в лагере всего несколько дней, когда меня позвали к телефону. Сказали, что звонит моя мать. Минут десять мама рассказывала последние новости, после чего сказала:

– Мы нашли новую няню для Джона, я тебе не говорила?

– Вот как? Замечательно! – сказала я, вгрызаясь в красное яблоко и поворачиваясь к окну. Мои мысли уже отключились от разговора.

Моя мать, в то время обладавшая способностью говорить бесконечно, поведала запутанную историю о том, что у ее подруги Оливии Кортес есть в Канаде двоюродный брат, который на ком-то женат, и в конце этой человеческой цепочки была «молодая канадская девушка, которая хочет приехать на лето в Нью-Йорк. Она ищет работу няни. Оливия сказала, что она хочет изучать искусство и именно поэтому собралась приехать в Нью-Йорк».

Я иногда вспоминаю этот разговор. То, как безобидно все выглядело на поверхности. Однако именно это стало началом цепочки событий, которые в конечном счете привели к смерти обоих моих родителей. Меня до сих пор гложет мысль, что я не распознала все с самого начала. Я представляю себя в тот день разговаривающей с матерью по телефону: «Мам, но что тебе известно об этой девушке? Она раньше уже работала няней? У нее есть рекомендации? Ей можно доверять?»

Моя мать была самым ярким светом в моей жизни. Она была красивой, заботливой, умной. Она хотела, чтобы я стала тем, кем пожелаю. Она говорила, что если я захочу, то стану первой женщиной-президентом Соединенных Штатов. Не из-за моих оценок, с которыми все было в порядке, а потому что девочки могут добиться всего. «Всего, что ты пожелаешь!» – говорила мать. Меня отправили в частную школу Гротон в Массачусетсе, и я обожала каждую минуту пребывания там. Я проучилась там год к тому моменту, как в нашей жизни появилась Ханна.

В конце концов мама согласилась с предложением Оливии Кортес, потому что если она могла кому-то помочь, то обязательно помогала. Вот такой великодушной она была. И это ее погубило. Но мама искала няню, а та девушка хотела приехать на лето в Нью-Йорк и не могла найти себе работу. Мама не сомневалась в том, что Ханна Уилсон великолепно справится. Но это еще не всё. Если сказать моей матери что-нибудь вроде «она хочет самосовершенствоваться, с удовольствием будет ходить в Музей современного искусства» или что-нибудь в таком духе, то она готова была расшибиться в лепешку, а потому радушно впустила Ханну Уилсон в наш дом и в нашу жизнь, о чем все мы вскоре горько пожалели.

Много лет спустя я случайно встретила Оливию Кортес – подумать только – в торговом центре. Я плюнула ей в лицо. Она даже не поняла, кто я такая.

* * *

Идет уже середина второй недели, и ощущение новизны начинает улетучиваться. Все это было просто замечательно: преследовать Ханну по всему району, наблюдать за тем, как она катает коляску или ест греческий салат в «Бель-Ами», но я этим ничего не добиваюсь. Я наделала кучу фотографий, но лучшее, что мне удалось заснять, это то, как она чешет нос, поэтому я выложила в «Инстаграм» именно ее. #отвратительно. Я пью так много кофе и чая, что начинаю вибрировать. И постоянно писаю. В довершение ко всему мне пришлось один раз пропустить работу, так как я испугалась, что Ханна отправится в какое-то значительное место, а я это пропущу и ничего не узнаю. Я страдаю от синдрома упущенной выгоды[9], связанного с Ханной Картер.

– Я заболела, – сказала я доктору Лёве, даже без намека на иронию. – Кажется, это грипп. – Для убедительности я кашлянула несколько раз.

Он вздохнул в телефон.

– В понедельник вы придете?

– Да. – Потому что я обладаю сверхспособностями и точно знаю, когда выздоровею.

В конечном счете в тот день я так ничего и не узнала.

И вот наконец что-то происходит. Та же самая женщина, с прямой спиной, выходит из дома Ханны, но на этот раз она останавливается и роется в большой черной сумке, висящей у нее на руке. Она достает… что это такое? Кажется, какая-то тряпка. До меня доходит не сразу… она плачет?

Я выбегаю из бара, но меня уже опередили. Рядом с ней мужчина. Он что-то говорит ей; его рука у нее на плече, словно он ее утешает. Я таращусь на них с противоположной стороны улицы, кутаясь в куртку.

– Мисс Петерсен?

Я оборачиваюсь.

– Да?

Официант Билл протягивает мне бумажный стаканчик навынос.

– Ваш кофе. Вы только что его заказали, и я подумал…

– О, спасибо, это просто замечательно.

Беру у него стаканчик и оборачиваюсь назад. Мужчина продолжает говорить с женщиной, держа ее за локоть. Мне хочется бегом пересечь улицу и вклиниться между ними, но вместо этого я веду себя холодно и спокойно. Достав телефон, притворяюсь, будто читаю что-то на экране, опустив голову, как и все в этом городе. К тому моменту как перехожу на противоположную сторону, я настолько поглощена чтением, что «случайно» натыкаюсь сзади на женщину и обливаю рукав ее плаща своим кофе.

– О господи! Извините! Я вас не увидела…

Тип сверкает на меня неприязненным взглядом. Я сверкаю таким же взглядом в ответ.

– Ой, позвольте! – говорю, забирая платок у женщины и аккуратно вытирая им рукав. – Пожалуйста, извините!

– Всё в порядке, – говорит женщина, слегка пришепетывая на «с». – Ничего страшного.

Я хлопаю ее по той части плеча, которая не испачкана пролитым кофе.

– Разумеется, я оплачу химчистку.

Мужчине хочется уйти, я это чувствую, но он также тревожится за женщину. Я прищуриваюсь на него.

– Мы вас знаем? – Мой тон сочится подозрительностью. Я представляю все так, будто это он посторонний, лезущий не в свое дело.

Мужчина удивленно отступает назад и качает головой.

– Нет. Извините.

– Ну, в таком случае дальше продолжу я. – Хорошо, что не нужно повторять дважды.

Я поворачиваюсь к женщине и кладу руку ей на плечо.

– С вами точно всё в порядке? Я вас не обожгла?

Она начинает что-то говорить, но сразу же заливается слезами.

– В чем дело? Чем вы так расстроены?

Женщина открывает рот. Лицо ее искажено, но она по-прежнему ничего не говорит.

– Вам в какую сторону?

Она качает головой.

– Я… я не знаю.

Я чувствую, как у меня опускаются плечи. Начинаю думать, что она вовсе не прислуга, а престарелая родственница с проблемами памяти.

Она напоминает мне одну женщину, которую я как-то встретила, дожидаясь своих родителей у Центра Линкольна. Ей было за семьдесят, не меньше. Красиво одетая, пальцы нервно теребили ожерелье из крупного жемчуга на шее. Женщина подошла, потому что ей была нужна моя помощь. По крайней мере, так она сказала.

– Конечно. – Тогда я была нормальной. Даже доброй.

Женщина протянула мне листок из перекидного календаря. На нем карандашом были написаны дата и время.

– Ты знаешь, что это такое?

– Мм… нет, извините.

Казалось, она была готова расплакаться.

– Просто дело в том… что я не помню.

Рассудив, что у нее, вероятно, провал в памяти, я указала на номер телефона, записанный под датой и временем.

– Наверное, вам следует позвонить по этому телефону. И вам что-нибудь ответят.

Это еще больше сбило женщину с толку. Тогда я протянула ей свой телефон – черную «раскладушку». В те времена он считался самым классным.

– Попробуйте позвонить прямо сейчас. Посмо́трите, что вам ответят. – Я даже набрала номер.

Схватив телефон, женщина поспешила через площадь, сжимая его в своих высохших костлявых пальцах.

Какое-то мгновение я стояла на месте, оцепенев от неожиданности, а затем бросилась за ней.

– Простите! Вы забрали мой телефон!

Но женщина уже завернула за угол на Амстердам-авеню, и я успела только увидеть, как она села в автобус. Когда тот проезжал мимо меня, я подняла руку, привлекая ее внимание, но она смотрела прямо перед собой. Я так и не смогла понять, то ли она спятила, то ли это была изощренная схема, чтобы добыть мой телефон. Но несколько месяцев спустя я увидела ее еще раз. Наверное, у нее была тяга к искусству, потому что теперь она подошла к нам с мамой, когда мы стояли перед театром «Беласко» на Бродвее, все с тем же листком календаря с каракулями. Женщина попросила маму о помощи, но я потянула ту за рукав.

– Подожди, – сказала я. Встав перед женщиной, протянула руку. – Пожалуйста, верните мой телефон!

По ее разъяренному взгляду было видно: она поняла, что ее раскусили. Но мама ошеломленно окликнула меня:

– Клэр! Что на тебя нашло?

Я сказала, что объясню потом, но, когда обернулась, женщина уже скрылась в толпе. А мама отчитала меня за то, что я была грубой и напугала «бедную старушку».

– Нет, мама. Она собиралась стащить у тебя телефон. Помнишь, я рассказывала тебе про женщину, которая украла у меня телефон?

– Не говори глупости, Клэр. Тот случай не имеет к этому никакого отношения.

В представлении моей матери старуха, укравшая мой телефон, была нищей, бездомной и опустившейся, к тому же страдала деменцией. Она никак не могла быть в сшитом на заказ костюме с жемчужным ожерельем на шее.

…Я снова смотрю на стоящую передо мной женщину, но это определенно не та же самая старуха, даже близко. К тому же той к настоящему времени должно было быть уже лет восемьдесят или девяносто, в то время как этой женщине не больше пятидесяти. И все же это Нью-Йорк. Излишняя осторожность не помешает.

– Она меня выгнала. – На лице у нее потрясение, словно она сама не может до конца в это поверить.

Мой пульс начинает биться чаще от открывающихся возможностей.

– Вас куда-нибудь отвезти? – спрашиваю я, что абсолютно глупо, поскольку машины у меня нет, а заплатить за такси я определенно не могу себе позволить.

У нее дрожит подбородок.

– Мне некуда идти, – говорит женщина. – Совершенно некуда!

– Так, хорошо, дайте подумать. – На какое-то безумное мгновение я подумываю о том, чтобы привести ее к себе домой; затем перебираю различные сценарии того, что за этим последует. Неизвестная женщина останется спать на кушетке? И в конечном счете превратится в страшное нью-йоркское проклятие: гостя, который упорно не хочет уходить? Увеличится ли моя арендная плата?

– Давайте-ка что-нибудь выпьем. Я угощаю. И тогда уже решите, как вам быть дальше.

Глава 5

Я не хочу вести незнакомку туда, где обустроила свой наблюдательный пункт, поэтому мы быстро проходим два квартала к бару в отеле «Плаза», причем я крепко держу ее за локоть на тот случай, если она передумает.

– Там предлагают лучшее мартини на свете, – говорю я, словно постоянно туда хожу. Войдя в зал, провожу свою спутницу к большим красным плюшевым креслам и вручаю ей в руки меню. Она выбирает шампанское «Тайтинже» с ликером «Домэн де Кантон», в то время как я отчаянно листаю страницы в поисках самого дешевого напитка. Но затем отбрасываю осторожность ко всем чертям и заказываю мартини.

– Здесь очень мило, – говорит женщина и, достав телефон, кладет его на стол.

– Правда? Мне здесь очень нравится. – Машу рукой совершенно незнакомой женщине, сидящей за столиком вдалеке, шепотом сообщая своей спутнице: – О, смотрите, это Джоанна Дюбуа.

Дождавшись, когда вернется официант с нашими напитками и приветственной вазочкой с зелеными оливками, я с нетерпением поворачиваюсь к женщине.

– Итак, Диана… вас ведь зовут Диана? Отлично. Итак, кто вас выгнал?

– Я работаю на Картеров. Миссис Картер меня выгнала.

Есть! У меня такое чувство, будто я стерла защитный слой с билета моментальной лотереи и обнаружила, что выиграла пятьдесят долларов.

– Это просто… ужасно. И что вы делали этой миссис Картер?

Диана запрокидывает свой стакан, и, когда она ставит его на стол, он пуст. Я делаю то же самое и быстро подзываю официанта, прося повторить, мысленно вздрагивая от того, какой ущерб это нанесет моей кредитке.

– Я домработница… была домработницей у Картеров.

Я киваю. Официант ставит перед нами наши напитки. С бешено колотящимся сердцем я вручаю ему свою кредитную карточку.

– Оставьте ее у себя до тех пор, пока не принесете счет, – говорю я; затем, дождавшись, когда он уйдет, спрашиваю шепотом: – Вы были домработницей?

Диана кивает, и на этот раз лишь отпивает маленький глоток, оставляя на кромке стакана бледный липкий отпечаток своих губ.

– Да, еще при первой миссис Картер.

– А была первая миссис Картер?

– Да, но они развелись. Мистер Картер оставил меня при доме, что было замечательно.

– Что представляет из себя вторая миссис Картер? Помимо того, что она, очевидно, законченая стерва… – Я смеюсь. Однако Диана морщится, и я поспешно добавляю: – Раз она вас выгнала, хотела я сказать.

Диана кивает.

– Она другая. Совсем не похожа на первую. Я хочу сказать, первая миссис Картер – у нее был стиль. Она была истинная леди. И она была очень занята, постоянно, потому что много работала. А вторая миссис Картер… Она не работает, совсем не работает, так что я не понимаю, отчего она постоянно устает.

– Точно, точно, хороший вопрос… Почему она все время устает?

Диана корчит гримасу, словно ей не хочется в чем-то признаваться.

– У нее маленький ребенок.

– Вот как.

– Я никогда не занималась детьми, тем более малышами. Я понятия не имею, что делать. Как-то раз я предложила миссис Картер нанять отдельную няню, раз она постоянно устает. Та посмотрела на меня так, будто я предложила отправить Мию на Луну.

– Как собаку Лайку[10], – киваю я.

– Как кого?

– Неважно. Продолжайте.

Диана пожимает плечами.

– Это всё.

– Вот как?.. Ладно, хорошо, что насчет мистера Картера? Какой он?

– Очень хороший. Джентльмен старой школы. Всегда спокойный, всегда добрый, очень терпелив в общении с Мией. Но он много работает и потому мало бывает дома. Он – партнер в юридической фирме. Его первая жена также была юристом.

Я мысленно представляю себе свадебные фотографии. Добрый, богатый мужчина, значит? Идеальная мишень для Ханны. У него не было шансов.

– А дом какой у них? Наверное, это что-то, да?

– Красивый. – Диана снова промокает глаза. – Вы бы посмотрели на собрание произведений искусства мистера Картера! Это самый настоящий музей, но только красивее. Я заботилась о его коллекции. Обращалась со всеми вещами очень бережно. Я знала, как мистер Картер их ценит.

– Собрание произведений искусства?

– Большие красочные картины, скульптуры и антиквариат. Такую мебель вы никогда не видели. Он очень красивый, дом Картеров. Но она из другого мира. Это видно за километр. А я не умею обращаться с маленькими детьми, но я старалась как могла, и мне это нравилось. Мне нравилась малышка Мия. Но я же должна выполнять свою работу, вы понимаете?

– Конечно, должны. Если позволите, почему миссис Картер вас уволила?

Диана крутит в пальцах стакан, снова пустой, и я правильно истолковываю намек. Кусая губу, показываю знаком официанту повторить. В настоящий момент я даже не знаю, хватит ли на моей карточке денег, чтобы заплатить за все.

У Дианы на щеках появляются маленькие красные пятна. Она вытирает нос рукавом. Я накрываю ее руку ладонью.

– Я только старалась ей помочь, – говорит она. – Объяснить, как вести себя в том или ином обществе, как управлять домом и все такое. Как я уже сказала, она не первая миссис Картер, и это правда. Ей просто не хватает лоска, понимаете?

Я заверяю ее в том, что прекрасно все понимаю. И тем не менее меня пробирает дрожь при мысли о том, что прислуга осмелилась бы читать мне нравоучения.

– Но почему она вас выгнала?

– Наверное, в какой-то момент я перегнула палку. – Сейчас Диана уже говорит как человек, не привыкший к спиртному, и дело не в том, что у нее заплетается язык, хотя и это тоже есть. Она начинает ходить кругами. Какой хороший человек мистер Картер и как устает миссис Картер. Как вторая миссис Картер не похожа на первую миссис Картер. В какой-то момент она отлучается в туалет, и я украдкой кладу ее телефон себе на колени. Это древний кнопочный «Нокиа», с него можно только звонить и посылать текстовые сообщения. Пароля на вход нет, поэтому я листаю короткий список контактов, нахожу Картеров и фотографирую номер на свой сотовый.

Диана возвращается из туалета и закрывает лицо руками.

– Что мне делать? – стонет она.

Я не верю в ее рассказ про то, почему ее уволили. Начнем с того, что он слишком туманный. Но я прихожу к выводу, что больше из нее ничего не вытяну.

– Извините. Послушайте, эту миссис Картер я совсем не знаю, но вижу, что вы… – я ищу подходящие слова, – женщина надежная. У вас хорошая речь, вы, несомненно, усердно трудитесь и не боитесь работы. Такого человека просто так нельзя увольнять.

Я достаю из сумочки плитку шоколада, ломаю ее на дольки прямо в обертке и открываю зубами. Диана берет предложенную дольку.

– Пожалуй, нам пора идти.

Я не смею спросить, куда она пойдет, и уже придумываю оправдания насчет того, почему она не сможет пойти со мной, когда Диана говорит:

– Наверное, мне лучше позвонить своей сестре. Я поживу у нее, в Куинсе. Она поправляется после воспаления легких, так что будет рада обществу – и помощи, конечно.

– О, замечательно. Замечательно!

– Наверное, мне следует сходить к миссис Картер и попросить у нее прощения, как вы думаете? Возможно, если я объясню, что имела в виду совсем другое… Скажу, что готова помогать ей с малышкой Мией. – Диана непрерывно кивает, вопросительно поднимая брови, словно ожидая того, что я с ней соглашусь.

– Послушайте, Диана, я глубоко сожалею о том, что так произошло. Я думаю, вам лучше пожить несколько дней у своей сестры. Поваляйтесь на диване. Посмотрите телевизор. Порой Господь посылает нам испытания с какой-то определенной целью. Быть может, где-то совсем рядом вас ждет работа гораздо лучше. Я в этом уверена. Дайте ей шанс. Дайте шанс своему будущему, Диана.

Похоже, она удивлена. Я не понимаю, что именно сказала не так. Затем Диана снимает свой плащ со спинки соседнего стула.

– Спасибо… Клэр, вы были так добры!

Она уже встает, и я прошу ее подождать, показывая знаком принести счет, который моя карточка каким-то чудом покрывает. Начался дождь, и я накидываю на голову капюшон.

– Пойдем к метро вместе?

Диана молча качает головой. Я чувствую, что она хочет, чтобы я ушла, но все равно следую за ней, поскольку вижу, что она хочет вернуться. Это меня злит. Она собирается попросить, чтобы ее взяли обратно. Собирается сказать, что она «так сожалеет, миссис Картер» и пробраться назад. Я не могу этого допустить. В доме Картеров появилась вакансия, и я хочу, чтобы так оно и оставалось.

Диана останавливается напротив дома Картеров. В окне наверху раздвигаются занавески, и появляется лицо Ханны.

Я подхожу к Диане сзади и шепчу ей на ухо:

– О, так это она, да? Я ее знаю. Ее зовут Ханна. Она вас ненавидит, она сама мне это говорила. Она вас терпеть не может и давно искала повода избавиться от вас.

Я оставляю ее там, похожую на мокрую крысу, качающуюся в водостоке всего в нескольких шагах отсюда. Но сходство неполное. Крыса дохлая. Похоже, что ее переехал автобус, после чего она застряла в решетке канализации.

Глава 6

На следующий день в небе ни облачка. В воздухе – свежесть после вчерашнего дождя. Я только что заняла свое место в баре. И тут дверь дома Ханны открывается и появляется она с ребенком на руках. Рядом с – ней пожилая женщина с короткими седыми волосами и обилием драгоценностей, в которой я по свадебным фотографиям узнаю Патси, мать Харви Картера. На ней светло-бежевый плащ, вероятно, от «Барберри», и темно-коричневые брюки. Она целует Ханну в обе щеки, поправляет темные очки и быстро уходит.

Какое-то мгновение Ханна стоит в дверях, качая Мию, затем отступает назад и появляется снова, держа что-то в правой руке.

И тут я вижу в воздухе руки малышки. Она тянется вперед, к почтовому ящику на двери. Ее пухлые пальчики сжимаются и разжимаются, пытаясь ухватить уголок белого конверта. Я застыла с чашкой кофе на полпути ко рту и жду, что последует дальше. Сердце начинает колотиться чаще, когда я вижу, как Ханна вставляет ключик и просовывает руку под откидную крышку. С одной стороны, я не хочу на это смотреть. С другой – я отдала бы все на свете, чтобы увидеть выражение ее лица, но она слишком далеко от меня.

Какую-то долю секунды Ханна не двигается, а затем начинает причудливый танец – я уже давно не видела ничего настолько смешного. Она словно исполняет чечетку, прыгая вокруг дохлой, все еще мокрой, все еще липкой от крови, расплющенной в блин крысы, которую я вчера вечером запихнула в почтовый ящик. Трясет рукой, словно сумасшедшая, подпрыгивая на месте. Господи, дайте ей трость и шляпу-цилиндр и выпустите на сцену – эта женщина станет звездой комедии! Я придвигаюсь к окну, чтобы посмотреть, где мать Харви, но она уже успела дойти до перекрестка. Она не оборачивается, даже когда Мия начинает завывать.

– Должно быть, вы пишете очень смешную сцену, – говорит стоящий у соседнего столика официант, и только тут до меня доходит, что все это время я хохотала вслух.

* * *

Не хочу хвастаться, но эта крыса была гениальным ходом. Не потребовавшим никаких усилий. Разумеется, Ханна вообразит, что крысу подбросила Диана, разозленная увольнением домработница. Мне не терпится придумать следующее злобное деяние, которое совершит «Диана». К тому моменту как я закончу, у нее будет больше шансов полететь на международную космическую станцию, чем вернуться на прежнее место работы.

Уже почти семь вечера, и в доме Картеров зажглись огни. Я вижу за шторами силуэты, переходящие из одной комнаты в другую, и понимаю, что Ханна сегодня больше не выйдет из дома, но мне пока что не хочется уходить, ибо как часто случаются подобные победы? Эйприл я ничего этого рассказать не могу («Как прошел твой день?» – «Ужасно. Ты ни за что не догадаешься, что я сегодня сделала!»). Но я хочу быть среди людей, мне нужен шум. Я возбуждена, я счастлива, мне хочется напиться. Поэтому я отправляюсь прямиком в «Падди» на Салливан-стрит – убогую, грязную ирландскую пивную, где царит полумрак и дешевые напитки. К тому же она ближайшая к моему дому.

После этого я почти ничего не помню, только бессвязные обрывки: я смеюсь, падаю, рука в татуировках помогает мне подняться. И теперь я не знаю, где я. Солнце ярко светит, вливаясь в комнату сквозь коричневые шторы. Сердце колотится слишком быстро. Голова болит. Меня мучит такая жажда, что язык прилипает к нёбу.

Замечаю рядом с кроватью стакан с водой – по крайней мере я надеюсь, что это вода, – с тончайшим слоем пыли на поверхности. Хватаю его и выпиваю залпом. Затем слышу звуки. Шум текущей воды. Здесь кто-то есть. Я отираю лицо ладонью. Она пахнет сексом и табачным дымом. Закрываю глаза и стараюсь вспомнить, как он выглядит. Неясный образ – черные волосы, татуировка в виде плюща, извивающегося по руке. Та же самая рука из бара вчера вечером. Образ фокусируется. Я вижу себя, проводящую пальцем по татуировке, в то время как он глубоко затягивается сигаретой, роняя пепел себе на грудь. «Ты куришь дома?» – Я вспоминаю, как задала этот вопрос, втирая пепел ему в грудь.

– Проснулась? – При звуках его голоса я вздрагиваю.

Он стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Волосы у него мокрые, он гладко выбрит. Не осталось и следа от щетины, щекотавшей мне щеки вчера вечером. Жаль. Было приятно. Одной рукой я натягиваю одеяло, прикрывая грудь, другой чешу голову.

– Привет! – Мне хочется, чтобы он поскорее ушел. Я чувствую себя жирной. Отвратительной. Раздетой.

– Ты в порядке?

– Более или менее.

– Похмелье?

Я закатываю глаза, и у меня гулко стучит в висках. Пара неуклюжих мгновений молчания, затем он говорит:

– Кофе на кухне. Приходи.

Но я не покупаюсь на кофе. Одевшись, проскальзываю в туалет, чтобы отлить. Взглянув в зеркало, закатываю глаза, увидев свое собственное отражение. Тушь потекла, образовав темные круги под глазами. Лицо опухло от выпитого. Я шарю в шкафчике и нахожу какие-то таблетки; пытаюсь прочитать этикетку, но не могу сфокусировать взгляд, поэтому просто сгребаю их и убираю в карман.

Я не прощаюсь. Просто ухожу.

* * *

Вернувшись домой, я роюсь в своем шкафчике в поисках болеутоляющего, но ничего не могу найти. Наверное, это потому, что последняя пачка закончилась, а купить новую я так и не удосужилась. Плохо. А если Эйприл и запаслась, то держит таблетки где-нибудь там, где я их не найду.

Я ложусь в постель, однако голова болит так сильно, что заснуть не получается. Лениво обвожу взглядом свою крохотную убогую комнатенку. Бывают дни, когда я ничего не имею против, рассматривая это лишь как временное явление. Но в другие дни она вселяет в меня жуткую тоску. Сегодня как раз такой день, поэтому я встаю и продолжаю работу над своим проектом.

* * *

Про Ханну можно сказать одно: она почти не выходит из дома. С другой стороны, я понимаю, почему она не хочет брать Мию с собой к психологу. Доктор Мэлоун возьмет за ребенка дополнительные деньги, я в этом уверена. «Сто семьдесят пять долларов, с десятипроцентной скидкой за десятый визит. Не желаете сразу взять весь пакет?»

Но как же йога для младенцев? Контактный зоопарк? Тренажерный зал для мамы и ребенка? Я недоумеваю, почему Харви никуда не пускает Ханну. Быть может, он из тех мужей, кто держит своих жен на коротком поводке? Или, скажем, вот почему Ханна не покупает себе дорогую одежду; быть может, он выделяет ей лишь микроскопическое содержание? Но они не нищенствуют, я в этом уверена. Я нашла Харви Картера в статье «Самые престижные юридические фирмы Соединенных Штатов». Статья оказалась двухлетней давности, но все-таки… У фирмы есть отделения в Лондоне и Сингапуре, а ежегодный доход приближается к миллиарду долларов.

Правда, изредка Ханна выходит с малышкой на прогулку, катая ее в коляске, и однажды отправилась в цветочный магазин «Букеты и бутоны» на Парк-авеню. Я заинтересовалась, увидев, как она болтает с каким-то типом. Впрочем, возможно, это тип болтал с ней. Внешне все выглядело достаточно невинно, никак не свидание любовников, но, опять же, кто может знать, какое зло таится в ее черном сердце?

Я знаю.

В общем, проходят дни. Много дней! Я не покидаю свой пост на случай чего-либо непредвиденного: например вдруг снова объявится кающаяся Диана со своим разбитым сердцем… Чтобы быть уверенной в том, что ее не примут обратно, я сделала несколько поздних анонимных (шепелявых) звонков. «Чтоб ты сдохла, миссис Картер!» Сколько радости! Но мне необходимо сохранять бдительность, поэтому я снова звоню на работу и говорю, что заболела. «Опять? Что с вами?» Я слышу в голосе доктора Лёве разочарование. Порой приходится напоминать себе, какой же он извращенец.

Но вот наконец – о чудо! – женщина лет пятидесяти с лишним с большим кожаным чемоданчиком, в шерстяном пальто (подумать только!) звонит в дверь, как раз тогда, когда я уже начинаю подумывать о том, чтобы уйти. Человека, пришедшего на собеседование, всегда легко узнать, потому что: а) на нем надето то, что плохо сидит и совершенно не соответствует погоде; б) если он очень хочет произвести впечатление, то у него в руках папка, портфель или какой-нибудь кожаный чемоданчик, в котором лежат его жалкое резюме и рекомендации, половина из которых все равно липовые; и в) он ищет номер дома, что как раз и сделала эта женщина. Я сама недавно проходила собеседование, и все три пункта были выполнены.

Когда незнакомка выходит из дома, я уже на позиции – со своей пухлой папкой, являющейся частью моего реквизита в баре, так что тут мне повезло. Я натыкаюсь на женщину. Какая же я неуклюжая! Это все потому, что не смотрю, куда иду. Ведь так? Я полностью поглощена тем, что смотрю на номера домов.

– Извините! Право, сегодня не мой день. У меня через пару минут собеседование, но я, должно быть, неправильно записала адрес, потому что людям в тридцать шестом доме репетитор по математике определенно не нужен! Блин… да, кстати, мне нравится ваше пальто.

Женщина хмурится и поджимает губы – недовольна.

– Репетитор по математике? Я только что была там по поводу места домработницы, – она показывает за спину на дом Картеров, – но девочка еще младенец, и репетитор по математике ей вряд ли нужен!

Я притворяюсь, будто проверяю свои записи.

– Гм… определенно, про работы по хозяйству тут ничего не говорилось. Какое агентство вас сюда направило?

Женщина подозрительно прищуривается.

– «Подбор домашней прислуги». А вас?

– Нет, не «Подбор домашней прислуги»… Плохо! Ладно, спасибо за помощь и удачи!

Глава 7

Мне просто нужна рекомендация, после чего я свяжусь с этим «Подбором домашней прислуги». Я скажу, что ищу место домработницы, с проживанием, предпочтительно с маленькими детьми, поскольку я так их люблю. И я очень-очень хорошо знаю свое дело – вы только взгляните на мою рекомендацию.

У меня в Коннектикуте есть двоюродная сестра – точнее, троюродная. Ее зовут Эмили. Она старше меня, и мы с ней не виделись уже много лет, но, когда я была маленькой, мы приезжали к ним в гости. После смерти моих родителей Эмили забрала нас с моим братом Джоном к себе, и мы какое-то время жили у нее. Я не питала к ней никаких чувств, в основном потому, что очень сильно переживала и чувствовала себя потерянной. Любому человеку нелегко пройти через такое. У Джона получилось значительно лучше – наверное, потому, что он был гораздо младше меня. Я знаю, что брат поддерживает отношения с Эмили, и последним, что я о нем слышала, было то, что он учится в каком-то колледже. В каком, я не знаю. Мне на это плевать.

Про Эмили можно сказать только то, что тогда она ни разу не пришла в суд, чтобы поддержать нас. Но потом, когда мы перебрались жить к ней, как-то раз спросила у меня, чуть ли не шепотом:

– Он правда совершил все это? Ваш отец?

После этого я стала смотреть на нее другими глазами.

Мы обмениваемся открытками на Рождество – под этим я подразумеваю то, что Эмили присылает мне открытку, а я рассеянно говорю себе, что надо будет в следующем году ответить ей тем же, после чего выбрасываю ее открытку в мусорное ведро. Время от времени я звоню ей, просто чтобы сказать: «Привет!» Обычно когда бываю пьяной.

Если Эмили и удивлена моему звонку, то не показывает этого. Мы неуклюже говорим о ее детях, она спрашивает, поддерживаю ли я связь с Джоном, я отвечаю, что нет, она приглашает в гости. Где-нибудь в районе Дня благодарения. Я отмечаю, что она не говорит «на День благодарения». Эмили говорит, что в городе, должно быть, жутко жарко, даже несмотря на то что лето еще не наступило, а у них по крайней мере дует ветер с моря. Я соглашаюсь с каждым ее словом.

Когда все темы для разговора исчерпываются, Эмили выжидает немного, после чего спрашивает:

– Клэр, у тебя всё в порядке? Тебе не нужны деньги?

Я никогда не просила у нее денег. Никогда. Да, я крала у нее небольшие суммы, подделывая ее подпись на чеках. На самом деле я научилась так хорошо подражать ее почерку, что однажды, когда захотела получить освобождение от уроков плавания, поскольку надо мной издевались из-за моего веса, написала пространное подробное объяснение того, почему хлорка плохо воздействует на мою кожу и поэтому мне ни в коем случае нельзя с ней соприкасаться. Через несколько недель Эмили нашла эту объяснительную записку, скомканную, на дне моего портфеля.

– Нам нужно заняться твоими проблемами с кожей, – сказала она.

У меня не было никаких проблем с кожей, но Эмили поверила в то, что действительно написала эту записку, а потом забыла.

– Деньги мне не нужны, – сказала я. «Мне нужна твоя любовь, у тебя не найдется чуточку?» – Я хочу попросить тебя о небольшом одолжении.

– Вот как? О каком?

– Я собираюсь разыграть одну свою подругу. Это долгая история, но я подумала: можно мне использовать твое имя для рекомендации? На должность домработницы.

– Какой еще домработницы? Во имя всего святого, о чем ты говоришь?

До сих пор у меня в голове все было четко и разумно, однако теперь ничего этого определенно не осталось.

– Мне просто нужен такой человек, как ты, с твоим… положением, чтобы поручиться за кого-то. Тебе нужно будет только сказать, что ты знаешь эту женщину и она три года проработала у тебя домработницей. И показала себя с лучшей стороны. И ты готова порекомендовать ее кому угодно. Ну как? Ты сможешь это сделать?

– Ты хочешь, чтобы я поручилась за женщину, которую никогда в глаза не видела?

– Это всего лишь розыгрыш, Эмили. Объяснять долго, но я буду очень признательна, если смогу в рекомендательном письме сослаться на тебя.

– Даже не знаю…

– Эмили, пожалуйста, сделай это ради меня!

– Даже не знаю, Клэр… Мне как-то неуютно.

– Это же пустяки, розыгрыш, как я уже говорила…

– В таком случае почему ты не попросишь кого-нибудь из своих друзей? Извини.

– Эмили!

Она непоколебимо стоит на своем, и на этом все заканчивается. В итоге я обрываю разговор, не попрощавшись, бормочу телефону: «Да пошла ты!» и какое-то время грызу ногти. Затем звоню доктору Лёве. Сообщаю ему, что увольняюсь. Что устраиваюсь на новую работу и мне нужна рекомендация. «Мне бы очень хотелось, чтобы вы сказали, что я работала домработницей у вас с миссис Лёве и показала себя чрезвычайно надежной. Все было просто идеально. Вы сожалеете о том, что расстаетесь со мной. (По крайней мере, эта часть была правдой.) И я замечательно обращаюсь с детьми. Да, и еще я прекрасно ухаживала за вашей коллекцией произведений искусства. Что, у вас дома нет никаких произведений искусства? Да нет, есть, доктор Лёве!»

– Чокнутая, – бормочет он и вешает трубку.

* * *

В конце концов я звоню в агентство. Говорю: «Это миссис Картер». Секретарша такая милая, очень дружелюбная… «Миссис Картер! Как поживаете! Минуточку, я соединю вас с Карлоттой».

Я говорю Карлотте, что забегалась и не могу вспомнить, когда у меня собеседование со следующей соискательницей и как ее зовут.

– Луиза Мартин. Завтра в одиннадцать утра.

– А! Ну да, конечно. Вы не могли бы попросить Луизу прийти завтра в десять утра? Как я уже говорила, дел по горло, я вся забегалась! Я просто сойду с ума!

Затем я создаю адрес электронной почты, с которого затем свяжусь с Ханной: hsgsolutions@gmail.com (потому что просто hsg@gmail.com, естественно, уже занят)[11]. Я указываю имя отправителя «Подбор домашней прислуги» и добавляю в заголовок их логотип.

Решаю не идти в бар. Вместо этого собираюсь немного выспаться, чтобы на следующий день не выглядеть как человек, который всю ночь пьянствовал. Я даже захожу в бакалейную лавку и покупаю два пакетика макарон с сыром для нас с Эйприл. Вечером мы сидим вместе на диване и смотрим сериал «Карточный домик»[12], и когда я говорю, что иду спать, она обнимает меня и произносит:

– Знаешь, я очень за тебя беспокоюсь. Вот почему я порой злюсь.

И у меня перед глазами все плывет, потому что никому больше нет до меня дела, кроме Эйприл.

…На следующий день, в десять часов утра, я роюсь в сумочке перед дверью дома Картеров, когда приходит Луиза Мартин, точно в назначенный срок. Она выше меня ростом и более стройная, с короткими каштановыми волосами, но мы с ней примерно одного возраста. Позднее мне предстоит выяснить, что мы с ней ровесницы. Это очень хорошо.

– Прошу прощения, – с улыбкой говорит Луиза, – мне туда.

Я поднимаю взгляд.

– О! Что ж, в таком случае мне лучше освободить вам дорогу. – Улыбаюсь, затем склоняю голову набок. – Вы ведь новая домработница, да?

– Прошу прощения?

– Просто я приехала на собеседование аж из Нью-Джерси, и вот, – я тычу большим пальцем в дом за спиной, – она только что сказала мне, что место домработницы уже занято. – Я корчу гримасу.

– Занято? – Луиза широко раскрывает глаза.

– Сегодня утром. Огромное спасибо за то, что сообщили мне, верно? – Я качаю головой. – Жаль, что агентство меня не предупредило. Я проделала такой путь, и всё впустую… Ладно, вы тут ни в чем не виноваты, даже если это вы. Я на вас не в обиде. Надеюсь, работа доставит вам удовольствие. Так где там моя карточка на метро?

Она очень огорчена, эта Луиза Мартин. Нет, она не новая домработница, и она также приехала на собеседование издалека. Она собирается куда-нибудь позвонить и потребовать объяснений. Я проявляю сострадание.

– Не хотите чашку кофе? Я угощаю.

Веду ее в «Старбакс» и покупаю ей чашку кофе и пирожное с карамелью. Пока мы ждем заказ, я иду в туалет и звоню в агентство Карлотте. «Это Ханна Картер. Сожале-е-ею, но я уже наняла домработницу. Да, совершенно верно. Да, пожалуйста, предупредите всех остальных кандидаток. Нет, спасибо!»

Полчаса спустя мы выходим из кафе, целуемся на прощание и обещаем друг другу быть на связи, особенно если одна из нас что-нибудь узнает. У меня есть еще пятнадцать минут до того, как Ханна будет ждать Луизу Мартин, а я уже узнала о ней все, что было нужно. Я готова.

Глава 8

Мы с Ханной Уилсон встречались всего один раз, мельком, но видели друг друга в суде и по телевизору. Я была уверена в том, что она меня не узнает, но сегодня, в четыре утра, проснулась в панике. А если узнает? Я отправилась в круглосуточную аптеку за углом и купила краску для волос. А затем коротко остригла волосы перед зеркалом в ванной, кромсая их ножницами. С каждой отрезанной прядью я думала о ней.

«Пришло время расплаты, миссис Картер!»

Щелк.

Я сказала себе, что если будет хоть какой-нибудь намек на то, что она меня узнала, я солгу – скажу, что уже нашла другое место и пришла только для того, чтобы предупредить. А потом уйду. Однако я уже давно заметила, что люди не особо присматриваются к прыщавой коже. К тому же мне доверяют. Мое лицо внушает доверие. Так было не всегда; в свое время обо мне говорили жуткие вещи и неоднократно называли придурочной. Но я преодолела это. Научилась себя держать. Тренировалась перед зеркалом до тех пор, пока не добилась совершенства. Непроницаемое лицо, доброе лицо, сочувствующее лицо, лицо, внушающее доверие…

К тому времени как я в назначенное время подхожу к каменному особняку Картеров и кладу палец на кнопку звонка, я чувствую, что совершаю очень-очень большую ошибку. Я говорю себе развернуться и уйти. Время еще есть, однако ноги мои трясутся, они меня не слушаются, и вот уже дверь распахивается настежь, и на пороге стоит Ханна Картер, с улыбкой на лице, протягивая мне руку.

– Здравствуйте, вы, должно быть, Луиза… Проходите! Я Ханна Картер.

Я уже две недели наблюдала за Ханной, но все равно видеть ее вблизи – это шок. У нее восхитительная кожа, как персик, однако серые глаза покраснели от усталости. Подозреваю, тут сыграли свою роль мои ночные звонки. Просто замечательно. Она в простой белой рубашке и джинсах, на ногах балетки. Помимо обручального кольца, единственное украшение на ней – бриллиантовые сережки. Я вяло пожимаю ей руку и шагаю в дом, не в силах поверить в то, что нахожусь здесь.

Прихожая роскошная, со светлыми стенами, украшенными красочными картинами и лампами в стиле ар-деко, а пол выложен темной мозаичной плиткой. По обеим сторонам два антикварных столика, с веселыми букетами желтых цветов. Вдоль одной стены стоит зеленый бархатный диван, а в противоположном конце – винтовая лестница, извивающаяся наверх.

– Знаю, просто замечательно, правда? Надеюсь, вас это не смущает.

Я поворачиваюсь к ней лицом и стараюсь сосредоточиться. Ханна Картер улыбается мне. Она считает меня двадцатичетырехлетней домработницей, ищущей новое место. Я всматриваюсь в ее лицо, жду, что она меня узнает, оглядываюсь на дверь, однако Ханна ведет себя совершенно естественно. Кажется, мой трюк удался.

– Вовсе нет, миссис Картер. У вас очень красивый дом.

– Спасибо! Но, знаете, я тут ни при чем. Это не я его оформляла. Будь моя воля, здесь, во-первых, было бы гораздо больше красок.

– Люблю яркие краски, – жизнерадостно говорю я. Но чувствую, как на затылке собирается влага, а по шее стекает струйка пота.

Мы проходим на кухню. Она меньше, чем я ожидала. Ханна указывает на табурет у стола. Я выдвигаю его, и он громко скрежещет по плитке пола. На столе лежит большой блокнот.

– Итак… Луиза Мартин.

– Она самая. – От нее исходит аромат тех же самых духов, какими пользовалась моя мать, и это оказывается для меня таким неожиданным потрясением, что на какое-то мгновение я лишаюсь способности дышать.

Ханна открывает шкафчик, достает две кружки и спрашивает:

– Не хотите кофе? Или чая?

– Буду очень признательна за чай, благодарю вас. – Я встаю. – Так… позвольте мне, миссис Картер. А вы сидите.

Мне лучше чем-нибудь заняться. Это поможет скрыть смущение, и прежде чем Ханна успевает возразить, я ставлю чайник на плиту, наугад открываю шкафчики, пока не нахожу заварочный чайник, и вот у меня два пакетика чая – по одному в каждой руке. Вопросительно склонив голову набок, я спрашиваю:

– Вам какой? С мятой? Или с бергамотом?

– Давайте с мятой, – говорит Ханна. – Я не знаю, как давно здесь лежат пакетики с бергамотом. Определенно, они появились еще до меня. – Она смеется.

– Я надеялась, что вы выберете с мятой.

Затем, повинуясь порыву, открываю мусорное ведро и выбрасываю в него другой пакетик. Ханна издает смешок, когда я ставлю перед ней дымящуюся кружку. Я чувствую, что она расслабилась. Я ей нравлюсь. Я решаю стать глотком свежего воздуха. Дружелюбной, не слишком подобострастной, радостной. Дианой наоборот.

Ханна спрашивает меня про моих предыдущих хозяев, мистера и миссис Ван Кемп, у которых я, согласно резюме Луизы, проработала пять последних лет.

– Кстати, у вас великолепные рекомендации, – замечает она. – Просто блестящие.

– Спасибо. Мне очень нравилось работать у мистера и миссис Ван Кемп. Я с сожалением с ними рассталась.

– Почему вы от них ушли?

Я обхватываю кружку обеими руками.

– Из-за матери. Она заболела – рак груди. Мы с ней остались вдвоем; мой отец умер несколько лет назад. Я просто не могла допустить, чтобы мама боролась с болезнью одна, понимаете?

– Она…

Я качаю головой и счастливо улыбаюсь.

– О нет, сейчас у нее всё в порядке. Можно даже сказать, замечательно. Слава богу, ремиссия. Но лечение было изнурительным. Все эти сеансы химиотерапии, они просто выматывают… А сейчас все хорошо.

– Рада это слышать, – говорит Ханна.

Она возвращается к своему блокноту, и я думаю: «Только не врежь ей в морду. Подожди!»

– Мой муж собирает произведения искусства, как вы, возможно, уже успели заметить. У него в коллекции есть несколько ценных работ, некоторые из них находятся в этом доме.

– Да, я уже видела. Очень красиво.

– У вас есть опыт ухода за антиквариатом и произведениями искусства?

Я готова к этому вопросу.

– Миссис Ван Кемп, моя предыдущая хозяйка, очень любила искусство и показала мне, что делать. Это было самое любимое мое занятие. Я просто обожала возиться с этими прекрасными картинами. – Рассказываю нудные, утомительные подробности про защитные хлопчатобумажные перчатки и потные ладони, акриловые и масляные краски, когда нужно чуточку смачивать тряпку. Тру друг о друга большой и указательный пальцы. – Главная проблема – это пот. Он может оставлять следы – и на мебели тоже. Я предпочитаю использовать мягкие тряпочки. Сухие, если только не нужно протереть живописные полотна, потому что они притягивают пыль, вы не замечали? Воздух в городе сильно загрязнен, и с годами накапливается слой грязи. В общем, для картин немного воды на тряпке – это то, что надо. Но только изредка.

Кажется, я начинаю говорить так, будто ошиблась с выбором работы. Ей нужна домработница, а не музейный хранитель. Однако Ханна улыбается и говорит:

– Мой муж будет от вас в восторге.

А я думаю: «Подожди, крошка, он еще увидит мои сиськи!»

Она что-то записывает в блокнот, а я все это время не отрываю взгляда от ее лица. Мое сердце колотится так сильно, что я чувствую его в своем горле. Ханна действительно понятия не имеет, кто я такая! Это кажется мне невероятным, поскольку я, напротив, настолько остро чувствую ее, что у меня дрожат все фибры души. В плохом смысле.

– У нас есть грудная девочка. Сейчас она спит, слава богу. – Ханна бросает взгляд на детский монитор на столе. Малышка Мия крепко спит на зернистом сером экране. – Ей почти четыре месяца. Нам – точнее мне – нужно, чтобы кто-нибудь помогал заниматься с ней. – Ханна делает виноватое лицо, показывая, что ей нужно лучше стараться. Словно опасается, что я сочту ее плохой матерью.

Я широко улыбаюсь, успокаивая ее.

– Я люблю детей. Я помогала Ван Кемпам ухаживать за детьми. У них их трое. Бетани, младшей, был год, когда я начала работать. Миссис Ван Кемп как раз собиралась выходить на работу, и я ей очень помогла. Это было просто прекрасно. Я получала огромное наслаждение, занимаясь ребенком. – Бла-бла-бла.

Ханна крутит в пальцах золотую с красным ручку «Монблан», постукивая ею по мраморной столешнице.

– Замечательно, – говорит она. – Бальзам на мою душу.

Не могу оторвать взгляда от ее руки, поскольку эта ручка стоит под тысячу долларов, а Ханна играет ею, как пластмассовой дешевкой из супермаркета. У меня мелькает мысль, что, если она в ближайшее время не прекратит, надо будет отобрать у нее ручку. «Прекрати играть с ней! Такая ручка заслуживает уважения!»

– Миссис Картер… – Я указываю на ее руку.

– Да?

– Просто вы все время стучите ручкой по столу, возможно, сами того не замечая.

– Неужели? Да, вы правы, я этого не замечала…

– Это ведь «Монблан». Правильно?

Ханна крутит ручку в руках и смотрит на нее так, будто видит впервые в жизни.

– Да. А вы откуда знаете?

Я указываю на колпачок.

– Вот этот маленький золотой символ в виде заснеженной вершины. У миссис Ван Кемп тоже есть такая, но только черная с белым. Она обращается с ней очень бережно. Эти ручки такие дорогие, и я просто подумала… извините, мне нужно было бы промолчать.

– Нет, спасибо, я вам признательна. Это подарок моего мужа, на рождение нашей дочери. – Ханна улыбается. – Когда родилась Мия, он целую неделю заваливал меня подарками. Очень мило, правда? Харви расстроится, если я ее сломаю… – И мы обе смеемся нашей мягкой шутке над мистером Картером и его дорогими подарками.

– Даже чернила особенные, взгляните! – Ханна черкает в углу страницы и показывает мне. – Барбадосская синева. Вы знали, что существует так много различных оттенков синих чернил? – Она качает головой, словно поражаясь нелепости всего этого, однако меня не проведешь. Я готова поставить бутылку хорошего виски, что она прекрасно знает, сколько стоит эта ручка. Судя по всему, это ограниченная серия. Уверена, Ханна сама ее выбирала.

Она откладывает блокнот.

– Возможно, это вопрос личного характера, но мне просто любопытно. Почему вы захотели работать здесь, я имею в виду домработницей с проживанием? Вам ведь только… – заглядывает в мое резюме, – двадцать четыре года. Вы могли бы пойти учиться; есть много других занятий, которым можно было бы посвятить свою жизнь.

К счастью для меня, Луиза сегодня была крайне болтлива.

– Я откладываю деньги, миссис Картер. Это мой пятилетний план… по крайней мере я так надеюсь. Я люблю шить, создавать одежду, но не смогу откладывать деньги, если буду снимать жилье. Я рассчитываю за пять лет накопить столько, сколько хватит на открытие собственного дела. Свой магазин одежды, возможно, в Куинсе. – Игриво пожимаю плечами. – Понимаю, каким безумием это кажется – открыть собственное дело…

– Вовсе нет, что вы! Вы даже представить себе не можете, как я вас понимаю! Думаю, у вас получится не хуже, чем у других.

– Спасибо. Искренне надеюсь, что я сейчас не выстрелила себе в ногу, поделившись своим пятилетним планом! – Смеюсь.

– Разумеется, нет. Мне бы хотелось узнать о вашем пятилетнем плане больше. Как знать, возможно, вы вдохновите меня на собственный пятилетний план…

И тут Ханна спрашивает:

– Что такого вы привнесете в эту работу, чего, возможно, нет у других соискательниц?

Я задумываюсь. Даже устремляю взгляд в окно.

– На самом деле я просто усердная и добросовестная. – Я впервые в жизни использую эти слова, чтобы описать себя. Даже добавляю что-то насчет «трудовой этики», от чего, учитывая то, как Ханна обошлась с нашей семьей, когда работала на нас, мне хочется разразиться гомерическим хохотом.

Затем мне рассказывают про объем работы. Пять этажей, шесть спален, семь ванных комнат, миллион гостиных, комната для завтраков, комната для просмотра телевизора, паркет, ковры, белье. Ханна перечисляет все мои обязанности. Уборка в ванных, уборка на кухне, покупка продуктов, мойка холодильника, вынос мусора, уход за растениями… У меня стекленеют глаза, и приходится ущипнуть себя, чтобы не заснуть.

– Вас это устраивает?

Я мысленно перебираю все возражения, которые могла бы выдвинуть. Например что в сутках ограниченное количество часов, всего двадцать четыре, если не ошибаюсь. А поскольку они живут здесь втроем – она, муж и малышка, – как насчет того, чтобы найти что-нибудь поскромнее? И еще, Диана выполняла всю эту работу одна? Я так не думаю. Она не произвела на меня впечатление сверхчеловека. Но, с другой стороны, к чему суетиться? К тому времени как я здесь закончу, чистота помещений будет меньшей из забот Ханны.

– Абсолютно, – отвечаю я. – Все замечательно.

Когда мы спускаемся вниз, я спрашиваю у нее:

– Вы просмотрели большое количество кандидаток?

– Нет. На самом деле мало кто хочет жить у хозяев и работать без выходных. Вот почему я задала вам этот вопрос. Пока что я встретилась с двумя женщинами, но они мне не подошли. Да, кстати, чуть не забыла: когда вы сможете начать? Потому что это очень срочно.

В этот момент я понимаю, что постаралась на славу. По крайней мере первый раунд я прошла. И самое смешное то, что я успеваю заметить, как Ханна, прежде чем закрыть за собой дверь, рассеянно оглядывает улицу, и понимаю, что она ищет сумасшедшую Диану. Которая подбрасывает ей в почтовый ящик дохлых крыс и звонит по ночам с гнусными угрозами.

Глава 9

Я выжидаю тридцать минут. Дольше нельзя: Ханна может позвонить в агентство и начать распространяться о «Луизе Мартин». Набирая номер, мысленно молюсь о том, чтобы она уже не сделала этого. Ханна берет трубку после первого гудка, и когда я называю себя, ее тон становится несколько озадаченным, но теплым, и я, расслабившись, выдыхаю:

– Миссис Картер, надеюсь, вы ничего не имеете против? Ваш номер мне дали в агентстве; там заверили, что это нормально… Просто… ну, мне предложили другое место, понимаете?.. Да, только что, но я хотела узнать, вдруг… ну, буду с вами откровенна, вы мне очень понравились и я в восторге от того, что мне предстоит помогать вам заниматься малышкой, вот мне и захотелось узнать, вы уже определились на мой счет, в ту или другую сторону?.. О, правда? Это просто восхитительно! Я так счастлива, миссис Картер, вы не пожалеете, обещаю! Нет, всё в порядке, я сейчас сама позвоню в агентство и предупрежу их. Мне это не составит никакого труда; будет лучше, если я сама сообщу им. Огромное вам спасибо, миссис Картер!

Затем я отправляю с фальшивого электронного адреса «Домашней прислуги» заранее составленное письмо.

Уважаемая миссис Картер!

Мы рады известить вас, что мисс Луиза Мартин приняла ваше предложение места домработницы с проживанием. Луиза приступит к работе в понедельник, бла-бла-бла, мы вышлем вам счет после оговоренного испытательного срока, бла-бла-бла.

Ханна отвечает практически сразу же, заверяя, что с нетерпением ждет, когда Луиза станет частью семьи. Я нахожу это крайне странным в отношении новой прислуги и при других обстоятельствах не на шутку встревожилась бы.

Все это может быть рискованным, но не слишком. Главное – предвидеть, что собирается делать дальше другая сторона, и оставаться на шаг впереди. Я не собираюсь задерживаться надолго: добьюсь своей цели, и ноги моей больше не будет рядом с Ханной. Мне нужна сатисфакция. Я хочу заставить ее признаться в том, что она сделала со мной и с моей семьей. Признаться в том, что все это – ложь. Публично. Может быть, кто-то скажет, что такое невозможно, но эти люди не настроены так решительно, как я. Мне представился случай, который выпадает раз в жизни. И если я при этом смогу добиться того, чтобы Ханне стало плохо настолько, что ей не захочется больше жить… это будет замечательно.

Вечером я сообщаю Эйприл, что уезжаю в Питтсфилд. Ненадолго, всего на неделю-две. Чтобы побыть со своей двоюродной сестрой. Она нездорова. Воспаление легких. Страшная болезнь.

– О! Она поправится? – Эйприл втыкает ложку в креманку с ванильным мороженым.

Я уже доела свое и провожу по креманке пальцем, облизывая его.

– Обязательно.

Подруга убавляет громкость телевизора.

– Ты надолго?

Я размышляла над этим вопросом целый день. Сколько времени мне потребуется для осуществления своего плана? Давайте посмотрим. Первый шаг: проникнуть в дом, осмотреться. Второй шаг: соблазнить Харви. Тут кто-то может рассмеяться: подумать только, я, угрюмая, жирная, некрасивая, совращаю такого мужчину, как Харви, в то время как у него под боком есть такая женщина, как Ханна! Однако я предложу ему не любовь. Я предложу ему свой тяжелый труд, и даже больше. Все то, что не станет делать его жена, притом бесплатно. Покажите мне мужчину, который от этого откажется.

На самом деле не бесплатно, вот только платить придется Ханне. Потому что я сниму на свой телефон несколько хороших видео, на которых буду разыгрывать роль робкой, стеснительной домработницы. Если вынудить Харви отвесить мне затрещину, тем лучше. Есть и такие мужчины. Однако на самом деле подойдет все, что показывает: «Он меня заставил». И вот тут наступает очередь третьего шага.

Третий шаг – это когда я расквитаюсь с Ханной. Третий шаг – это когда она обнаружит, что все, ради чего она столько трудилась, превратилось в дым. Потому что если я выложу эти видео на «Ютьюб», с жизнью Харви Картера, такой, какой он ее знает, будет покончено. Он будет унижен, опозорен. Он потеряет свою юридическую практику или по крайней мере лишится большинства клиентов. Картеры станут изгоями общества. Я не могу представить, что «маленькую сладенькую Мию» примут в какую-либо эксклюзивную частную школу. Я знакома с подобными заведениями: они придумают самые разные отговорки, объясняя, почему эта девочка им не подходит. И в любом случае Картер окажется у разбитого корыта, а Ханна не станет за него держаться, если не будет денег. И она не захочет оказаться замешана в другой скандал. Вся эта работа, чтобы поймать Харви на крючок, окажется тщетной. Заветные мечты о богатстве и блеске? Разбиты вдребезги.

Ханне придется подумать обо всем этом, когда я покажу ей видео. Но при этом предложу ей выход. Я сотру все видео, если она признается, что солгала насчет того, что с ней сделал мой отец. Исповедь. Ее я также засниму. Скажу, что это ради моей собственной безопасности, на тот случай, если меня попытаются очернить после того, как я сотру видео с неблагоприятным поведением ее мужа.

Четвертый шаг? Это очевидно. Распространить повсюду признания Ханны. У меня в планах «Нью-Йорк пост», «Вэнити фэйр», «Нью-йоркер»… Может быть, удастся договориться с каким-либо из этих изданий об эксклюзивном материале. С тех пор прошло десять лет, но в свое время это был очень громкий процесс. Уилсон против Петерсена. Люди должны помнить.

Эйприл смотрит на меня, прижав ложку к нижней губе.

– Земля вызывает Клэр Петерсен! – окликает она, и на какое-то мгновение у меня мелькает мысль, что я рассуждала вслух.

– Две недели, – говорю я. – Максимум – три.

Глава 10

В то лето я вернулась в Нью-Йорк в середине смены, так как меня с огромным трудом удалось записать к ортодонту. Мать забрала меня утром и отвезла на прием, после чего я ненадолго заехала домой, чтобы прихватить кое-какие вещи. Я почти не обратила внимания на робкую щуплую девушку, появившуюся у нас дома. Мы обменялись лишь несколькими словами, после чего мать отвезла меня обратно в лагерь. Затем, где-то через неделю, в телефонном разговоре она упомянула о том, что собирается найти новую няню.

– Почему? А как же та девушка… как там ее зовут?

– Ее больше нет. Она уехала домой.

– Уже? Мне казалось, она приехала на все лето… Что произошло?

– По-моему, она просто не рассчитала свои силы. Она ведь такая молодая, ей только-только исполнилось двадцать… Всю свою жизнь она прожила на ферме, понимаешь? Так что, полагаю, новых впечатлений оказалось слишком много.

– Я думала, ради этого она и стремилась в Нью-Йорк. Разве она не собиралась ходить по музеям?

– Да ну… кажется, ей было не до музеев. Она очень переживала, затем попросилась обратно домой. Мы позвонили ее родителям и отправили ее обратно.

Затем мать перешла к другим новостям, и после этого я несколько месяцев даже не вспоминала про Ханну Уилсон. До тех пор пока не узнала, что моих родителей вызвали в гражданский суд по иску о сексуальном насилии.

* * *

Моего отца определяли две вещи: он был бизнесменом, и он боготворил мою мать. Думаю, он не мог поверить в свое счастье, когда она согласилась выйти за него замуж. До встречи с ней отец принадлежал к среднему классу, в то время как она была олицетворением высшего света. Я считала мать самой красивой женщиной на свете, способной вскружить голову любому мужчине. Также она была очень умной, и, какой бы восхитительной и привилегированной ни была ее жизнь, по-моему, она хотела для меня чего-то другого. Не столько карьеры, сколько призвания. Но все получилось совсем не так.

Однако отец был талантлив – по крайней мере мы так считали, – и его инвестиционная фирма росла и крепла. Мы были богатыми. По любым меркам. Именно поэтому Ханна и выбрала нас.

Она вернулась домой, к своей убогой жизни в Канаде, и рассказала своим родителям, что мой отец каждый вечер приходил к ней в комнату и делал с ней разные вещи. Она добавила, что не могла пожаловаться моей матери, потому что он ее запугал.

Я нисколько не сомневаюсь, что Ханна Уилсон пришла к нам, уже имея готовый план. Она искала богатую семью и нашла ее. Она рассчитывала, что мои родители не захотят огласки и быстро замнут дело, заплатив ей кругленькую сумму. Самый обыкновенный, пусть и впечатляющий своей простотой шантаж.

Моя мать не поверила ни единому слову. Мысль о том, что мой тихий, добрый очкарик отец способен сделать то, что, по утверждениям Ханны, он с ней сделал, даже не рассматривалась, и после первоначального шока, вызванного предательством, мать снова стала собой и перешла в наступление. Она так радушно приняла эту девицу, и вот как та отплатила? Мать твердо стояла на том, что Петерсены не пойдут ни на какую сделку.

– Мы очистим свое доброе имя! – гремела она.

И мои родители нанесли ответный удар. Мощный. Они обвинили Ханну в том, что та охотилась за их деньгами. Учитывая ее требование компенсации в размере десяти миллионов долларов, это соответствовало истине. Ханна вернулась в Нью-Йорк в сопровождении своих родителей, составлять исковые заявления и прошения. Они выглядели так нелепо, все трое, в своих лучших воскресных нарядах, с недоумением и растерянностью на лицах, словно у них не было никакого желания находиться здесь, словно не они все это устроили… К этому времени пресса работала по полной. Моего отца представили чудовищем, а Ханна стала наивной девушкой, неопытностью которой подло воспользовались. Мои родители в ответ обвиняли ее в том, что она – охотница за деньгами, что она даже вовлекла в эту аферу своих родителей, с виду людей порядочных.

Вся беда заключалась в том, что Ханна хорошо подала себя в суде. Она была молодой. Не красивой, но достаточно привлекательной, что, вероятно, было еще лучше. Она все время выглядела напуганной. Даже в своем юном возрасте я видела, что Ханна мастерски создает о себе такое впечатление, что всем хочется ее защищать.

И тогда вмешалась я. Я сказала матери, что когда встретилась с Ханной в тот день, то сказала ей что-то вроде того, что мы еще увидимся до ее отъезда, а она ответила, что вряд ли. Что она не собирается задерживаться здесь надолго. Я спросила у нее, почему, а она подмигнула и шепнула: «Я уже получила то, что хотела. Я возвращаюсь домой и скоро стану очень богатой».

Я сказала, что даже не поняла смысл ее слов, но не стала ни о чем спрашивать. С какой стати? Мне не было до нее никакого дела; я хотела только поскорее вернуться в летний лагерь.

То, что мне поверили, многое говорит о том, в какой стрессовой ситуации оказались мама с папой. Они тотчас же связались со своим адвокатом, и общественное мнение начало склоняться в нашу пользу. Помогло и то, что мои родители были щедрыми меценатами, жертвовавшими как на политику, так и на культуру. Пресса даже вспомнила, что как-то на Рождество моя мать вызвалась раздавать бесплатный суп бездомным.

Папа устроил пресс-конференцию с участием всех нас, напротив здания суда, где он только что подал встречный иск. Он говорил слова, смысл которых я не понимала: «злонамеренное судебное преследование», «недобросовестное правопритязание» и «процессуальные злоупотребления»… Я кивала головой с умным видом. Мы были добрыми и великодушными по отношению к Ханне, но столкнулись с заранее спланированной махинацией, попыткой шантажа в связи с потенциальным скандалом, к которому мы не имели никакого отношения, умело осуществленной молодой девушкой сомнительной репутации. Под «сомнительной репутацией» подразумевалось то, что давным-давно Ханну вместе с ее школьной подругой поймали за кражей двух тюбиков помады из магазина. Какой-то дотошный журналист раскопал эту историю и представил ее так, будто Ханна была членом преступной группировки.

Но затем мой отец неожиданно умолк. Когда я обернулась, он показался мне потерявшимся во времени. Я никогда не забуду выражение ужаса у него на лице, когда он повернулся к моей матери, застонал и схватился за грудь. Не успели мы опомниться, как отец упал на бетонные ступени. Дальше я помню только крики и свою мать, держащую его голову у себя на коленях. К тому времени как подоспела «Скорая помощь», он уже был мертв.

Это стало концом дела «Уилсон против Петерсена». Газеты напечатали нелицеприятные фото Ханны под заголовками, кричащими: «убийца!» и «мошенница!». Она убила выдающегося гражданина, человека, который так много отдал своей семье, церкви и городским беднякам. Какое-то время общественность справедливо требовала голову Ханны. Они говорили, что такое не должно оставаться без последствий. Но к этому времени все трое, Ханна и ее родители, уже вернулись в Канаду – к своей мелочной дерьмовой жизни на ферме.

Конец? Нет. У зла много щупалец, и оно еще не закончило с нами.

Как выяснилось, деньги, обеспечивавшие нам роскошную жизнь, были не совсем нашими. Они принадлежали клиентам моего отца. До сих пор никто этого не замечал, поскольку отец, по сути, занимал у Питера, чтобы заплатить Полу, ничего не говоря ни Питеру, ни Полу. Я много думала о том времени, когда моя жизнь представляла собой калейдоскоп праздников, катания на пони и занятий теннисом, и не смогла припомнить ни одного случая, когда папа был бы подавлен или отчитывал маму за излишние траты. На самом деле все было наоборот. Он всегда покупал нам подарки. Однако теперь его клиенты пожелали вернуть свои деньги, вот только никаких денег не было. Назревал гораздо более громкий скандал. «Никогда не отнимай деньги у богатых» – я усвоила это на собственной шкуре. Они могут простить что угодно, кроме кражи денег. Но мать продала всё и уладила дела со всеми, и, учитывая обстоятельства и из уважения к ней, никто не стал поднимать шум.

Вскоре после похорон отца мы перебрались в убогую двухкомнатную квартиру в Чарльстоне, штат Западная Вирджиния. Там мать просто запиралась у себя в комнате и зашторивала окна. Заходя к ней, я находила ее лежащей на кровати. Она напоминала угасшую кинозвезду, а выходя из комнаты, распространяла вокруг себя запах – резкий, неприятный запах немытого тела. Волосы ее стали спутанными и сальными, примятыми на затылке. Она ничего не ела, ничего не говорила, кроме как: «Мне нужно прилечь, у меня разболелась голова». Точно так же, как говорила накануне и за день до того. Домработницы у нас не было. Ни прислуги, ни друзей. Поговорить не с кем, помочь некому. Я заказывала нам пиццу и расплачивалась материнской кредиткой. Я думала о папе, о том, как мне его не хватает. Мой младший брат плакал во сне.

Когда мама умерла, врачи сказали, что это случайная передозировка, но я знала, что это не так. Я думаю, она в буквальном смысле чувствовала, что ей незачем жить. Надо ли говорить, что я также частенько подумывала о том же, до тех пор, пока Ханна Уилсон не вернулась в мою жизнь.

Глава 11

На следующей неделе я переезжаю к Картерам. Ханна проводит меня на «мою половину», как она это называет. Самый конец первого этажа и полдюжины ступенек вниз. Комнатка крохотная и захламленная, по сравнению с ней моя комната у Эйприл кажется Тадж-Махалом. У меня мелькает мысль, есть ли у домработниц свой профсоюз.

Моя форма висит в шкафчике. Я беспокоилась, что меня заставят надевать какое-нибудь черное псевдофранцузское платье с белым фартуком, но испытываю удовлетворение, обнаружив двубортное светло-синее платье с двумя рядами белых пуговиц до самого низа спереди; с белыми манжетами и воротничком. Должно быть, Ханна специально заказала новое, поскольку не может быть и речи о том, чтобы мы с Дианой носили один размер. Я также нахожу несколько фартуков, все белые. Рядом с моей комнатой ванная и маленький тренажерный зал, оснащенный беговой дорожкой, велотренажером и гантелями.

– Вот здесь я живу, – острит Ханна. – Харви установил все это специально для меня. Как вы полагаете, мне следует обидеться? – Она хихикает, затем хлопает себя по бедрам и добавляет: – Все еще стараюсь избавиться от послеродового жира. Порой мне кажется, что это никогда не случится.

Во мне по крайней мере на двадцать фунтов[13] больше, чем в ней, но это неважно.

– Вы выглядите превосходно, вам нечего бояться. – «Кроме меня, разумеется».

– Спасибо, – Ханна улыбается.

Последние два помещения – прачечная и так называемая «хозяйственная комната». В ней тележка с половыми тряпками, чистящими средствами и щетками для вытирания пыли, которую я должна буду катать по дому, выполняя свою работу.

– Всё в порядке? – спрашивает Ханна, когда мы поднимаемся обратно наверх.

– Всё потрясающе, – отвечаю я. Она смеется. Мы обе смеемся.

Затем Ханна проводит меня по дому. Я издаю все подобающие звуки (ах, ох), хотя в глубине души несколько потрясена показной роскошью. Одна только гостиная – я имею в виду главную гостиную, потому что гостиных несколько, – по площади больше всей квартиры Эйприл. Высоченные окна от пола до потолка, ведущие на отдельную террасу, выходят прямо на Центральный парк. Белые стены, обшитые деревом, увешаны произведениями искусства. Даже потолок – это что-то. Нарисованное небо – голубое, белое и бледно-золотое. От него захватывает дух. Как сказка. За исключением спален, здесь на стенах очень мало свободного места, не занятого какими-нибудь ценными произведениями искусства.

– Во всем доме эта комната у меня самая любимая, – говорит Ханна, когда мы доходим до кухни. Я в этом очень сомневаюсь, но пусть будет так. – Я обожаю этот вид на деревья. – Она останавливается перед высоким окном. – Если встать вот здесь, можно подумать, что находишься где-нибудь за городом.

– Вот только еще придется заткнуть уши, – замечаю я, и Ханна смеется, громким искренним смехом.

Далее – детская. Это идеальное помещение для младенца, в розовой со светло-серым цветовой гамме. Ханна сообщает, что художник, расписавший потолок в главной гостиной, также нарисовал эту фреску. Фреска изображает девочку, гуляющую по полю с цветами, держа в руке зонтик из бабочек. Мия гукает в своей колыбели, и Ханна берет ее на руки. Малышка в хлопчатобумажной распашонке забавно дрыгает ножками. Ханна подносит ее к носу и обнюхивает ей животик, что кажется мне жутко забавным и вызывает громкий смех.

– Разве она не самая прекрасная девочка из всех, кто когда-либо жил на свете? – сюсюкает Ханна, как будто я рассмеялась чисто от радости видеть Мию. – Было время, когда она плакала всю ночь. Слава богу, мы это прошли. Да, кстати… – она показывает мне белую коробочку, похожую на дешевый пластмассовый радиоприемник; такой не жалко взять с собой в душ. – Это радионяня. У нас их две, но ваша отличается, потому что я не смогла найти видеомонитор, который доставал бы до вашей комнаты.

– Такой есть у меня в комнате? – с нарастающей паникой спрашиваю я. В голове возникает образ того, как я среди ночи несусь вверх по лестнице к Мии. Затем – снова. И снова. И вот уже рассвет.

– Это только на тот случай, если меня нет дома, – Ханна виновато улыбается. – Когда я дома, вы можете его выключить или убавить звук. В общем, он ваш. Только звук.

Я все еще внутренне киплю, когда она говорит:

– Вот, хотите ее покормить? – И, к моему ужасу, вручает мне Мию. – Садитесь. Я сейчас принесу бутылочку.

Ханна уходит, оставляя нас с Мией вдвоем в кресле. Я еще никогда не держала на руках младенца. Малышка не плачет, что уже хорошо. Поднимаю ее, покачиваю на руках, привыкая к весу, прикидываю, как ее держать, как укладывать в колыбель, чтобы не показать себя полным профаном в этом деле. Тут возвращается Ханна. Она протягивает мне бутылочку. Я бормочу что-то насчет правильной температуры и засовываю соску Мие в рот.

– Вижу, вам уже приходилось этим заниматься. – Не могу определить, язвит она или нет, но мне очень хочется, чтобы на меня перестали пялиться.

– Очаровательная комната.

– Спасибо. Я настояла на том, чтобы ее переделали.

– Как она выглядела прежде?

– Так, дайте-ка вспомнить… На стенах темно-синие с золотом обои и огромная фотография лежащей обнаженной женщины, сделанная со спины; напротив – кровать под малиновым бархатным балдахином и громадная хрустальная люстра.

– И почему вы решили поменять это?

Ханна ломается.

– Можно я оставлю вас на минутку? Мне нужно позвонить.

– Конечно.

Теперь остаемся только мы с Мией. Смотрим друг другу в глаза. Ее глаза гораздо более доверчивые, чем мои. Я поражена тем, какие у нее длинные ресницы, какая тонкая кожа на веках, практически прозрачная, и какая она вся ну просто идеальная. Кожа у нее как фарфор, но только теплее. У меня вдруг мелькает мысль, что маленькие дети подобны чистой доске – они еще не испытывали разочарования; они считают мир счастливым местом, в котором обещания сдерживаются, а сбор вторсырья действительно имеет смысл. Интересно, что станет первым ее разочарованием?.. Очевидно, мать.

Малышка улыбается мне, широко, искренне, излучая счастье, словно говорит: «О, это ты, это просто замечательно», и между нами словно проскакивает электрический разряд, от нее ко мне. У меня перед глазами все расплывается. Когда вернувшаяся Ханна забирает девочку, я непроизвольно обнимаю ее крепче, и миссис Картер приходится приложить силу.

Наконец Ханна представляет меня мистеру Картеру. Мы в его кабинете, просторном помещении с большим столом из красного дерева посредине, книжным шкафом вдоль всей стены и страницами средневековых рукописей в рамках напротив. Это так впечатляет, что я едва не делаю реверанс.

Харви Картер ниже ростом, чем я ожидала. Он крепко пожимает мне руку и говорит, что рад видеть меня у себя дома. Сообщает, что работает в юридической фирме и очень занят.

– Вы почти не будете меня видеть, – говорит он.

Его контора где-то в центре, и Харви часто задерживается допоздна. Время от времени он на несколько дней отлучается в свой лондонский офис. Ханна с гордостью добавляет, что ее муж – один из основателей фирмы, и Харви игриво отмахивается от нее.

Он производит впечатление хорошего человека: у него большое, открытое, дружелюбное лицо, и когда он смотрит на жену, оно сияет. Представляю себе, какое лицо у него будет, когда он поймет, что его использовали, – когда Ханна за закуской из черной икры объявит, что ничего не получилось и она уходит; когда он получит требование на десятки миллионов долларов от ее очень дорогого, очень пронырливого адвоката, специалиста по разводам; когда он случайно наткнется на обложку глянцевого журнала и увидит свою бывшую жену, загорающую на борту яхты, где ей сосет пальцы на ногах какой-нибудь загорелый жеребец, и осознает, что это он заплатил за все, в том числе и за жеребца.

Я чувствую поднимающуюся в нем волну ярости и мысленно телеграфирую, что все будет в порядке, что до этого дело не дойдет. Потому что у меня есть совесть. Я расправлюсь с Ханной до того, как она успеет ему навредить. Потому что, хотя мы и будем снимать домашнее видео, Харви и я, я их ни за что не использую. Они нужны мне исключительно в качестве рычага, только и всего. Я человек не злой и ни за что не сделаю больно невиновному. Это я также мысленно телеграфирую Харви, стоя перед ним, – скромная, милая и краснеющая от застенчивости. Подозреваю, это как раз то, что ему нравится.

Глава 12

Сегодня мое первое утро на работе, и будильник срабатывает в шесть тридцать. Я отключаю его и снова засыпаю, поскольку Ханна сказала, что сегодня они сами приготовят себе завтрак, и какая разница, если я встану в семь часов, в восемь или в девять? Но затем она стучит мне в дверь.

– Луиза, всё в порядке?

И мне приходится сказать, что у меня не сработал будильник.

– Больше такое не произойдет, – говорю я, все еще не очнувшаяся от сна.

* * *

В этом доме телефоны практически в каждой комнате. Эта система также работает для внутренних переговоров – вот как Ханна связывается со мной, если я ей нужна. В мое первое рабочее утро звонит телефон, и я снимаю трубку, полагая, что должна сделать именно это, и уже готова выпалить: «Особняк Картеров!», как вдруг слышу в трубке голос Ханны:

– Привет, папа.

Мое сердце выписывает пируэт. Ее отец. Тот отвратительный человек, чье мерзкое красное лицо являлось мне в кошмарных снах с тех самых пор, как я его впервые увидела. Это он должен был умереть вместо моего отца. Я часто думаю об этом, как думаю и о том, чтобы его убить.

– Он отказал, – говорит Ханна. – Извини.

Ее отец молчит, но я слышу, как он сопит носом, медленно, шумно, словно настраивается на драку.

– Извини, – повторяет Ханна.

– Значит, ты не хочешь помочь своему родному отцу, так?

– Дело не в этом. Деньги не мои.

– Вы, богачи, все одинаковые, правда? Чем больше у вас денег, тем неохотнее вы с ними расстаетесь… Никогда не думал, что ты станешь такой. Мы с матерью воспитывали тебя не так.

– Папа, ну же! Хватит! Ты знаешь, что, если б могла, я бы тебе дала. Просто деньги не мои.

– Как это деньги не твои, если ты его жена?! Не знаю, как там у вас, но у нас, у супругов, общее абсолютно все. Мы заботимся друг о друге. Все деньги, какие у меня только есть, принадлежат и твоей матери. Она это прекрасно знает – она их достаточно тратит.

Ее отец кашляет; это продолжается какое-то время.

– Общие, Ханна, – наконец продолжает он. – У нас общее счастье, и мы откровенны друг с другом. Только так работает брак.

– Пап, скажи, зачем тебе нужны эти пятьдесят тысяч? Надеюсь, ты больше не играешь? И не ходишь на бега? Поскольку я сомневаюсь, что ты честно признался мне, зачем тебе нужны деньги.

Он молчит, и его молчание тянется так долго, что я начинаю думать, не положил ли он трубку. Но затем говорит:

– Раз уж речь зашла о честности…

– Что?

– Харви на свадьбе сказал кое-что любопытное. У меня это не выходит из головы; быть может, ты мне поможешь… Он сказал: «Я жду не дождусь возможности показать Ханне Нью-Йорк. Не могу поверить, что она здесь никогда прежде не бывала». И я тогда подумал, какая это странная фраза…

– Ты ему ничего не сказал, ведь правда? – поспешно говорит Ханна.

– Что для тебя это родео не первое? Нет, – он презрительно фыркает. – Я рассудил, у тебя есть причины лгать своему мужу.

– Пап, мне нужно идти. Мия плачет.

– Конечно, иди, моя милая. И больше не звони, если только у тебя не будет для нас каких-нибудь хороших известий, договорились? Впрочем, ты сама не захочешь. Теперь, когда у тебя столько денег, ты без труда найдешь, чем заняться. Просто не звони сюда, хорошо? Неблагодарная ведьма… не могу поверить, что ты готова разбить сердце своей матери. Опять. Долбаная…

Ханна бросает трубку, и я делаю то же самое, только значительно аккуратнее. Не могу поверить в то, что Ханна не рассказывала мужу о своем прошлом. Возможно, я смогу его просветить. Потому что эта семейка нисколько не изменилась. Это по-прежнему шайка мошенников.

* * *

Обычно Харви уезжает на работу около восьми утра, а перед этим минут двадцать проводит в своем домашнем кабинете. На второй день работы я прихожу туда пораньше и делаю вид, будто смахиваю пыль специальной щеткой из перьев. Я не понимаю смысл этих приспособлений, поскольку они по сути дела просто перемещают пыль из одного места в другое, на расстояние несколько дюймов[14], однако смотрятся красиво. На одной полке стоят коробки всевозможных форм и размеров; одни деревянные, другие обтянуты тканью, некоторые фарфоровые. Открываю одну наугад. Внутри лежат какие-то старые кисточки для рисования и странные медные мундштуки, покрытые патиной.

– Вижу, вы нашли мою каллиграфическую коллекцию…

– О, мистер Картер, приношу свои извинения; я думала, что вы уже ушли.

Харви подходит ко мне, и я усиленно краснею. Он берет одну маленькую трубочку, открывает ее, вытаскивая пробку, и высыпает содержимое на руку.

– Это старинные перья. Арабские. Видите, какой острый кончик? Только так можно добиться нужной толщины линии. – Харви оборачивается и указывает подбородком на рукопись на стене, покрытую странными письменами, затем осторожно убирает перья. – Можно сказать, каллиграфия – мое хобби, хотя этими перьями я, разумеется, не пользуюсь. – Он открывает продолговатую деревянную шкатулку, в которой баночки с чернилами, перья и перьевые ручки, аккуратно уложенные в углубления в темно-красной подушечке.

– Очень красивые, – говорю я. Харви кивает. – Здесь есть ваши работы? – указываю на рукописи в рамках.

– Нет, конечно, – он усмехается. – Я только стремлюсь к этому. Быть может, когда-нибудь…

Харви убирает коробочки и берет со стола пачку бумаги. Я все еще смущена тем, что меня застали с поличным, но испытываю облегчение от того, что он, похоже, ничего не имеет против. Затем прихожу к выводу, что можно выжать из ситуации максимум.

– Не буду вам мешать, мистер Картер. Я могу закончить позже.

Харви возвращается к своим бумагам, а я разворачиваюсь, быстро расстегиваю вторую пуговицу блузки, чтобы в нужном месте появилась брешь. Затем сдуваю пылинку с макушки бронзового ангела, показывая, что горжусь своей работой. После чего прохожу мимо Харви и «случайно» прикасаюсь сиськами к его руке. Он поднимает на меня взгляд и хмурится. Я приношу свои извинения, однако мои глаза не отрываются от его глаз.

Поймите меня правильно. Я не жду, что Харви Картер влюбится в меня, но намекаю на бесплатное предложение. Маленький подарок хозяину дома. И обычно никаких сложностей не возникает. Я помню это по тем временам, когда училась в старших классах средней школы, муниципальной средней школы, и жила со своей троюродной сестрой Эмили. Ее жуткие дети всегда получали великолепные оценки по всем предметам в своей частной, независимой школе, где изучали такие вещи, как уход за домашними растениями и составление букетов. Хорошо помню, как отправилась смотреть на свою племянницу Сэшу, исполнявшую какой-то идиотский современный танец с цветами в волосах, в то время как ее брат Тодд отвратительно пиликал на скрипке в занюханном школьном оркестре, после чего все взрослые сошлись на том, что они гении. Ночью накануне следующего выступления я кусачками для ногтей перекусила на скрипке Тодда все струны. Никто не заподозрил меня; все решили, что это какой-то другой ребенок, завидующий таланту Тодда. Как будто у этих детей вообще был какой-нибудь талант!

В общем, я это все к тому, что мои оценки были неважными – сирота, муниципальная школа, что тут удивительного, – и однажды Эмили объявила мне комендантский час до тех пор, пока положение не исправится.

Мне было пятнадцать лет, и единственным предметом, который мне нравился и который у меня получался, были литературные сочинения. Предмет этот вел наш учитель английского языка и литературы мистер Клегг, который как-то раз застал меня после уроков плачущей в коридоре школы, отвел в пустой класс, закрыл дверь и спросил, в чем дело. Я сквозь всхлипывания рассказала, что терпеть не могу свою сестру Эмили. Я влюбилась в книги Шарлотты Бронте и сказала ему, что моя жизнь похожа на жизнь Джейн Эйр, только гораздо хуже. Мистер Клегг много кивал и постоянно облизывал губы. У него были очень полные губы, сливового цвета. Затем он попросил меня расстегнуть блузку, чтобы посмотреть на мою грудь. Потрясенная, я отказалась. Но тогда он сказал, какая я красивая и что он постоянно думает обо мне, поэтому я сделала так, как он просил. Я была немного влюблена в мистера Клегга и, вернувшись домой, была полна решимости похудеть к нашей свадьбе и выбирала имена для наших детей. Мистер Клегг уже был женат, и у него были дети, но я решила, что он жутко несчастлив и виновата во всем миссис Клегг, а со мной мистер Клегг будет всегда-всегда счастлив. Сейчас, вспоминая об этом, я вздрагиваю. Конечно, это были фантазии наивной девочки. Впрочем, наивной я оставалась недолго. Я обнаружила, что если любишь кого-нибудь, этот человек может не отвечать тебе взаимностью, но если ты будешь делать то, что он скажет, какое-то время ты будешь ему нравиться. И он будет ставить тебе хорошие оценки! Ура!

Но возвращаемся к Харви Картеру. Он поспешно улыбается мне, как улыбаются те, кто хочет просто уйти, но не хочет показаться грубым, собирает свои вещи и уходит. Обычно я в таких делах не ошибаюсь и гадаю, не потеряла ли свое чутье. Это меня очень беспокоит, поскольку мне необходимо, чтобы Харви Картер сыграл свою роль. Я с такой силой кусаю себе пальцы, что оставляю на них следы своих зубов.

Глава 13

Прошло всего три дня, а я уже люто возненавидела свою работу. Харви работает допоздна, и мне с тех пор больше не удавалось остаться с ним наедине. Даже на десять минут.

Очевидно, что на самом деле уборкой я не занимаюсь. Просто трясу тут и там щеткой и называю это работой. То же самое с пылесосом. Просто таскаю его по дому. Возможно, демонстративно вытираю пот со лба, когда Ханна проходит мимо. Но все-таки я по-прежнему испытываю странное чувство, когда вижу себя в зеркале, с тряпкой в одной руке и банкой датской мастики для мебели – в другой. От этого мне хочется совершить какой-нибудь безумный поступок – например съесть содержимое банки, после чего облевать комод в стиле Людовика XV и посмотреть, будет ли он после этого блестеть. Но потом напоминаю себе, зачем я здесь, и мне сразу же становится лучше.

Сегодня я должна проверить ванную Ханны, под предлогом того, что мне нужно там убраться. Я люблю ее ванную; она просторная и светлая. Марокканский стиль. Бело-синие плитка и лампы. Из входной арки видна роскошная ванна, стоящая у окна. Я представила себе, как лежу в этой ванной, в пене до самого подбородка, и поворачиваю кран пальцами ноги с дорогим педикюром. Я нашла в шкафчике в ванной золпидем и алпразолам. Обычно я угощаюсь и тем и другим, но не сейчас. Правда, алпразоламом все-таки воспользовалась. Видит бог, он мне нужен.

Мне нужно тщательно скрывать свой обман. Я знаю, что Ханна не умеет готовить. Я тоже не умею, но Луиза Мартин умеет – в противном случае ее не взяли бы на работу. К счастью, Картеры сами готовят себе завтрак, а Харви не возвращается на обед, поэтому Ханна обычно обходится сэндвичами. На ужин я покупаю что-нибудь вроде пачки итальянских спагетти и банки деликатесного соуса или замороженной телятины в коробке, которую можно разогреть в микроволновке. Раскладываю на кухонном столе ингредиенты, словно это вовсе не полуфабрикаты, – на всякий случай. Один раз даже роняю на пол оливку и рассыпаю на плите специи.

Вчера я открыла банку томатной пасты и обнаружила сверху тонкий серый ободок плесени. Вообще-то я из тех, кто в такой ситуации выбрасывает всю банку. Однако на этот раз я аккуратно собрала плесень деревянной ложкой и добавила к готовому соусу, мирно разогревавшемуся на плите.

Иногда Ханна заглядывала на кухню, просто чтобы поболтать, поэтому вчера я сказала ей, что терпеть не могу, когда у меня стоят над душой на кухне. Я высказала это самым милым тоном:

– Просто у меня такая особенность. К счастью, миссис Ван Кемп ничего не имела против.

– О, никаких проблем, не буду вам мешать.

Если бы… У Ханны нет подруг, кроме одной женщины по имени Эрин, которую уже давным-давно знает Харви. Она лишь на несколько лет моложе Ханны, поэтому «Харви решил, что мы с ней подружимся, как это бывает с людьми, у которых дети одного возраста», – как она мне это описала.

– И я не уверена, но, по-моему, Эрин хочет моего мужа, – шепотом добавила Ханна.

– Неужели?

– Просто мне так кажется, – она пожала плечами. – Эрин буквально порхает вокруг него. Как бабочка. Хотя она довольно красивая.

– Вас это беспокоит?

«Ну пожалуйста, скажи, что беспокоит».

– То, что ей нравится Харви? Нет. С какой стати? Харви мог бы получить ее. Однако он выбрал меня, значит… – Она игриво улыбнулась.

Не знаю, зачем Ханна говорит мне это. Может быть, потому, что у нее нет подруг и ей одиноко. Она следует за мной по всему дому, словно щенок. Сегодня утром я пылесосила лестницу, поскольку испугалась, как бы Ханна не заметила, что я ничего не делаю, а также чтобы заткнуть ее, потому что когда она не спит – а спит она ужасно много, – то говорит без умолку. У меня редко получается с кем-нибудь поговорить, разве что с Эйприл, но даже с ней мы не треплемся часами, поэтому к обществу миссис Картер нужно привыкнуть.

* * *

Я притворяюсь, будто подметаю террасу. Вид отсюда открывается живописный. Терраса проходит вдоль всего здания. Она большая, пол каменный, а вместо ограждения вдоль края – невысокая кирпичная стенка с зелеными растениями в горшках. Если б я жила в этом доме, то проводила бы здесь все свое время.

В стеклянных дверях появляется Ханна.

– Ха, вот вы где… Я готовлю кофе, не хотите присоединиться? Мия спит, слава богу!

Я следую за ней на кухню, полагая, что она попросит меня приготовить кофе, но нет. Ханна предлагает мне сесть, ставит передо мной тарелку с шоколадными кексами и кладет капсулу в кофеварку. Когда перед нами появляются две кружки с дымящимся кофе, она садится напротив, ставит босые ноги на перекладину и откусывает кусочек кекса.

– Как вы познакомились с мистером Картером? – спрашиваю я, сдерживая желание отправить кекс в рот целиком.

Ханна улыбается.

– Я работала в цветочном магазине в Торонто. Раньше я там жила. Харви приехал в город по делам и зашел в магазин купить цветы.

– И это всё?

Она смеется.

– Был конец дня, и я уже закрывалась, как вдруг появился он. И произнес те самые слова, которые я уже столько раз слышала за много лет: «Пожалуйста, не закрывайте! Мне нужно купить цветы! Это очень важно!» Неизменно вся важность объясняется тем, что человек только что вспомнил про годовщину свадьбы и решил купить цветы. Прямо сейчас.

– Разумно, – соглашаюсь я, беря еще один кекс.

– Я сказала, что не могу, что цветы уже в холодильнике. Предложила ему пойти в супермаркет, там есть цветы. Он был очень настойчив. Хотел что-нибудь необычное. Сказал, что у его коллеги выдался ужасный день и нужно ее чем-нибудь «оживить». По крайней мере это было что-то необычное, и я спросила у него, в чем дело, а он сказал, что у нее сбежала кошка. У меня была кошка. Я любила ее, поэтому сдалась и вынесла букет из орхидей и лилий. Тот ему очень понравился, и он не знал, как выразить свою благодарность. Затем пришел на следующий день и купил цветок в квартиру, в которой остановился. Объяснил, что приехал в Торонто ненадолго, по делам, и квартиру, которую он снял, нужно чем-нибудь оживить.

– Как коллегу с кошкой, – замечаю я.

– Я сказала то же самое! Спросила, как был принят букет, и он сказал: «Замечательно! Моей коллеге стало значительно лучше, и я надеюсь, что то же самое будет и с моей квартирой». Это показалось мне забавным. Потом он пришел в третий раз и спросил, какие у меня самые любимые цветы. У меня нет какого-то одного самого любимого цветка; все они хороши, каждый по-своему. Но я решила ему подыграть. Мне нравятся фиалки, но они быстро увядают. Мне очень нравится душистый горошек, но на продажу у меня его не было. А вот тюльпаны – это нечто особенное. Недооцененный цветок, который бывает самых разных видов. Многие не любят ставить тюльпаны в вазы, потому что у них опадают лепестки. Принято считать, что цветы умирают, однако это неправда. Просто так они устроены, что это позволяет составлять очень красивые букеты каскадами, если среза́ть стебли разных размеров.

Ханна прерывается, чтобы отпить глоток кофе, а я пытаюсь понять, почему мы говорим о цветах и доберемся ли когда-нибудь до сути, если суть вообще существует.

– Я показала ему сорт «Пылающее сердце». Желтый с красным, с большими разводами. Харви купил две дюжины, а затем, когда я составила букет, торжественно преподнес его мне. «Вы не сходите куда-нибудь со мной? – предложил он. – Посидим, выпьем…» Меня только что бросил мой приятель, не очень-то приятный тип. Его звали Барнаби, и к тому времени как я выяснила, что он мне изменяет, это продолжалось уже несколько месяцев. Это показывает, что я «не самый яркий инструмент в сарае», как сказал бы мой отец. – Она закатывает глаза. – Вот как Харви вошел в мою жизнь – размахивая букетом тюльпанов «Пылающее сердце». В тот вечер он повел меня в «Ритц-Карлтон» на коктейли, а затем в «Джекобс» ужинать. Сказать по правде, до того в подобных заведениях никогда не бывала. Мои кавалеры были скорее из серии: «Давай выпьем пива в местном спортивном баре, сегодня кёрлинг».

Я смеюсь.

– Вы не возражаете, если я закурю? – вдруг выпаливает Ханна.

– Здесь? Сейчас?

– Это все кофе. После него мой организм жаждет никотина. Если вам это неприятно, я не буду. Вообще-то мне нельзя курить. Харви считает, что я бросила. А я правда бросила, – поспешно добавляет она. – Я не выкурила ни одной сигареты после того, как узнала, что беременна. Но в последнее время снова стала покуривать. Если Харви узнает, он меня убьет.

– Мне все равно. Это ваш дом.

Ханна встает, достает с полки кулинарную книгу и вытаскивает из-за нее пачку «Мальборо», зажигалку и пепельницу. Открывает окно и снова садится.

– Обещаете, что ничего не скажете? – спрашивает она, уже взяв сигарету в рот.

– Мой рот на замке.

– Спасибо. Вот так уже лучше, – говорит она, выпуская тонкую струйку дыма. – Я не привыкла к таким мужчинам, как Харви. Которые открывают передо мной дверь и подают пальто.

– Я этого терпеть не могу, – говорю я. – По-моему, так только хуже.

Ханна улыбается.

– И что произошло дальше? Если вы жили там, а он – здесь?

– Я не ждала, что наш маленький роман выйдет за рамки его деловой поездки. Но Харви задержался. А уезжая, пообещал вернуться. Если честно, я ему не поверила. Но он и вправду вернулся. Потом всякий раз, когда он уезжал, я думала: «Так, ну вот, это конец», – но он неизменно возвращался снова. Мы провели много восхитительных ночей в моей крошечной квартире. Харви веселил меня, был обаятельным, интересным и заботливым. Затем он предложил мне выйти за него замуж. Что я могу сказать? К тому времени я уже была влюблена. По уши. И беременна Мией. – Ханна улыбается, но в уголках ее глаз я замечаю что-то печальное. Она гасит сигарету.

Разумеется, она была беременна. Я легко могу себе представить, как она изобразила из себя все, что хотел получить Харви, притворившись одновременно милой и соблазнительной. Она с готовностью заявила бы ему, что никогда в жизни не получала такого наслаждения от секса. Затем каким-то образом, вопреки всем законам физики и анатомии, она забеременела, случайно, и Харви, как истинный джентльмен… в общем, как говорится, «а остальное – это уже история».

– Когда я познакомилась с Харви, мне было тридцать. Вроде бы не такой уж и большой возраст, но все-таки я считала, что к этому времени моя жизнь шла по накатанной колее. Я уже начинала задумываться, суждено ли мне когда-либо завести семью. Я никак не могла встретить подходящего мужчину. Не то чтобы я ждала сказочного принца, но думала, как хорошо было бы встретить человека надежного, со стабильной работой, который не считает необходимым постоянно врать. Так что, хотя я, может быть, и ждала, что стрелка компаса моей жизни качнется на несколько градусов в ту или иную сторону, такого я определенно не ожидала. Не ожидала встретить Харви.

– Наверное, у вас была отличная свадьба…

– Я почти ничего не помню, – Ханна улыбается. – Даже когда рассматриваю фотографии. В церкви нам пришлось отказаться от традиции – справа гости жениха, слева гости невесты, – поскольку я пригласила лишь самых близких людей. У Харви в списке было за две сотни человек, хотя, по-моему, по крайней мере половина из них были знакомые его матери. «Харви, дорогой, этих людей мы просто обязаны пригласить, – говорила Патси. – Иначе они никогда нам этого не простят».

Я удивлена резкостью ее тона, когда она говорит о своей свекрови.

– Я так понимаю, вы с ней не очень-то ладите?

Ханна закуривает новую сигарету.

– Она меня терпеть не может. Я как-то раз обмолвилась Харви об этом, в самом начале, а он сказал, что я слишком обидчива. «Моя мать много кого не любит», – сказал он. Не знаю, почему Харви решил, что мне от этого станет легче, если учесть то, что Патси просто обожает его первую жену.

– А что, была первая жена? – невинным тоном спрашиваю я.

– Серена. Я с ней никогда не встречалась. После развода она перебралась в Лондон. Но мать Харви очень долго не могла простить ему то, что он с ней развелся. «Такая очаровательная женщина, очень красивая. У нее есть чувство стиля», – так отзывалась она о Серене на нашей свадьбе.

– Бестактно.

– Это одна из причин, почему Патси меня не любит. Понимаете, Харви бросил Серену ради меня.

Я изумленно поднимаю брови.

– Когда Харви познакомился с вами, он был еще женат?

Ханна морщится, но быстро берет себя в руки.

– Я не знала, что он женат. Когда я об этом узнала, они уже находились в процессе развода. Но много времени это не заняло. Развод получился дружеским.

Ну да, как же!

– В общем, мои родители, конечно, приехали на свадьбу. На всех фотографиях они бесконечно счастливы, что само по себе уже чудо. Мать в зеленом шелковом платье и, как это ни странно, белых перчатках. Отец с красным лицом в светло-сером костюме, том самом, который он надевает только по особым случаям. Помню, я подумала, что пиджак опасно натянулся на талии, совсем как мое платье! – Ханна фыркает. – И все же это было замечательно. Родители не переставали повторять мне, как они горды. Как будто я добилась чего-то значительного…

Конечно, они были горды. Наконец-то их дочь поймала крупную рыбу. Затем я вспоминаю разговор Ханны со своим отцом и гадаю, что он чувствует сейчас.

Ханна опорожняет пепельницу в мусорное ведро и говорит, что собирается прилечь. Наверное, обилие лжи отняло у нее все силы. Я говорю ей, чтобы она ни о чем не беспокоилась: я покормлю Мию, когда та проснется.

И все-таки история красивая, и Ханна рассказала ее хорошо. Если б я не знала правду, то почти поверила бы ей.

Глава 14

На следующий день Ханна уходит из дома. Куда – я не знаю. Наверняка к своему психотерапевту. Я впервые остаюсь в доме одна. Мне до смерти хотелось порыться в ее вещах, особенно в спальне, но, разумеется, я не могла этого сделать, поскольку Ханна постоянно была здесь. Поэтому, как только за ней закрывается дверь, я буквально бегу наверх.

Начинаю с комода. Это явно ее комод: какая-то антикварная штуковина с большим зеркалом сверху и множеством маленьких ящичков. Фотография в стильной серебряной рамке – Ханна с Харви где-то на отдыхе. У него вид очень расслабленный, очень гордый; он обнимает жену за талию. Ее беременность уже заметна, лицо одутловатое, не такое, как сейчас. Она стоит, положив руку на живот, и со щенячьим обожанием смотрит на мужа. Я беру фотографию в руки, чтобы получше рассмотреть Ханну. Глядя на эти большие глаза и красивые улыбающиеся губы, ни за что не догадаешься, какое злое сердце в ее груди.

У Ханны полно замечательных кремов для кожи. Я от души намазываюсь ими. Еще пробую зеленые тени для век и губную помаду «Диор».

Гардеробы у них в отдельных комнатах – и у Харви, и у Ханны. Нужно признать, у Харви вкус консервативный. Красивые костюмы, развешенные по временам года и по оттенкам. Много белых сорочек, есть несколько в полоску. С другой стороны, одежда Ханны на удивление обыкновенная и едва занимает треть пространства, хотя я замечаю несколько пар новой обуви, очень красивой, очень дорогой. И тут до меня наконец доходит: ну разумеется, она пытается похудеть, прежде чем накупить себе нового барахла!

Я замечаю платье, которое Ханна купила в «Бергдорф Гудмен» в тот день, когда я за ней следила. Черное кружевное вечернее платье с большим декольте. Мне приходит в голову блестящая мысль: поскольку Ханна так боится поправиться, я ушью его изнутри. Я уже смеюсь, мысленно представляя себе, как она его наденет и обнаружит, что оно ей мало!

Отношу платье вниз, в прачечную. Там есть швейная машинка, стоит наготове на столе. Мне приходится «погуглить» в интернете, чтобы разобраться, как обращаться с машинкой, и попробовать на половой тряпке. Затем я заправляю край платья под железную штуковину и нажимаю на педаль, и игла тотчас же начинает колотить по ткани, подобно игрушечному молоточку. Но что-то идет не так. Я тяну ткань, однако она застряла. Нитка запуталась в тугой узел. Меня прошибает пот. Все идет совсем не так, как я представляла. Похоже, затея оказалась провальной. Что, если Ханна сейчас вернется домой? Как я ей все объясню? Я не могу сказать, что платье нуждалось в починке: судя по тому, как оно выглядит, Ханна его ни разу не надевала. Я жалею о том, что не проглотила еще одну ее таблетку успокоительного, потому что у меня начинается настоящий стресс.

Но миссис Петерсен воспитала дочь, которая не пасует перед трудностями, и час спустя дело сделано. Я возвращаю платье на место – надо признаться, заметно пострадавшее, – после чего отправляюсь проведать Мию. Малышка проснулась и абсолютно счастлива. Я беру ее на руки. Она радостно гукает и протягивает свои маленькие пухленькие ручонки к моему лицу, сосредоточенно морща лобик, словно изучая меня. Держа Мию на руках, я осматриваю остальной дом, хотя уже без особого интереса. Но затем нахожу выписку по кредитной карточке Серены Картер, выданной английским банком и засунутую между двумя юридическими справочниками Харви. Серена тратит немного. На выписке написано: «Оплачено», и я отмечаю, что она составлена меньше шести месяцев назад. Из чего следует, что Харви Картер по-прежнему оплачивает счета своей бывшей жены и скрывает это от Ханны. А вот это уже интересно.

Мия сладко зевает и кладет головку мне на плечо. Это так замечательно, что я просто стою, медленно покачиваясь, и даже на какое-то время забываю про Ханну, так что, когда она возвращается домой, едва успеваю убрать выписку на место.

* * *

Возможно, Харви Картер по-прежнему любит свою первую жену. Возможно, его мучит синдром раскаяния[15]. Иначе почему он скрывает тот факт, что оплачивает ее счета? Более того: почему он вообще их оплачивает? Детей у них нет, у нее есть профессия, она хорошо зарабатывает. Быть может, Ханна это чувствует… Быть может, вот чем объясняется ее неприязнь к Серене…

Вчера я предприняла вторую попытку соблазнения Харви, более откровенную, потому что времени у меня нет. Он был в малой гостиной внизу, а Ханна в кровати – где же еще? – и я вошла, расстегнув три верхние пуговицы своей формы, но только на этот раз была без лифчика. Если б я расстегнула и четвертую пуговицу, сиськи вывалились бы наружу. Я прислонилась к дверному косяку и положила руку на талию, приняв, как мне кажется, очень откровенную позу, не оставляющую простора воображению.

– Мистер Картер, я могу вам чем-либо услужить? Чем угодно? – спросила я, покусывая ноготь.

Харви оторвался от газеты, моргнул несколько раз и залился краской. Затем снова уткнулся в газету, бросив:

– Нет, Луиза, благодарю вас. Быть может, миссис Картер захочет отвар из трав…

Я развернулась, слишком злая, чтобы смутиться, и ушла. Я не стала справляться у миссис Картер, хочет ли она чего-нибудь. Об этом можно и не говорить. Мне начинает казаться, что я напрасно теряю время. Первая неделя уже подходит к концу, а я не приблизилась к цели ни на шаг. Меняю постельное белье, поскольку, похоже, подошел срок, и Ханне пришлось напомнить мне про него, так как в прошлый вторник я этого не сделала. Так что, похоже, в дураках осталась я.

Нужен другой план. Первоначальный мне нравился потому, что было бы справедливо сражаться с Ханной ее же собственным оружием. Но, возможно, я напрасно все усложняю. Возможно, нужно просто приставить ей к виску пистолет и добиться от нее признания таким способом. Интересно, где можно раздобыть пистолет? Наверняка у Ханны он есть. Харви обязательно должен был ей купить. Красивая, компактная штучка. Скорее всего «Глок». Что-нибудь симпатичное и женственное, под стать ей. Может быть, с перламутровой рукояткой или чем там еще.

Я перевешиваюсь через перила, но Ханны не видно. По всей видимости, она все еще внизу, за своим компьютером, где я ее оставила, поэтому я первым делом обыскиваю гардероб Харви. Если она войдет, скажу ей, что убираю. Ощупываю дальнюю стенку за висящими на плечиках костюмами, проверяю полки и обувь. Напрасно. Здесь нет ничего лишнего.

Затем я занимаюсь тем же самым в гардеробе Ханны и за нижней полкой вижу на стене линию, которой здесь не должно быть. Присматриваюсь внимательнее. Это какая-то панель. Я провожу пальцами по краям, чувствуя, как ускоряется пульс. Легонько нажимаю на панель, и та со щелчком открывается. Я ухмыляюсь. Очевидно, здесь спрятан пистолет. Вне всякого сомнения, пистолет. Я снова убеждаюсь в том, что Ханны рядом со спальней нет, после чего открываю панель и засовываю руку в тайник.

Но это не пистолет. Это тетрадь в кожаном переплете, перевязанная тонкой кожаной тесемкой, не толще шнурка. Я развязываю тесемку, и из тетради выпадает карточка с золотым тиснением. Поднимаю ее и переворачиваю. Это приглашение на свадьбу. Я раскрываю тетрадь и листаю ее.

Это лучше, чем пистолет.

Это дневник Ханны.

* * *

Я по-прежнему иногда просыпаюсь посреди ночи и не могу понять, где я. Однако теперь все по-другому. Прежде я проводила руками по постельному белью из тончайшей ткани и улыбалась. Я в нашей спальне, в нашей огромной кровати. Я дома. Затем я протягивала руку, прикасаясь кончиками пальцев до какой-нибудь части Харви – как правило, спины или плеча. Он спал, потому что он всегда спит, что бы ни произошло. Я прижималась к нему, может быть, подкладывала себе под голову одну из множества пуховых подушек. Или приподнималась на локте и шептала Харви на ухо какие-нибудь ласковые глупости и нежно целовала его в щеку.

Теперь же это чаще всего происходит из-за того, что у меня гулко колотится сердце и я переполнена абсолютной уверенностью в том, что случилось что-то очень плохое. Я не обращаюсь к Харви, потому что, как бы он ни старался, он не может мне помочь. Он скажет, что мне приснился дурной сон и нужно поскорее заснуть. Харви не понимает, какое оно беспощадное и абсолютное, это ощущение катастрофы. Как будто нас несет навстречу несчастью, все быстрее и быстрее, и у нас завязаны глаза. Я даже не знаю, как выглядит эта опасность; только чувствую, что должна ее остановить, прежде чем нас выбросит на нее.

Харви говорит, что я стала такой после рождения Мии. Но я так не думаю. Мие сейчас уже почти три месяца, но после того как она родилась, со мной все было в порядке, я в этом уверена. Я говорю ему это, однако он лишь качает головой. Говорит, что доктор Мэлоун – великолепный специалист. Лучшая из лучших. Что она мне поможет. Он говорит, что я страдаю от приступов беспокойства. Говорит, что все будет замечательно. Что он рядом, он меня поддержит, что бы ни случилось. Это нормально. Это пройдет.

У доктора Мэлоун очень маленькие глаза, похожие на две черные пуговицы, пришитые рядом. Но это придает ее взгляду проницательность. Как будто она обладает лазерной фокусировкой и способна читать мои мысли.

– Именно так и должна проявляться материнская любовь? – спросила я; затем, усмехнувшись, добавила: – Если так, впереди меня ждут очень долгие восемнадцать лет!

Я хотела разрядить обстановку. Взгляните на меня, у меня все чудесно, я могу откалывать шутки, так что давайте сойдем с этого сумасшедшего поезда. Но доктор Мэлоун лишь посмотрела на меня своими маленькими глазками и сказала:

– Как долго это продолжается?

После чего она задала все эти вопросы, словно пытаясь вытянуть из меня какую-то информацию. Не казалось ли мне, что медсестры в родильном доме навредят Мии? Нет. У меня бывают внезапные перемены настроения? Гм, дайте подумать, я только что родила ребенка, как вы думаете? Вместо этого я просто сказала: «Возможно». Ситуация ухудшается? Нет. У меня бывают галлюцинации? Слуховые или зрительные? Нет. Но мне показалось, я поняла, к чему она клонит. Послеродовая депрессия. Я тоже это изучала.

Я постаралась убедить доктора Мэлоун в том, что не страдаю острой формой мании преследования. Подалась вперед, пытаясь прочитать, что она записала. У меня достаточно проблем и без того, чтобы она засунула меня в психушку, огромное спасибо.

Может быть, это проблемы со здоровьем? Может быть, мне нужно сдать какие-нибудь анализы? Временами пульс у меня такой медленный, что мне кажется, будто я свалюсь в обморок, если просто поднимусь на ноги.

Доктор Мэлоун говорит, что это скорее всего просто стресс и мне нужно отдохнуть несколько дней. Но у меня и так один сплошной отдых. Мне начинает казаться, будто все замешаны в этом, чем бы это ни было. В том, что меня убивает.

Доктор Мэлоун спросила, бывает ли мне грустно. «Постоянно», – ответила я, чувствуя, как от этого признания у меня наворачиваются слезы, и едва не рассмеялась. Только посмотрите на меня, я ходячее клише.

Доктор Мэлоун выписала мне успокоительное.

* * *

Это последняя запись. Даты нет. Как и у всех предыдущих. Они похожи скорее на примечания, разрозненные, записанные торопливым почерком. Но если Мии было три месяца, когда Ханна это написала, с тех пор прошел уже месяц, плюс-минус.

Я листаю предыдущие записи. Дневник начинается со свадьбы. Это обыкновенные бурные излияния, но я не могу оторваться от чтения, поскольку наткнулась на золотую жилу. Здесь должно быть что-нибудь, показывающее истинную сущность Ханны. Что, если она записала свои планы в отношении Харви? Что-нибудь такое, что доказывает, что ее интересуют только деньги? Я смогла бы использовать это как рычаг, добиваясь от нее признания. Но тут я слышу, как Ханна окликает меня из прихожей, неохотно перетягиваю тетрадь кожаным шнурком и запихиваю обратно в тайник.

Глава 15

Я уже почти у самого дома. Сумки наполнены шпинатом, замороженными трубочками из теста с сыром (разогревать в микроволновке три минуты на максимуме!) и готовым греческим салатом из супермаркета, когда из двери вдруг выскакивает Диана и перегораживает мне дорогу.

– Значит, это ты! – пронзительно кричит она, оглядывая меня с ног до головы. – Почему ты здесь? Ты – новая домработница?

Я с трудом сдерживаю смех и ничего не могу с собой поделать. Зрелище Дианы, похожей на огородное пугало с распростертыми в стороны руками, вызывает у меня истерический хохот. Приходится поставить сумки на землю, чтобы вытереть слезы.

– Диана, ты лучшая из лучших! Честное слово! Что ты хочешь? Обнять меня?

Диана отступает назад, прижимая руку к груди. На лице у нее стремительно сменяется одно выражение за другим, словно она демонстрирует, как гимнастика для лица помогает разгладить ужасные морщины. Но затем я становлюсь серьезной, потому что дела плохи.

– Разумеется, я не новая домработница. Как ты могла такое подумать? Что с тобой, Диана? Как твоя сестра? Она поправляется? А ты как? Как твои дела?

Диана подозрительно разглядывает меня.

– На тебе моя форма.

– Нет! Я… послушай, я просто помогаю, только и всего. Кажется, я в прошлый раз говорила тебе, что знаю этих людей. Помнишь?

Диана отступает назад и становится выше, словно марионетка, которую поднял кукловод, внезапно вспомнивший о том, что ему нужно делать свою работу, и с высоты своего роста говорит:

– Твое имя не Клэр!

А вот это звучит совсем неожиданно, поскольку меня на самом деле зовут Клэр.

– Я позвонила миссис Картер…

Я чувствую, как у меня внутри все обрывается и что-то стискивает грудь.

– Что?

– Я позвонила миссис Патси Картер. Должна тебе сказать, у меня с ней хорошие отношения. И она сказала, что тебя зовут Луиза!

У нее торжествующий вид. Но я в ужасе сжимаю кулаки. Я так близка к финишной черте и не могу допустить, чтобы сумасшедшая Диана все испортила. Затем вспоминаю, что она не сумасшедшая, что это я представила ее такой, с помощью дохлой крысы и ночных звонков; однако теперь я думаю о ней именно так. Сумасшедшая Диана. Поди разберись! Но я теряю самообладание и с силой тычу пальцем ей в грудь.

– Ты ничего не знаешь. Немедленно оставь меня в покое и больше не смей заявляться сюда, иначе я вызову полицию, это понятно? Я обвиню тебя в том, что ты ко мне пристаешь. Я всем расскажу, что ты – мстительная желчная старуха, которую выгнали с работы, поскольку толку от тебя как от однорукого скрипача, и ты поэтому психуешь! Уйди с моей дороги, Диана, пока можешь!

Опешившая, она кивает и отступает в сторону. С колотящимся сердцем я прохожу мимо, прекрасно сознавая, что мне еще придется иметь с нею дело. Отныне Диана представляет угрозу.

Войдя в дом, я сразу же ищу Ханну – и нахожу ее в маленькой гостиной рядом с прихожей. Она сидит за столом и что-то делает на компьютере. Мия у нее на коленях, она держит плюшевого желто-черного тигра и сосет его ухо.

– Я уже говорила вам, что до того, как попала сюда, работала в цветочном магазине? – спрашивает Ханна.

– Кажется, говорили, – отвечаю я, стараясь не закатить глаза.

– Ну, я тут думала о ваших планах открыть магазин модной одежды. И вы меня вдохновили. – Она улыбается. – На Шестьдесят девятой улице сдается в аренду помещение, идеально подходящее под цветочный магазин. Я подумываю о том, чтобы открыть в нем… но только, пожалуйста, не смейтесь, хорошо? Обещаете?

Я делаю серьезное лицо.

– Даже не улыбнусь. Честное слово.

– Ну хорошо, слушайте: цветы для детей. Я могла бы проводить практические занятия; дети научатся выращивать комнатные растения в горшках. Пока что это весьма туманно, но я в восторге. Как раз сейчас я изучала рынки цветов. И все это благодаря вам. – Затем Ханна обращает внимание на мое лицо и становится серьезной. – Луиза, всё в порядке?

– Ко мне пристала какая-то странная женщина.

У меня на глазах это счастливое, возбужденное лицо становится озабоченным. Я сажусь на стул у стены, рядом со столом. Мия мне улыбается.

Ханна кусает ноготь, хотя только вчера сделала красивый французский маникюр.

– Кажется, я догадываюсь, кто это мог быть… Что она сказала?

– Я как раз собиралась зайти в дом с покупками, как вдруг она подошла ко мне сзади. Положила руку мне на плечо, напугала меня до смерти. После чего сказала: «Не верь ей! Помяни мое слово – она сущая…»

Я умолкаю.

– Стерва? – подсказывает Ханна.

– Да! Как вы догадались? Вы ее знаете? У нее темные волосы, она очень худая, ростом чуть повыше меня…

– О господи! Да, я ее знаю. Луиза, мне так перед вами неудобно!.. Это моя прежняя домработница Диана.

– Неужели? – Я широко раскрываю глаза. – И что с ней случилось?

– Мне пришлось ее уволить. Она отнеслась к этому плохо. Вела себя странно.

– Какой ужас!

– Согласна. Но последние несколько дней Диана не давала о себе знать, и я думала, что она наконец решила оставить меня в покое. Только я расслабилась… – Ханна качает головой. – Но это несправедливо по отношению к вам. Мне очень неудобно, что она к вам приставала.

Я небрежно машу рукой.

– Ой, пустяки! Всё в порядке. Я высказала ей все, что о ней думаю. Сказала больше здесь не появляться. – Я говорю это тоном опытного вояки, покрытого боевыми шрамами, которого не испугает какая-то взбалмошная дура, пристающая к нему на улице. Я хочу, чтобы Ханна считала меня своей союзницей. И своей защитницей. – Может быть, мне следовало вызвать полицию? – спрашиваю я, думая: «Пожалуйста, скажи, что нет!»

– Нет, не нужно. Я скажу Харви, когда он вернется домой. Ждать осталось несколько часов. – Она смотрит на часы. – Мой муж не желал видеть недостатки Дианы из-за какого-то ложного чувства преданности. Но раз она вздумала приставать к вам, полагаю, он должен будет предпринять какие-нибудь меры. – Затем Ханна садится на стул и сажает Мию к себе на колени. – Она дважды звонила сюда, с угрозами. Но Харви не верит, что это была она. Он говорит, что это какие-то подростки, розыгрыш.

– Но как вы поняли, что это была Диана?

– Ох, Луиза, ну вы-то, пожалуйста, не начинайте!

– Нет, я правда хочу знать. Как вы это поняли?

– Я поняла, что это Диана, потому что она слегка пришепетывает. И, как я сказала Харви, подростки, устраивающие розыгрыши по телефону, не назвали бы меня миссис Картер.

И тут раздается звонок в дверь. Мы теряем способность здраво мыслить, обе, потому что Ханна указывает подбородком на дверь и говорит: «Вы откройте», а я открываю дверь, надеясь увидеть на пороге курьера. Но там стоит Диана. Рот у нее искажен, словно от боли, и я кричу: «Убирайся!», стараясь захлопнуть дверь, но она точно сошла с ума. Она лягает меня по ноге и колотит кулаками по двери, крича, словно дикий зверь, посаженный в клетку в зоопарке. Ханна стоит, застыв на месте и прижимая малышку к груди; на лице у нее написан ужас.

– Что вы делаете?!

Диана таращится на нее безумными красными глазами.

– Она плохая! – хрипло кричит она, словно ей трудно говорить.

Ханну трясет.

– Диана! Прекратите! Пожалуйста!

Плач Мии разрезает воздух, и наступает полный хаос; все кричат, и это все равно что пытаться остановить медведя или бешеную собаку. Диана слишком сильна для меня. Это сила ярости – как у того пациента психиатрической лечебницы, который поднял врача над головой и отшвырнул в противоположный конец кабинета. Я отказываюсь от попыток закрыть дверь и встаю прямо перед Дианой, упираясь обеими руками ей в грудь, пытаясь вытолкнуть ее на улицу. Миссис Картер умоляет Диану прекратить, но та ее не слышит. Однако она смотрит на Ханну поверх моего плеча, протягивая к ней руку, словно пытаясь ее схватить; лицо у нее пылает бешеной злостью. Ей отчаянно хочется все объяснить. Хочется, чтобы ее поняли.

– Она плохая! Она врет! Врет! Она не та, за кого себя выдает! Я знаю, кто она такая на самом деле! Лгунья! Лгунья!

– Прекратите! – Ханна кричит и в то же время всхлипывает. Ее трясет так сильно, что я опасаюсь, как бы она не выронила Мию, которая к этому времени уже в истерике. Я толкаю еще раз, со всей силой, и Диана отшатывается назад – достаточно, чтобы я захлопнула перед ней дверь.

Разворачиваюсь и налегаю на дверь плечом. Сердце бешено колотится.

– Поднимайтесь наверх! Запритесь в ванной!

Ханна яростно кивает, а Диана продолжает рваться в дом с такой силой, что я опасаюсь, как бы дверь не сорвалась с петель. Это сцена из фильма ужасов, но только все происходит на самом деле.

– Уходите, живо! – кричу я.

Ханна наконец срывается с места и взбегает вверх по лестнице. Спотыкается и едва не падает, хватается одной рукой за перила, а другой крепко прижимает к себе Мию.

После того как Ханна уходит, я открываю дверь и толкаю Диану. Та удивленно отступает назад. Я злобно шиплю на нее. Поднимаю кулак и говорю, что убью ее. Я пугаю ее так, что она бежит прочь, но бегает она медленно. Она бежит так, как бегают те, кому не приходится бегать, выбрасывая ноги в сторону, словно утка.

Глава 16

Ханна по-прежнему сидит наверху, запершись в ванной, поэтому я с неистово колотящимся сердцем бегу в кабинет. Мне срочно нужно узнать номер сотового Дианы. Я понимаю, что произвожу слишком много шума, но ничего не могу с этим поделать. С грохотом выдвигаю и задвигаю ящики письменного стола и роюсь в антикварной этажерке, и уже собираюсь сдаться и поискать где-нибудь в другом месте, когда наконец нахожу его. Договор с Дианой. Хватаю со стола ручку и записываю ее телефон. Слушая, не придет ли Ханна, звоню со своего сотового. Сверху доносится плач Мии, из чего следует, что будет легко определить, когда Ханна откроет дверь.

Когда Диана отвечает, я сначала думаю, что она в метро. Просто по шуму, как будто ветер свистит в тоннеле, – но затем до меня доходит, что это просто ее дыхание, громкое и затрудненное после бега.

– Это я, – шепчу.

Диана тотчас же обрывает разговор. Я сразу же звоню снова. Она отвечает, но молчит в трубку.

Затем она говорит:

– Я обращусь в полицию.

– Диана, слушай меня! – шиплю я. – Ханна только что собиралась заявить на тебя в полицию! Прямо сейчас! Я еле-еле ее остановила. Сама подумай, что ты сделала? Это было самое настоящее нападение! Это уголовное преступление, Диана! Если подать заявление в полицию, ты отправишься за решетку! Я сказала Ханне…

– Ханне?

– Совершенно верно. Как я уже говорила, она моя подруга. Я сказала ей: «Не вызывай полицию, она была сама не своя». Ты сильно переживала, но теперь ты уже успокоилась, правильно? Потому что поняла, что это было самое настоящее вторжение в чужой дом! И ты выкрикивала разные…

– Я хотела предупредить ее!

– О чем?

Диана колеблется; я слышу, как она плачет. Наконец она выпаливает:

– О тебе!

– Обо мне?.. Тут ты все перепутала. Я – подруга Ханны. Я просто помогаю ей до тех пор, пока они никого не нашли. И сожалею о том, что было, о том, что я наговорила. Я была не права, и приношу свои извинения. Я просто не сдержалась, понимаешь? Мне показалось, что ты меня в чем-то обвинила, а я не переношу, когда меня ложно обвиняют. Есть у меня такое. Я над собой работаю. Но ты должна обо всем забыть, Диана. Не надо больше приходить сюда, хорошо? В следующий раз меня может не оказаться рядом, чтобы все уладить, а тебе совсем не нужно связываться с полицией. Помни, что я тебе говорила, – это было нападение. И вторжение в чужой дом. При свидетелях. Подумай о своей сестре. Кстати, как она?

– Моя сестра?

– Да, как ее воспаление легких?

– Лу… лучше, – запинаясь, выдавливает Диана.

– Замечательно, это отличная новость. Я очень за тебя рада. И за твою сестру, разумеется. А теперь, полагаю, тебе нужно перевести дух. Я позабочусь о том, чтобы Ханна не заявляла в полицию, хорошо?

Диана шумно вздыхает.

– Извини, я просто…

– Всё в порядке, не бери в голову. Просто отнесись ко всему спокойно. И больше не приходи сюда, договорились?

– Договорились.

– Вот и отлично, береги себя. Пока!

* * *

Поднявшись наверх, я стучу в дверь ванной.

– Это я, Луиза! – Мне приходится говорить громко, чтобы перекрыть плач Мии.

– О, слава богу! – Я слышу, как Ханна возится с запором. – Слава богу! – повторяет она.

Ханна обвивает меня одной рукой за шею, и я поспешно забираю у нее Мию, потому что ее так сильно трясет, что я опасаюсь, как бы она не выронила малышку.

– С вами всё в порядке? – спрашиваем мы друг друга одновременно.

– Где она?

– Ушла. Я шла за ней по улице, но потом потеряла из виду.

Ханна садится на край ванны и начинает плакать.

– Я больше так не могу! Что с ней случилось? Чего она хочет?

И я, если честно, удивлена, потому что на самом деле ждала от нее другие вопросы, такие как: «Что она имела в виду, когда говорила, что вы не та, за кого себя выдаете?»

– Я боялась, что она поднимется наверх и убьет нас, очень боялась, – говорит Ханна. – Я так тревожилась за вас, но всякий раз, когда я подходила к двери, у меня перед глазами возникал образ: за дверью стоит Диана и размахивает над головой кочергой.

– Все осталось позади. Она ушла.

Затем я тихо напеваю Мии, как напевала мне моя мать, и девочка перестает плакать. Она смотрит на меня своими большими круглыми глазками, и теперь слышны только ее икание и хриплое дыхание Ханны.

– Я уложу ее спать.

Ханна кивает и закрывает лицо руками.

После того как Мия засыпает, я присоединяюсь к Ханне на кухне. Она делает два шага и бросается мне на шею.

– Луиза, вы были просто великолепны! Вы остановили ее. Я… я даже не знаю, что сказать. Я вам признательна, очень признательна. Господи, мне нужно что-нибудь выпить… – Она отпускает меня и показывает на бутылку «Пино гриджо», которую только что достала из бара. – Составите мне компанию?

– Да, не откажусь, – говорю я.

Но все это очень странно. Ханна должна была бы расспрашивать меня о том, что сказала Диана. Но вместо этого она наливает бокал и подает его мне. Если б кто-нибудь сказал мне, что я буду болтать и выпивать с Ханной, я хохотала бы так, что у меня из носа пошла бы кровь.

– Миссис Картер, вы сами позвоните в полицию? – спрашиваю я. – Или это сделать мне?

– Пожалуйста, не зовите меня «миссис Картер». Для вас я Ханна. И нет, я пока не буду звонить в полицию. Подожду, когда Харви вернется домой, – говорит она.

Я думаю, что в этом нет никакого смысла, но как бы там ни было…

Словно прочитав мои мысли, Ханна продолжает:

– После рождения Мии я чувствовала себя неважно. Только потому, что она не спала в первые недели, я сама совсем не спала. Честное слово, помню, я так уставала, что у меня не было сил даже поднять руку, чтобы причесаться. Но Харви не перестает повторять, что я напрасно волновалась, что у меня был нервный срыв, а после рождения ребенка это совершенно естественно.

– Извините, я этого не знала… И что вы сделали?

– Я сказала ему: «Когда у тебя родился ребенок, с тобой было то же самое?»

– Отличный ответ! – смеюсь я.

– Все дело в том, что я от природы человек спокойный. Меня трудно напугать. Не хочу сказать, что я храбрая и бесстрашная. Я никогда не прыгала с парашютом и не ныряла с аквалангом, потому что это очень страшно и опасно, а я не сумасшедшая. Но даже во время беременности я оставалась спокойной. Мне нравилось быть беременной. Я приняла это, как лотос принимает воду. Я постоянно поглаживала себе живот, как счастливый Будда. Я хочу сказать, да, я не была без ума от того, что стала похожа на слона, но старалась не придавать этому значения. Однако после рождения Мии – честное слово! – всякий раз, когда я видела Харви спящим, мне хотелось встряхнуть его и истерично рассмеяться ему в лицо. У нас из-за этого возникали страшные ссоры. Но затем Харви настоял на том, чтобы я обратилась к психотерапевту.

– Понятно.

– В тот вечер, после того как я отпустила Диану, Харви был в Чикаго. Я осталась с Мией. Я подумала, как будет здорово, если она будет рядом с моей кроватью, и переложила ее в переноску.

– Знаю такие, – я киваю.

– Я была уверена в том, что малышка будет спать сном ангела, на каком-то первобытном, животном уровне чувствуя, что ее мать рядом.

– Разумно.

– Вот только эффект оказался обратным. На протяжении нескольких часов я смотрела на то, как ее красное личико корчится от злости, чувствуя себя бессильной помочь ей. Я брала Мию на руки, пела ей колыбельную, снова клала ее в кроватку, ласкала ее, не ласкала ее… Я оставляла ее в кроватке и принималась расхаживать по комнате, затем снова брала на руки. Так продолжалось снова и снова, и я была в любую минуту готова присоединиться к ее истошным воплям. Я искренне начала думать, что малышка предпочитает быть одна. Что она меня ненавидит.

Ханна быстро оглядывается на меня, чтобы увидеть мою реакцию.

– Такое бывает, – говорю я. – У миссис Ван Кемп были огромные проблемы с младшим ребенком. По-моему, она целый год глаз не могла сомкнуть, так что вы тут на многие мили впереди. – Говоря это, я наполняю Ханне бокал, и она залпом его выпивает. Затем продолжает:

– Вдруг, совершенно внезапно, Мия перестала плакать. Словно ей отключили электричество. Когда это произошло, я сидела на краю кровати, обхватив руками голову. Я подумала, что Мия просто решила передохнуть, подготовиться к следующему натиску; но когда я посмотрела на нее, она лежала совершенно неподвижно, ее стиснутые кулачки застыли в воздухе. И тут я сообразила, чем она занималась.

– Чем?

– Она прислушивалась.

– К чему?

– В доме кто-то был.

Я ахаю. Затем оглядываюсь по сторонам и смотрю в окно, потому что на какое-то мгновение мне кажется, будто Диана сейчас находится в доме.

– Я решила, что схожу с ума, потому что, естественно, в доме никого не было. Было где-то около полуночи, и Харви должен был вернуться только на следующий день. Но затем мы снова услышали этот звук, и Мия тихо пискнула. Мы переглянулись, и я поднесла палец к губам, думая, как было бы замечательно, если бы все было так просто, и в то же время гадая, не грозит ли нам смертельная опасность. Я вышла посмотреть, в чем дело.

– И в доме кто-то был? – шепотом спрашиваю я.

Ханна качает головой.

– Но что-то было не так. На лестнице горел свет. Я перевесилась через перила и посмотрела вниз. Я всегда выключаю весь свет – не потому, что беспокоюсь за счета за электричество, а потому что считаю, что мы должны беречь природные ресурсы, сколько бы денег у нас ни было.

Как будто Ханна когда-либо заботилась о ком-нибудь, кроме себя… Но мне удается не закатить глаза, так что всё в порядке.

– Горел свет на первом этаже. Поэтому я, естественно, спустилась посмотреть, что к чему…

– Не знаю, почему вы сказали «естественно». Я бы не пошла.

– Значит, вы умнее меня. Я уже спустилась до середины, как вдруг до меня дошло: что же я делаю? Я оставила Мию наверху! По крайней мере мне нужно было бы захватить с собой сотовый, но я даже не знала, где он. Потом вспомнила, как видела в новостях сюжет про какую-то знаменитость, которая заперлась в ванной и вызвала полицию, потому что в доме был кто-то посторонний. Я вспомнила, как подумала тогда, как же ей повезло, что у нее в ванной был сотовый телефон. – Ханна смеется. – Вот только это было не везение, правда? Это была предусмотрительность. В отличие от меня, полной идиотки, выскочившей на лестницу босиком, в спортивных штанах и старой футболке Харви.

Она крутит за ножку пустой бокал, и я собираюсь налить ей еще, но бутылка уже пуста.

– А вы… – начинает Ханна.

– Ждите здесь. – Я спешу к бару и возвращаюсь с новой бутылкой. – Эта пойдет?

– Чудесно.

Я наливаю ей еще один бокал.

– Так, продолжайте. Я умираю от страха.

– К этому моменту я дошла до лестничной площадки и окликнула: «Кто там?» Но никто не ответил. Я сказала себе, что причин для паники нет. Это я сама оставила лампу включенной. Но это была лампа с матовым абажуром и выключателем в виде бронзовой цепочки, вы ее знаете? Та, что рядом с телефоном.

Киваю. Я знаю эту лампу.

– Я ее редко включаю. Но я стояла перед ней и увидела свое отражение в окне. И тут зазвонил телефон, и я подумала, что меня сейчас хватит удар. Номер был незнакомый, но я сняла трубку, и это была она.

Ханна подается вперед, и я делаю то же самое. Уже стемнело. Свет мы не зажигали, и все предметы в комнате лишились своих красок.

– Что она сказала?

– «Будь ты проклята, миссис Картер! Надеюсь, тебе ненавистна твоя жизнь».

* * *

Я откидываюсь назад, не в силах вымолвить ни слова. Возможно, Ханна сошла с ума, возможно, Харви прав, что отправил ее к психотерапевту, и я действительно сказала ей все эти гадости; но я не проникала к ней в дом и не зажигала лампу.

Ханна вздыхает.

– Как и следовало ожидать, Харви сказал, что я напрасно волнуюсь. Он сказал, что беспокойство взяло надо мной верх. Что мне нужно успокоиться и расслабиться. Что, очевидно, свет включенным оставила я. – Она встает, отрывает от рулона бумажное полотенце и сморкается в него.

– Может быть, у Дианы остались ключи?

– Вот именно. То же самое я сказала Харви. «Откуда ты знаешь, что Диана не оставила себе ключ?» Но он ответил, что проверил.

– Может быть, она сделала дубликат?

– И это я тоже говорила, но Харви ответил, что нельзя просто обратиться в мастерскую и изготовить дубликаты этих ключей. Они имеют повышенную секретность. В конце концов мы поругались, прямо здесь, в этой самой комнате. – Ханна улыбается. – В любом случае я заставила Харви сменить замки.

– Замечательно.

– Конечно, мы помирились. Помирились в тот же вечер – мы оба извинялись, хотя я до сих пор не понимаю, что именно сделала не так. Наша ссора была глупой. С тех пор мы больше не заводили разговор о Диане. Мы делаем вид, будто я не говорила о ней ничего плохого, что я больше не считаю ее угрозой, чтобы больше не упоминать ее имя. Но я всегда опасалась, что она просто выжидает, что в следующий раз она сделает что-нибудь похуже. Каждый раз, выходя на улицу, я оглядываюсь по сторонам, ища ее, но до сих пор она скрывалась, пряталась, – вне всякого сомнения, готовясь нанести следующий удар. Я рассказывала вам про крысу?

Я удивленно склоняю голову набок.

– Про крысу? Нет.

Ханна рассказывает мне про дохлую крысу в почтовом ящике, которую подбросили сразу же после того, как она уволила Диану. Про то, как она в тот момент держала на руках Мию и лишь каким-то чудом ее не уронила. А также про то, что крысы являются разносчиками заразы – об этом я не подумала, – и ей пришлось мыть руки с хлоркой!

Я качаю головой.

– Вы рассказали мистеру Картеру про крысу?

– Рассказала, – Ханна кивает. – Он сказал, что это подростки. Розыгрыш.

– В этом районе у подростков много свободного времени, – замечаю я. – Может быть, вам следует подумать о том, чтобы перебраться в центр?

Ханна печально усмехается. Затем встает и зажигает верхний свет, и внезапно комната снова становится нормальной. Я подхожу к окну и опускаю шторы.

– И что произошло потом? – спрашиваю, когда мы обе снова садимся за стол.

– Ничего, – Ханна пожимает плечами. – Харви заверил меня в том, что это не могла быть Диана. Что это не в ее духе. Он сказал, что давно знает ее. Мне не удалось его переубедить, так что в конце концов я сдалась.

– Ну, как только ваш муж услышит о том, что произошло сегодня, он обругает себя последними словами за то, что не поверил вам раньше.

Ханна колеблется.

– Если вы ничего не имеете против, я все расскажу Харви в свое время.

Я жду, что она добавит что-нибудь еще, но она молча берет мою руку и сжимает ее, и это так неожиданно, что я краснею.

– Я так рада, что вы здесь, Луиза! Не могу выразить, как я вам благодарна! После сегодняшнего вечера у меня такое ощущение, будто я обязана вам жизнью! – она смеется. – А поскольку вы также выступили в роли телохранителя, я хочу увеличить вам жалованье. Понимаю, вам неловко, но ничего не говорите. Я вам очень признательна. За всё. И я хочу, чтобы вы об этом знали.

– Спасибо. Вы очень любезны.

Но тут что-то не так, ибо зачем ждать, чтобы сказать мужу, что какая-то сумасшедшая пыталась ворваться в дом, несомненно, желая сделать что-нибудь плохое тебе и твоему ребенку? Ханна должна была прямо сейчас позвонить Харви. Она должна была кричать в трубку: «Вот видишь! У меня есть свидетельница! Теперь ты мне веришь?»

– Как скажете, – говорю я.

– Спасибо. Все это очень сложно. Так что, если не возражаете, я буду очень признательна, если…

– Ханна, честное слово, это не мое дело. Я ничего не скажу мистеру Картеру.

– Только до тех пор, пока мне не представится случай самой ему сказать, только и всего.

– Даю вам слово, – говорю я, мысленно давая себе слово обязательно позвонить ей еще раз, сегодня, попозже. Возможно, я даже дождусь, когда она заснет, если Харви не вернется к тому времени.

«Стерва! Чудовище! Я знаю, что ты сделала!»

– Спасибо, – говорит Ханна. – Я вам очень благодарна.

Глава 17

С тех самых пор как Диана ворвалась в дверь, словно большой злой волк в сказке о трех поросятах, я на взводе. Я чувствую, что и Ханна тоже на взводе. Мы не говорим об этом, но, выходя на улицу, обе с опаской оглядываемся по сторонам. Обе подскакиваем, когда звонит телефон. Любой телефон. У каждой из нас своя причина, но мы обе панически боимся Дианы, и у меня на это куда более веские основания, чем у Ханны. Диане достаточно передумать и связаться с Ханной, или даже с Патси, и назвать им мое настоящее имя. Те свяжутся с агентством, и им ответят, что, кем бы ни была их новая домработница, это определенно не Луиза Мартин. Образ кричащей Дианы, называющей меня лгуньей, выжжен на сетчатке моих глаз. И я по-прежнему не понимаю, почему Ханна не заговорила со мной об этом.

* * *

Сегодня суббота, мой первый выходной. Я валяюсь в кровати с бутылкой водки, стибренной из бара наверху, и смотрю телевизор. У меня слипаются глаза. Эта работа, если выполнять ее как нужно, подобна кручению белки в колесе. К тому времени как ты завершаешь уборку дома, приходится все начинать сначала.

Сегодня утром Ханна пожаловалась на плохое самочувствие. Она беспокоится, что заболела. Говорит, что не может спокойно думать и чувствует себя радиоприемником, который пытается настроиться на нужную волну, но вместо этого то и дело натыкается на треск в эфире. Аналогия, которая безнадежно устарела. У кого-нибудь сейчас есть радиоприемник? В эфире по-прежнему звучит треск?

– Правда? – сказала я. – Но вы же почти ничем не занимаетесь. Может быть, вам следует обратиться к врачу? Что по этому поводу говорит мистер Картер?

Все это время я думаю, что это я просыпаюсь в шесть утра, каждый день. «И ты говоришь мне такое?» Я так устала, что могу лишь медленно бродить по дому, размышляя, что из вещей я сопру перед уходом. Если только рядом нет Ханны. В ее присутствии я могу лишь смахнуть воображаемую пылинку.

В общем, я откупориваю бутылку водки, запоздало сожалея о том, что не взяла вместо нее красное вино. Холодильника у меня в комнате нет, нет даже мини-бара, а теплая водка – та еще мерзость. Наливаю немного в стакан, в котором обычно стоит моя зубная щетка, и принимаюсь щелкать каналами. Здесь нет ни «Нетфликс», ни «Хулу»[16] или чего-нибудь подобного. Я гадаю, можно ли попросить об этом в рамках договора о найме на работу. В конце концов останавливаюсь на телемагазине. Но только я открываю второй пакетик кукурузных хлопьев, как в дверь стучит Ханна.

– Эй! Луиза, вы здесь?

Я застываю на мгновение, затем ставлю стакан на ночной столик, оправляю футболку и чуть приоткрываю дверь, только чтобы высунуть в щель лицо. Как на афише фильма «Сияние» с Джеком Николсоном[17].

– Да?

Ханна в джинсовой куртке и черных брюках, руки засунуты в задние карманы.

– Я знаю, что у вас сегодня выходной. Я подумала, может, мы выйдем на улицу вместе? Пройдемся по магазинам? Если у вас есть настроение…

Я крепче стискиваю край двери.

– Предложение заманчивое, но я скоро ухожу.

– Вот как?.. Ну конечно! Извините.

– Может быть, как-нибудь в другой раз?

– Ну да, разумеется. В другой раз. Да, и еще одно.

– В чем дело?

– Возникли проблемы с заявлением в налоговую инспекцию – номер карточки социального страхования не совпадает. Вы мне ее не дадите? Я сама отправлю заявление.

Я таращусь на нее, не в силах вымолвить ни слова. Молчание затягивается, и наконец я качаю головой.

– Извините, я сегодня что-то плохо соображаю. – Мой смех звучит слишком громко. – Да, конечно. Номер карточки социального страхования. Я ее найду и дам вам.

– Замечательно. Можете не торопиться, когда вам будет удобно.

– Но ведь на это потребуется какое-то время, да? Если вам придется отправлять заявление заново?

– Не знаю, наверное. А что?

– Я просто подумала… вы не могли бы заплатить мне наличными? Только за этот месяц? Я просто не знаю, смогу ли подождать, только и всего.

– Нет-нет, ждать вам не придется. Даже если заявление в налоговую опоздает, на вашем жалованье это никак не отразится. Я позабочусь о том, чтобы деньги были переведены на ваш банковский счет.

– Хорошо, но я забыла сказать, что у меня проблемы с банковским счетом.

– Да?

– Полная глупость, но я недавно его закрыла. И у меня просто не было времени открыть новый. Так что только в этом месяце, если вы сможете заплатить наличными, я буду вам очень признательна.

Ханна недоуменно моргает, и я уже собираюсь сказать: «Ладно, Ханна, замечательно, не берите в голову», – но она наконец кивает.

– Конечно, я это устрою. Отдыхайте.

Я улыбаюсь, благодарю ее и едва сдерживаюсь от того, чтобы ногой захлопнуть дверь у нее перед лицом. Затем убираю в сумку бутылку водки. Думаю о том, не сходить ли в гости к Эйприл – можно было бы заказать пиццу, а? Но затем представляю себе вопросы, которыми она меня засыплет: «О господи! Где ты пропадала? Почему ты не отвечала на мои звонки и эсэмэски? Как твоя сестра? На что похож Питтсфилд? Как у тебя проходит день? Слушай, не хочу быть назойливой, но когда ты заплатишь мне за комнату?»

Так что в конце концов я иду к Доминику, в надежде на то, что он случайно окажется дома. Только по дороге я вспомнила, как его зовут, но где он живет, не забыла.

Доминик открывает дверь, оглядывает меня с ног до головы и говорит:

– Ты ушла не попрощавшись.

– Знаю, – отвечаю я. – Извини. Вот для чего я и вернулась. Я пришла, чтобы сказать это сейчас. До свидания.

Доминик усмехается, мы неловко стоим в дверях, и я уже начинаю думать, что это была совершенно глупая затея, но тут он хватает меня, привлекает к себе, тискает в объятиях, и это просто здорово. Особенно после того, как у Харви не возникло никаких позывов. И я его целую.

После секса Доминик встает, чтобы принести стаканы для водки, а я пользуюсь этим, чтобы осмотреть квартиру. Она светлее, чем я запомнила, и, на удивление, в ней царит порядок. Я открываю компьютер Доминика, но он запрашивает пароль, поэтому я тотчас же закрываю его. Мелькает мысль украсть его, но я от нее отказываюсь и переключаю свое внимание на черные сумки самых разных размеров и сложенные штативы в углу.

– Что это такое?

– Это моя работа. – Доминик протягивает мне стакан, затем открывает сумку и достает из нее фотоаппарат, судя по виду, профессиональный. Наводит его на меня, но не снимает крышку с объектива.

– Ты снимаешь порнуху? – спрашиваю я, и он смеется.

– Я фотограф.

– Как те, которых приглашают на свадьбы?

– Иногда я работаю и на свадьбах, но по большей части снимаю пейзажи и натюрморты, для крупных видеобиблиотек. Также работаю на различных мероприятиях. Открытия выставок. Презентации. Иногда отправляюсь в командировку для «Пост»[18]. – Доминик старается не улыбаться, как это делают люди, которые полностью довольны собой, но притворяются, будто все это пустяки.

– И как это получилось? Я хочу сказать, как ты начал заниматься фотографией?

– Не знаю. Как-то само собой получилось.

– Правда?

– Да.

– А чем ты занимался до того?

– Ты правда хочешь знать?

– Конечно, хочу.

– Я принимал наркотики.

– Все мы принимаем наркотики, Доминик, – усмехаюсь я.

– И торговал ими. Из-за них провел два года за решеткой. Если ты сейчас развернешься и уйдешь, я не обижусь.

– Это правда?

– Да, и, если тебе интересно, я этого не стыжусь. В жизни случается всякое дерьмо.

– Уж я-то знаю, приятель, что в жизни случается всякое дерьмо! – я смеюсь. – И что сейчас? Ты вылечился?

– Прохожу курс реабилитации.

– И тебя пускают на навороченные мероприятия? На открытия выставок? Тебя отправляет в командировку «Пост»? Не может быть!.. Подожди, ты именно так покупаешь наркоту? В этом и есть суть твоих командировок? Ты заходишь куда-то и тыришь все подряд? Классно придумано, друг мой. Прими мои поздравления. Я потрясена. – Залпом осушаю стакан.

Доминик скрещивает руки на груди и хмуро смотрит на меня, сбитый с толку. Он не знает, шучу я или говорю серьезно. Я сама тоже этого не знаю.

– Я ничего не тырю. И не покупаю наркотики. Это моя работа. Еще я преподаю – в тюрьме. Помогаю осужденным подросткам, чтобы они смогли получить школьный аттестат. Чтобы смогли оставить свои ошибки в прошлом и, выйдя на свободу, поступить в колледж. Я учу их, как отказаться от наркотиков и устроиться на работу. Начать новую жизнь. Это тебе тоже не нравится?

Я встаю в соблазнительную позу.

– Не желаешь трахнуться?

* * *

Когда я возвращаюсь на следующий день, Ханны нет дома – она обедает вместе со своей подругой Эрин. Я растерянно сижу на ее кровати. Меня трясет, но это не имеет никакого отношения к моему похмелью. Дело в том, что у меня в руках дневник Ханны, и мне приходится читать каждую запись дважды, потому что слова прыгают перед глазами и мне становится плохо.

Этой ночью я проснулась, и мною снова овладел жуткий страх. Я выскочила из кровати и бросилась к Мии, но к тому времени как я добралась до детской, воцарилась полная тишина. Я склонилась над кроваткой, скрюченная паникой, и с удивлением увидела, что малышка там, мирно лежит на спине. Я положила руку на ее круглый животик и почувствовала, что она дышит. Лишь тогда я смогла выдохнуть. Я схожу с ума. Я не могла решить: смеяться от облегчения или выть от отчаяния. Дурацкий невроз…

Я стояла там, приходя в себя, одной рукой нажимая на переносицу, другую нежно положив на мою малышку, и, возможно, именно поэтому не услышала ее шагов.

– Всё в порядке?

На какое-то мгновение мне показалось, что это Диана, и я уже открыла рот, чтобы закричать, но быстро зажала его рукой.

– Луиза, черт!.. Вы напугали меня до смерти!

– Извините, – прошептала она. – Я не хотела. Я просто услышала какой-то звук.

– Да, это была я.

Луиза подошла и встала рядом со мной. Так близко, что я почувствовала запах ее мыла. Склонившись над кроваткой, она потерла щеку моей дочери большим пальцем. Из ротика Мии вырвался тихий звук, похожий на бульканье.

– С ней всё в порядке. Извините, что разбудила вас. Возвращайтесь к себе.

Наконец Луиза выпрямилась и отняла руку, но я чувствовала, что она не хочет уходить. Мия издала короткий недовольный вскрик. Мы обе застыли, но затем она вздохнула, и мы обе улыбнулись.

– Я принесу чаю, это поможет вам успокоиться.

Я хотела отказаться, потому что от ее чая меня всегда клонит в сон, а сейчас мне этого было не надо, но затем передумала. Просто чтобы выпроводить ее из комнаты.

– Да, спасибо, это будет замечательно.

Я подтащила к кроватке кресло, подобрала под себя ноги и накинула на плечи покрывало. У меня из головы не выходила мысль: правда ли Луиза пришла в детскую, так как услышала меня? Потому что у меня было ощущение, будто она уже находилась там, в темном углу. Ждала. Молча. Мне кажется, что она постоянно так поступает: появляется внезапно из ниоткуда, когда я меньше всего этого ожидаю. Иногда у меня возникает ощущение, что она за мной шпионит. Наверное, мне нужно поговорить с ней. Попросить ее больше так не делать. У меня мурашки по спине бегают.

По крайней мере прекратились эти мерзкие телефонные звонки, хотя я боюсь, что это лишь затишье перед бурей. Я пытаюсь отвлечься, гуляя в парке. На улице мне становится лучше. Недавно мы с Луизой взяли Мию на прогулку и отправились в Оранжерейный сад, который мне очень нравится. На обратном пути я указала на наперстянку и объяснила, какая она ядовитая. Луиза была несказанно удивлена. Она не могла поверить, что смертельно опасное растение можно встретить в парке. Полагаю, в чем-то она права.

Мне очень хотелось бы поговорить о Луизе с Харви или доктором Мэлоун. Объяснить, что она вызывает у меня сильное чувство, причем неприятное. Мне становится не по себе. Но я не могу. Это только подтвердит их подозрения. Они считают, что у меня мания преследования, что я больна, что я чрезмерно возбуждаюсь.

Я чувствую себя такой одинокой, что мне хочется плакать.

Все это неправда. Я никогда не ходила в Оранжерейный сад с Ханной и Мией. Я в глаза не видела наперстянку. Я не узнаю ее, даже если мне сунут ее под нос. Описанная Ханной сцена в детской – она пришла проведать Мию, а я в темном углу спальни, молча затаилась? Этого не было и в помине.

Это Ханна повсюду следит за мной, а не наоборот! Я постоянно пытаюсь отделаться от нее. Пытаюсь вспомнить хоть один раз, когда она бы удивилась, увидев меня, но не могу.

Ханна лжет. Она пишет в своем дневнике ложь про меня, и я не знаю, в чем дело.

Глава 18

Ханна заходит на кухню в тот самый момент, когда я выгружаю посуду из посудомоечной машины. Я не могу ее видеть и, когда она говорит: «Давайте я вам помогу», отвечаю, что уже почти закончила. Я боюсь, что, если она подойдет ко мне слишком близко, я ее ударю.

Сегодня вечером Ханна идет на какой-то благотворительный прием.

– Вы знаете, что это наш с Харви первый выход в свет с тех пор, как я переехала в Нью-Йорк? Харви говорит, что ждет не дождется показать свою новую жену своим знакомым, хотя мне почему-то кажется, что он сочиняет.

Я теперь не могу даже определить, говорит ли она правду. Наверное, впредь мне всегда нужно считать, что она лжет. Никакие ее слова отныне не заставят меня изменить свое мнение. Единственный способ иметь дело с этой новой реальностью – воспринимать ее как нечто неизбежное.

– Не говорите глупостей, – возражаю я, по-прежнему избегая смотреть на Ханну. – Ваш муж так вами гордится… Это сразу видно.

– Ладно, будем надеяться. И все же я уложу волосы.

– Вы точно рады? Вид у вас совсем не радостный.

– Просто я… знаете…

Я знаю. Я знаю наперед, что она скажет. «Я устала».

Тут Ханна тоже лжет? Она ведь не работает – по большей части она вообще ничего не делает, лишь иногда занимается с Мией. Встает поздно, затем таскается из комнаты в комнату, словно больной после операции. Харви на днях даже спрашивал меня об этом: как я ее нахожу? Он сказал, что она бледная и что он за нее беспокоится. Даже попросил меня договориться о визите к семейному врачу.

– Иначе она не пойдет. Я уже давно ее прошу.

– Предоставьте это мне, – говорю я. После чего строю ему глазки – но он уже ушел.

Ни о каком визите к врачу я не договариваюсь. Мне все это абсолютно по барабану.

Затем Харви звонит и говорит, что не сможет пойти на благотворительный прием. Какая-то трагедия на работе. Я достаю из посудомоечной машины последние стаканы, делая вид, что не подслушиваю.

– Но билеты стоят по тысяче долларов. Разве мы сможем передать их кому-нибудь в самый последний момент? – стонет Ханна, хотя я подозреваю, что мысленно она пляшет джигу. Затем говорит что-то про Эрин.

– Всё в порядке? – спрашиваю я, когда она кладет трубку.

– Харви не сможет пойти. Какое-то срочное совещание, нужно переписывать контракты, и, к сожалению, он ничего не может с этим поделать. Но он попросил Эрин пойти со мной.

– Эрин?

– Харви понимает, как мне хочется пойти, и не хочет меня подводить. – Очевидно, Харви плохо знает свою жену. – Ну почему он сперва не спросил у меня? Я понимаю, что он хотел как лучше, но я хотела пойти именно с ним. В общем…

– А вы не можете все отменить?

– Не могу. Эрин заедет за мной в шесть вечера. Ладно, уверена, там будет здорово, – добавляет Ханна тоном человека, уверенного в обратном, и смотрит на часы. – Мне пора идти. Нужно зайти в парикмахерскую, а потом сделать маникюр. Я вернусь около четырех.

* * *

У меня есть несколько свободных часов. Мия спит, и я подумываю о том, чтобы скинуть туфли, вытащить из холодильника бутылку шампанского и выпить прямо из горлышка. Можно даже принять ванну в комнате Ханны. У нее есть крем для ванны с медом, к которому прилагается специальная деревянная ложечка, и дорогущая увлажняющая маска для лица на основе черной икры или чего-то подобного. Думаю, Ханна даже не заметила, что я пользовалась ее косметикой. А если и заметит, можно будет свалить на Диану.

Но ничего этого я не делаю. Заглядываю в дневник Ханны, однако там нет ничего нового, поэтому я поднимаюсь наверх и ложусь вздремнуть.

* * *

Я начисто забыла про платье и вспомнила о нем, только когда Ханна позвала меня к себе в комнату. Она только что вышла из душа и была в шелковом халате. Ханна протянула мне платье, прямо на плечиках, и у меня екнуло в груди. Я ожидала, что она спросит: «Луиза, какого черта вы это сделали?», и приготовилась обвинить во всем Диану, но вместо этого Ханна попросила помочь его надеть. У меня по спине пробежала дрожь восторженного предвкушения, потому что платье на нее не налезет, и как здорово, что я буду свидетелем этого!

Ханна спустила халат до середины спины, и я слегка опешила, но на ней еще какое-то очень красивое нижнее белье, так что всё в порядке. Она разглядывает себя в ростовом зеркале, говорит, что похудела. Что она много работала над этим. Я гадаю, ждет ли она, чтобы я с ней согласилась. Сказала, как восхитительно она выглядит. Неужели Ханна думает, что мне есть до этого какое-либо дело?

– Пожалуйста, помогите мне его надеть.

Я снимаю платье с плечиков, и мое сердце колотится чаще, поскольку я надеюсь, что все это сойдет мне с рук. Но когда я снова поднимаю взгляд, то замечаю пятно чуть выше лифчика. Какая-то странная отметина, вроде корки на ране. Ханна перехватывает мой взгляд в зеркале и поспешно поднимает халат.

– Закройте глаза!

Я послушно закрываю глаза, успев, однако, заметить, как у нее порозовели щеки.

«Это еще что такое? – гадаю я. – Что еще она замыслила?» И тут слышу, как Ханна ругается вполголоса.

– Что случилось? – спрашиваю я, по-прежнему с закрытыми глазами, хотя прекрасно знаю, что именно случилось.

– Не налезает. Вы мне не поможете?

Я открываю глаза и понимаю, что перестаралась. Смотрю на Ханну сзади. Платье собралось в складки у нее на бедрах, и даже с расстегнутой молнией оно, похоже, вот-вот порвется. И все же… очень трудно не рассмеяться.

– По-моему, оно вам мало.

Ханна снова ругается и начинает дергать за рукава. Я прошу ее стоять смирно, задираю платье и снимаю его через голову. Новая прическа застревает в нем, так что поход в парикмахерскую был пустой тратой времени.

Я говорю Ханне, чтобы она успокоилась, и пытаюсь освободить ее волосы. Наконец мне удается снять платье. Ханна поспешно хватает шелковый халат и набрасывает его на плечи.

– Пожалуй, я скажу Эрин, что заболела. У меня грипп толстяков.

Я ничего не говорю. Пытаюсь представить, как эта сцена будет описана в ее дневнике. «Луиза обозвала меня жирной и оттаскала за волосы».

Но тут меня осеняет идея. Я могу снова спасти Ханну. Точно так же, как это было с Дианой. Я могу сделать себя незаменимой. Всякий раз, когда возникнет какая-нибудь проблема, я буду рядом, готовая все исправить, как Мэри Поппинс. И добьюсь того, что рано или поздно Ханна выложит мне всю правду. Я заставлю ее доверять мне. Выясню, что за хренотень она задумала.

– Я вам вот что скажу: дайте я быстро взгляну и посмотрю, что можно сделать, хорошо? Я вернусь через секунду. – Ханна бессильно трясет головой и едва не плачет.

Распороть шов гораздо проще, чем прошить. Даже маленькие дырочки в кружевах не бросаются в глаза, потому что – ну, это же кружева.

– Давайте попробуем еще раз, – говорю я, размахивая платьем.

– Так быстро!.. Что вы сделали?

– Сейчас увидите.

Я хочу надеть Ханне платье через голову, но она снова повторяет весь этот ритуал «закройте глаза», словно мы обе не женщины и во мне по сравнению с нею нет лишних двадцати фунтов. Ладно, уважу ее. Хотя мне очень хотелось бы еще раз взглянуть на эту загадочную отметину.

– О господи…

Я открываю глаза. Платье сидит идеально. Застегиваю молнию и восхищаюсь своей работой. Точнее, переделкой своей работы.

Следующие десять минут я только и слышу восторженное: «Что вы сделали? Вы гений! Но как?»

Я спрашиваю, подгоняла ли она платье по фигуре после того, как купила.

– Ну да… Но только стежок тут, стежок там, ничего серьезного.

Я воздеваю руки.

– Ну вот! В следующий раз обратитесь в ателье Марко. Может быть, не такое громкое имя, но работа безукоризненная.

Разумеется, никакого ателье Марко нет и в помине.

Ханна обнимает меня. Мне неловко и неприятно. Я стою, опустив руки, до тех пор, пока это не заканчивается. А потом она говорит:

– Подождите, чуть не забыла, вот… – Она выдвигает ящик и достает конверт. – Ваша зарплата. Наличными. Как вы и просили. Я кое-что добавила.

Ханна вкладывает конверт мне в руку. Прикидываю, стоит ли пересчитать ли деньги прямо сейчас, но тут раздается звонок в дверь.

* * *

Наверное, за всеми этими хлопотами с платьем мои мысли где-то в другом месте, потому что, когда приходит Эрин, я ее не разглядываю. Конечно, я на нее смотрю, как можно на нее не смотреть? У нее длинные загорелые ноги фотомодели и соответствующее лицо. Просто я ее не разглядываю.

Я подаю им шампанское на террасу и даже тогда не замечаю, как Эрин на меня смотрит. Я предполагаю, что ей просто любопытно, потому что Дианы нет, а вместо нее я. Слушаю за стеклянными дверями, как Ханна рассказывает про то, что сделала Диана, про дохлую крысу и ночные звонки, и про то, что от Харви нет никакой поддержки. Затем Эрин спрашивает про меня, и Ханна восторженно выпаливает, какая я замечательная, и как хорошо я шью, и что я несравненный повар, и Мия меня обожает, и так далее и в том же духе. Эрин отпускает шутку насчет того, что уведет меня у нее, а Ханна отвечает, что не допустит этого; «если хочешь, можешь забирать себе моего мужа, но руки прочь от моей домработницы». Не знаю почему, но это меня злит. Я хочу сказать им, что они лицемерки, но наверняка считают себя прогрессивными, голосуют за либералов и подписываются под всеми воззваниями о здравоохранении и условиях труда. Но внутри заперты в своих башнях из слоновой кости[19] и шутят о том, можно ли стащить горничную у лучшей подруги, делано возмущаясь: «Только не мою горничную! Лучше забирай моего мужа!» Но затем вспоминаю, что я не горничная и не домработница, а просто притворяюсь. Я не знаю, что со мной.

Ханна уходит сделать макияж, а Эрин остается ждать ее. Проходя мимо с подносом, на котором стоят бокалы и пустая бутылка из-под шампанского, я говорю что-то вроде: «Желаю вам приятно провести вечер». Эрин щурится, словно она близорука и забыла очки. У меня от этого волосы встают дыбом.

– Я вас знаю?

– Не думаю, мэм.

Однако на задворках сознания что-то шевелится. Эрин… И тут до меня доходит. Я не могу поверить, что не узнала ее раньше. Девицы Джонсон. Эрин и ее сестра Белла. Мы с Эрин учились в одном классе до тех пор, пока наша семья не переехала.

– Где вы работали раньше? Может быть, я вас там видела…

Я чуть было не выпаливаю: «Я работала у Ван Кемпов. Несколько лет». Но вовремя спохватываюсь, ибо что, если Эрин знает Ван Кемпов? И десять последних лет встречала Рождество у них дома? Знакома с настоящей Луизой Мартин? Ей достаточно будет лишь позвонить: «Дорогая, напомни, та ваша домработница, которая была у вас много лет… Да, Луиза, совершенно верно. У нее были огромные сиськи?»

– У доктора и миссис Лёве, – отвечаю я, с вызовом вскинув подбородок. – Очень хорошая семья.

Эрин медленно кивает, по-прежнему прищуриваясь, и я чувствую в ее дыхании алкоголь. Она намерена решить эту загадку. Я буквально вижу, как работают ее куриные мозги. Тик, тик, тик… Я начинаю нервничать. Эрин молча таращится на меня, а я с такой силой сжимаю рот, что у меня дрожат губы. Сейчас она все выскажет. «О, вспомнила! Клэр Петерсен! Точно! Мы учились в одном классе. Я – Эрин Джонсон! Помнишь меня?»

Если б я не держала в руках поднос, то схватила бы ее прямо сейчас. Положила бы руку ей на затылок и затолкала бы ее в открытый лифт. И прежде чем она успеет опомниться, нажала бы кнопку и отправила кабину в подвал. Я прямо вижу, как делаю это. Я настроена решительно. В подвале рядом с прачечной есть котельная. Она запирается на замок, и я знаю, где ключ. Можно будет спрятать Эрин там. Я свяжу ее и буду держать там до тех пор, пока не сделаю то, ради чего я здесь.

Эрин по-прежнему размышляет, склоняя голову так и эдак, но тут возвращается Ханна и дергает ее за рукав.

– Пошли! Мы опаздываем!

Этого достаточно, чтобы мысли Эрин перескочили на другое, подобно золотой рыбке. Прежде чем выйти, Ханна шепчет мне на ухо:

– Наверное, я могла бы и не говорить, но, пожалуйста, не впускайте никого в дом.

– Разумеется.

Я вслушиваюсь, как они идут по улице, стоя у двери, которую не закрываю до тех пор, пока они не отойдут далеко, на тот случай если Эрин скажет что-нибудь про меня.

Глава 19

С Филиппой Дэвенпорт мы были лучшими подругами с третьего класса. Мы садились на ее розовое атласное покрывало и красили друг другу ногти, слушая любимую музыку. У Филиппы была повар по имени Анна, которая приносила нам блинчики с «Нутеллой», мороженое и куски клубничного кекса. Мы обожали Джастина Тимберлейка и Гарри Поттера и по несколько часов кряду в мельчайших подробностях планировали свои свадьбы: от бриллиантовых диадем до профитролей (мы были без ума от профитролей).

Свой четырнадцатый день рождения Филиппа должна была отмечать в гостинице «Пьер», в помпезном танцевальном зале. Темой праздника являлся первый бал дебютанток. Для нас это было самым чудесным и волнующим событием в мире. Настоящий бал дебютанток – это торжественное мероприятие, на которое приходят только по приглашению. На нем девушек из привилегированных семейств впервые выводят в свет. Все мы были девушки из привилегированных семейств, и до настоящего бала оставалось еще целых три года, но это было что-то похожее.

Мы с Филиппой готовились несколько месяцев. Без конца обсуждали то, что наденем, даже несмотря на то что было условлено, что все девушки будут одеты более или менее одинаково: белое атласное платье и белые перчатки выше локтей.

К этому времени Ханна уже промелькнула в нашей жизни и скрылась. Все недоумевали, почему, устроив такую шумиху относительно приезда в Нью-Йорк, она пробыла здесь всего неделю, после чего взмолилась, чтобы ее отправили домой, однако мне это было неинтересно. Ханна была точкой на нашем ландшафте, выбоиной на нашей дороге. По мне, так ее как будто вообще не существовало.

Взрослых тоже пригласили, но мой отец в последнюю минуту отказался. Сказал, что ему нездоровится, а я смутно чувствовала, что в доме неладно – приглушенные голоса за закрытыми дверями, у матери такой вид, будто она только что плакала, отец постоянно трясет головой… Мы с мамой вошли в роскошный зал, освещенный громадными люстрами, похожими на дождь из хрустальных капель, проливавшийся из затейливых ажурных решеток, и украшенный картинами с ангелами в золоченых рамах, такими прекрасными, словно сам Рафаэль спустился с небес, чтобы их написать. Мне еще никогда не приходилось бывать в таком очаровательном и прекрасном зале.

Взяв коктейль, мама присоединилась к взрослым, а я отправилась искать Филиппу. Всех нас, девочек, должны были сфотографировать вместе, и мне сказали подойти к остальным. Я застала их смеющимися и толкающими друг друга, а фотограф и мама Филиппы пытались их выстроить. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой красивой, в белом атласном платье, похожем на нежное облако. Мои мягкие светлые кудри были заколоты гребнями со стразами.

Вспоминая тот день, я хочу остановиться до того, как смешки, начавшиеся в противоположном конце, дошли до меня. До того, как я подошла к тесной группе девочек и спросила, уже улыбаясь и смеясь в предвкушении чего-то веселого, в чем хохма. Но я успела заметить, как Филиппа поспешно скомкала лист бумаги и запихнула его в свою крошечную сумочку.

Что-то в том, как смеялись мои подруги, буквально прикасаясь к губам пальцами в перчатках, в том, как они переглядывались между собой, но не смотрели на меня, заставило меня остановиться.

– В чем дело? – снова спросила я теперь уже напрямую у Филиппы.

Она не ответила. Тут что-то было не так. С подступившим к горлу сердцем я выхватила у Филиппы сумочку и вытащила из нее скомканный листок.

– Эй! – закричала Филиппа.

Я уронила ее сумочку на пол; вывалившийся из нее гигиенический тампон прокатился по ковру и остановился у моей ноги. И все сразу же затихли. Смотрели, как я разглаживаю газетную страницу. Это была вырезка из какого-то грязного таблоида.

Уилсон против Петерсена.

Он это делал или не делал?

Мне потребовалось какое-то мгновение, чтобы понять, почему я вижу фотографию своего отца. Это был снимок анфас, который я уже видела у него на работе. Он висел в рамке на стене в коридоре.

Что делал или не делал мой папа? Я отвернулась от пытливых глаз и сдавленных смешков и прочитала про утверждение Ханны Уилсон о том, что мой отец якобы пытался неоднократно изнасиловать ее у нас дома, что он ее лапал, и дело зашло так далеко, что родным пришлось забирать ее обратно. Уилсоны предъявили иск на десятки миллионов.

Зал вокруг закружился. Он больше не был очаровательным и прекрасным, став гротескным. Какие-то дешевые декорации на сельской ярмарке, где музыка слишком громкая, а люди вальсируют, словно недалекие клоуны. Все снова смеялись, после того как кто-то подобрал с пола долбаный тампон Филиппы, и это уже больше никого не смущало.

Кто-то потянул меня за локоть, но я не могла двинуться с места. Я не могла читать дальше, потому что вырезка слишком сильно дрожала в руке.

– Клэр, милая!

Медленно обернувшись, я посмотрела на свою мать. Она была бледной как полотно, губы сжались в тонкую линию.

– Милая, идем домой!

Но я оказалась в плену хоровода; зал по-прежнему кружился, оркестр продолжал играть, клоуны по-прежнему танцевали, а хохот вокруг становился все громче и громче.

Выронив газетную вырезку, я безвольно последовала за матерью, с горящим от стыда лицом, не обращая внимания на горячие слезы, обжигающие глаза.

Странно, я начисто забыла, что Эрин Джонсон была там в тот день и смеялась над моим унижением мне в лицо.

* * *

Я расхаживаю по кухне, кусая заусенцы на пальцах, а Мия смотрит на меня со своего стульчика. Я облажалась. Наблюдая за страданиями Ханны, я успокоилась и расслабилась. Я потеряла столько времени, а теперь меня разоблачат. Что, если Эрин спросит у Ханны обо мне? Что, если Ханна расскажет ей, что я работала у Ван Кемпов, а Эрин знакома с ними? Что, если она вспомнит меня, как я вспомнила ее? Да нет, она не сможет связать меня нынешнюю – толстую, некрасивую, скучную домработницу Картеров – с девочкой, с которой когда-то училась вместе в школе. Я даже не выгляжу, как я. А если б я и была похожа на себя, этого определенно недостаточно, чтобы делать какие-либо заключения. Но лучше мне от всех этих рассуждений не становится. Мне очевидно, что единственное решение – это оторвать Эрин от Ханны.

Я хватаю сотовый и звоню Доминику. Он в баре, он меня не слышит, и ему приходится выйти на улицу. Я жду, пытаясь подобрать нужные слова. Когда он снова появляется на линии, я слышу на заднем плане шум машин.

– Привет, незнакомка, – говорит Доминик. С момента последней встречи он прислал мне две эсэмэски. На первую я не ответила, так как не знала, что сказать. В ответ на вторую я отправила туманные обещания как-нибудь встретиться.

Я говорю ему, что думала о нем, особенно о той ночи. Он смеется. «Чудесно, я тоже много о ней думаю».

– Ты где? – спрашивает Доминик. – Если хочешь, мы могли бы встретиться.

– Малыш, я хочу, но не могу. Должна быть в одном месте. Извини. Я по тебе скучаю. – Я морщусь. Не слишком ли это много? Не слишком ли быстро? Но тут он говорит, что тоже скучает по мне, и в его голосе звучит улыбка.

– Я хочу попросить тебя об одном одолжении, – выпаливаю я.

– Хорошо, о каком?

– Это глупость, но помоги мне, ладно?

– Конечно, вываливай.

– У тебя есть пропуск для прессы? Ну, если б ты захотел попасть на одно благотворительное мероприятие, только для приглашенных за большие деньги, то смог бы это сделать?

– Это работает не так, обычно нужно договариваться заранее. Но да, удостоверение у меня есть. Как правило, я попадаю туда, куда хочу.

– Как ты думаешь, ты сможешь раздобыть приглашение на Детский бал? – поспешно спрашиваю я.

– На Детский бал? Он же сегодня вечером.

– Знаю.

– Крошка, даже не знаю… Возможно, уже слишком поздно. А что? Ты хочешь сходить?

– Нет, не я, но ты можешь попробовать? Пожалуйста… – Я говорю совсем не то, что нужно, поэтому издаю смешок и добавляю: – Мы с подругой поспорили. Мы стараемся раздобыть самые жуткие фото друг друга, а в конце месяца наши знакомые голосуют, кто оказался самым страшным. Это обычное дело для социальных сетей, знаменитости тоже этим не брезгуют. В общем, в прошлом месяце победила подруга. И ты бы видел, какое мое фото она выложила! – Я смеюсь. – Впрочем, если хорошенько подумать, лучше тебе его не видеть. Просто позор. И вот сейчас я только что узнала, что она сегодня отправляется на Детский бал, и было бы здорово сфоткать ее за какой-нибудь глупостью. Например как она ковыряется в носу. Вот было бы классно!

Это самая рискованная затея с тех пор, как человек решил полететь на Луну. Я говорю, как девочка-подросток, рассказывающая своему парню про игры со своими подругами. Или даже хуже. Я говорю так, как будто в моей жизни это самое важное: получить обличающую фотографию своей подруги, чтобы выиграть спор.

– Билеты на этот бал страшно дорогие, – говорит Доминик. – Кто твоя подруга?

– Ханна Картер. Ты ее знаешь?

– Нет. А должен?

– Вовсе нет. Но ты сможешь туда попасть? Как фотограф со своим пропуском, и повсюду следовать за ней? Чтобы сделать самый отвратительный снимок. Но только ты должен будешь сделать это скрытно, как Джеймс Бонд.

– Даже не знаю, Клэр… – Доминик смеется. – У меня сегодня выходной, мы собрались с ребятами… Я даже не знаю, как она выглядит, эта твоя Ханна Картер.

– Я пришлю тебе фото…

Но тут Мия начинает плакать. Она уронила на пол плюшевого тигра. Я подбираю его, вытираю и протягиваю ей, затем ласково говорю с ней, и она снова становится счастлива.

– Это еще кто? – спрашивает Доминик.

– Ребенок подруги, – вздыхаю я. – Вот почему я не могу сегодня с тобой встретиться.

– Ты работаешь нянькой?

– Просто делаю доброе дело, чтобы Ханна смогла пойти на работу. Она только что потеряла мужа, и я помогаю ей подняться на ноги.

Мне стыдно лгать, и это странное чувство. Но теперь Доминик хочет узнать про Мию всё. Сколько ей месяцев, какая она. Оказывается, у него есть племянница; ей уже почти год. Его сестра тоже осталась одна. Отец ребенка ее бросил.

– Тяжело ей приходится, – говорю я.

– А то как же… И я огорчен тем, что ты сказала мне про мужа своей подруги. Это гораздо хуже. Тебе нужно позвать на помощь другую свою подругу, ту, которая может позволить себе билет на Детский бал.

– Странно, что ты заговорил об этом. Ибо, хотя моя подруга никогда не просила ее о помощи, они знакомы друг с другом. А другая моя подруга, та, которая идет на Детский бал, у нее уйма денег, но, как я заметила, она не любит с ними расставаться.

– Может быть, тебе следует завести новых друзей?

– Возможно.

В конечном счете он не дает никаких обещаний, но разрешает переслать ему фото Ханны. Я отправляю ту, что выложена у нее в «Инстаграме». Селфи с медового месяца в Париже.

Глава 20

Когда Ханна спускается вниз на следующее утро, вид у нее ужасный. Как будто она за ночь постарела сразу на десять лет. Глаза красные, лицо опухло от слез. Она уже в куртке и сажает Мию в коляску.

– Как вы? – спрашиваю я.

– Не очень. Вы мне не поможете?

Она пытается натянуть Мии на головку шапочку, но малышка сопротивляется. Я вмешиваюсь и забираю шапочку у Ханны. Делаю вид, будто не замечаю, как у нее трясутся руки. Аккуратно натягиваю шапочку на Мию и укутываю ее одеялом.

– Вы не сходите вместе со мной? – поспешно спрашивает Ханна, надевая большие темные очки. – Я заплачу́, – шепотом добавляет она. И тотчас же краснеет. – Извините! У меня получилось так, будто я буду платить вам за вашу дружбу… – Она горько усмехается. – Кажется, подруга мне не помешала бы.

Я могла бы отказаться. У меня полно дел, я невероятно занята. Но мне нужно довести до конца начатое. Мне нужно позаботиться о том, чтобы Ханна держалась подальше от Эрин.

– Да, конечно. Куда мы идем? – спрашиваю я, как будто с Ханной всё в порядке, как будто вид у нее совсем не ужасный.

Она пожимает мне руку.

– Вы знаете про это дурацкое общество молодых мамаш? Нет, наверное, не знаете. Не помню, чтобы я об этом говорила… В общем, я сейчас с ними встречаюсь, если только смогу выйти из этого долбаного дома – извините – и отправиться в парк. Я уже опаздываю.

– Хорошо, но можно спросить – а почему вы хотите, чтобы я пошла вместе с вами?

– Потому что мне необходима моральная поддержка. Можете не говорить, я сама знаю. Я неудачница. Женщина, которой необходима моральная поддержка, чтобы сходить на собрание общества молодых матерей в соседний парк, – полная неудачница. Я просто хочу посмотреть, что к чему. Если там будет какая-нибудь ерунда, я уйду. И мы тогда просто погуляем в парке. – Она маниакально смеется.

– Ханна!

– Да, Луиза?

– Может, вам лучше остаться дома?

Ханна поспешно вытирает щеки ладонями.

– К сожалению, это не вариант. – То, как она оглядывается назад, заставляет меня подумать, что это как-то связано с Харви, хотя он уже ушел на работу. Подозреваю, он хочет, чтобы она сходила на собрание.

– Ладно, – я киваю. – Только надену куртку.

* * *

По дороге мы почти не говорим. Я только снова спрашиваю у Ханны, как она, а та лишь молча качает головой. Постоянно озирается по сторонам, и я предполагаю, что она ищет Диану.

Мы подходим к воротам детской площадки.

– Харви очень хочет, чтобы я вступила в это общество, – говорит Ханна, как я и подозревала. – Эти люди… они подруги Эрин… – Она не столько произносит это имя, сколько выплевывает. После чего снова вытирает щеку тыльной стороной руки. – Долбаная Эрин!

– Что произошло?

Но тут вдалеке мы видим их – группу женщин в спортивной одежде. И трехколесные коляски, с которыми бегают родители. Одни женщины делают растяжку, другие приседают.

– Блин! – бормочет Ханна, и я думаю, дело не только в том, что она в джинсах и свободном топе. Эти женщины выглядят шикарно. Эти женщины в идеальной физической форме, с красивыми улыбками. Они выглядят счастливыми, они на своем месте. Готова поспорить, у большинства из них есть работа, важная работа. Как у Серены. Партнеры в юридических фирмах, владельцы собственного бизнеса или финансовые управляющие. Я вдруг понимаю, что Ханна не чувствует себя в безопасности в этом мире. И это не только игра.

Она хватает меня за локоть и резко увлекает влево.

– Мне нужно сесть.

– Хорошо.

Мы садимся на первой свободной скамейке, с видом на озеро.

– Прежде чем я начну – если вы увидите, что кто-нибудь направил на нас фотоаппарат или телефон, пожалуйста, дайте мне знать, хорошо?

– Разумеется.

– Сегодня утром звонила Эрин, – выпаливает Ханна.

Мия ворочается, и я осторожно качаю коляску.

– И?..

– По «Инстаграму» гуляет мое фото.

Я останавливаюсь.

– Насколько оно плохое?

– Не знаю, – Ханна качает головой. – Сперва я подумала, что не очень. Но, судя по реакции Харви, можно подумать, что я напилась в грязь, разделась догола и подожгла дом.

– Но вы этого не делали?

– Господи, конечно нет! Это фото того, как я курю.

– Не понимаю.

Ханна делает судорожный вдох.

– Вчера вечером на приеме, после ужина, мы с Эрин вышли на улицу. Она попросила у меня сигарету, и, опережая ваш вопрос, да, она знает, что я снова начала курить. Однако Харви этого не знает. Я хочу сказать, что сейчас уже знает, естественно. – Она презрительно фыркает. – Мы нашли укромный уголок. Кто-то нас сфотографировал и выложил в социальные сети.

– И это всё?

– Вы не понимаете… Миссис Ханна Картер курит за велостоянкой на ежегодном балу, сбор от которого идет детям, больным раком!

– О черт!

– Да, черт. – Ханна с силой нажимает рукой на переносицу.

– Как к этому отнеслась Эрин? К тому, что она на фотографии?

– В том-то и дело, что ее на фото нет. Только я. Ее вырезали. И, снова опережая ваш вопрос, мы не знаем, кто сделал этот снимок. Но у меня есть подозрения…

Ханна издает горький смешок, дрожащей рукой роется в сумочке и достает сотовый телефон.

– Смотрите. – Сует экран мне под нос.

Естественно, я уже видела это фото, поскольку сама и выложила его в интернет. Я даже не знала о том, что Доминик был на балу, до тех пор пока он не прислал мне фото с курящими Ханной и Эрин, приписав: «Надеюсь, ты выиграешь пари. Найди себе новых подруг».

Я никак не ожидала, что Доминик что-нибудь пришлет. Это было глупое вранье, отчаянная попытка заарканить его в самый последний момент, чтобы можно было выставить Ханну в дурном свете. Каковы были шансы на то, что он сделает фото? И я не думала, что Доминик мне поверит. «Мы с подругой поспорили…»

Когда он вчера в одиннадцать вечера прислал мне это фото, первой моей мыслью было, что я обязательно должна познакомить Доминика и Эйприл, потому что, честное слово, это два самых легковерных человека, каких я только знаю, и они созданы друг для друга. Затем я подумала: «Так, подождите, мне самой нравится этот парень. Извини, Эйприл!» И все-таки я должна отучить их обоих от излишней доверчивости, привив им хоть немного здравого смысла.

Доминик прислал еще одну фотографию: смеющаяся Ханна в странном ракурсе, отчего у нее вид недоразвитого кролика. Классно, смешно. Вот только не то, что мне нужно. Недостаточно уродливая и недостаточно позорящая. Но та, на которой она курит? Если честно, я была поражена, что эти женщины решились на такое на подобном мероприятии.

Я вырезала Эрин из кадра не потому, что хотела ее выгородить, а потому, что решила заронить в Ханне подозрение, будто она в этом замешана. Я создала новенький аккаунт в «Инстаграме», добавила кучу хэштегов и подцепила всех, в том числе Эрин. Через считаные минуты фото набрало двадцать пять просмотров, а через полчаса под ним уже было больше тридцати комментариев. Теперь под ним уже свыше четырехсот пометок «нравится», и он на первой строчке по популярности среди всех с хэштегом «#ДетскийБал».

Я поворачиваюсь к Ханне. Она кусает ногти и трясется, словно наркоманка.

– Вашего лица почти не видно. Никто вас не узнает.

Я указываю на снимок, на котором она с сигаретой во рту склонилась к зажигалке, которую держит Эрин. От Эрин осталась только рука. Ханна на фото прищуривается, и пламя отбрасывает тени ей на лицо. Вид у нее… даже не знаю. Неприятный. Злобный.

– Вы шутите надо мной, мать вашу? – шипит Ханна. – Тут же повсюду мое имя!

Я снова поворачиваюсь к телефону и читаю хэштеги, которые, разумеется, знаю наизусть.

#ХаннаКартер #Лицемерка #ГдеОнЕеНашел #ПриветМиссисКартер #МиссисХарвиКартер #ХаннаУилсонПомнитеЕе #СлишкомМногоДенег #КомуЕстьДелоДоДетей #УбирайсяОткудаПришла #НСВНСД

– Вот это мне пришлось поискать, – говорит Ханна, стуча по экрану. – Как оказалось, за «НСВНСД» стоит «не совсем в нашем стиле, дорогая». И еще подпись. – Она стучит по экрану пальцем, и изображение увеличивается. Ханна пытается сжать его двумя пальцами, но только делает хуже, и теперь весь экран занимают ее большие надутые губы, обхватившие огромную сигарету.

Я забираю у нее телефон и уменьшаю изображение. После чего делаю вид, будто читаю подпись.

«Если стерву одеть в красивое платье, она все равно не станет порядочным человеком».

– Ого! – говорю я. После чего читаю комментарии внизу.

«Это кто?»

«Что за хрень?»

«Скажите этой дуре, что курение вызывает рак»

«Деньги-то она хоть дала?»

«Какая идиотка!»

«Глупая стерва!»

– Я думаю, это Диана, – говорит Ханна.

Я киваю, стуча пальцем по экрану.

– Этот пользователь зарегистрирован под каким-то дурацким именем и выложил только эти фотографии. Должно быть, Диана создала эту страничку вчера. – Таращусь на экран, изображая сосредоточенность. – Но, черт возьми, как ей удалось это сделать? Определенно, на балу она не была. Кажется, вы говорили, что билеты по тысяче долларов, да? Диана может позволить себе такие деньги?

– Сомневаюсь, – Ханна качает головой. – И, разумеется, я ее там не видела. Если б я ее увидела, то отправилась бы прямиком домой.

– Вы не видели никого, кто мог бы сделать эти снимки?

– Мы находились меньше чем в сотне футов от шатра. Мы даже не прятались, просто старались не привлекать к себе внимания. Отошли в темный уголок и сели на первой попавшейся скамейке, у дорожки, под деревом. Не помню, чтобы я видела кого-либо поблизости. Конечно, фотографы там были, как и полагается на такой гламурной тусовке. Но рядом с нами их не было. Я просто не знаю. Как раз по этому поводу мы с Харви крупно поругались. Я сказала ему, что ни с кем не дерусь и не отрываюсь как сумасшедшая. Просто курю, ради всего святого… Я сказала, что его больше встревожила эта долбаная фотография, чем то, что его жену преследуют. И тут он начал орать: «Преследуют? О, точно! Я забыл! Это Диана сделала фото! Она еще и сигарету тебе в рот засунула, да?»

Ханна морщится и трет руку.

Я мудро киваю, на лице у меня сочувствие, однако внутри бушует праздник. Эта ссора с Харви – лишь дополнительный бонус.

– Но как об этом узнала Эрин? – спрашиваю я.

– Она получила рассылку.

– Это Диана ее добавила?

– Да! – Она делает паузу, затем говорит: – Вы полагаете, это не Диана?

– Скажем так. Если это действительно была Диана, стала бы она вырезать Эрин? И вообще, Диана знает, как это делать? Она знала, куда вы идете? – Я качаю головой. – Даже не знаю. Может быть, кто-то просто увидел, как вы вдвоем курите, сделал фото и выложил его в Сеть? Только и всего.

– Вы о чем думаете? Как вы сами верно заметили, это совершенно новый аккаунт, созданный только ради одного сообщения. Это не какой-то фотограф, случайно подловивший удачный кадр. Это сознательная попытка опозорить меня! Все это дерьмо насчет «миссис Харви Картер»… «Не совсем в нашем стиле, дорогая…» Твою мать! И если это не Диана, то кто? Мне в голову больше никто не приходит.

Ханна закрывает глаза, но ничего не говорит.

– Это очень похоже на какую-то подставу, вы не находите? Эрин знает, что вы идете на бал. Она знает, что Харви туда не идет, поскольку его билет у нее. Она первая, кто говорит вам об этом. И, разумеется, ее на фото нет. Очень удобно. – Какое-то мгновение мы сидим молча, затем я предпринимаю еще одну попытку: – Почему вы так уверены в том, что это Диана?

Ханна закрывает глаза и тотчас же снова их открывает.

– Я хочу вам кое-что рассказать. Я не говорила это никому с тех пор, как перебралась сюда. Но я должна знать, что вам можно доверять.

Я поражена тем, что Ханна может говорить подобные вещи с таким бесстрастным лицом.

– Конечно, – говорю я.

– Под этим фото есть хэштег. «Ханна Уилсон, помните ее?» Так вот, это моя девичья фамилия.

– Ну хорошо.

– О господи, это так сложно… Понимаете, я так и не сказала Харви об этом, сама не знаю почему, просто не сказала! А потом было уже слишком поздно. И его мать меня терпеть не может, что тоже не в кассу. Я говорила вам, что забеременела до того, как мы поженились; так вот, она считает, что я сделала это сознательно, чтобы захомутать ее сына.

– Ханна, я никак не возьму в толк, что вы хотите сказать. Начнем с самого начала. Ханна Уилсон. Ваша девичья фамилия.

Все это время я нежно покачивала Мию и теперь встаю, дабы убедиться в том, что она по-прежнему в тени. У меня за спиной Ханна передвигается на мое место.

– Я сама ее покачаю.

Она хватается за ручку и начинает качать коляску. Мне хочется сказать, что она качает ее слишком быстро, мне хочется попросить качать более плавно, но я этого не делаю. В настоящий момент ее ни в коем случае нельзя перебивать. Я просто подхожу к другому краю скамейки, сажусь и поправляю темные очки.

Что ж, Ханна Уилсон, давай выслушаем твою версию событий. Я вся внимание.

Глава 21

– Когда у меня спрашивают, как я стала флористом, – начинает Ханна, – я обычно отвечаю, что эта дорога была простой, в сочетании со случайностью и везением.

Мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не закатить глаза. Вряд ли я сейчас вынесу еще одну лекцию о тюльпанах.

– Школьный аттестат в восемнадцать лет, – продолжает Ханна, – затем сразу же обучение, после чего я устроилась на работу в цветочный магазин в Торонто. Но понимаете – и никто этого про меня не знает, даже Харви, – мне отчаянно хотелось стать художницей. Я все время рисовала. Я надеялась поступить в художественное училище. У моих родителей есть небольшая ферма, и они полагали, что после окончания школы я буду работать у них. Мне удалось убедить их дать мне летом отдохнуть. Я хотела путешествовать, посмотреть мир, и больше всего хотела посмотреть знаменитые произведения искусства. Но для этого мне была нужна работа, а единственное, что я умела делать, не считая работы на ферме, это сидеть с ребенком после уроков. У моей матери был племянник, который женился на уроженке Нью-Йорка. Она обмолвилась ему о том, что я ищу работу няней, где-нибудь за границей. Не знаю, как они это устроили, но не успела я опомниться, как мне предложили работу няней на целый август в одной семье из Манхэттена. Я должна была присматривать за девятилетним мальчиком; меня обеспечивали жильем плюс небольшое жалованье.

Она останавливается, и это невыносимо. Но я ее не подгоняю – терпеливо жду. Сердце гулко колотится у меня в груди, и через целую вечность или даже две Ханна наконец возобновляет свой рассказ.

– Семейство показалось мне очаровательным. Они жили тут недалеко, за углом, на Парк-авеню, в огромной двухуровневой квартире. Я никогда не видела ничего подобного. Мать была очень добра… – Какое-то мгновение мне хочется хорошенько ей врезать. «Не смей говорить о моей матери!» Ханна продолжает: – Отец был невысокий лысеющий мужчина с красным лицом, всегда державший жену за руку.

«Совсем как Харви».

– Джон, их мальчик, был милым, очень симпатичным для ребенка его лет – с темными вьющимися волосами, худым бледным лицом и голубыми глазами. Он был очаровательным мальчиком, дружелюбным, покладистым. Но я была слишком молодой, слишком неопытной, слишком робкой. Я пугалась всего: шума, толпы людей на улицах, воздуха, такого спертого и душного, что я постоянно задыхалась. Я боялась выйти из квартиры, боялась потеряться, боялась, что не смогу сесть в метро и не буду знать, на каком автобусе ехать. Мне казалось гораздо проще отложить свое большое приключение до тех пор, пока я не встану на ноги, до следующего дня – ну, максимум до следующей недели.

Ханна трет ладонью лоб, словно у нее разболелась голова.

– Однажды ночью я проснулась, вскоре после своего приезда. Было темно – непроницаемый мрак. Одеяло сползло с меня – по крайней мере я так подумала, – а ночная рубашка была задрана до талии, открывая лобковые волосы. И тут я услышала это. Звуки, которые он издавал. Частые шумные вдохи и выдохи, снова и снова. Это был он, отец; он сидел в кресле рядом с кроватью, так близко, что я смогла бы дотронуться до него рукой. Я была такой робкой и неопытной, что просто не поняла, что он делает. Я подумала, что, наверное, меня ждут; у меня в голове звучали наставления моей матери: «Будь вежливой, всегда говори “пожалуйста” и “спасибо”. Я бы не хотела, чтобы моя дочь была грубой и неблагодарной по отношению к тем, у кого работает».

Я быстро одернула ночнушку и опустила ноги на пол. И уже была готова спросить, в чем дело, когда он снова задрал ее и, придерживая одной рукой, продолжил мастурбировать. Это продолжалось всего несколько мгновений, но вместо того, чтобы прогнать его, я сидела, застыв на месте, с пылающим лицом. Я не могла пошевелиться. Я не знала, что делать; даже не понимала, в какой ситуации оказалась. Наконец он потрепал меня по колену и ушел. Я снова легла в постель, плача от стыда. На следующий день за завтраком мать спросила, всё ли у меня в порядке. Отец тоже при этом присутствовал. Сверкнув на меня глазами, он громким голосом спросил: «Ханна, ты что-то сегодня невеселая».

Ханна умолкает, затем поворачивается ко мне и спрашивает:

– Вы как, всё в порядке?

– Да, а что? – я вскидываю голову.

– Просто вы издали какой-то странный звук, только и всего…

– Всё в порядке. Продолжайте.

– До сегодняшнего дня я не понимаю, почему ничего не сказала. Я знаю только то, что была парализована робостью – и родительскими наставлениями, которые столько раз слышала. Про то, что взрослые всегда правы. Что нужно всегда отвечать, когда к тебе обращаются. В моей комнате на двери не было замка, и через два дня это повторилось снова, а затем – еще раз на следующий день. Тут я уже закричала, потребовала, чтобы он ушел, пригрозила рассказать всё его жене. Он сказал, что никто мне не поверит. Я здесь без надлежащей визы, работаю нелегально. Понимаю ли я, что это означает? Это означает то, что, если власти об этом узнают, я отправлюсь за решетку. Его жена спрашивала у меня, обеспокоенно морща лоб: «Ханна, у тебя точно ничего не случилось? Мы можем чем-нибудь помочь?» А я лишь качала головой: «Нет, ничего. Спасибо». Но меня постоянно тошнило. В конце концов она уже не могла этого вынести. Эту грустную и мрачную девушку, которой чурался даже любящий всех маленький мальчик. Наконец я сказала, что хочу вернуться домой. Она позвонила моей матери, и два дня спустя он отвез меня в аэропорт. Потрепав меня по колену, сказал, что они будут по мне скучать, и пожелал удачи.

Тут Ханна умолкает, словно собираясь с мыслями. У меня трясется нога. Я вынуждена прижать ее рукой, чтобы она не дрожала.

– Увидев свою маму, я расплакалась, – наконец продолжает Ханна. – Я рассказала ей о ночных визитах отца семейства. – Она вздыхает и принимается обгрызать заусенец на большом пальце. – Мама рассказала папе. Меня вызвали в гостиную. Казалось, что кто-то умер. Родители сидели на диване, мама комкала в руках платок. Папа хотел знать всё. Уставившись себе под ноги, я еще раз рассказала ему свою грязную повесть. Папа пришел в бешенство. Я никогда не видела его таким. Я умоляла его никому ничего не говорить, ничего не предпринимать. Оставить все как есть. Все закончено. Какой смысл ворошить прошлое?

Но папа был в ярости. Он сказал, что ему наплевать на то, какие это богатые и влиятельные люди. Пусть мы, Уилсоны из Онтарио, простые фермеры, но мы честные, трудолюбивые люди и не допустим, чтобы нас использовал и выбросил тот, у кого много денег. Потому что в конечном счете все сводится именно к этому. Если б его дочери домогался какой-нибудь нищий старик извращенец, без денег и без имени, отец не стал бы поднимать шум. Возможно, он даже сказал бы мне не заводиться по пустякам. Но то были очень богатые люди, и я по сей день, клянусь, не знаю: то ли отец увидел в этом возможность, то ли решил, что моя честь не имеет цены. У него проблемы с азартными играми. Он вечно ищет возможность выиграть. Постоянно звонит мне и клянчит деньги. Отец хочет, чтобы я попросила у Харви несколько тысяч долларов, но я не пойду на это. Я просто отвечаю ему, что Харви отказал в просьбе.

Я удивлена тем, что Ханна готова признать это. Затем мне приходит в голову, что она, должно быть, догадалась, что я подслушала ее разговор с отцом, и теперь пытается вплести его в повествование.

– Появился адвокат, – продолжает Ханна. – Я повторила свой рассказ в третий раз, в ужасе от возможных последствий. Но не смогла устоять перед решимостью своего отца. Он положил передо мной какие-то документы. Рявкнул, чтобы я подписала здесь, здесь и здесь. Мы снова и снова разбирали мой рассказ, и отец каждый раз спрашивал: «Он тебя трогал? Ну, понимаешь, интимные места?» А я была готова умереть от стыда. Наконец они составили исковое заявление в гражданский суд Нью-Йорка. По сути, все свелось к моему слову против слова той семьи. К этому времени процесс уже вовсю освещала пресса, и первое время она была на нашей стороне. Мы несколько раз приезжали в Нью-Йорк, ютились в однокомнатном номере дешевой гостиницы, где отец расхаживал взад и вперед по протертому ковру. Потом были показания и протесты, и чем сильнее они отпирались, тем крепче давил мой отец. Мы запросили десять миллионов долларов в качестве компенсации. Но там была еще старшая сестра. Я встречалась с ней всего один раз, мельком, так как на лето она уезжала в лагерь. Так вот, она рассказала всем, будто я сказала ей, что задумала эту махинацию и что мне нужны деньги, а ее отец ничего такого не делал. Вот так. Но тут он умер от инфаркта. И на этом все закончилось. Дело было закрыто.

Дело закрыто? И не мечтай, Ханна Картер, урожденная Уилсон! Дело не закрыто. Далеко не закрыто.

– За всю дорогу домой мой отец не сказал ни слова, однако костяшки его пальцев, сжимающих рулевое колесо, были белыми от напряжения. Мать не отрываясь смотрела в окно. Я плакала на заднем сиденье. Когда мы вернулись домой, отец не хотел даже смотреть на меня. Он ушел к себе и переоделся в рабочий комбинезон. Мать стащила перчатки в нашей крохотной гостиной и, повернувшись ко мне, сказала, сверкнув глазами: «А теперь скажи мне, Ханна, ты все это придумала?» И вот так мои родители отстранились от скандала, который сами же и устроили за мой счет. Мать при виде меня целый год поджимала губы, словно это я была во всем виновата. Когда же я пыталась защититься – «но я же этого не хотела!» – она лишь качала головой. «Давай больше не будем об этом говорить». Отец практически не разговаривал со мной, лишь постоянно повторял, что я разбила матери сердце. Поэтому, когда цветочный магазин подал объявление о том, что ищет стажеров, я сразу же обратилась туда, поскольку больше не могла оставаться дома. Если б ничего этого не произошло, я сделала бы то, чего ждали от меня мои родители. Работала бы с ними на ферме, вышла бы замуж за местного парня, а после того как они удалились бы на покой, взяла бы дело в свои руки. А так я стала флористом. И знаете, о чем я больше всего сожалею? – Ханна горько усмехается. – Я так и не побывала ни в одном музее. Даже не попробовала стать художницей. Я просто сдалась. Опустила руки.

Она вытирает щеки обеими ладонями.

– Я сейчас вернусь.

Не дожидаясь ответа, я бегу в туалет и запираюсь в кабинке. И едва успеваю это сделать, как меня начинает рвать.

* * *

– У вас всё в порядке? – озабоченно хмурится Ханна, когда я возвращаюсь.

Я с огромным трудом сдерживаюсь, чтобы не врезать ей по роже. Потому что я еще не встречала таких лгуний. Она прекрасно знает, что на самом деле все было совсем не так. И я имею в виду не только ее оправдания собственным поступкам, не обвинения моего отца. Ничего другого я от нее и не ожидала. Но есть что-то в том, как Ханна рассказала все это. Здесь слишком много лжи. Слишком много нестыковок.

Я киваю.

– У меня нежный желудок. Не берите в голову, продолжайте.

– Вы помните тот день, когда Диана заявилась в дом? Когда она спятила?

– Как я могу забыть такое?

– Она сказала, что я не та, за кого себя выдаю. Очевидно, она узнала про Ханну Уилсон. И пришла, чтобы угрожать мне. Вот почему я не хотела рассказывать Харви про ее появление, понимаете?

Мне требуется какое-то время, чтобы понять смысл ее слов. Ханна решила, что безумная вспышка Дианы относилась к ней. Она считает, что Диана угрожала разоблачить ее, ее прошлое. «Я знаю, кто она такая на самом деле! Лгунья! Лгунья!» У Ханны и в мыслях нет, что Диана говорила про меня. Я вспоминаю то, что она сказала сразу же после этого. «Поскольку вы также выступили в роли телохранителя, я хочу увеличить вам жалованье». Это же была попытка подкупа, прямая и откровенная. «Ничего не говорите моему мужу».

– Но теперь-то вы ему рассказали?

Ханна смущенно улыбается, затем открывает рот, словно собираясь что-то сказать. Моргает, едва заметно качает головой.

– Пока что еще нет, – говорит она и поспешно добавляет: – Но я обязательно скажу. Я должна рассказать. Я просто хочу сначала справиться с этой, последней драмой.

Она кладет руку на лоб и какое-то время стоит так.

Награду за лучшую женскую роль в жизненной драме получает…

– Больше всего меня тревожит то, что у меня такое ощущение, будто я теряю связь с реальностью. Может быть, именно поэтому Мия всегда так возбуждается в моем присутствии.

– Она возбуждается не всегда, – возражаю я.

– Когда я рядом – всегда. Маленькие дети должны быть привязаны к своей матери. Я иногда тревожусь – может быть, я что-нибудь делаю не так? Что-нибудь такое, что потом очень сильно скажется.

Я киваю.

– Когда я потеряла свою мать… – начинаю было – и сразу же осекаюсь.

– О, Луиза, мне казалось, ваша мать жива и здорова… Она ведь вылечилась? Что-то случилось?

– Нет-нет, я хотела сказать, когда я чуть не потеряла свою мать. Я думала, что она умрет, я ведь вам говорила, да? Вот почему мне пришлось уйти с работы и ухаживать за ней.

– Ну конечно, я помню. Но теперь у нее все хорошо, да?

– Да, все хорошо.

– Рада это слышать. Вы меня здорово напугали.

Ханна роется в сумочке и достает телефон.

– Нам пора идти, – говорит она, по-прежнему не глядя на меня, и мне кажется, что я замечаю у нее на щеках краску.

– Конечно. Как вы?

– Всё в порядке. – Ханна поворачивается ко мне. Я всматриваюсь в ее лицо, но оно вроде бы уже снова нормальное. – Спасибо за то, что выслушали меня.

– Всегда пожалуйста, но я все равно не верю насчет Дианы. Впрочем, это мое сугубо личное мнение… И на вашем месте я бы держалась подальше от Эрин. Что-то в ней не так.

Ханна поднимается на ноги, закидывает сумочку через плечо и поправляет темные очки.

– Странно, но Эрин сказала то же самое про вас.

Глава 22

Когда мы возвращаемся домой, Ханна объявляет, что нарежет сыра и ветчины. Я ничего не имею против. Я всегда нервничаю насчет готовки, особенно когда Ханна маячит поблизости, так что, если она хочет, я ее останавливать не буду. В холодильнике еще лежат остатки салата по-гречески, который я купила вчера, и я их достаю. Салат в миске, поскольку я тщательно слежу за тем, чтобы выбрасывать упаковку. Она отправляется прямиком в мусор, даже пластик, подлежащий переработке. Я складываю все в пакет и выношу в мусорный бак на улице.

Затем накладываю салат в тарелки и добавляю к нему соленые крекеры, а Ханна достает бутылку красного вина.

– За обедом я никогда не пью, но сегодня сделаю исключение. Ты не составишь мне компанию?

– По-моему, замечательная идея, – я достаю два бокала.

– Пожалуйста, не говори Харви, что я не ходила на собрание молодых матерей.

«Не говори Харви… не говори Харви…»

– Не скажу.

Какое-то время мы едим молча.

– Можно спросить, почему вы уволили Диану? – спрашиваю я, не глядя на Ханну, словно лишь хочу поддержать разговор.

– Потому что она выбросила мою кружку, которую я захватила из Канады.

Тут я поворачиваюсь к ней.

– Она выбросила вашу кружку, которую вы захватили из Канады? – повторяю, убеждаясь в том, что не ослышалась.

– Конечно, дело было не только в этом… – Ханна вздыхает. – Диана невзлюбила меня с самого начала. Она постоянно сравнивала меня с Сереной…

– А.

– И, наверное, именно поэтому я и рассталась с ней. Потому что мне было неспокойно. Здесь. Я так ей и сказала. Я рассталась с Дианой, потому что она постоянно заставляла меня стыдиться.

– Стыдиться чего?

– О господи, да всего… Однажды у нас в гостях была Патси, и Диана сказала ей в моем присутствии, что я спрашиваю у всех, сколько стоит то или се, а, с ее точки зрения, это неприлично.

Она отправляет себе в рот кусок сыра.

– Вы серьезно?

– Ага. Патси захотела узнать, кого я спросила и о чем. Мне пришлось объяснять, что на самом деле все было совсем не так. Я спросила у Эрин… не помню уже, по какому поводу. Я увидела у нее на пальце перстень. Красивый. С бриллиантами и рубинами. Я пошутила, что у нее в жизни появился новый мужчина. Эрин сказала, что никакого мужчины нет, а этот перстень она подарила себе сама. Завороженная украшением, я выпалила что-то вроде: «Наверное, он обошелся тебе в кругленькую сумму!» Стоявшая у меня за спиной Диана неодобрительно фыркнула. Затем, наклонившись, шепнула мне на ухо: «Миссис Картер, люди вашего положения не говорят о том, сколько стоит та или иная вещь». И это в присутствии Эрин! Мне было так стыдно…

Я взрываюсь смехом, грозящим перерасти в истерику. Возможно, это следствие сегодняшнего потрясения, когда мне пришлось выслушивать столько вранья, что мои нервы завязались в тугой узел. И я не столько смеюсь, сколько плачу. Теперь Ханна уже вопросительно смотрит на меня, пытаясь понять, что со мной.

– Извините, – наконец выдавливаю я, стараясь отдышаться. – Это настолько нелепо, что мне стало смешно!

Ханна хмурится, но затем улыбается.

– Не останавливайтесь, – говорю я, подливая ей вина. – Продолжайте!

– Ну, я переставляла вещи на кухне – например вы видите, как расставлены на полке специи? Я переставила их ближе к плите, а кофеварку передвинула вот сюда, а все белые чашки и блюдца убрала туда, где были специи. На следующий день Диана вернула все на свое место.

– Правда?

– Правда. Ей очень нравилось играть в эту игру, вот только я не знала правила. Насколько я могла судить, все было так: я перекладываю что-нибудь, Диана возвращает все на место. Понимаю, кухня была ее вотчиной, но я тоже здесь живу. Мне просто нравилось стоять здесь по утрам и пить кофе, поэтому я поставила чашки и кофеварку рядом. Только и всего. Как-то утром Диана вошла на кухню, поздоровалась со мной, и я спросила у нее, зачем она переложила специи и переставила кофеварку. И знаешь, что она ответила?

Я качаю головой.

– Что она ответила?

– Она напялила свой дурацкий фартук и сказала: «Миссис Картер любила, чтобы было так: специи тут, а чашки там». Естественно, она имела в виду Серену.

Я фыркаю, но поскольку у меня набит рот, одна оливка вылетает на стол. Я поспешно хватаю ее и выбрасываю в раковину.

– «Это я миссис Картер», – сказала я Диане.

– И что она ответила?

– Извинилась. – Ханна подражает гнусавому голосу Дианы: – «Извините, миссис Картер, я имела в виду первую миссис Картер». Ту, которая была здесь по праву, в этом красивом доме, которая по утрам пила кофе из изящных фарфоровых чашек, как Харви. Которая выглядела так, будто сошла с обложки журнала «Вог», а не… ну, не меня. Я здесь выгляжу чужой? Не отвечай. Я над этим работаю. И самое смешное то, что я так усердно старалась поладить с Дианой. Я даже просила ее, в самом начале, называть меня по имени. «Зовите меня Ханной», – сказала я еще тогда, когда думала, что мы с ней поладим. Однажды я помогла ей загрузить посуду в посудомоечную машину, а она пожаловалась Харви, что мне не подобает так себя вести и я ее смутила.

– Если вам так будет легче, можете выполнять мою работу, – говорю я.

Ханна улыбается.

– Так что, как ты можешь догадаться, Диана никогда не называла меня по имени. Вместо этого она пользовалась любым удобным случаем показать мою неполноценность. Как-то раз она сказала, что прочитала в журнале статью про то, что дети, вскормленные грудью, лучше усваивают математику. Не хочу ли я ее посмотреть? Хотя ей было прекрасно известно, что я с радостью кормила бы грудью. Но я не могу. Приходится полагаться на молочные смеси. Ты сама знаешь.

– Да, очень некрасиво, – говорю я, однако Диана начинает нравиться мне все больше и больше. Определенно, я ее недооценила.

– Да, некрасиво. И это говорила женщина, у которой, насколько мне известно, своих детей нет… В другой раз я поставила в прихожей подсолнечники, а Диана подошла ко мне и сказала: «Первая миссис Картер всегда ставила на этом столике белые розы. Я полагала, вам будет интересно это знать».

– Вы серьезно? Опять первая миссис Картер?

– Да! Я рассказала Диане, что до того, как попасть сюда, работала в цветочном магазине, и она сказала: «Неужели? Ужасно интересно!» – таким тоном, словно ее нисколько это не интересовало.

Конечно же, я не могу осуждать Диану за такое, однако издаю все подобающие звуки: будто я вне себя от гнева.

– Но по тому, как посмотрела на меня Диана после этого признания, – продолжает Ханна, – я поняла, что опростоволосилась. Скатилась на несколько ступеней по ее шкале уважения. Теперь я стала для нее торговкой, а не женой человека из высших слоев общества. Пусть я поймала крупную рыбину и своим замужеством поднялась по социальной лестнице, но только свидетельство о разводе отделяло меня от того, чтобы снова зазывать покупателей на рынке.

– А вам доводилось это делать? Зазывать покупателей на рынке?

– Нет. Это образное выражение. Но в тот день, когда Диана снова переставила все вещи, я захотела взять свою любимую кружку…

– Ту знаменитую кружку из Канады?

– Совершенно верно. На ней было изображение кленового листа, очень классное, и надпись: «Я люблю Канаду и твою попку» по всей кружке. Глупость, конечно, но мне подарила ее на прощание моя подруга Люси. И вот я стою, ищу кружку и спрашиваю у Дианы: «Ты не знаешь, где она?» А она отвечает, что не знает. Понятия не имеет. Я искала кружку везде. Во всех шкафах, повсюду. Я заводилась все больше и больше, а Диана снисходительно наблюдала за мной. Я начала выходить из себя. И наконец нашла кружку. Знаешь, где?

– Где?

– В мусорном ведре. Разбитую.

– Правда?

– Диана сказала, что ничего не знает. Я ей не поверила. Сказала, что это конец. Ей лучше уйти. Мы с ней не подходим друг другу. Я даже предложила: «Может быть, вам следует поговорить с Сереной, вдруг у нее окажется для вас место? Там вам будет гораздо лучше».

– Я полагала, Серена теперь живет в Лондоне, – говорю я так, словно речь идет о какой-то ерунде.

Ханна неожиданно заливается краской.

– Да, в Лондоне. Я имела в виду совсем другое. Просто мне надоело слушать про эту долбаную Серену. Даже Харви… – Она резко осекается.

– Что Харви? – спрашиваю я. Даже Харви по-прежнему обожает Серену? Как и его мать? И его домработница?

Ханна пожимает плечами.

– Когда я переехала сюда, здесь оставалось полно вещей, которые она не удосужилась забрать.

– Каких, например?

– Повсюду были их фотографии вдвоем с Харви. В стирке лежали ее вещи. Остались даже драгоценности. Я спросила у Харви, собирается ли она когда-нибудь забрать свои вещи, или я должна жить с ними? Понимаешь, я была оскорблена. В конце концов Харви пришлось самому этим заняться, и он был совсем не рад. Но по крайней мере теперь мне не приходится созерцать лицо прекрасной Серены.

Я вспоминаю ее слова о том, что развод прошел полюбовно, и начинаю гадать, так ли оно было на самом деле. Оставить после себя следы своего пребывания для новой жены – по-моему, это неразумно. Может быть, Серена поступила так сознательно?

– В общем, – вздыхает Ханна, – наверное, я просто пытаюсь оправдать то, почему была так зла на Диану. Я сказала, чтобы она немедленно ушла, пообещав в качестве компенсации выплатить ей месячное жалованье. Вот так! И не успела я опомниться, как Диана ушла, хлопнув дверью.

– Что сказал мистер Картер?

– Сперва я боялась, что Харви рассердится, но он отреагировал спокойно. – Она заметно расслабляется. – Харви как раз собирался налить мне бокал красного вина, когда я ему это сказала. Он застыл с бутылкой в руке, не в силах поверить в это. Я сказала ему, что эта женщина действует мне на нервы. Что с ней что-то не так. Кто так поступает – выбрасывает вещи своего работодателя, постоянно сравнивает меня с его первой женой?.. При этих словах Харви поморщился, но я продолжала. Сказала, что Диана заставляла меня чувствовать себя… как там эта из «Ребекки»? Миссис Дэнверс[20]. Так вот, Диана буквально играла роль миссис Дэнверс, выжидая удобного случая, чтобы вытолкнуть меня в окно.

– Прошлой ночью мне снова снилось, будто я еду в Мэндерли… – забывшись, мечтательно произношу я.

– Вот-вот, оно самое, – говорит Ханна. Как будто нет ничего странного в том, что двадцатичетырехлетняя домработница знакома с классической литературой.

– Потом Харви сказал: «Я хочу открыть тебе один секрет». И я подумала: а что дальше? Я не вторая миссис Картер, а третья? Первая закопана в подвале? Или спрятана на чердаке? И знаешь, что он сказал?

– Что он сказал?

– Харви сказал: «Это я разбил ту кружку из Канады».

Я вскидываю руку к лицу.

– А затем, – продолжает Ханна, – он сказал, что ему самому Диана тоже никогда не нравилась и от нее у него тоже мурашки по спине бегали, так что он рад, что ее нет. Я не могла в это поверить. Я полагала, что Диана является чем-то вроде фамильной реликвии. Что она намертво приварена к этому дому, кто бы в нем ни жил. Вот так все и произошло.

Она отпивает глоток вина и подается вперед, и я делаю то же самое, так что мы оказываемся в каких-нибудь дюймах друг от друга. Глаза у нее остекленели, и до меня вдруг доходит, какая же она пьяная.

– Затем Харви поднялся к себе в кабинет, а я стояла у окна, смотря на улицу. Шел дождь, сильный. И вдруг я заметила рядом с домом фигуру, совершенно неподвижную, без зонта, промокшую насквозь. Это была Диана. Почувствовав, что я смотрю на нее, она посмотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде была ненависть. Лютая ненависть.

Ханна садится за стол и допивает вино.

– Я выронила бокал. Осколки разлетелись по всему полу. И знаешь, что? Харви не поверил мне, не поверил в то, что Диана была на улице, стояла напротив нашего дома. Он сказал, что мне это привиделось. Что у меня разыгралось воображение, поскольку я слишком много выпила.

– Ну, вы избавились от нее, а это главное.

– Выпьем за это, – предлагает Ханна, и мы чокаемся.

– Но я все равно считаю, что она не имеет никакого отношения к этому фото в «Инстаграме». Извините. Называйте это внутренним чутьем. Просто будьте осторожнее с Эрин. Как я уже говорила. Не подпускайте ее близко. Охладите на время дружбу с ней и посмотрите, что будет.

Если Ханна и находит этот совет слишком смелым для домработницы, она ничего не говорит. Просто смотрит в окно и вздыхает.

Глава 23

Вечером Харви увозит ее ужинать. Я так подозреваю, это что-то вроде мирного соглашения. Пока их нет дома, я снова заглядываю в дневник Ханны. Просматриваю более старые записи. Одна сделана сразу же после ухода Дианы, до того как я начала здесь работать.

Плохо то, что я одна и не справляюсь. Харви возвращается домой поздно, уставший, ждет, что я его накормлю, и едва ли его можно в этом винить.

Я нашла рецепт крем-супа из моллюсков, который любит Харви. Мне удалось закупить все ингредиенты, познакомиться с местными продуктовыми магазинами и насладиться тем, как все восторгаются моей малышкой. Я поставила на плиту вариться картошку, и тут Мия заплакала. Я бросилась наверх, а когда сменила ей подгузник, успокоила ее и вернулась на кухню, там уже было полно дыма. Я так растерялась, что не смогла решить, где заказать ужин и что может понравиться Харви. Я лихорадочно шевелила мозгами, стараясь вспомнить первые недели нашего знакомства. У нас не было ни повара, ни домработницы, хотя мы много выходили из дома. Чем мы питались? Что предпочитал Харви? Помню, я смеялась, когда мы ели паэлью с морепродуктами в испанском ресторане за углом, куда часто ходили. В мексиканском баре мы ели куриные крылышки и пили «Маргариту»[21]. В итальянском ресторане Харви показал мне, как есть спагетти ложкой и вилкой, чему я так и не научилась: все время брызгала томатным соусом на стены, оставляя такие узоры, что эксперт-криминалист при виде их радостно потер бы руки.

В конце концов я заказала пиццу.

Два последних вечера Харви приносил домой еду из китайского ресторана. «Диана опять звонила», – сказала я ему. Муж пробормотал что-то насчет смены номера, но он ничего не сделает, поскольку не думает, что это Диана. Не знаю, верит ли мне Харви. Мы сейчас больше похожи на супружескую пару, прожившую вместе пятьдесят семь лет и полностью исчерпавшую все темы для разговоров. Я попыталась представить себе эту сцену, если б на моем месте была Серена. Не сомневаюсь, они ели бы из изящных сервизов ручной работы с золотыми листочками. Тут я вспомнила про помпезный китайский обеденный сервиз в кладовке на верхней полке и с трудом сдержалась, чтобы не выругаться. Я тут как-то видела его, все еще в коробке – белый, с завитушками лепестков, и очаровательные маленькие фарфоровые квадратики под палочки для еды, чтобы не пачкать ими скатерть. Сервиз роскошный, и я мысленно пнула себя ногой за то, что не вспомнила про него раньше. Готова поспорить, Серена вспомнила бы. Готова поспорить, она бы красиво расставила его на скатерти из белого дамаста[22]. Они ужинали бы в обеденном зале, разумеется, с различными видами соуса в красивых соусницах и ароматным чаем с жасмином в маленьких круглых пиалах.

Я смотрела на Харви, пытаясь прочитать выражение его лица. Как скоро он поймет, что это не то, что он хотел? Посмотрит мне в глаза и скажет, что находился в глубокой депрессии, когда встретил меня, и выбрал женщину, не имеющую ничего общего с Сереной? Пухленькую вместо стройной, темноволосую вместо золотистой блондинки, туповатую вместо умной и образованной? И все это только ради того, чтобы не думать о Серене каждую минуту… Но только ничего из этого не получилось; он ужасно сожалеет, но нам пора заканчивать.

Свою роль играет и то, что я почти не сплю, особенно после той ночи. Я так устала, что боюсь заснуть: вдруг Мии будет нужна мама, а я не смогу проснуться? В доме бардак, потому что у меня просто нет сил навести порядок. Проснувшись сегодня утром, я дала себе слово во что бы то ни стало вскрыть этот нарыв неприязни. Я так разозлилась на себя, что меня начало трясти. А потом, когда мы завтракали, сидя за одним столом, тыкая вилками яичницу, вдруг мой внутренний голос без предупреждения сказал: «Это все из-за Серены?» И это было бы нормально, потому что я действительно так подумала, но только мой внутренний голос произнес это вслух. Харви бросил на меня взгляд, который уже становится для меня угнетающе привычным: недоумевающий и в то же время раздраженный.

– Почему тебе не дает покоя Серена?

«Потому что в ней есть все то, чего нет во мне. Потому что ты любил ее сильнее, чем любишь меня».

Вслух я этого не говорю. Но я рада, что ее нет. Рада, что сделала то, что сделала.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, – тихо сказала я. – Наверное, мне просто страшно. Я боюсь, что…

– Милая, пожалуйста, сходи еще раз к доктору Мэлоун. Сделай это ради меня, хорошо?

Я так и не успела закончить фразу. Я хотела сказать: «сойду с ума».

Глава 24

В кои-то веки Ханна встает рано. Я делаю вид, будто убираю в ванной, чтобы стащить несколько таблеток успокоительного, когда слышу, как она меня зовет.

– А, вот ты где… – опирается о дверной косяк. – Сегодня мне лучше. И утром я говорила с Харви – он полагает, что можно начинать давать Мии прикорм.

Я стою на коленях, руки по локоть погружены в ванну. Откидываюсь назад и смахиваю с лица прядь волос.

– Что?

– Да, знаю, я не могу понять, что на него нашло. Он говорит, что я обращаюсь с ней, как с младенцем.

– Вы это серьезно? Харви так сказал? Ханна, ей же всего четыре месяца! Она самый настоящий младенец!

– Знаю… – Ханна вздрагивает. – Но что я могу сказать? Давай, это будет здорово! Мы сможем экспериментировать с разными вкусами, разными фактурами… как ты думаешь, может, нам самим готовить овощное пюре? Хотя магазинное, наверное, лучше, особенно то, что в маленьких стеклянных баночках – такие еще выпускают? Туда добавляют витамины, а это же полезно, правильно? Можно попробовать и то и другое, посмотреть, что на этот счет думает Мия. Устроим дегустацию, наберем две порции в чайные ложки, положим их на стол и дадим ей по очереди, а потом составим рейтинг. Типа минус один балл за сморщенный носик, плюс пять баллов за улыбку, плюс десять за смех, минус сто, если Мия заплачет, но только это должны быть настоящие слезы.

– Ханна, что с вами? – спрашиваю я, когда она наконец умолкает.

– Все замечательно, а что?

– Вы говорите очень быстро.

– Неужели? – она вопросительно склоняет голову набок. – Я просто хочу сегодня дать Мии прикорм, хорошо? Так сказал Харви.

У меня мелькает мысль, не наглоталась ли Ханна таблеток. Она улыбается, но улыбка у нее застывшая. Фальшивая.

– Так, идем в овощной магазин. Встречаемся внизу. – И с этими словами Ханна выходит из ванной.

Я тотчас же поднимаюсь с пола и лезу за успокоительным. Его там нет.

* * *

Я полагала, что мы обойдемся детским питанием из супермаркета, но когда я говорю Ханне, что быстро заскочу в ближайший магазин и что-нибудь куплю, она восклицает:

– Ни в коем случае! Мие впервые предстоит есть что-то помимо молочной смеси. Определенно, первый ее опыт должен быть здоровым и полезным, так что никакого готового питания!

И вот мы идем в магазин экологически чистых продуктов на Третьей авеню. Как-то раз я сказала Ханне, что люблю закупаться в нем, потому что продукты там экологически чистые. Сама я туда никогда не ходила. Об этом можно было бы и не говорить.

В магазине полно народу, в основном молодые женщины в дорогих спортивных костюмах и молодые мужчины с окладистыми бородами и без носков. Мы стоим перед коробкой желтых кабачков-цуккини, рядом с двумя женщинами, у которых такой вид, будто они только что закончили играть в теннис. Обе в одинаковых белых плиссированных коротких юбках с тонкой синей полоской сбоку и белых теннисках.

– Я так рада, что ты закупаешься здесь. Тем самым мы поддерживаем местных производителей, – говорит Ханна, словно мы – члены делегации ООН, пришедшие на рынок в какой-нибудь развивающейся стране. Мне приходится взглянуть на нее, чтобы узнать, не шутит ли она, но я так ничего и не понимаю. – Полагаю, тебя здесь знают, да? Ты такая счастливая, что у тебя есть знакомые в нашем районе…

Я натянуто улыбаюсь и оставляю ее проверять зрелость авокадо. Протискиваюсь мимо очереди людей, уткнувшихся в телефоны, к женщине за кассой.

– Привет, я постоянно хожу в ваш магазин, – шепчу я. – Забыла, как вас зовут?

– О, привет, – отвечает кассирша и прищуривается, разглядывая меня, словно пытаясь вспомнить. Я жду, что она скажет: «Мм, я вас в первый раз вижу», но, возможно, поскольку она очень занята, кассирша шепчет в ответ: – Меня зовут Мелисса. Не помню, как вас зовут…

– Луиза. Как я уже говорила, я постоянно хожу сюда. – И добавляю: – Но я была так занята, что уже целую вечность не появлялась здесь. – Тем самым противореча себе. – Сами знаете, как это бывает…

Кассирша недоуменно кивает, очевидно, ожидая, когда я перейду к делу. Но я лишь тепло улыбаюсь ей.

– Вы заняты, не буду вам мешать.

И возвращаюсь к Ханне, выбирающей картошку. По пути прихватываю морковь и брокколи и кладу их в корзину, чтобы показать, что и я тоже чем-то занята.

– Мы всё набрали?

Когда мы подходим к кассе, я радостно говорю кассирше:

– Привет, Мелисса! Какие красивые у вас сережки!

– Спасибо, Луиза! – щебечет та, и Ханна широко улыбается, словно гордится мной.

Мы выходим на улицу, и я, продолжая выигрышную стратегию, говорю Ханне, какой это замечательный магазин и какая Мелисса очаровательная: всегда говорит мне, какие из овощей свежие.

– Разве они не все свежие? – недоуменно морщит лоб Ханна.

– Да, конечно. Я хочу сказать, в каждый конкретный момент одни более свежие, чем другие…

И тут я осекаюсь на середине фразы, потому что слышу свое имя. Свое настоящее имя.

– Клэр!

Голос звучит у меня за спиной – не слишком близко, шагах в пятидесяти. Это Эйприл. Я натянуто улыбаюсь Ханне и ускоряю шаг. Но Ханна катит коляску, сегодня теплый солнечный день начала осени, нам так хорошо, и она никуда не торопится, поэтому мне приходится сбавить скорость.

– Клэр!

«Убирайся прочь, Эйприл!» Но она ведь никуда не уйдет, правда? Потому что это Эйприл, и она не из тех, кто поднимает руки. Меня прошибает пот. Я бормочу какую-то ерунду о деревьях, о скрипе колеса коляски и о том, как я его смажу, когда мы вернемся домой. И тут я снова слышу:

– Клэр!

На этот раз настойчивее, и мне приходится приложить все свои силы, чтобы не обернуться и не заорать: «Уходи прочь!»

Разумеется, Ханна оглянулась; теперь она хмуро смотрит на меня, и я не понимаю, то ли это потому, что я веду себя странно, то ли потому, что она поняла, что Эйприл окликает меня – хотя она, конечно, не знает, что это Эйприл, – и я вижу, что она озадачена тем, что я делаю вид, будто ничего не происходит. Мы подходим к перекрестку через Восточную Шестьдесят третью улицу, и тут на переходе загорается красный свет, но не может быть и речи о том, чтобы я остановилась здесь. Я хватаю Ханну за локоть и иду вперед, и машинам загорается зеленый свет, когда мы дошли только до середины. Такси сердито сигналит нам. Вид у нас не очень хороший, особенно если учесть, что мы катим коляску с четырехмесячным младенцем. К тому времени как мы доходим до тротуара, мимо нас уже проносятся машины, и какая-то женщина неодобрительно цыкает.

– Господи, Луиза, к чему такая спешка? – спрашивает Ханна.

Я пытаюсь улыбнуться.

– Извините, привычка. Я всегда тороплюсь.

Но мы уже подошли к дому, Ханна возится с коляской. Я быстро расстегиваю ремень и беру Мию на руки.

– Я сама ее возьму, – говорит Ханна, протягивая руки.

Я не могу поверить в то, что мы заходим в дом так долго. Одним движением складываю коляску и оглядываюсь. Эйприл нигде нет, и я, закрыв за нами дверь, облегченно прислоняюсь к ней.

В конце концов мы не готовим пюре из брокколи и моркови и не кладем его в ложки, чтобы оценить предпочтения Мии по какой-то дурацкой системе баллов. Ханна приходит к выводу, что устала, и поднимается к себе прилечь. Я убираю продукты в холодильник, затем передумываю и отвариваю морковь.

Когда вечером Харви возвращается домой, я сообщаю ему о том, что приготовила для Мии овощное пюре и собираюсь покормить ее им завтра.

– Замечательно, – рассеянно бросает он.

– Вы ведь хотели именно этого, мистер Картер, разве не так? Чтобы давать малышке прикорм?

Харви смотрит на меня, словно я говорю с ним на суахили. Он понятия не имеет, что я имела в виду.

Глава 25

Я похожа на наркоманку. Могу думать только о том, чтобы снова вернуться к дневнику. Дождавшись, когда Ханна и Харви сядут ужинать, спешу в гардероб за очередной дозой. Как только я открываю тетрадь, то вижу в ней новую запись, уже с датой. Она сделана вчера. Начинается все с обычного: «Я устала, я больше не могу это вынести, не знаю, что со мной… бла-бла-бла», но затем Ханна пишет:

Каждый день я роюсь в «Инстаграме» в поисках чего-нибудь нового. Захожу в свой аккаунт, вонзив ногти в губы. Пульс бешеный, но ничего нет. Я сказала Эрин, что Луиза подозревает, будто это она выложила то фото, и Эрин очень разозлилась. Она поклялась могилой матери, что не имеет к этому никакого отношения. Как и к телефонным звонкам. Она хотела прийти к нам и высказать Луизе все, что она о ней думает, и мне пришлось упрашивать ее оставить все как есть. Мне не нужна еще одна драма. Я сказала, что сама поговорю с Луизой об этом. Но вся правда в том, что я не знаю, как относиться к Луизе, и дело не только в том, что в доме становится все грязнее. Недавно Харви указал на пол в главной гостиной. «Когда Луиза в последний раз здесь пылесосила? И ты видела ковровую дорожку на лестнице? Ей нужно работать добросовестнее, иначе мы найдем кого-нибудь другого. Я говорю это серьезно. Наш дом начинает становиться похож на хлев».

Сама я слово «хлев» употреблять не стала бы, но понимаю, что имеет в виду Харви. Я дома постоянно, и не припомню, когда в последний раз слышала звук пылесоса. Больше того, в последнее время я вижу Луизу только на кухне. Я больше не вижу ее ни в одной другой комнате в доме, кроме детской. Если она и совершает вылазки куда-то, то лишь когда меня нет дома. А видит бог, я дома всегда.

Затем сегодня утром Луиза сказала, что Мию нужно начинать прикармливать. Моей девочке всего четыре месяца, и я уверена, что давать ей прикорм еще рано, ведь она только-только начала самостоятельно сидеть. Но по какой-то причине Луиза настояла на том, чтобы мы попробовали. Я не стала спорить и даже сходила вместе с ней в овощной магазин, но когда мы вернулись домой, я сказала, что хочу сначала проконсультироваться с детским врачом, и попросила ее повременить. Луиза постаралась скрыть свои чувства, но я поняла, что она разозлилась. Почему – я не знаю.

Полагаю, нужно поговорить с Харви об этом. Луиза становится буквально одержима моим ребенком. Я начинаю думать, что мне не нужно было так много оставлять их вдвоем с Мией. Мне страшно представить себе, что она может сделать.

Она знает. Я чувствую это. Это единственное разумное объяснение. Ханна пишет про меня все эти враки, выдумывает события, которых не было и в помине, извращает правду. Потом, когда все будет кончено, Ханна покажет мне, насколько хитрее меня она была. Как играла со мной. Вот почему она рассказала мне этот бред про то, что хотела стать художницей и работать няней. Своему мужу она не хочет рассказывать о том, что с ней произошло, а мне рассказывает? Своей домработнице?.. Нет, тут что-то явно не сходится.

Ханна Картер – лгунья. И все то время, что я считала себя кошкой, на самом деле я была мышкой.

Глава 26

Я звоню в домофон в квартире Эйприл. Конечно, я могла бы воспользоваться своим ключом, но мне это показалось просто неприличным. Домофон трещит, оживая, и слышится голос Эйприл:

– Кто там?

– Это я, Клэр.

Когда я поднимаюсь наверх, она ждет меня в дверях, уже в спортивных штанах, скрестив руки на груди.

– Я не живу у двоюродной сестры в Питтсфилде. У меня в Питтсфилде нет двоюродной сестры.

* * *

Кухня сверкает безукоризненной чистотой. Я сразу чувствую, что больше здесь не живу. Сажусь за стол и обхватываю голову руками.

– Что ты сделала со своими волосами?

– Я их обрезала, – отвечаю, не поднимая взгляда.

– Как было раньше, мне нравилось больше. И цвет мне тоже не нравится.

– Спасибо, Эйприл.

– Ты принесла деньги за комнату?

Я достаю из заднего кармана деньги и кладу их на стол. Эйприл заметно смягчается и садится напротив.

– Почему ты убежала от меня? Я знаю, ты слышала, как я тебя окликала. Ты притворилась, будто ничего не слышишь, и убежала вместе со своей подругой. Какого черта, Клэр?

– У тебя есть что-нибудь выпить?

Эйприл бросает на меня неодобрительный взгляд, но все равно подходит к холодильнику и достает из него непочатую бутылку водки.

– Не знала, что ты любишь водку.

Эйприл бросает в стаканы кубики льда, наливает в них водку и ставит их на стол.

– Не люблю. Я делаю исключение. Эту водку я приготовила для тебя. Под твое возвращение.

Я выжидающе молчу, гадая, в чем будет подвох. Эйприл больше ничего не говорит, просто отпивает глоток и смотрит на меня поверх края стакана. Я делаю большой глоток.

– Я не продвигаю товар в социальных сетях, – говорю, кусая губу.

Я жду, что Эйприл рассмеется, хлопнет ладонью по столу и воскликнет: «Ни хрена себе!» Вместо этого щеки у нее заливаются слабой краской. Она пожимает плечами.

– Я чувствовала что-то неладное.

Что-то? Мне хочется схватить Эйприл за плечи и хорошенько встряхнуть. Хочется посмотреть ей прямо в глаза и сказать: «Эйприл, голубушка, тебе нужно быть более разборчивой в том, кому можно доверять! Если что-либо кажется совершенно неправдоподобным, возможно, оно таковым и является».

– У меня крупные неприятности, Эйприл.

Я рассказываю ей все. Рассказываю о своих родителях, о том, где выросла, о том, как появилась Ханна Уилсон и разбила нам жизнь. Я никому не рассказывала об этом, никогда, и мне тяжело. У меня возникает ощущение головокружения, хотя, возможно, дело в водке. Мне становится трудно дышать, но это очищение, в каком-то смысле подобное рвоте.

Я рассказываю Эйприл про тот день, когда ходила на собеседование и снова встретила Ханну. Я ничего не говорю ей о слежке. Но рассказываю, что мне удалось устроиться к ней домработницей, и Ханна считает, что меня зовут Луиза Мартин.

– Домработницей? – Эйприл широко раскрывает глаза, словно именно это и есть самый шокирующий элемент в моем рассказе. Она качает головой и обхватывает пальцами стакан. – Ничего не понимаю. Чего ты хочешь добиться, работая там? Ты хочешь навредить этой Ханне?

– Нет! Конечно же, нет! – И я мысленно спрашиваю у себя: «Это правда?» – Я хочу сказать, Эйприл, что она больная женщина. Она в той половине спектра, что близка к злу, поверь мне. – Я сухо смеюсь. – И если из-за меня она случайно расстроится, разумеется, это будет хорошо. Но я не собираюсь сознательно ей вредить. Физически? Нет!

– Ну ладно…

Я кручу стакан в руке и чувствую, как опускаются уголки моего рта.

– Я хочу, чтобы Ханна сказала правду. Я прошу слишком много?

– Но как?

– Я хочу, чтобы она сама пережила все то, что сделала со мной, с нами. Чтобы ей пришлось жить с этим, как жила я. – Подаюсь вперед. – Я хотела совратить ее мужа, уложить его в постель. Я собиралась заснять видео на телефон, представить все так, будто он меня заставил. Я хотела увидеть лицо Ханны, когда она узнала бы, что ее муж – сексуальный маньяк, домогавшийся домработницы.

Я откидываюсь назад. Это странное ощущение – высказать все вслух. Почувствовать фактуру этих слов на своем языке.

– Это правда? – спрашивает Эйприл. – Ее муж действительно поступил так с тобой?

– Да нет же, разумеется! Господи, Эйприл, слушай, что я тебе говорю!

Она подливает мне в стакан.

– Чудесно. Значит, это ложь… Ты не думаешь, что это причинит боль Ханне? Или ее мужу?

– Дело не в этом! Я не собиралась ничего делать с этим видео; я просто хотела, чтобы Ханна поверила мне. Это был бы мой рычаг, понимаешь? Если бы всплыло, что ее муж каждую ночь домогается молодой домработницы, с ним все было бы кончено. Он точно вылетел бы из фирмы. Они с Ханной больше не смели бы нигде показаться. Такие огромные деньги, и от них никакого толка… Ты думаешь, Ханна Уилсон пойдет на это? Ни за что на свете! Она предложит мне назвать свою цену. Вот увидишь.

Эйприл молчит, впитывая мои слова.

– А твоя цена?

– Я же тебе говорила. Признать правду. Ханна признается, что все сказанное о моем отце – это ложь, что она пошла на это, только чтобы его шантажировать.

– Понятно.

– И я хочу заснять это на видео.

– Ты думаешь, Ханна согласится? Мне это кажется маловероятным.

Я задумываюсь.

– Я могла бы обойтись с ней полегче. Дать ей возможность оправдать свои поступки и избежать возмездия. В своей версии случившегося Ханна заявила, что на нее надавили родители, и в первую очередь отец. Он – заядлый игрок, и, похоже, получается это у него плохо. Ханна могла бы сделать заявление, что это была затея ее отца, что он ее заставил. Поверь мне, все, кто знает этого типа, ей поверят. Он – алчный ублюдок. Даже сейчас он хочет денег от Харви, потому что бедняге не посчастливилось жениться на его дочери. Ты бы слышала, как он распекал Ханну по телефону за то, что та платит ему недостаточно быстро. Так что это будет мой компромисс. Ханна сможет свалить свои былые прегрешения на наивность и слепое послушание отцу. Главное – чтобы она призналась, что дело было подстроено.

– А взамен?

Я пожимаю плечами.

– Ее супруг останется тем влиятельным гражданином, которого все мы знаем и любим.

– Даже не знаю, Клэр… Мне это кажется полным безумием. По-моему, ты сама тут запуталась. Полагаю, тебе следует просто отказаться. Выйти из игры. Возвращайся сюда и забудь обо всем.

– Даже если б я хотела, уже не могу. Только не сейчас.

– Можешь. Еще не поздно. Просто скажи Ханне, что нашла работу лучше или еще что-нибудь. Собери свои вещи и…

– Я не могу. Ханна прекрасно знает, кто я такая. И она пытается меня подставить.

Я рассказываю ей про дневник и про те враки, которые пишет обо мне Ханна.

– Это не просто вранье; она словно пытается залезть мне в голову! Потому что все то, о чем она пишет в своем дневнике, произошло на самом деле, но только она выворачивает это наизнанку. Взять хотя бы тот случай с прикормом для Мии и нашим совместным походом в овощной магазин, когда ты меня встретила. Это ведь было, но только предложение было вовсе не мое! С какой стати она валит все на меня? В этом же нет никакого смысла! А запись про то, будто я пряталась в детской и шпионила за ней? Это же чистой воды ложь! Когда Ханна пишет, что я завариваю ей чай, от которого она чувствует себя уставшей, я понятия не имею, о чем она говорит! И еще она пишет, что я без ума от Мии и она боится оставлять малышку со мной! Она якобы боится того, что я могу с ней сделать… Ложь! Ханна буквально сует Мию мне в руки. Она постоянно твердит, что не справляется с малышкой, а вот у меня получается очень хорошо!

– Так почему Ханна пишет все это про тебя? Ты дала ей какой-то повод для беспокойства? – Судя по выражению лица Эйприл, она обдумывает тот вариант, что лгу именно я. И я не могу винить ее в этом.

– Нет. Конечно же, нет. Ты должна мне верить, пожалуйста! Мне больше не к кому обратиться.

Эйприл отвечает не сразу.

– Я хочу, правда хочу. Но Клэр, ты сама сказала, что постоянно врешь. Ты врала мне все то время, что я тебя знала. Почему я должна верить тебе сейчас?

– Знаю, ты права; но все, что я рассказала тебе сейчас, это правда. Даю слово!

Эйприл бросает на меня взгляд, красноречиво говорящий, что грош цена моим клятвам.

Меня захлестывает волна отчаяния. Я открываю рот – однако боюсь произнести вслух эти слова, поскольку они могут оказаться правдой.

– Не знаю, но мне кажется, что Ханна собирается сделать что-то плохое с малышкой, – шепотом произношу я.

Эйприл ахает и откидывается назад. Это уже слишком – сейчас она скажет мне уходить, она не может мне помочь, она не хочет ввязываться в этот долбаный спектакль, со своей долбаной квартиранткой и ее долбаной историей. Однако ее лицо становится серьезным, и она подливает нам в стаканы.

– Она так и сказала? В своем дневнике?

– Нет, но в этом-то все дело, разве ты не понимаешь? Ханна постоянно твердит, что я могу сделать с Мией что-нибудь плохое. Что она тревожится, когда я занимаюсь ее малышкой. Но когда мы с Ханной вместе, она говорит прямо противоположное. Она хочет, чтобы я занималась Мией. Она не перестает повторять, как у меня это замечательно получается и как я ей помогаю. Ей тяжело заниматься собственным ребенком. Она вечно уставшая. Возможно, у нее невероятная депрессия. В любом случае, по-моему, ребенок ей больше не нужен. И она догадалась, кто я такая, но никому ничего не говорит. Вместо этого пишет в дневнике эти враки про Луизу, – я заключаю «Луизу» в кавычки, – и то, как она относится к Мии. Возможно, она рассказывает Харви, что «Луиза», как ей кажется, прямо-таки одержима малышкой. И вот однажды, когда Мия исчезнет или с ней произойдет что-нибудь ужасное, Ханна ткнет пальцем в меня, и все узнают, что я не Луиза Мартин, а психопатка Клэр, которая Ханну на дух не переваривает! И ей все сойдет с рук!

Я закрываю лицо руками.

– Ты правда так думаешь? – после долгой паузы спрашивает Эйприл.

– Я не знаю, – говорю я сквозь пальцы. – Я не знаю, что думать, но что бы ни задумала Ханна, я у нее на прицеле. Она собирается меня подставить, я в этом уверена.

Помолчав немного, Эйприл спрашивает:

– Мне звонили и спрашивали про тебя.

Я вскидываю голову.

– Кто?

– Не знаю, но это была женщина. Сказала, что она из департамента здравоохранения и проводит ежегодный опрос. Задала мне кучу вроде бы безобидных вопросов, типа как мое полное имя и мой адрес…

Я закрываю глаза, живо представляя себе, как Эйприл отвечает на все вопросы правдиво, так подробно, как только может, и внутренне напрягаюсь, готовая слушать дальше.

– …и сколько взрослых здесь проживает. Я сказала, что двое, поскольку формально ты по-прежнему живешь здесь. Она попросила назвать твое полное имя, затем поинтересовалась, чем ты занимаешься…

– Надеюсь, ты не сказала, что я продвигаю товары в интернете, да? – перебиваю ее я.

– Нет. Я сказала, что ты работаешь во врачебном кабинете. Она спросила, сколько времени ты здесь проводишь; я ответила, что ты здесь живешь, однако в настоящий момент ты у своей двоюродной сестры в Питтсфилде. – Эйприл бросает на меня осуждающий взгляд.

Я гляжу на свои руки и принимаюсь грызть заусенцы на пальцах.

– Извини.

– Ладно уж. Она хотела знать, давно ты уехала, какой у тебя номер телефона, какой номер карточки социального страхования – как будто я его знаю! Но тут я спросила: «Что, Клэр заболела?» Потому что у ее сестры воспаление легких, а она из департамента здравоохранения, так что, может быть, это вовсе не воспаление легких – возможно, это какая-то жуткая заразная болезнь вроде лихорадки Эбола или еще что-нибудь в таком духе, и ее нужно изолировать. Может быть, ты сидишь на карантине.

– Неужели? – я склоняю голову набок. – Ты так подумала?

Эйприл машет рукой у меня перед лицом.

– В общем, она ничего не ответила. Я имею в виду, не сказала, больна ты или нет. Но затем она попросила описать твою внешность.

– Давно это было?

– Не помню… где-то с неделю назад, может быть, дней десять. Мне это не понравилось. Я спросила, какое ей дело до того, как выглядит моя квартирантка? И она действительно из департамента здравоохранения? Но женщина бросила трубку. Так странно… Я «загуглила» департамент здравоохранения, и выяснилось, что он действительно проводит ежегодный опрос. Но только автоматический. Я хочу сказать, звонят не люди; это что-то вроде «если “да”, нажмите цифру один, если “нет”, нажмите цифру два». И вопросы личного характера никто не задает.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Эй, ты что, шутишь? Я отправила тебе кучу сообщений! Звонила на голосовую почту! Ты или не отвечаешь, не перезваниваешь или пишешь что-нибудь вроде: «Я все расскажу позже». А когда я окликнула тебя на улице, ты сделала вид, будто ничего не услышала, и убежала!

– Извини. Я сожалею, что так получилось. Ты права.

Я возвращаюсь на десять дней назад. Это должно было быть вскоре после того, как к Ханне домой нагрянула орущая Диана. После того как Ханна упомянула про проблемы с моим трудовым договором и после того, как я попросила ее расплачиваться наличными.

– Она уже давно знает.

– Думаю, тебе следует обратиться в полицию. Рассказать все, что ты знаешь.

– Я не могу! Ханна будет все отрицать. Она скажет, что для нее я Луиза Мартин. – Я презрительно фыркаю. – И в конечном счете арестуют меня.

– Почему бы тебе просто не уйти? Сегодня вернись туда, а завтра собери свои вещи и оставь записку, что больше не вернешься.

– И что тогда помешает Ханне сделать что-нибудь плохое с малышкой и обвинить в этом меня?

* * *

В конце концов мы приходим к выводу, что прямо сейчас ничего сделать нельзя и что уже очень поздно. Почти четыре часа утра. Но по крайней мере что бы ни было дальше, Эйприл знает всю правду, и для меня это очень много значит.

– Тебе нужно найти доказательства, – говорит Эйприл. – Сфотографировать дневник. Задокументировать все, что сможешь. Дай знать, если я чем-либо смогу помочь, хорошо?

Не знаю, что такого я сделала, что заслужила Эйприл.

Я ночую здесь, в своей комнате. Когда на следующее утро ухожу, Эйприл стискивает меня в объятиях и не отпускает.

– Ты всегда можешь вернуться сюда. Ты это знаешь.

– Спасибо, – бормочу я ей в волосы. Она по-прежнему меня не отпускает, и я могу без преувеличений сказать, что для меня это самые долгие объятия с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет.

Глава 27

Я выкатываю из кабины лифта тележку с принадлежностями для уборки. Но если обыкновенно я оставляю ее на лестничной площадке в качестве декорации и через час забираю, то теперь словно вспоминаю, в чем заключается моя работа. Уборка позволит мне попасть во все уголки этого дома, не только в спальни. Как верно заметила Эйприл, мне нужны доказательства. Для начала неплохо было бы найти что-нибудь такое, что даст понять: Ханна знает, кто я такая на самом деле.

И момент времени как нельзя более подходящий. Я в главной гостиной, или как там она называется, как раз тогда, когда в дверях появляется Ханна.

– Луиза, когда у тебя будет свободная минутка, ты не взглянешь вот на этот плинтус? Харви заметил, что его неплохо бы пропылесосить, а ты знаешь, как трепетно он относится к искусству. Понимаю, ты работаешь здесь недавно, и необходимо время, чтобы со всем освоиться… Работы здесь жутко много. Дай знать, если я смогу чем-нибудь тебе помочь.

– Естественно, – говорю я.

– Как ты провела вчерашний вечер, хорошо? – спрашивает Ханна. – Я заметила, ты выходила из дома.

– С этим что-то не так?

– Нет, разумеется.

– Что ж, в таком случае я займусь плинтусом.

– Спасибо. Всё в порядке?

– Все замечательно, спасибо.

Ханна кивает.

– И еще Харви спрашивал насчет своих сорочек. Он говорит, их уже давно не стирали.

– Ханна, у меня нет сверхчеловеческих способностей.

Она улыбается, словно я сострила, затем становится серьезной и склоняет голову набок, поставив руку на бедро, как делает обычно.

– Прошу прощения?

– Может быть, вам следует отдать сорочки и все остальное, что нужно постирать, в прачечную? Так поступали мои предыдущие хозяева. Никто не требовал от меня быть сразу поваром, уборщицей, няней и прачкой в одном флаконе.

– Они так поступали? Отдавали вещи в прачечную?

– Да.

– О, понимаю… Хорошо, мы тоже можем так делать. Никаких проблем.

И тут я вспоминаю слова Эйприл: «Просто веди себя как прежде. Не показывай, что ты знаешь. Просто постарайся выяснить, что ей от тебя нужно. Как она собирается тебя подставить».

Я провожу рукой по лицу.

– Ой, извините!.. Просто вчерашний вечер выдался таким тяжелым. Моя мама…

– О нет, Луиза, только не это! Что стряслось?

– Она не находит себе места. Я была у нее. – Я вздыхаю. – Он вернулся.

Ханна вскидывает руку к лицу.

– Рак? – в ужасе спрашивает она.

– Да.

– Я так тебе сочувствую! Если хочешь, возьми выходной до конца дня. Возьми два дня, если нужно.

Я поднимаю руку.

– Нет, всё в порядке. Пожалуй, мне лучше заняться работой. Сейчас это единственное, что отвлекает меня.

Ханна сплетает руки, изображая взглядом что-то вроде жалости.

– Ну хорошо, если я смогу что-либо сделать, дай знать, ладно? И, конечно, не беспокойся насчет сорочек. Я этим займусь.

Она уже переступает одной ногой через порог, затем оборачивается и говорит:

– И когда у тебя будет свободная минутка, найди номер твоей карточки социального страхования, хорошо?

Клянусь, я вижу у нее на лице тень улыбки.

* * *

Меня будит плач Мии. Он звучит из радионяни у меня над головой. Он такой настойчивый, что я вскакиваю с кровати и бегу босиком по лестнице наверх.

Малышка в своей кроватке, лицо у нее побагровело от крика. Она сбросила с себя одеяло, и я, положив руку ей на лоб, обнаруживаю, что он горит. Беру ее на руки и начинаю укачивать, но она никак не успокаивается. Я не понимаю, почему Ханны до сих пор нет. Кладу Мию обратно в кроватку, нашептывая обещания: «Я сейчас вернусь, я недалеко, я только схожу приведу маму», – прохожу на цыпочках в комнату Ханны и встаю у кровати. Тут я вспоминаю, что Харви куда-то уехал и Ханна дома одна. Она накрыла голову подушкой. У меня мелькает мысль, не умерла ли она.

Я приподнимаю угол подушки.

– Ханна!

– Что? – мямлит она.

– Мия плачет.

Ханна стаскивает подушку с головы, но глаза не открывает.

– Что стряслось? – Голос у нее невнятный, и я думаю, не пьяна ли она.

– У нее жар.

Я жду, что Ханна встанет, но вместо этого она бормочет:

– В шкафчике в ванной есть детский «Нурофен».

Она так и не открыла глаза и теперь снова накрывает голову подушкой. У меня появляется мысль прижать подушку обеими руками на несколько секунд, может быть даже на целую минуту, и посмотреть, приведет ли это Ханну в чувство. Но я прогоняю эту мысль прочь, потому что у меня между тем, чтобы о чем-либо подумать, и тем, чтобы это осуществить, громадная пропасть.

Распашонка Мии мокрая от пота. Я снимаю ее, меняю подгузник и надеваю легкую футболку, затем нахожу градусник. Температура у нее ровно 100 градусов по Фаренгейту[23]. Я беру малышку на руки и спускаюсь с ней вниз к себе в комнату, чтобы посмотреть на телефоне, нужно ли вызывать врача. Даю ей «Нурофен», роюсь в интернете – и решаю подождать. Закрываю дверь, чтобы не было сквозняка, и мы садимся на мою кровать; я откидываюсь к стене и медленно качаю Мию. Пытаюсь вспомнить, что пела мне мама, когда я была маленькой, но на ум ничего не приходит. У меня в голове звучит только какая-то глупая современная песня, и я ее пою. Мия смотрит на меня широко раскрытыми глазами, даже не мигая, и как раз когда я решаю, что это плохой признак, веки у нее опускаются, как у старых кукол. Лишь грудь вздымается в последних отголосках плача.

– Тебе стало лучше? – спрашиваю я.

Снова меряю ей температуру, но уже чувствую, что она снизилась. 98,5 °Ф.

– Так, замечательно…

Как только я замолкаю, перестав петь или говорить, Мия снова открывает глаза и морщит личико, поэтому я говорю непрерывно. Спрашиваю у нее, кем она собирается стать, когда вырастет, предлагая несколько вариантов.

– Автогонщицей? Астронавткой?

Но это очень опасные профессии, поэтому я настоятельно советую Мии даже не думать об этом. Вместо этого предлагаю ей стать президентом, потому что у президентов море телохранителей.

Мия открывает глазки, и я тоже это чувствую. Слабое дуновение воздуха. Я поворачиваюсь к двери. Проникающий снизу свет разорван темным пятном. Тенью. Я прищуриваюсь, стараясь понять, что это такое, и тут тень двигается, отчего у меня едва не разрывается сердце.

– Кто там?

Мия по-прежнему горячая и беспокойная, поэтому я оставляю ее на кровати, подложив с обеих сторон по подушке. Тень исчезает. Я медленно открываю дверь и выглядываю наружу.

– Кто там? – снова шепчу, чувствуя, как колотится в висках сердце.

Мия заснула. Я выхожу в коридор и закрываю за собой дверь. Двигаюсь быстро и бесшумно. Когда дохожу до лестницы, то вижу что-то. Мелькнувшую тень. Я боюсь, что мне станет плохо. Вспоминаю рассказ Ханны про похожую ночь, когда она обнаружила зажженную лампу, хотя готова была поклясться, что выключила ее. Она утверждала, что в ту ночь в доме побывала Диана. А что, если она была права?

Сжав кулаки, я медленно поднимаюсь по лестнице. Не встретив никаких грабителей, добираюсь до комнаты Ханны и захожу внутрь. Ханна спит или притворяется, что спит, потому что одеяло лежит не так, как прежде, словно она его сбросила, а затем поспешно натянула. Мне очень хочется резко сдернуть одеяло, подобно фокуснику, который открывает своего ассистента, показывая, что тот все это время был здесь, живой и невредимый.

Я наклоняюсь и всматриваюсь Ханне в лицо. Рот у нее слегка приоткрыт, и я чувствую на подбородке ее дыхание.

– Твою мать, Ханна, что тебе нужно? – шепчу я.

* * *

Спустившись вниз, я вынуждена прислониться к двери, чтобы унять колотящееся сердце и отдышаться. Еще раз меряю Мии температуру.

У меня в столе есть немного водки, и я собираюсь глотнуть прямо из бутылки, просто чтобы успокоить нервы, но тут мой взгляд падает на Мию, и я убираю бутылку на место. Размышляю, то ли отнести малышку наверх и уложить в свою кроватку, то ли оставить здесь, и тут мое внимание привлекает что-то на полу у спинки кровати. Я опускаюсь на четвереньки и поднимаю это. У меня на ладони таблетка, темно-красная, с выдавленной буквой «А» с тильдой[24]. Понятия не имею, откуда она здесь, но точно не от меня, так что, наверное, она осталась с тех пор, как тут жила Диана. Я заворачиваю таблетку в фантик от конфеты и убираю в верхний ящик стола.

Глава 28

Я размышляла об этом всю ночь и, кажется, наконец поняла, почему Ханна не зашла ко мне в комнату. Судя по всему, она пришла проведать Мию, но поняла, что всё в порядке – можно сказать, я полностью владела ситуацией, – и посему можно вернуться к себе и продолжать спать, пока я ее не заметила. А когда я поднялась к ней, ей было стыдно и неудобно признаваться в этом.

Но сегодня утром я жду, что Ханна что-нибудь скажет, потому что Мия провела у меня всю ночь, и я почти не сомкнула глаз. Малышка уже проснулась. Она лежит в своей кроватке, и температуры у нее больше нет. Она радостно улыбается мне и поднимает ручонки вверх, сгибая и разгибая пальчики. Я хватаю один пальчик и целую его. Мия смеется. От нее пахнет молоком.

Заходит улыбающаяся Ханна, все еще в шелковой пижаме.

– Доброе утро, Луиза. Как спалось?

Должна сказать, я поражена. Какое же самообладание требуется для того, чтобы выглядеть такой искренней, такой уверенной в себе, даже несмотря на то что ей известно, что она попалась с поличным? Порой мне кажется, что Ханна сделана из стали.

– Неважно. Мии нездоровилось, как вы знаете. Я провела с ней всю ночь.

– О господи, ты должна была меня разбудить!

Я вскидываю голову.

– Я будила, пыталась разбудить…

– Правда? Ничего не помню. Нужно было будить настойчивее. Что с ней случилось?

– У нее был жар, – я пристально смотрю на нее. – Вы сказали дать ей детский «Нурофен». Я так и сделала.

– О, спасибо… Не понимаю, почему я ничего этого не помню. – Она смеется, а я думаю: «Да потому что ты спятила, ты сумасшедшая!»

Позднее Ханна говорит:

– Сегодня вечером я ухожу. Вместе с Эрин. – Она поднимает руку. – Знаю… не говори ничего. Ты полагаешь, что мне не следует ей доверять. Но я все равно не верю, что она имеет к этому какое-то отношение. Мы поужинаем, затем сходим в театр. Больше я никому об этом не говорила, так что, если завтра в «Инстаграме» появится шокирующая фотография, на которой я нюхаю кокаин, я пойму, что ты была права!

Ханна смеется; я же чуть раздвигаю губы, изображая, хочется надеяться, некое подобие улыбки.

– В общем, если ты сегодня выйдешь из дома, купи в аптеке детский «Нурофен», хорошо? Дома его и так было мало.

Мне удается не послать ее к такой-то матери. Замечательно.

* * *

В аптеке я достаю таблетку, которую нашла у себя под кроватью, и показываю ее женщине за прилавком.

– Вы можете сказать, что это такое?

Она говорит, что нужно позвать фармацевта. Я барабаню пальцами по прилавку и жду. Затем она возвращается вместе с тощей женщиной в белом халате и в очках. Я показываю ей таблетку, и она кладет ее на стойку.

– Где вы это взяли?

– Нашла у себя в комнате. Не могу вспомнить, что это такое. Вы мне не скажете?

– Активное вещество золпидем. Торговое название «Амбиен». Отпускается только по назначению врача. У вас есть рецепт?

«Амбиен».

– Это снотворное, правильно? – Я протягиваю руку, но фармацевт не отдает мне таблетку.

– Да, это сильное седативное средство. У вас всё?

– Да, спасибо.

…Ханна принимает ванну, поэтому я беру телефон, чтобы сделать фото, и достаю дневник из тайника.

Я стою на четвереньках на полу – и вдруг слышу Ханну. Она вышла из ванной, а я была так поглощена чтением, что забыла прислушиваться. Быстро переснимаю страницы и запихиваю дневник обратно в тайник. Я могу выйти из комнаты с пустыми руками и сделать вид, будто я убирала или что там еще. Могу спрятаться среди одежды. И могу покончить с собой, прямо здесь и сейчас.

Но тут я снова слышу шум воды и понимаю, что Ханна вернулась в ванную. Поспешно выхожу из ее комнаты, с гулко колотящимся сердцем, и, спустившись к себе, сажусь на кровать и изучаю переснятые страницы.

Я очень тревожусь. Вчера я проснулась среди ночи и пошла проведать Мию, но как только вошла в детскую, сразу же поняла: что-то стряслось. Я склонилась над кроваткой, и Мии там не оказалось. Не могу описать, что я испытала, обнаружив пустую кроватку. Ничего страшнее этого быть не может. Я кричу и бегу вниз будить Луизу, а Мия там, спит в кровати Луизы. Я едва не лишилась чувств от облегчения. Когда я спросила у Луизы, что здесь делает малышка, та пробормотала что-то про то, будто Мия заболела. «Почему ты меня не разбудила?» Определенно, меня нужно было разбудить, если Мия больна. Луиза выдала какие-то глупые оправдания вроде того, что у Мии температура. Но когда я взяла девочку на руки, никакой температуры у нее не было. Она просто спала. Я сразу же забрала ее оттуда, потому что комната похожа на хлев. Понимаю, формально это комната Луизы, и я ни за что не собираюсь вторгаться в ее личную жизнь, но это уже слишком. Грязное нижнее белье на полу, я даже заметила выглядывающую из-под кровати бутылку водки… Меня нисколько не удивило бы, если б эта бутылка оказалась из бара Харви.

Сегодня утром я проснулась больная, у меня кружилась голова. Я включила такой холодный душ, что у меня клацали зубы. Но это было лучше, чем горячий душ, от которого мне бы стало еще хуже. Я стараюсь не смотреть на себя в зеркало, но как можно этого избегать? Зеркал слишком много. Я такая бледная, я пепельно-серая, у меня под глазами багровые синяки, даже несмотря на то, что я все время сплю. Я знаю, что сегодня понедельник, и мне нужно выяснить у Луизы, когда у меня следующий прием у врача. Луиза сказала, что займется этим, потом я у нее спрашиваю, и она говорит, что уже все мне сказала. Но она ничего не говорила! Или говорила? И это я схожу с ума? Сегодня утром Луиза опять принесла мне чай, хотя знает, что я предпочитаю кофе. Но она говорит, что кофе мне нельзя, так сказал врач. Я не понимаю почему. И опять же, когда врач это говорила?

Я отнесла чашку вниз и поставила ее в посудомоечную машину. Кофеварка в углу так и манила меня. «Всего одну чашку», – говорила она. Какой вред будет от одной маленькой чашки кофе? Необязательно крепкого; просто чтобы помочь мне сосредоточиться. Отбросив осторожность ко всем чертям, я приготовила себе кофе. От одного только аромата у меня затрепетало сердце, но всё в порядке. Маленькие глоточки. Мне повезло, и я допила кофе до того, как вернулась Луиза. Понимаю, что она желает мне добра, но у меня не было настроения выслушивать ее нравоучения.

При следующей встрече я расскажу все доктору Мэлоун. Она скажет, как быть, потому что мне страшно. Очень страшно. Я не знаю, кто из нас сумасшедший, Луиза или я. Разве это нормально – просыпаться ночью от страха, что твой ребенок похищен? Заболел? Умер?

Может быть, доктор Мэлоун решит, что у меня… как там это? Послеродовая депрессия… Я больше не могу нормально рассуждать. Мой мозг – он не работает так, как должен. Если я скажу, что боюсь за Мию, боюсь, что ей сделают больно, как она поступит? Расскажет кому-нибудь? У меня ее отберут?

Нет, конечно же. И к тому же с Мией все в порядке. Это я превратилась в зомби. Это я боюсь темноты, боюсь своей собственной тени, боюсь телефонных звонков. Боюсь стука в дверь.

Боюсь того, что может сделать всем нам Луиза. Мии, Харви, мне.

Луиза хочет навредить всем нам. Она не успокоится до тех пор, пока не добьется своего.

Я швыряю телефон на пол, и он падает на валяющиеся джинсы. И даже не разбивается.

Глава 29

Вот и всё. Я больше не могу терять времени. Ханна спятила. Стала опасной. Мне следовало понять это раньше. Мне следовало сделать то, что я наметила, сразу же, как только я сюда попала. Теперь я прихожу к выводу, что не очень-то старалась с Харви. Как полная идиотка, я растерялась, когда оказалась рядом с Ханной. Хотела заставить ее страдать, а в конечном счете лишь играла с ней в глупые игры, вроде выложенных в «Инстаграм» фото и ночных телефонных звонков. Я пакостила по мелочам, и это привело меня в глубокую задницу. Теперь играют уже мной, но я не знаю, почему и по каким правилам. Это меня пугает. Если Ханна хочет использовать меня, чтобы навредить своей семье, мне нужно каким-то образом остановить ее. Мне нужно было стараться усерднее, но это еще не означает, что я не смогу сделать это сейчас.

Ханна уходит на встречу с Эрин, и я остаюсь дома одна. Проскальзываю к Харви в кабинет и быстро оцениваю помещение. Лучший ракурс стола открывается с полки за дверью; туда я и ставлю свой сотовый. Включу запись, как только Харви вернется домой. На письменном столе фото Ханны, в простой серебряной рамке. Она стоит на пляже, ветер растрепал ей волосы. Я кладу фотографию лицом вниз. Поднявшись наверх, заглядываю к Мии, после чего надеваю свой особый кружевной лифчик и трусики, засунутые в дальний угол ящика, и свою черную форму. Она сидела на мне в обтяжку, но теперь вокруг талии по крайней мере дюйм свободной ткани. Я также расстегиваю снизу несколько пуговиц, чтобы, когда я войду в кабинет, Харви увидел мои бедра. Интересно, что бы сказал Доминик, если б увидел меня в таком виде? Наверное, ничего – сразу кинулся бы срывать с меня одежду.

Что еще? Тушь для ресниц. Я не умею ее наносить, и тушь образует подтек в уголке глаза, придавая мне похотливый вид, поэтому я повторяю такой подтек и с другой стороны. Завершаю образ ярко-красной помадой.

К тому времени как Харви возвращается домой, я уже готова. Я на кухне, стою у стола. Харви бросает на ходу: «Привет!», но я не отвечаю. Он кидает ключи на тумбочку и поднимается наверх. Я смотрю на видеомонитор радионяни и вижу, как он заходит в детскую. Задерживается там недолго, минут пять, после чего наступает тишина. Я начинаю беспокоиться. Другой такой возможности у меня не будет: в доме только я и Харви, и мне не хотелось бы, чтобы Ханна, вернувшись домой, увидела меня такой. Бог знает, что она подумает… Скорее всего, правду.

Наконец Харви спускается вниз, и я облегченно выдыхаю. Я уже у него в кабинете и включаю видеозапись, после чего прислоняюсь к стене напротив, заложив руки за спину.

Сперва Харви меня не замечает. Он ставит свой кожаный портфель на письменный стол и проходит к большому кожаному креслу.

– Господи, Луиза! – восклицает он, поправляя очки.

Я мило улыбаюсь. Лицо у меня невинное, но не слишком.

– Здравствуйте, мистер Картер! – Медленно приближаюсь к нему, следя за тем, чтобы максимально продемонстрировать ноги. Играюсь с верхней пуговицей блузки, но не отрываю взгляда от его лица, и, подойдя к нему, кладу ладонь ему на грудь, затем беру его за галстук и игриво привлекаю к себе.

– Я так этого ждала! – шепчу я.

– Что вы делаете?

– Сейчас увидите.

Теперь мы стоим перед письменным столом. По учащенному дыханию Харви я понимаю, что все будет замечательно. Опускаюсь на колени, расстегивая его ремень.

– Я соскучилась, мистер Картер. Я постоянно думала о вас. Каждую ночь.

– Луиза…

Я медленно расстегиваю молнию его брюк…

– Луиза! Хватит! – резко бросает Харви. Он рывком поднимает меня на ноги и возится с молнией.

Я накрываю его руку своей.

– Нет, не хватит. – Прикасаюсь кончиком языка к его шее. Чувствую вкус пота. – Это будет так весело…

– Довольно, хватит! – повторяет Харви. Теперь он держит меня на расстоянии вытянутой руки. – Я люблю свою жену!

Я издаю смешок, похожий на лай, и стараюсь приблизиться к нему, но он мне не позволяет.

– Это не имеет никакого отношения к вашей жене. И к любви. – Все происходит совсем не так, как я рассчитывала, но отступать нельзя. Мне нужно, чтобы это случилось. Мне нужно заснять это на видео. В этом заключается весь мой долбаный план, и я хватаю Харви, но он меня отталкивает, и какое-то время мы с ним молча боремся.

– Ну же, не сопротивляйся, я тебя хочу! – скулю я от безысходности и отчаяния.

Внезапно Харви решительно кладет обе руки мне на плечи и кричит:

– Хватит!

И я отвешиваю ему пощечину.

Он вскидывает руку к щеке; очки на носу покосились, на лице ошеломленное выражение.

Я хлопаю себя ладонью по губам.

– Ой… извините! О господи… – Я закрываю лицо руками и начинаю плакать. От судорожных рыданий сотрясается все мое тело.

Харви ласково похлопывает меня по плечу.

– Успокойтесь, всё в порядке.

Я без всякой задней мысли подаюсь к нему. Не в силах сдержаться и по-прежнему закрывая лицо руками, утыкаюсь лбом Харви в грудь. От него исходит слабый старомодный аромат лосьона после бритья. Мне отчаянно хочется, чтобы меня обняли.

– Всё в порядке. Не надо плакать. Не знаю, что на вас нашло, зачем вы это сделали, но все закончилось. Ничего не бойтесь. Вам никогда не придется заниматься ничем подобным. Никогда, вы слышите?

Я судорожно киваю. Говорю: «Извините». Снова и снова.

– Я ужасная женщина! – всхлипываю я.

– Нет-нет, что вы, – Харви треплет меня по спине. – Не говорите так. Никогда не говорите так, слышите?

Мне одновременно стыдно, тепло, уютно и щекотно.

Не могу сказать, как долго мы так стоим, но мне никак не удается перестать плакать. Харви снова и снова повторяет, что все будет хорошо. Что он понимает, что кто-то из тех, у кого я работала, ждал от меня этого, и наш мир порой бывает страшным. Но для того чтобы сохранить свое место, ничего этого мне не нужно, это понятно? Я не ужасная женщина, говорит Харви, а я думаю: «Откуда ты можешь это знать»? Но киваю ему в накрахмаленную белую сорочку. «Вот и хорошо, – говорит он. – Всегда помните об этом». А я могу думать только о том, что не помню, когда кто-либо был так добр ко мне.

Глава 30

Мне не нужно было просить Харви о том, чтобы он молчал. Я знала, что он ни словом не обмолвится Ханне, но все-таки попросила.

– Все забыто, – сказал Харви. Затем добавил: – Спасибо за то, как замечательно вы ухаживаете за Мией. Ханне приходится очень непросто. Вы оказываете ей неоценимую помощь.

Когда я вернулась к себе в комнату, чтобы привести себя в порядок, вид у меня был, как у грустного клоуна: черные подтеки туши, размазанная по щекам помада. Мне пришлось дождаться, когда Харви уйдет из кабинета, чтобы забрать свой телефон. При мысли о том, что он мог найти его до того, как я его забрала, захотелось забиться в угол и завыть волком. Харви вообразил бы, что я сделала все это для того, чтобы его шантажировать, хотя такое предложение было бы максимально далеко от истины. Когда Харви час спустя ушел из дома и я наконец вернула свой телефон, то первым делом удалила видео, не просмотрев его.

И вот так моим великим планам возмездия и отмщения пришел конец. Я потеряла почти три недели своей жизни и к тому же оказалась в глубокой заднице. Я никак не предполагала, что такое возможно.

* * *

Прошло два дня, и оба раза я просыпалась утром с горящими от стыда щеками. Стыд продолжает накатывать время от времени, отчего у меня в животе все переворачивается. Я чувствую себя грязной, никчемной. Наверное, вот почему я, словно одержимая, занимаюсь уборкой – катаю пылесос до тех пор, пока у меня не начинают ныть руки. Окна такие чистые, будто в них нет стекол. Это помогало мне избегать встречи с Харви – признаюсь откровенно, в этом весь смысл, – но как-то раз мы с ним одновременно вышли на лестничную площадку, и я застыла. Харви кивнул, улыбнулся и хлопнул меня по плечу, проходя мимо, словно это был наш секрет, но пустяковый, и от чувства признательности мне захотелось расплакаться.

* * *

– На эти выходные мы уезжаем в Ист-Хэмптон, – говорит Ханна. Выглядит она ужасно. Лицо бледное, время от времени ее трясет, словно на ранней стадии болезни Паркинсона[25]. Но это означает, что у меня будут целые выходные, чтобы перевернуть здесь все вверх ногами. Что бы ни прятала Ханна, я это непременно найду.

– Куда именно?

– У Патси дом на берегу. Хотя точнее было бы сказать – замок. – Ханна фыркает.

– Это будет здорово, – говорю я.

– Надеюсь. – Она вздыхает. – Меня не покидает мысль, что я чересчур усердно стараюсь понравиться матери Харви. Я превращаюсь в полоумную фанатку, скачущую с помпонами. Я восторгаюсь всем – всем без исключения. Беленые стены! Дубовый паркет! Галька на пляже! Собака! И я не видела Патси после того фото в «Инстаграме», так что это будет любопытно.

– Она знает?

– Понятия не имею. Вероятно.

– Неприятно, – говорю я, поскольку не знаю, что еще сказать.

* * *

Я помогаю Ханне собраться. Под этим я подразумеваю то, что она говорит мне, что хочет взять она, что хочет взять Харви, а я, как могу, складываю это и убираю в чемодан. В какой-то момент Ханна бросает на меня странный взгляд и складывает заново одну из рубашек Харви. Я говорю ей, что простудилась, как будто это объясняет, почему я не знаю, как правильно собрать чемодан.

– Не хочешь поехать вместе с нами? – спрашивает Ханна.

И я сразу же думаю, не потому ли она приглашает меня, что не хочет, чтобы я оставалась дома одна? Она боится того, что я могу найти? Впрочем, быть может, Ханна просто хочет, чтобы я присматривала за Мией, пока она будет там, чтобы она могла нежиться на солнце в шезлонге без раздражающих материнских забот.

Я грызу ноготь, притворяясь, будто обдумываю ее предложение.

– Вряд ли, но все равно спасибо. Я собиралась в эти выходные навестить свою мать.

– О да, Луиза, конечно! Какая же я глупая…

– Ничего страшного, Ханна. – Это я новая. Очень вежливая и очень уступчивая.

– Ты не приготовишь нам в дорогу сэндвичи? Харви хочет устроить по дороге пикник.

Ханна выразительно закатывает глаза, затем просит ржаной хлеб с ветчиной и горчицей. Еще она хочет овощное пюре для Мии, брокколи с картошкой, в пластиковом контейнере. Я едва не говорю ей: «Подожди, тебе не кажется, что она еще слишком маленькая? Может быть, сперва нужно посоветоваться с педиатром?»

В конце концов я делаю так, как мне сказали. Я хочу, чтобы они побыстрее уехали отсюда, и тогда я смогу заняться своими делами. Потому что после этих выходных все будет кончено, так или иначе.

Собираю вещи для Мии – сама я столько вещей никогда с собой не брала – и загружаю все в багажник «Бентли». Проверяю, что детское кресло надежно пристегнуто. Мия тычет своим пухлым пальчиком мне в щеку и смеется. Вдруг до меня доходит, что я, возможно, больше никогда ее не увижу, и от этой мысли перед глазами все плывет.

– Мистер Картер, все для пикника я положила сюда. – Показываю ему корзину. – Здесь все, что вам понадобится.

– Для пикника?.. Хорошо. Спасибо, Луиза. Вряд ли у нас найдется время для этого, но благодарю за предусмотрительность.

Так… я что-то неправильно поняла? Или Ханна снова принимается за свои странные игры? Оглядываюсь по сторонам, но она еще дома. Выходит на улицу, пожимает мне руку и садится в машину. Когда они отъезжают, я едва не машу им вслед, но вовремя спохватываюсь.

Я в доме, я предоставлена сама себе – и я принимаюсь за работу. Начинаю поиски с малой гостиной, которую Ханна считает своим кабинетом. Ее письменный стол – антикварная вещица с маленькими ящичками. Моей целью было взломать ее компьютер, хотя у меня мало надежды на успех, поскольку я не представляла себе, какой может быть у нее пароль. Впрочем, это не имеет значения, поскольку компьютера нет – только шнур питания, по-прежнему воткнутый в розетку. Другой конец валяется рядом с ручками и пустым стаканом. Тем не менее я осматриваю стол дюйм за дюймом, но нахожу лишь несколько счетов и старый каталог. Больше в этой спартанской комнате в бежевых тонах нет ничего интересного, и у меня начинает крепнуть убеждение, что я ничего не найду и пойму, что замыслила Ханна, только когда уже будет слишком поздно.

Сажусь на последнюю ступеньку лестницы и нажимаю ладонями на глаза. Мысли мои крутятся вокруг записей в дневнике. Вокруг лжи, которую она написала про меня. Как ей удалось узнать про меня правду? Должно быть, она связалась с агентством. Отправила им на электронную почту запрос номера моей карточки социального страхования. И оттуда ответили что-нибудь вроде: «Мы не знаем, кто работает у вас в доме, но это точно не Луиза Мартин, так что назвать номер ее карточки социального страхования мы не можем». В таком случае доказательства были бы в компьютере.

Я прохожу в спальню Ханны и сажусь у туалетного столика. Поочередно роюсь в ящиках: косметика, заколка для волос, бижутерия. У меня смутное ощущение, что чего-то не хватает, и мне требуется несколько минут, чтобы понять, в чем дело.

Фотография. Здесь должна была быть фотография Ханны и Харви на пляже. Она всегда стояла здесь, слева от зеркала. Я оглядываюсь по сторонам, но фотографии нигде нет. Может быть, Ханна забрала ее с собой, но это, пожалуй, уже перебор. Они ведь уехали вместе; она не будет скучать по Харви и класть его фото на подушку рядом с собой.

Затем я вижу ее ручку «Монблан» на полу у ножки туалетного столика. Поднимаю ее и кручу в руке, подумывая, не спереть ли ее. А Ханна вообразит, что забыла ручку в Ист-Хэмптоне. Ей будет жалко эту ручку, несмотря на всю ее браваду в тот день, когда она устроила мне собеседование при приеме на работу, – тогда она притворялась, будто понятия не имеет, какая ручка дорогая.

«О, это подарок моего мужа, на рождение нашей дочери». Я мысленно повторяю эти слова: «…на рождение нашей дочери». Но это же какая-то бессмыслица. Если ручка у Ханны всего четыре месяца, как она могла делать ею все записи в своем дневнике, который ведет почти год? Потому что дневник начинается со свадьбы, а этой ручки у нее тогда еще не было.

Захожу в гардероб, вытаскиваю дневник из тайника и листаю его, взад и вперед. Никаких сомнений быть не может: все до одной страницы написаны этой ручкой. Чернила одни и те же, уникальный цвет морской волны. «Барбадосская синева».

Ханна сделала все эти записи, все до одной, в последние четыре месяца. Или скорее в последние три недели. Так или иначе, она представила все так, будто ее дневник охватывает период в десять месяцев. Свадьба, рождение Мии. Постепенное ее сползание в какую-то неопределенную послеродовую депрессию. И потом я. Все это дерьмо про меня. Сплошная ложь. От начала до конца.

Я стискиваю зубы с такой силой, что у меня ноет челюсть. Зайдя в ванную, лезу в шкафчик за успокоительным, но его, разумеется, там нет. Его там нет уже какое-то время. Я закрываю дверцу, но тотчас же снова открываю так резко, что едва не срываю с петель. Пузырек с «Амбиеном» – его там тоже нет.

Глава 31

Чувствуя, как у меня сводит живот, я продолжаю охоту в хлеву, каковым является моя комната. Поднимаю с пола скомканное нижнее белье и швыряю его на незаправленную кровать. Приподнимаю матрас и с глухим стуком роняю его. Моя нога натыкается на пустую бутылку и отправляет ее через всю комнату. Я встаю на четвереньки и заглядываю под кровать, но там только запыленные кроссовки и старый автобусный билет.

Это где-то здесь, я точно знаю. Обращаюсь к вывалившимся из открытого шкафа вещам и расшвыриваю их в стороны. После чего тщательно осматриваю каждую полку, провожу по ним сверху ладонью, но не нахожу ничего такого, чего не должно было бы быть. И уже собираюсь сдаться – но на самой верхней полке мой палец на что-то натыкается. Я приподнимаюсь на цыпочки и тянусь дальше, нащупывая что-то острое, металлическое. Кончиками пальцев тяну это к себе. Это пропавшая фотография в серебряной рамке. Та самая, с Ханной и Харви, которую она держала на туалетном столике, но сейчас ее лицо исцарапано, словно кто-то соскоблил его кончиком ножа.

Я сажусь на кровать, вынимаю фотографию из рамки и внимательно изучаю. Лицо Ханны исполосовано. Уничтожено. Это было сделано с таким усердием, что в нескольких местах нож прорезал фотографию насквозь и поцарапал рамку, оставив сердитые следы. Все должны подумать, что это сделала я? Ну разумеется. Это часть общего замысла очернить меня. Я швыряю рамку в стену и слышу звон разбитого стекла.

Переключаю внимание на свой собственный туалетный столик, по большей части пустой. В нижнем ящике бутылка красного вина, полупустая, мятая футболка с блестками, которую я никогда не ношу, пакетик с чипсами и недоеденный шоколадный батончик. Я в отчаянии пинаю ящик ногой, но он не задвигается до конца – вероятно, потому что я не удосужилась уложить аккуратно его содержимое. Я с силой толкаю ящик рукой, но что-то мешает ему.

Встаю на четвереньки и полностью выдвигаю ящик. Затем засовываю руку в образовавшееся пространство. Мои пальцы нащупывают что-то в дальнем углу. Маленькая квадратная бутылочка. Я догадываюсь, что это такое, еще до того как достаю это: бутылочка «Амбиена», которая недавно была в ванной наверху. В ней в точности такие же таблетки, как и та, что я нашла на полу, но только теперь она практически пустая.

Я закрываю глаза и прижимаю палец ко лбу. Это все равно что собрать мозаику-пазл, в которой недостает половины деталей.

Понятно, почему Ханна спрятала свое исцарапанное фото в моей комнате. В какой-то момент, в присутствии свидетелей, она его «случайно» обнаружит – и будет потрясена. Воскликнет: «О боже! Что здесь делает эта фотография? Подумать только, моя домработница меня ненавидит!» Но если так, зачем прятать у меня в комнате и «Амбиен»? И тут у меня перед глазами начинают танцевать строки из дневника Ханны.

«“Я принесу вам чай, он поможет вам расслабиться”. Я собиралась отказаться, от ее чая меня постоянно клонит в сон».

В тот момент для меня не было смысла в этих строках, поэтому я просто отложила их в сторону, как еще один образчик ее лжи, деталь, которую она добавила для большей правдоподобности. Но теперь я понимаю, что на самом деле тут нечто большее: Ханна постоянно уставшая, это ее обычное состояние. Каждый, кто ее знает, это подтвердит. Вот только это ложь. Ханна притворялась, будто полностью истощена, и в то же время подкидывала доказательства того, что я кормлю ее снотворным. Все это вписывается в сценарий. Бутылка «Амбиена» у меня в комнате, которую обнаружит полиция. Я в такой ярости, что мне хочется ударить кулаком по стене.

Я не интересую Ханну; она меня использует. Насколько я понимаю, ей нет никакого дела до того, кто я. Возможно, она действительно считает меня просто какой-то девицей по имени Луиза Мартин, работающей у нее дома. Но хочет представить все так, будто безумная домработница так невзлюбила ее, что хочет навредить всей семье. Однако на самом деле целью являются ее муж и ребенок. Я в этом уверена. Я это чувствую. Ханна собирается избавиться от них – и притом каким-то чудом самой остаться в живых, это и ежу понятно, – а всю вину за случившееся свалить на меня.

Что ж, Ханна Картер, тебе не повезло, поскольку в эту игру могут играть двое, и я на ход впереди тебя. Когда мы с тобой снова встретимся, ты будешь умолять меня оставить тебя в покое.

Я звоню Доминику, и он отвечает после первого же гудка. Я говорю ему, что сторожу дом для одной милой пары, уехавшей на выходные за город. «Приезжай в гости. Будет весело. Хозяева сказали чувствовать себя как дома». Затем я беру дневник Ханны и прячу его в свой чемодан вместе с фотографией, «Монбланом» и таблетками снотворного. Потом я выброшу их на улице в мусорный контейнер. Или еще лучше сожгу. Убедившись в том, что они навсегда превратились в пыль. Потому что, если у Ханны не будет всего этого, у нее не будет ничего.

Приезжает Доминик. Мы устраиваем маскарад; я в наряде горничной. Затем занимаемся сексом везде, где только можно, в том числе в мягком кресле на террасе наверху. После этого ложимся на пол в главной гостиной, глядя на облака на потолке, и выкуриваем «косячок», и я чувствую себя потрясающе, все вокруг опять новое и сверкающее. Я беру Доминика за руку и пожимаю ее, теряясь в облаках над головой, и мы, словно Питер Пэн и Венди[26], летим по небу.

– Шикарное место, – затянувшись, говорит Доминик. Он берет самокрутку большим и указательным пальцами, но она прилипла к его нижней губе и оставляет полоску бумаги. Я целую его, слизывая бумажку. У его губ вкус красного вина.

Доминик приподнимается на локте и нежно смахивает волосы с моего лица.

– Пойдем сегодня вечером вместе со мной. – Он начинает расстегивать пуговицы моей формы. – У меня билеты в центр Гугенхейма.

– Что там будет?

– Рекламная кампания в честь запуска новой торговой марки безалкогольных напитков.

– Безалкогольных напитков?.. Извини, сегодня вечером я занята. Я буду мыть волосы.

– А также там будет бар с бесплатной выпивкой, – Доминик смеется.

– Тогда я в доле, – говорю я.

Но сначала меня ждут дела, а часики тикают. Полчаса спустя я выпроваживаю Доминика, обещая вечером присоединиться к нему. Приподнимаюсь на цыпочках, целуя его на прощание, и чувствую себя школьницей после первого свидания. Я обкурилась и выпила, у меня кружится голова, и мне все равно. Все будет в порядке. Вечером я схожу с Домиником на прием, затем выкину барахло Ханны, ее улики, после чего позвоню ей, договорюсь о встрече – где-нибудь, возможно, дома у Доминика – и наконец доведу до конца то, ради чего сюда пришла.

Я убираю все так, как было, более или менее, затем принимаю душ и одеваюсь как обычно, в джинсы и футболку. Скомканную форму оставляю на полу. Понимая то, что больше никогда ее не надену, я чувствую, будто сбросила с себя старую кожу.

Достаю с полки чемодан и бросаю его на кровать. Я уже готова запихать в него свои скудные пожитки, когда снизу, как мне кажется, доносятся голоса. Я выжидаю, затем высовываюсь за дверь и слушаю, чувствуя, как в висках стучит кровь. Кто-то закрывает входную дверь, и в прихожей звучат шаги.

Глава 32

Ханна вернулась? Уже? Я слышу плач Мии и сбегаю вниз по лестнице. Но это Харви, он стоит в прихожей, у его ног чемодан, в руках он держит детское автомобильное кресло с сидящей в нем Мией.

– О господи! Хар… я хотела сказать, мистер Картер! Вы вернулись так быстро? Что случилось?

Харви собирается что-то сказать, но лишь беззвучно открывает рот.

– Что стряслось?

– Ханна в больнице, – наконец говорит он. После чего переводит взгляд на Мию в детском кресле, словно начисто забыл про нее. Передает кресло мне. – Извините, вы можете ее взять? И отнести наверх, пожалуйста?

Итак, началось – этот долбаный план, который заготовила для меня Ханна. Я не знала, чего ожидать, но только не этого, чем бы это ни было. Харви проводит рукой по лысине.

– Послушайте, Луиза, извините, я понимаю, что у вас сегодня выходной, но вы не могли бы… взять Мию, всего на несколько часов? Мне нужно сделать несколько звонков.

– Конечно, я останусь, не беспокойтесь. Сейчас я отнесу ее наверх.

Харви кивает. Глаза у него красные и влажные от слез.

* * *

Первым делом я раздеваю Мию и осматриваю ее на предмет синяков, сыпи, порезов – всего того, чего не должно быть. Меряю ей температуру. Проверяю белки ее глаз и заглядываю в горло. Не нахожу ничего ненормального и несколько успокаиваюсь. Переодеваю Мию во все чистое.

– Если почувствуешь себя плохо, просто кричи, зови меня, хорошо? – шепчу я.

Затем дожидаюсь, когда она заснет, убеждаюсь в том, что дыхание у нее нормальное, и только после этого выхожу из детской.

Я нахожу Харви за столом на кухне, перед ним бутылка белого вина и два бокала.

– Извините, мне сейчас это нужно, – говорит он. – Мне сейчас ехать обратно в больницу, иначе я выпил бы бурбона.

Я сажусь напротив, экран радионяни у меня сбоку. Пододвигаю Харви второй бокал.

– Можно мне тоже?

Он кивает и наливает во второй бокал.

– Врачи полагают, что это сердце.

Есть во мне какая-то частица, плохая, которой хочется выпалить: «Они ошибаются. У нее нет сердца!»

– Мы только приехали в дом на берегу. Я парковал машину, и тут Ханна сказала, что ей плохо. Она вышла из машины, пожаловалась на боли в груди, после чего рухнула на землю. Мама сразу же вызвала «Скорую помощь». – Он закрывает глаза и на мгновение прячет лицо в ладонях. – Извините. – Отпивает большой глоток вина.

– Всё в порядке. Вы держитесь замечательно.

– Ханну отвезли в больницу в Ист-Хэмптоне. Я только что оттуда. Она без сознания. Я привез Мию домой – мне нужно собрать Ханне кое-какие вещи и отвезти ей. Вы мне не поможете?

– Разумеется. – Я подношу бокал ко рту, но затем передумываю, ставлю его на стол и заговорщически подаюсь вперед. – Вы уверены в том, что Ханна без сознания? Я хочу сказать, может быть, она только притворяется?

Ну хорошо, слишком быстро, определенно слишком быстро. Харви отдергивает голову, и вид у него… испуганный. Похоже, он боится меня.

– Послушайте, поверить в это будет сложно, Харви… ничего, если я буду называть вас Харви? Потому что мне кое-что известно про Ханну. Нет, не так. Мне многое известно про Ханну. Есть вещи, о которых вы даже не догадываетесь. Я вам сейчас все расскажу; сначала это покажется каким-то бредом, понимаю, но просто выслушайте меня, хорошо? Это очень важно. Хорошо? Пожалуйста!.. Прежде чем мы продолжим, как вы себя чувствуете? Я имею в виду, в физическом плане. У вас ничего не болит? Вы не чувствуете ничего необычного? – Я указываю подбородком на его руку с бокалом. – Вижу, что рука у вас дрожит. Это тремор?

– Твою мать, о чем это вы?

Я моргаю несколько раз и откидываюсь назад.

– Харви, слушайте меня внимательно. То, что я вам сейчас скажу, станет для вас шоком, но вы должны мне верить. Ханна лжет.

– О чем это вы?.. – Харви прищуривается.

Я поднимаю руку, останавливая его.

– Что бы ни приняла Ханна, она полностью отдает себе отчет в своих действиях. Это подстава. Ханна поправится, полностью выздоровеет. Возможно, она вообще все симулировала. Было бы любопытно узнать, каковы у нее показатели жизнедеятельности. Я вот подумала, мы не смогли бы…

– О господи!.. – у него дрожат губы.

– Я опасаюсь, что с вами и Мией произойдет что-нибудь плохое. – Я бросаю взгляд на экран радионяни, убеждаясь в том, что с малышкой все в порядке и она дышит.

Харви снимает очки и проводит двумя пальцами по глазам.

Я порывисто встаю, опрокидывая стул на пол.

– Ждите здесь!

Возвращаюсь с дневником, открываю его на первой записи, кладу тетрадь на стол и подвигаю ее Харви под нос.

– Взгляните! – Тычу пальцем в страницу. – Это дневник Ханны. Я обнаружила его у нее в гардеробе. Видите чернила? Такой оттенок ни с чем не спутаешь. Это ручка «Монблан», которую вы подарили ей на рождение Мии. Вот только запись эта про вашу свадьбу, когда Мии еще не было на свете. И смотрите, то же самое на всех страницах. – Я быстро листаю страницы. Я задыхаюсь и говорю слишком быстро, но я в отчаянии. Мне нужно сделать многое за короткое время, и слова беспорядочно путаются, натыкаясь друг на друга. – Вот. Здесь начинается ложь. По крайней мере то, что я знаю. Уверена, если вы прочитаете, то еще много чего найдете. – Я рассказываю про чай, от которого Ханна якобы постоянно чувствует себя уставшей, хотя я ничего такого ей не готовлю. Показываю слова о записи на прием к несуществующему доктору, которую я якобы должна была сделать, бредовую историю про то, что я будто бы запрещаю ей пить кофе. – И дальше становится только хуже, вот смотрите. – Облизнув палец, я листаю страницы и нахожу нужную. – Вот. – Тычу пальцем в страницу, словно пытаюсь проткнуть ее насквозь. – Ханна хочет пожаловаться своему психотерапевту, что боится меня. Неужели? Она говорит, что я одержима Мией… – мы оба бросаем взгляд на монитор, – и собираюсь ей навредить. А потом – вам. И ей самой. Вот, смотрите, похоже, я собираюсь навредить вам всем. – Я смеюсь. – Это сплошная ложь, Харви! Клянусь Всевышним, я никогда, ни за что не сделаю Мие ничего плохого. И никому не сделаю, раз уж об этом зашла речь!

Харви смотрит в дневник, медленно водя пальцем по странице, затем переворачивая ее. У него на виске начинает пульсировать жилка.

– И про вас тут тоже всякое написано. Вот, взгляните сами. – Я быстро листаю страницы и нахожу запись о том, что Мие пора давать прикорм. – Здесь Ханна пишет, будто это я настояла. Бред какой-то. Но знаете, что она сказала мне в тот день? Что это была ваша идея, – я тычу пальцем в Харви, – начать давать Мии прикорм. – Я откидываюсь на спинку стула. – Вот оно как! Твою мать, правильно? То вы, то я, но на самом деле это она, разумеется. Она плетет паутину лжи, разбрасывая улики подобно следу из хлебных крошек. Мы все попадем в эту ловушку, Харви. Все окажемся в полной заднице!

Запыхавшаяся, я беру бокал и отпиваю большой глоток.

Харви сует руку в карман, достает носовой платок, разворачивает его и тщательно протирает очки. Какое-то время мы оба молчим, и можно услышать, как он дышит носом. Затем проводит рукой по лицу.

– Ох, Клэр…

Глава 33

На какое-то мгновение стены кухни накреняются, затем снова выпрямляются. Харви снова склонился над дневником, медленно читает записи.

Наверное, я ослышалась. Наверное, он не произносил мое имя. Наверное, я услышала то, чего не было. И кто сможет меня винить? Я заставляю себя дышать. Вероятно, Харви сказал: «Луиза», а я услышала «Клэр», потому что была на взводе. И тем не менее у меня в желудке начинается тревожная дрожь, и я медленно отодвигаю стул.

– Я проверю, как там Мия.

Однако, когда я прохожу мимо Харви, он хватает меня за руку, вонзая пальцы в кожу.

– Харви! Что вы делаете?

– Где ты это нашла? – У него перекошено лицо. Таким разъяренным я его еще не видела.

– Я же вам говорила. Я нашла его в гардеробе Ханны. Там сзади есть такой отсек, но вы это и без меня знаете. Он открывается, если нажать на панель. Что-то вроде потайного ящика… Вы не хотите меня отпустить?

Пока я это говорю, Харви поднимает другую руку и бьет меня наотмашь по лицу. Удар такой сильный, такой резкий, что голова у меня дергается назад, и я на какое-то мгновение отключаюсь. Прихожу в себя уже на полу. Я стою на четвереньках, у меня изо рта капает слюна. Мой телефон вывалился и кружится на плитах пола рядом с коленом. Я протягиваю к нему руку, у меня перед глазами все расплывается; я отчаянно работаю большими пальцами обеих рук, стараясь его разблокировать, но Харви бьет меня ногой по рукам, и телефон с грохотом отлетает в сторону. Мне кажется, я кричу. Точно я не могу сказать. Быть может, это только у меня в голове. Я смотрю на свои ноющие от боли пальцы, на свои трясущиеся руки и не знаю, что делать. Тут Харви хватает меня за волосы и рывком поднимает мою голову. Я кричу и размахиваю руками, тщетно стараясь освободиться.

– Отпустите меня, прекратите! Что вы делаете? Харви, прекратите! Прекратите!

Харви наклоняется, продолжая держать меня за волосы.

– Что это такое? – Он поднимает мой телефон, смотрит на экран и показывает мне.

Телефон разблокирован. На экране загружено видео нас с Домиником, которое я сняла сегодня. По застывшему кадру видно, что мы в кабинете Харви, на заднем плане отчетливо виден книжный шкаф. Если не знать, что к чему, можно вообразить, будто на снимке Харви, стоит, небрежно опираясь на свой дубовый письменный стол. Лица не видно, он в кадре только по кадык, но белая в синюю полоску рубашка из «Барни» определенно принадлежит ему, как и квадратные серебряные запонки.

Я тоже есть в кадре. На коленях, хотя этого не видно из-за ракурса съемки. Но мое лицо на уровне пояса «Харви», и я смотрю на него.

– Что это такое, твою мать? – спрашивает Харви, опускаясь на стул, и я теперь валяюсь у него в ногах. Волосы мои он так и не отпустил. Ногой пододвигает к себе второй стул. – Садись! – говорит он, отпуская меня.

Я пытаюсь дышать. Из меня вырывается судорожная икота. Прижимая руку к щеке, я с трудом усаживаюсь на стул. Харви гневно тычет пальцем мне в лицо.

– Не двигайся!

– Почему вы так себя ведете со мной?

Не обращая внимания на мой вопрос, он включает воспроизведение.

«Мистер Картер, я не хочу! Пожалуйста, не надо!»

Это говорю я. Даже не глядя на экран, я знаю, что смотрю на своего босса. В моих глазах застыла мольба. Она звучит в моем голосе. В кадре отчетливо видна пряжка ремня, болтающаяся у бедра, – и это ремень Харви, из его коллекции. Он расстегивает брюки прямо у меня перед лицом.

– Ну же, – говорит он – на видео, естественно, и голос у него странный, тихий и хриплый. Его рука опускается на мой затылок, притягивая мою голову. Я пытаюсь сопротивляться – «пожалуйста, мистер Картер, я не хочу!» – но он гораздо сильнее меня. Его золотое кольцо сверкает в свете лампы, он прижимает мою голову к своей промежности, после чего слышен лишь негромкий стон, вырывающийся у него из горла.

Харви – тот, который здесь, а не тот, что на видео, – стискивает мой телефон с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

– Что это такое, твою мать? – спрашивает он.

– Это… это мой друг, – бормочу я, вытирая тыльной стороной руки сопли. Воспроизведение видео продолжается. «Да, крошка, хорошо! О да… продолжай… крошка…» Несмотря на все то, что происходит сейчас, я краснею от стыда. Привстаю и протягиваю руку, чтобы выключить телефон, но Харви с силой хлопает ладонью по столу, и я подпрыгиваю от страха.

– Я сказал, не двигайся! Если хоть шевельнешься еще раз, я тебя ударю, это понятно?

– Да, хорошо, понятно.

– Итак, кто этот человек и почему он в моем доме, одетый в мои вещи? Почему ты называешь его моим именем? Это какая-то подстава? Ты собиралась шантажировать меня этим? Тебе нужны деньги? Да?

– Нет, я сейчас все объясню… разрешите мне объяснить, хорошо? Это было сделано для Ханны. Если б я смогла убедить ее в том, что это вы…

– Зачем?

Я стараюсь дышать. Стараюсь собраться с мыслями.

– Я была знакома с Ханной… я хочу сказать, еще до того, как попала сюда. Она работала няней моего младшего брата, очень недолго.

– Мне это известно. Мне известно, кто ты, Клэр Петерсен.

– Откуда вы это узнали?

– Ты работаешь в моем доме, чего же еще ты ожидала? Я проявил должную осторожность. В отличие от моей глупой жены. Какое это имеет отношение ко мне?

«В отличие от моей глупой жены». До этого момента я полагала, что Харви, похоже, поверил во все то, что было в дневнике. Полагала, что он считает меня сумасшедшей, задумавшей напакостить его семье. Потом я думала, что они, возможно, в этом заодно, чем бы это ни было, – какая-то безумная выходка за мой счет. Но теперь? Теперь я больше не знаю, что думать.

– Вы знаете, что сделала Ханна с моей семьей?

– Я же только что это сказал! – рявкает Харви. – Мне известно абсолютно все и о ней, и о тебе. Я повторяю свой вопрос: какое это имеет отношение ко мне?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь выделить хоть какие-то связные мысли из захлестнувшей меня паники.

– Я собиралась предложить обмен. Я хотела, чтобы Ханна призналась, что сказала о моем отце неправду. Взамен я стерла бы это видео.

– Ты ждешь, что я в это поверю?

Я медленно достаю из кармана сложенный листок бумаги, дрожащими руками разворачиваю его и кладу на стол.

– Я приготовила для нее признание. – Пододвигаю листок Харви. Он его берет и начинает читать вслух.

– «Меня зовут Ханна Уилсон, и я лгунья». Тебе что, двенадцать лет? – Он качает головой и продолжает читать: – «Десять лет назад мы с моим отцом придумали аферу, которая должна была работать так: я устраиваюсь няней в очень богатую семью, после чего сразу же обвиняю отца семейства в сексуальных домогательствах. Тут я требую, чтобы меня немедленно отправили домой, затем начинаю угрожать многомиллионным иском в суд по гражданским делам. Мы ставили на то, что семейство предпочтет тихо замять дело, не доводя его до скандала в суде. К сожалению, Петерсены, семья, которую я выбрала своей целью, не согласились на мои требования. Джеральд Петерсен умер от сердечного приступа, ставшего прямым следствием публичного судебного процесса, а вскоре последовала смерть его жены, Амелии Петерсен. Хотя я тогда была молодой и находилась под влиянием своего отца, я признаю свою прямую ответственность за обе эти смерти. Все то, что я говорила о поведении Джеральда Петерсена, это ложь. Он ко мне и пальцем не притронулся. Я выдумала все ради наживы».

Харви складывает листок и убирает его в карман рубашки.

– Полагаю, Ханна поняла бы, что это не я.

– Я не собиралась никому показывать это видео, – я пожимаю плечами. – Не собиралась даже выкладывать его в социальные сети. – «Ты мне очень нравился!..» – Но Ханна этого не знала. Разве она захотела бы увидеть это видео на «Ютьюбе»? Ей пришлось бы объяснять всему миру, что человек, который трахает вашу домработницу у вас в кабинете, в вашей одежде, с вашими запонками и вашим обручальным кольцом, это не вы. Как бы отнеслись к этому скандалу ваши партнеры, ваши клиенты? Поверили бы вам люди, даже если б вы поклялись, что это на самом деле были не вы? Всем будет очевидно, что меня принуждали, – никто и не будет от вас ждать, что вы во всем признаетесь. И как много времени потребовалось бы на то, чтобы кто-нибудь догадался, кто такая она? Жена человека на видео – не кто иная, как Ханна Уилсон, женщина, однажды втершаяся в уважаемую семью, только чтобы обвинить главу семейства в сексуальном насилии. Кстати, это произошло как раз здесь, неподалеку.

Харви поднимает брови и медленно качает головой, словно соглашаясь со мной.

– Никому нет никакого дела до твоего отца, Клэр. Двигайся дальше. Он был похотливым извращенцем.

– Нет, не был! – Я хлопаю ладонью по столу. – Это неправда! Мой отец был порядочным человеком, а Ханна его оклеветала!

– Ради всего святого, да повзрослей же наконец! Наведи справки, поройся в интернете. После публичных обвинений Ханны подали голос и другие девушки. Все это задокументировано – поговори с адвокатом своего отца. Он был извращенцем и на протяжении многих лет приставал к девочкам. Как ты думаешь, почему твоя мать покончила с собой?

Мне кажется, будто я сейчас упаду. Рот у меня открыт, но из него не вырывается ни звука. Я таращусь на Харви, силясь понять, зачем он это сказал.

– Это ложь, – наконец удается выдавить мне. – И как вы об этом узнали? Вам рассказала Ханна?

– Я женился на Ханне; неужели же ты думаешь, что я не изучил ее прошлое? Оглянись вокруг. Я очень богатый человек. Я должен себя защищать. Я узнал про это дело и роль Ханны в нем. Это как-то на меня повлияло? Да никак. Ко мне это не имело никакого отношения. Жаль, что Ханна ничего мне не сказала; не знаю, с какой стати она решила сохранить это в тайне. Но в настоящий момент для меня это далекое прошлое. – После чего он снова бьет меня. Удар наотмашь, от которого я отлетаю на пол. Мой рот наполняется кровью. – А силы воли тебе не занимать, твою мать…

Харви останавливается надо мной и наклоняется, его лицо исчезает в ослепительной вспышке, затем все становится черным.

Глава 34

Моя голова раскалывается от невыносимой, ослепляющей боли. Я открываю глаза и чувствую под щекой грубую поверхность ковролина. Под дверь проникает свет. Мне требуется какое-то мгновение, чтобы мир вокруг сфокусировался. Я лежу на полу в своей комнате. Грудь болит так, словно я надолго задержала дыхание.

Медленно сажусь и замечаю на футболке красные пятна. Осторожно ощупав лицо, обнаруживаю на подбородке засохшую кровь. Я стараюсь убедить себя в том, что всё в порядке. Сердце по-прежнему бешено колотится, напоминая об оставшемся позади кошмарном сне. В нем я находилась в большом рушащемся доме. У меня на руках была Мия, в полу зияли провалы в тех местах, где оторвались доски и обвалилась штукатурка. Сквозь них можно было заглянуть вниз. Прежде чем сделать шаг, я ощупывала пол ногой и переступала только в том случае, если он казался мне достаточно прочным. Но вдруг мои руки оказались пустыми, и уже Ханна держала Мию. Она стояла в нескольких шагах, спиной ко мне, продвигаясь вперед с уверенностью канатоходца. Затем раздался громкий треск, и они провалились вниз в облаке серой пыли. Я закричала, призывая на помощь. Я кричала и кричала, но никто не приходил ко мне…

Из монитора вырывается плач Мии, и какое-то мгновение мне кажется, что я по-прежнему в плену у кошмарного сна. Хватаюсь за спинку кровати и поднимаюсь. Бок болит, словно меня хорошенько лягнули. Харви. Где Харви? Как я попала сюда? Мне просто нужно дышать. Я стараюсь вспомнить, но у меня в голове лишь обрывки, мелькающий калейдоскоп фотографий. Я на полу в кухне. Затем Харви, задыхаясь, тащит меня. Стаскивает вниз по короткой лестнице, ведущей на этот этаж. Мои отяжелевшие конечности болтаются из стороны в сторону. Потом я валяюсь на полу и не могу пошевелиться. В голове звучит громкий шум, похожий на дрель. Затем – ничего.

Я опираюсь рукой о стену, чтобы удержаться на ногах, и обвожу взглядом пространство вокруг в поисках своего сотового, но затем вспоминаю. Он у Харви. Я дергаю дверь. Она заперта. Этого не может быть, поскольку на двери нет замка, нет замочной скважины, ничего нет. Я прижимаюсь глазом к щели между дверью и стеной, где пробивается полоска света. На уровне глаза полоска прерывается толстой черной чертой. Как будто задвинутый засов. Но только никакого засова на двери нет. Затем я вспоминаю визг дрели.

Харви запер меня в моей собственной комнате.

Я с силой дергаю за ручку, но это бесполезно. Ударяю кулаком по двери и окликаю Харви по имени. Колочу в дверь ногой, и все это время Мия хнычет. Я сажусь на кровать, охваченная дрожью, беру в руки радионяню и говорю в нее, словно от этого будет какой-либо прок: «Я здесь, радость моя, все хорошо, я тебя слышу, я приду, как только смогу».

Створчатое окно у меня за спиной выходит в переулок, отделяющий дом от соседних зданий, по фасаду проходит пожарная лестница. Снаружи оно забрано решеткой с толстыми прутьями, но я все равно его открываю, впуская в комнату порыв теплого воздуха, приносящий запахи готовки, острого соуса и чего-то еще, – что только усиливает тошноту. Дергаю за решетку, но она не поддается. Чего и следовало ожидать. Можно было бы позвать на помощь, но что это даст? Все козыри на руках у Харви. Он заявит, что знать не знал, кто я такая, что Ханна ни о чем не подозревала, нанимая меня на работу. Что он нашел дневник, Ханна в больнице, и он до приезда полиции запер меня. Вот что я сама сказала бы на его месте. Затем я мысленно представляю, что скажет настоящая Луиза Мартин, учитывая то, что я провела целый час, выпытывая у нее всю подноготную. Она опознает меня прежде, чем я успею сказать «карамель».

Опускаю окно и зажимаю уши руками. Можно было бы просто выключить радионяню, но я не хочу. И все-таки это невыносимо.

Два часа спустя я сижу на кровати, обхватив колени руками, и слышу лязг отодвигаемого засова. В дверях появляется Харви.

– Как ты себя чувствуешь? Всё в порядке? – спрашивает он так, будто у меня разболелась голова и я прилегла. Будто он не врезал мне так, что я отключилась. Значит, это что-то официальное. Он просто спятил. Я гляжу на него исподлобья.

– Не сиди так, – говорит Харви. – Пошли со мной.

– Мия плачет, – говорю я.

– Только без шуток, – он вздыхает.

* * *

Я с трудом могу идти, все тело болит. Харви открывает дверь лифта, пропуская меня вперед, но я ни за что не поеду с ним в одной кабине.

– Не бойся, мы просто поднимемся наверх к Мии.

– Зачем? Зачем вы с ней это сделали? – спрашиваю я, чувствуя нарастающую панику.

– Я ничего с ней не делал. Я пытался ее успокоить, но она не замолкает, и с меня уже хватит. Я хочу, чтобы этим занялась ты.

– Я могу получить обратно свой телефон? – пробую я. Баш на баш. Успокою ребенка в обмен на телефон.

– Не говори глупостей. Заходи в лифт, Клэр, пока я снова не вышел из себя. – С этими словами Харви заталкивает меня в кабину и заходит следом. Я забиваюсь в дальний угол, обхватив грудь руками.

Войдя в детскую, склоняюсь над кроваткой, прикрывая рот рукой, поскольку я в ужасе: боюсь, что Харви сделал с малышкой что-то плохое. Но Мия, увидев меня, вскидывает ручонки, словно подпружиненная игрушка. Облегченно выдохнув, я беру ее на руки и шепчу: «Слушай, красавица, ты сегодня ведешь себя очень шумно». Затем отношу Мию на пеленальный стол, где стоит радионяня – передающая часть с видеокамерой. Убираю ее, освобождая место для Мии, а Харви пристально наблюдает за мной.

– Как вы узнали? – спрашиваю я. – Про меня?

– Про то, что ты не Луиза Мартин? Когда вернули твой договор из-за номера карточки социального страхования. Я попросил Ханну разобраться с этим. Она сказала, что ты попросила заплатить наличными. Это сразу же вызвало у меня подозрения. На следующий день я позвонил в агентство по найму, и там были… как бы это сказать… озадачены. «Мистер Картер, Луиза Мартин даже не приходила к вам на собеседование». Отлично! Можешь представить мое удивление? «Наверное, вы ошиблись, – сказал я. – Луиза Мартин работает здесь, она моя домработница». А мне ответили: «Мистер Картер, мы к вам никого не направляли. Ваша жена сказала нам, что сама нашла подходящего человека и больше не нуждается в наших услугах. Луиза Мартин не приходила на собеседование. Она устроилась на другое место, но не у вас».

Мои руки красные и опухшие после удара ногой, нанесенного Харви, но мне наконец удается снять с Мии грязный подгузник. Харви в отвращении морщит нос.

– От нее воняет! – говорит он. – Какая мерзость!

– Я сейчас сменю ей подгузник. Это потребует не больше минуты.

– Ее нужно вымыть.

– Вымыть? – Я удивленно оборачиваюсь к нему. – Прямо сейчас?

– Ты только взгляни на нее. Она же вся грязная!

Я поднимаю малышку, но не вижу ничего необычного. Она не грязная – просто покакала в подгузник. Все грудные дети так делают. Но Харви отвернулся от своей дочери с таким лицом, будто ее окунули в ведро с прокисшим заплесневелым сыром.

– Ты слышала, что я сейчас сказал?

– Вы это серьезно? – Но по выражению его лица я понимаю, что он сказал это совершенно серьезно. – Вы не подадите мне полотенце? То, которое висит на спинке кроватки? Оно самое.

Господи! Я сама не знаю, что делаю. Это все равно что кино про заложников, когда в дверь звонит почтальон, а заложница вынуждена делать вид, будто всё в порядке, при этом выводя ногой на полу «П-О-М-О-Г-И-Т-Е», но почтальон просто уходит, даже не посмотрев вниз. Затем я думаю: «Нет, подождите, сейчас я как раз в такой ситуации».

– Если честно, я сперва решил, что это подстроила моя жена, – говорит Харви, с нескрываемым презрением произнося слово «жена». – По какой-то неведомой причине привела ко мне в дом сообщницу, притворившись, будто наняла новую домработницу. Минуя, – он презрительно оглядывает меня с ног до головы, – кадровое агентство. Скажу прямо, я считал тебя ленивой и неаккуратной. Если б ты в самое ближайшее время не исправилась, я попросил бы Ханну тебя выгнать. Но, поговорив с агентством, я понял, что тут нечто большее. Мне нужно было выяснить, кто ты такая и почему моя жена привела тебя в дом. Не для этого ли она выставила Диану? Чтобы освободить место для тебя?

Он спрашивает у меня? Нет, конечно же. Просто хочет показать, какой он умный.

Мы заходим в ванную. Я наполняю детскую ванночку и сажаю в нее Мию. Харви кладет полотенце на стульчак унитаза и садится, не сводя с нас глаз.

– Однажды я утопил котенка, – мечтательно произносит он. – Когда мне было десять лет. Я нашел его на террасе за нашим летним домом. Он был весь мокрый и взъерошенный, глаза у него слиплись и были полны гноя. Котенок слабо пищал. Я нажал пальцем ему на горло и почувствовал, как колотится его сердечко. Затем отнес котенка к фонтану и положил его в воду. Он попробовал плыть, но даже не знал, как. Я перевернул его, приставил палец к розовому животику и нажал. Давай взглянем правде в глаза, он все равно сдох бы. Я же просто хотел посмотреть, насколько трудно будет его убить. Ответ на этот вопрос, если кто-нибудь спросит, – совсем нетрудно.

Я закрываю глаза.

– Вы – больной человек, Харви Картер!

– Точно. Особенно интересно слышать подобное заявление от тебя. Кстати, если мне захочется узнать твое мнение, я тебе об этом скажу. – Харви закидывает ногу на ногу. – Я встретился с Дианой. Сначала она очень волновалась, словно пойманная птичка, одни нервы и трепет. Вообразила, будто я пришел, чтобы обвинить ее в приставании к Ханне. «Зачем мне это нужно?» – спросил я, после чего вытянул из нее всю историю. Больше всего мне понравился тот момент, где Диана в тот день, когда ее выгнали, встретилась на улице с женщиной по имени Клэр, и эта совершенно незнакомая женщина угостила ее в кафе «Пьер»…

– «Плаза».

– В кафе «Плаза». Хороший выбор. Мне самому оно очень нравится. Диана объяснила, что эта женщина теперь работает в моем доме под именем Луизы. Осознав это, она пришла сюда, чтобы предупредить Ханну насчет тебя. Забавно, что Ханна ни слова не упомянула об этом, тебе не кажется?

«Ничего забавного в этом нет. Все дело в том, что Ханна до смерти тебя боится». Мне следовало бы понять это раньше – ее нежелание говорить мужу обо всем, что может вызвать реакцию. То, что она почти не выходит из дома. Не рассказывает ему о своем прошлом. Сколько раз Ханна просила меня: «Пожалуйста, только ничего не говори Харви!» Я списывала все на то, что она конченая лгунья. Я сама конченая лгунья. И я узнала родственную душу. По крайней мере мне так показалось.

– Я пришел в твою комнату, – продолжает Харви, грозя мне пальцем. – Какая же ты неряха! Если б ты не была мне нужна, я выгнал бы тебя только за одно это! Мне потребовалось какое-то время – я обратил внимание, что ты не захватила с собой личные вещи. Но в конце концов я нашел в одном из карманов расписку о квартплате с твоими настоящими именем и адресом. Я попросил свою секретаршу навести справки. Прошлое моей жены уже было мне известно. Я не дурак. Но твоя история также оказалась интересной, скорее в духе «низвержение в грязь». На самом деле очень печально. Неудивительно, что ты психически нестабильна. И у тебя совсем нет друзей, да? Только хозяйка квартиры да какой-то тип, который видит в тебе… как это называется на современном сленге – «секс из жалости»? – Он трет кулаком себе подбородок. – Я могу тебя убить, и никто тебя не хватится. – Хлопает себя руками по коленям, словно собирается осуществить свою угрозу, и я вздрагиваю.

– И тут до меня дошло, что Ханна ни о чем не догадывается. Она искренне считает тебя Луизой Мартин. Храбрости тебе не занимать, Клэр Петерсен, этого у тебя не отнимешь. Ты отдаешь себе отчет, что я мог бы заявить в полицию, что ты выдаешь себя за другого человека? И ты сейчас сидела бы в тюрьме.

– Тогда почему вы этого не сделали?

– Потому что ты мне нужна. Ты – дар. Прямиком с небес.

Я собираюсь спросить, что он имеет в виду, но тут перезвоном колоколов звонит мой телефон. Доминик. Харви хлопает по карману и достает телефон, и я не задумываясь бросаюсь к нему с протянутой рукой.

Он выставляет руку вперед, останавливая меня, но я хватаю ее обеими руками и кусаю с такой силой, что чувствую вкус крови. Харви кричит от боли и отдергивает руку. Телефон продолжает звонить. Я отчаянно стараюсь до него дотянуться, но тут Харви заносит ногу назад и с силой бьет меня в грудь. Я отлетаю к стене, не в силах удержать равновесие. Ударяюсь бедром о кафельную плитку, однако в моем состоянии этого недостаточно для того, чтобы прервать падение, и моя голова налетает на что-то твердое.

– Ты – животное! – шипит Харви, бережно нянча укушенную руку. – Клянусь, если ты меня чем-нибудь заразила…

Телефон прекращает звонить. Я закрываю глаза, затем снова открываю.

– О господи, Мия!..

Кое-как поднимаюсь на ноги, но Харви уже там. Он хватает с вешалки полотенце и швыряет его мне. Я поднимаюсь на ноги и заглядываю в ванну. Мия открыла глазки под водой, я кричу и вытаскиваю ее. Она морщит личико, затем смеется. Я закутываю ее в полотенце и нежно целую в макушку. Мне трудно дышать.

Харви стоит передо мной, продолжая нянчить руку.

– Напрасно ты это сделала, ты… – Он умолкает и смотрит на пол. – Это еще что такое?

Мое сердце выписывает пируэт.

– Радионяня! Понятно? – Я поднимаю устройство с пола. – Господи, Харви, какое вам дело?

Он прищуривается, и на долю секунды мне кажется, что он отнимет ее у меня. И рассмотрит внимательнее.

– Вторая заряжается. Эта передает только звук.

– Твою мать… – бормочет Харви. – Ладно, хорошо. Надень ей чистый подгузник и положи в кровать.

На ватных ногах я отношу Мию к пеленальному столику. Радионяня надежно зажата у меня в руке.

– Ханна правда больна? – Я с трудом шевелю губами, и слова получаются неразборчивыми.

– Ханна? Конечно, больна. Возможно, она уже умерла. – Он фыркает. – И ты должна знать, что это ты пыталась ее убить.

Глава 35

Харви отводит меня обратно в мою комнату, вонзая пальцы мне в локоть, и я думаю, что он оставит меня одну и снова запрет дверь, но Харви заталкивает меня внутрь, заходит следом и скрещивает руки на груди.

– Надевай форму, Клэр!

Он стоит у открытой двери. Его силуэт вырисовывается в свете лампы в коридоре. За окном темно.

– Верните мой телефон.

– Не будь дурой, – усмехается Харви. – Я его отключил. Теперь все входящие звонки будут переключаться прямиком на голосовую почту. А сейчас надевай форму!

– Зачем?

– Потому что здесь грязно, вот зачем. Ты никогда не убирала в доме, а деньги все равно получала. Все это время ты принимала меня за дурака. Ты думаешь, я ничего не замечал? Так вот, замечал. Спектакль закончен. Надевай форму и живо принимайся за работу!

У меня мелькает было мысль возразить, потому что кое-какой уборкой я все-таки занималась. Если точнее, совсем недавно. Но я не знаю, чего ожидать от Харви, поэтому в настоящий момент мне лучше играть в его игру, делая по одному ходу за раз. Я обвожу взглядом комнату, нахожу на полу свою скомканную форму и поднимаю ее. Харви стоит в дверях и наблюдает за мной.

– Я не смогу переодеться, если вы собираетесь стоять там.

Он закрывает дверь, я отворачиваюсь, стаскиваю через голову футболку и с определенным трудом натягиваю форму. Лишь застегнув ее на все пуговицы, снимаю джинсы. Осматриваюсь вокруг в поисках чего-нибудь такого, что можно было бы использовать в качестве оружия, потому что до меня вдруг дошло, что видео у меня на телефоне, возможно, возбудило Харви и он захочет повторить.

Харви снова открывает дверь.

– Пошли, – говорит он. – Бери свою тележку и начинай с прихожей.

Я заталкиваю тележку с чистящими принадлежностями в лифт. Кабина слишком тесна для двух человек и тележки, поэтому Харви нажимает кнопку, но в лифт не заходит. Когда кабина поднимается на следующий этаж и двери открываются, он еще идет по лестнице. Я лихорадочно бросаю взгляд на столик, где обыкновенно стоит один из телефонов, однако сейчас его там нет. В розетке на стене нет вилки.

Харви уже почти поднялся сюда, но прежде чем он оказывается в прихожей, я распахиваю входную дверь.

– Я ее убью, – спокойным голосом окликает меня Харви. – Я убью Мию и скажу всем, что это сделала ты. Мне поверят, ты знаешь это. Ханна вряд ли останется в живых. Полиция обнаружит дневник моей жены и прочитает о ее нарастающем беспокойстве в отношении тебя. Об убежденности в том, что ты представляешь опасность для нее, для моего ребенка, для моей семьи. По-моему, я написал очень убедительно, ты не находишь?

Я закрываю глаза и сжимаю кулаки.

– Это написали вы?

– Очевидно.

– Полиция все поймет. Она сравнит почерк с почерком Ханны и поймет правду.

– Никто ничего не будет сравнивать. С какой стати? А если почерк и сравнят, он окажется тем же самым. Возможно, криминалистическую экспертизу это не обманет, но до этого дело не дойдет. Для наших целей почерк похож более чем достаточно. – Помолчав, Харви добавляет: – Каллиграфия – это мое хобби, разве я тебе не говорил? Очень успокаивает нервы.

Я смотрю на улицу, мимо спешат люди. Уже стемнело, но время еще не слишком позднее. Я могу закричать прямо сейчас, и десять человек меня услышат. Я могу побежать, призывая на помощь полицию.

Затем снова звучит голос Харви. Так близко, что я чувствую затылком его дыхание.

– Полиция и без посторонней помощи определит, что твое настоящее имя – Клэр Петерсен и что ты вот уже десять лет жаждала отомстить моей жене. Ты выследила ее и обманом проникла в наш дом, чтобы сделать ей больно. К тому времени как я закончу, власти штата вернут электрический стул, специально для тебя.

Я опускаю голову и закрываю дверь.

* * *

Я стою на четвереньках и оттираю плитки пола, а Харви наблюдает за мной из кресла. С прямой спинкой из орехового дерева, на вид жутко неудобного. Он дымит сигаретой. Но ведь это Ханна курит, это Ханна умоляет: «Только не говори Харви, он меня убьет, если узнает…» Харви смахивает крошку табака с кончика языка и стряхивает пепел прямо на только что вымытый пол. Я так устала, что могла бы заснуть прямо на сверкающих плитках, а мы только начали. Но мне нужно, чтобы он продолжал говорить. В настоящий момент это самое важное.

– На самом деле у Ханны не было никакого инфаркта, да? Что вы ей дали?

– Ты хочешь сказать, что дала ей ты.

Я сажусь на корточки.

– Твою мать, Харви, я ей ничего не давала, и вы это прекрасно знаете!

Он подается вперед, опирается локтями о колени, сплетя руки, и произносит совершенно спокойно:

– Не говори со мной таким тоном. Больше я повторять не буду.

У меня в ушах все еще звенит после того, что было до этого, поэтому я молча стискиваю зубы.

Харви откидывается на спинку стула.

– Наперстянка, – говорит он, после чего делает глубокую затяжку и выпускает дым к потолку.

Наперстянка. Это название мне знакомо. Я мысленно повторяю его, прокручиваю в голове – наперстянка. Ну конечно! Я читала о ней в дневнике Ханны – точнее, в дневнике Харви. Что-то про то, будто Ханна мне ее показывала. Очень ядовитое растение, смертельно опасное. Вот только показывала она его не мне. Она показывала его Харви.

– А ты похудела, – замечает Харви, склоняя голову набок, словно чтобы лучше меня рассмотреть.

Я бросаю на него взгляд через плечо, после чего продолжаю оттирать последние плитки, не обращая внимания на струящийся по затылку пот.

– Это Ханна рассказала вам про наперстянку, – говорю я.

– На самом деле это просто поразительно. Как тут не подивиться инстинкту самосохранения человечества – дети беззаботно играют среди таких ядовитых растений и интуитивно понимают, что нельзя брать их в рот… Но да, ты права, мне рассказала Ханна. Наперстянка вызывает отравление сердечными гликозидами. Сердечная мышца замедляется вплоть до полной остановки. По дороге в Ист-Хэмптон мы остановились на пикник – очень красивое место, рядом с полем для игры в гольф. Я послал Ханну купить бутылку воды – я выпил все, как же я мог так сглупить! – и, пока она не видела, подложил листья наперстянки ей в сэндвич и в баночку с пюре для Мии. Я подумывал о том, чтобы съесть немного самому. Конечно, не столько, чтобы мне стало по-настоящему плохо, но достаточно, чтобы представить, будто ты хочешь расправиться со всеми нами. Но, Клэр, буду с тобой откровенным: у меня не хватило мужества. – Харви вздыхает. – К сожалению, именно в этот момент Мии вздумалось устроить скандал, она выбила баночку у меня из руки, и пюре выплеснулось на землю. Я, конечно, все равно накормил бы ее, но рядом были люди, и они стали смеяться. Ханна поэтому даже не доела свой сэндвич. Вот почему она осталась жива.

Я встаю, стаскиваю резиновые перчатки и тыльной стороной руки вытираю со лба пот. Ноги подгибаются, и мне приходится опереться о стену.

– Зачем вы рассказываете мне все это? Если якобы это сделала я? Вы не боитесь, что я кому-нибудь расскажу?

Харви гасит окурок в цветочном горшке.

– Это не имеет значения. После того как все будет кончено – а я надеюсь, что это случится в самое ближайшее время, – ты покончишь с собой. Предлагаю подняться наверх. Нужно протереть пыль с мебели.

Глава 36

Харви ждет, когда Ханна умрет. Он так прямо и сказал. А когда она умрет, он задушит Мию. Харви сам признался, что для него это будет сущим пустяком. Просто констатировал факт. Он хочет, чтобы Ханна умерла поскорее.

– А что, если она не умрет? – спрашиваю я.

– О, она обязательно умрет. Жить она останется только в том случае, если получит противоядие.

– Противоядие существует?

– К сожалению.

– Но почему вы хотите их убить?

– Потому что Ханна собралась от меня уйти.

Я жду продолжения, но его нет. Не знаю, чего я ждала, но все оказалось совсем не так. Я полагала, что в свое оправдание Харви по крайней мере скажет что-то про шантаж со стороны Ханны.

– Никто не уходит от меня, Клэр. Никто! – Он произносит это с силой, как что-то очень важное, что я обязательно должна запомнить. Затем подходит к бару и наливает себе выпить. – Я подобрал эту девчонку на помойке и привел сюда. Я ее выбрал. Она должна была быть мне благодарна. И какое-то время она была мне благодарна. Она была очень мила, она меня обожала. Ты бы видела, как она в своей крошечной квартирке готовила мне ужин… – Он умолкает, словно погрузившись в воспоминания о Ханне.

Сделай так, чтобы он продолжал говорить!

– Как насчет Мии?

– А что насчет нее? После смерти Ханны я не собираюсь оставаться с ее ребенком. Какой смысл? Они обе должны умереть.

Я закрываю глаза. Он сумасшедший. Опасный психопат. В его голосе нет никаких чувств, кроме легкого раздражения тем, сколько неприятностей выпало на его долю.

– Вы говорили, что я явилась для вас подарком. Что вы имели в виду? – Я спрашиваю это так, будто на самом деле мне нет никакого дела, будто я просто поддерживаю разговор, сосредоточившись на натирании до блеска комода.

По-видимому, до моего появления замысел Харви заключался в том, чтобы представить все так, будто Ханна убила своего ребенка и покончила с собой. Вот каков был смысл записей в дневнике, которые он сделал до меня. В которых Ханна якобы жалуется на послеродовую депрессию, рассеянность, постоянную усталость.

– Я кормил Ханну «Золпидемом».

Пузырек с которым оказался спрятан в ящике моего туалетного столика. Очень мило. Тут я вспоминаю кое-что – сон, который приснился мне не так давно. Мне приснилось, что ко мне пришел мой отец. Он стоял рядом с кроватью и держал меня за руку. Этот сон был таким странным, что я, проснувшись, какое-то время думала, будто все это произошло на самом деле. Господи, теперь я думаю, что это действительно произошло на самом деле, но только это был не мой отец – это был Харви. Наверное, он дал мне одну-две таблетки снотворного, а затем вложил мне в руку пузырек с «Золпидемом», чтобы на нем остались отпечатки моих пальцев.

– Все, кто знает Ханну, подтвердят, что она постоянно находилась в глубокой депрессии, – продолжает Харви. – И страдала манией преследования. Я говорил ей, что не буду ночевать дома, а затем незаметно возвращался через гараж, поднимался на лифте и прятался в одной из пустующих комнат на третьем этаже. Ханна туда никогда не заходит. Никто туда не заходит.

– Это вы как-то раз зажгли лампу, – замечаю я.

– Это она тебе сказала?.. Да, зажег. Были и другие мелочи, достаточные для того, чтобы Ханне казалось, будто она сходит с ума. Я почерпнул эту мысль из старого классического фильма «Газовый свет»[27]. Ты его смотрела?

Мне требуется какое-то время, чтобы осмыслить сказанное им. Он спрашивает, смотрела ли я какое-то старое кино под названием «Газовый свет». Это то, чем мы сейчас занимаемся. Ладно.

– Кажется, не видела. – «А ты видел “Бойцовский клуб”?[28] Тоже классика. Посмотри, если еще не видел».

– В общем, – подводит итог Харви, – главное то, что Ханна рассказала бы об этих необъяснимых вещах доктору Мэлоун, а та впоследствии подтвердила бы, что Ханна теряла рассудок, пусть и не в таких выражениях.

– Значит, это были вы в ту ночь, когда Мия тяжело заболела… Это вы спустились вниз и стояли за дверью моей комнаты.

– Совершенно верно. Это был я… Теперь можешь переходить дальше, вон к тому шкафу со стеклянными дверями. Итак, да, это был я. Хотя я не имел никакого отношения к болезни Мии, это произошло само собой… Но на чем я остановился? На Ханне. Точно. Знаешь, человек может допустить передозировку снотворного. Люди полагают, что это больше не работает, но они не правы. Если принять достаточно и если организм ослаблен, человек умрет. Но Ханна также должна была убить Мию, а вот тут возникал риск. Как сама понимаешь, расследование было бы тщательным. И все-таки я был готов рискнуть. Но тут появилась ты, и необходимость в этом отпала. Как только я узнал, кто ты такая, мне потребовалось лишь представить все так, будто это ты убила обеих.

Возможно, это адреналин, я не могу точно сказать, но чувствую, как ко мне возвращаются силы. Это начинается с лучика надежды, и я обдумываю, как бы хорошенько врезать Харви, когда он снова подойдет ко мне.

Сделай так, чтобы он продолжал говорить!

– Я думала, Ханна вас обожает… Почему она решила от вас уйти?

– А кто ее знает… – Харви вздыхает. – Ханна ни с кем не встречалась, так что дело не в этом. Просто однажды она объявила о том, что собирается от меня уйти, незадолго до твоего появления. Ты бы ее видела – она была похожа на маленькую птичку, дрожащую и напуганную… Я попросил ее не торопиться, дать нашему браку еще один шанс. Ради Мии. – Он усмехается, затем снова вздыхает. – Но, подозреваю, все дело в том… В общем, скажем так: у меня есть определенные предпочтения. На самом деле это встречается не так уж и редко, как можно было бы предположить. Мне нравится причинять боль. Ханна это знала, но она оказалась такой же, как и Серена. Сначала они говорят, что рады попробовать что-нибудь новое. Находят это захватывающим. Но затем разворачиваются на сто восемьдесят градусов. Серена грозила подать на меня в суд. Ума не приложу, зачем я вообще на ней женился. Она никогда не смотрела на меня так, как смотрела Ханна. Серена была слишком честолюбивой, слишком эгоистичной. Мне пришлось бы заплатить огромную сумму наличными, чтобы заткнуть ей рот. И я не уверен, что она все равно молчала бы.

– И поэтому вы отправили ее в Лондон и теперь платите ей отступные. Я видела у вас в кабинете выписки по кредитным карточкам.

– Серена не в Лондоне. Я просто пользуюсь ее карточкой для покупок в интернете или когда бываю в Лондоне, чтобы поддерживать видимость того, будто она там.

– Что вы хотите сказать? Где она?

Харви не спеша отпивает глоток, глядя мне в глаза. Есть в его усмешке нечто такое, отчего у меня учащается пульс, а внутренности превращаются в воду.

– Недалеко, – наконец говорит он.

«Я рада, что сделала то, что сделала».

О господи! Серена мертва. Я в этом уверена. Харви намеревался представить все так, будто к этому имела какое-то отношение Ханна, но затем передумал и решил втянуть в свою схему меня. Однако он, похоже, забыл про запись в дневнике. «Я рада, что сделала то, что сделала». Это было написано еще тогда, когда виновной должна была стать Ханна. Комната вокруг кружится, я близка к обмороку. Стою на четвереньках, опустив голову. Потому что теперь я знаю, без какой-либо тени сомнения, что не выйду отсюда живой. Как и Мия.

– Вы безумец!..

– Совершенно верно, Клэр. Точно подмечено. Чувствуется твое образование. – Харви хочет сказать еще что-то, но его перебивает звонок сотового. У меня перехватывает дыхание, и наши взгляды скрещиваются.

Харви выразительно поднимает палец.

– Если скажешь хоть слово… – Он не договаривает угрозу и отвечает на звонок. – Эрин, любовь моя!..

Глава 37

«Любовь моя»?

Харви вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Я перевожу взгляд на стеклянные двери, ведущие на балкон. Можно было бы выйти туда, позвать на помощь… и что дальше? Мы слишком высоко. Но даже если мне и удастся привлечь чье-либо внимание, что тогда?

Я встаю у двери и слушаю.

– Знаю, это просто ужасно… Нет, я понятия не имел, что у Ханны проблемы с сердцем, и она, по-моему, об этом тоже не подозревала… Нет, не надо, Эрин, в этом нет необходимости, честное слово… Для меня было бы лучше, чтобы ты этого не делала… Ну разумеется, моя милая. Нет, пожалуйста, не надо… Ты же знаешь, и я тебя тоже люблю… Ну хорошо… И я тебя тоже… Дай мне полчаса… Хорошо, до встречи.

Когда Харви возвращается, я уже снова стою перед дверями на балкон. Слышу, как он ругается вполголоса:

– Твою мать!..

– Эрин тоже замешана в этом?

– Нет, разумеется.

– Нет, разумеется, – повторяю я. – Она знает, что вы бьете женщин? Убиваете их?

Спрашиваю – и тотчас же жалею о своих словах. Но Харви лишь улыбается, словно мы здесь заодно.

– Эрин будет здесь через полчаса, – говорит он. – Давай приведем тебя в порядок.

* * *

Я сижу в комнате Ханны перед туалетным столиком, смотрю на свое лицо в зеркало. На левой скуле большое багровое пятно. Нижняя губа рассечена; она распухла. Глаза заплыли, под ними темные мешки.

Харви сидит рядом со мной, повернув меня лицом к себе. Взяв банку с основой для макияжа, он тычет подбородком в монитор радионяни на туалетном столике.

– А ты очень любишь Мию, да? Повсюду таскаешь с собой эту штуковину… Сиди смирно.

Но я не могу. Харви так близко, что меня неудержимо трясет. Я не смогла бы остановиться, даже если б постаралась. Чувствую в его дыхании перегар бурбона. Маленькой губкой Харви начинает накладывать основу макияжа мне на лицо. Я вздрагиваю, но изо всех сил стараюсь сидеть неподвижно, дать ему возможность раскрасить мое лицо, потому что сейчас вся моя надежда на Эрин.

– Давно это у вас продолжается?

– Ну, уже какое-то время.

– Ханна говорила вам, что я после того званого вечера предостерегала ее насчет Эрин?

– Нет, но она рассказала Эрин, а та рассказала мне.

Харви кладет губку на стеклянную тарелочку и выбирает кисточку для косметики. Выдвигает ящики, перебирая то, что в них, и наконец находит пудру и накладывает ее мне на щеки. Затем выбирает помаду, бледно-розовую, и красит мне губы. В одном месте он вытирает у меня с лица помаду большим пальцем, и я закрываю глаза, стараясь сдержать тошнотворные позывы.

– Раньше на этом столике стояла фотография; это вы ее убрали? – Не знаю, с какой стати я спросила, поскольку ответ мне уже известен.

– Возможно.

Я не говорю ему, что нашла фото. Зачем? Харви лишь потребует, чтобы я его вернула, после чего перепрячет куда-нибудь в другое место.

– Ну вот, – говорит Харви, беря меня за подбородок и наслаждаясь своей работой. – Так сойдет. – И не успевает он договорить это, как раздается звонок в дверь.

Я жду, что Харви спустится вниз и откроет дверь, однако он встает и говорит:

– Проводи Эрин наверх в главную гостиную. Я буду за тобой следить, Клэр. Если ты скажешь что-нибудь, хоть слово, Мия умрет. Это тебе понятно? – Он бросает взгляд на радионяню.

Рядом с входной дверью с одной стороны узкая полоска толстого стекла. Эрин приложила ладони к лицу и смотрит в нее. Толстое стекло искажает ее лицо, словно она под водой. Затем снова звонит.

Когда я открываю дверь, Эрин лишь мельком бросает на меня взгляд. Она быстро поднимается по лестнице, и я следую за ней. Эрин бросается Харви на шею.

– Харви, как ты?

Мне хочется шепнуть ей на ухо предостережение: «Не надо, ты будешь следующей».

Харви обнимает ее за плечи и печально улыбается.

– Всё в порядке; спасибо за то, что пришла. Это просто ужасно…

Эрин оглядывается на меня, затем улыбается ему, словно показывая: она понимает, что это только ради меня, потому что, взглянем правде в глаза, ничего ужасного тут нет. Наоборот, все просто фантастически прекрасно. Если Ханна умрет, можно будет снимать презервативы.

Но, похоже, Харви поработал надо мной не так хорошо, как ему казалось, потому что Эрин вдруг оборачивается и спрашивает:

– Ради всего святого, что с вами?

– Клэ… Луиза ужасно расстроена этим известием. – Харви едва не сказал: «Клэр». Тот факт, что он вовремя спохватился, говорит о том, что Эрин не знает, кто я. – Для нее это стало таким потрясением… Услышав об этом, она плакала не переставая. Как тебе известно, Луиза очень любит Ханну, переживает за нее… Правда, Луиза?

Прищурившись, Эрин смотрит на меня.

– Не хочешь чего-нибудь выпить? – предлагает Харви. Эрин кивает, и какое-то мгновение я думаю, что он попросит меня заняться этим, однако он сам подходит к бару и наливает ей что-то, не спрашивая у нее, что она хочет.

Харви стоит спиной к нам, и я думаю о том, чтобы шепнуть Эрин на ухо: «Вызовите полицию, немедленно; скажите, что он отравил свою жену и собирается убить свою дочь, пусть срочно приезжают сюда». Но я думаю, что Эрин вряд ли сделает это. Она посчитает меня сумасшедшей. И расскажет все Харви, а тот поспешит исполнить свои злодейские планы.

Эрин берет у Харви бокал и хватает его за запястье.

– Что это? – Она смотрит на следы от укуса у него на руке. Отпечатки моих зубов, ровные и глубокие. Это приносит мне некоторое удовлетворение. Очень хорошо. – Что случилось?

– Ничего. – Харви высвобождает свою руку и растирает след от укуса большим пальцем.

Однако Эрин не удовлетворена. Она снова тянется к его руке, и он говорит:

– Это Мия. Она баловалась.

Похоже, Эрин считает это объяснение чушью – и так оно и есть. У Мии нет зубов. И ротик ее размером с ноготь большого пальца. Эрин вскидывает голову и хмурится.

– Мия?

И тут, как по заказу, девочка начинает хныкать. Мы умолкаем и слушаем, но мне знаком этот звук, и я понимаю, что это только начало.

– Она хочет есть, – говорю я.

– Все будет хорошо.

– Не будет, если ее не покормить. В детской есть бутылка со смесью.

Эрин переводит взгляд с Харви на меня и обратно.

– И что? Идите и покормите ее! – говорит она.

Харви колеблется, но было бы очень странно, если б он сказал: «Нет, не надо ее кормить, пусть голодает». Эрин будет в недоумении. Начнет задавать вопросы, потому что она такая. Однако в настоящий момент ее цель – остаться наедине с Харви, и необходимость покормить Мию как раз предоставляет ей такую возможность.

Харви бросает взгляд на радионяню, не издающую ни звука, затем качает головой. Я ставлю на то, что он понятия не имеет, как обращаться с Мией. Скажем прямо, никогда раньше он не обращал на это внимания. И не узнает радионяню, даже если я хорошенько тресну его ею по голове. Я шагаю, чтобы ее забрать.

– Оставь, – говорит Харви. – Она тебе не понадобится.

Я бормочу что-то про бутылочку со смесью и выхожу из комнаты.

* * *

Хватаю малышку на руки. Она теплая, но это потому, что она закрутилась в пеленку. Я разматываю пеленку, затем беру бутылочку со смесью, которую приготовила заранее, и даю ее Мии.

«Что будем делать?» – шепотом спрашиваю я. Слышно, как смеется Эрин. Господи, это правда? Сейчас, когда ее подруга умирает в больнице? Впрочем, возможно, она этому рада… Вот только смех ее окажется недолгим, если она свяжется с этим чудовищем.

Я выхожу на лестничную площадку с Мией в руках. Харви и Эрин разговаривают, попеременно шепчутся, молчат и говорят нормальным тоном – подозреваю, ради меня. Я бросаю взгляд на лестницу и закрываю глаза. «Ну же! Не медли ни секунды!» Быстро бесшумно спускаюсь вниз. По пути смотрю везде, где должны были быть телефоны, но ни одного из них на месте нет. Мия смотрит на меня широко раскрытыми глазками, однако в них нет страха.

Я на втором этаже, где кухня. Радионяня, видеомонитор, по-прежнему на столе, рядом с лжедневником.

Но я уже все испортила. Мне нужно было найти способ захватить с собой вторую радионяню. Это мое доказательство, мой спасательный конец, однако теперь уже слишком поздно. У меня больше не будет причин находиться здесь. Я забираю у Мии бутылочку, и ее ротик делает удивленное «О». Собираюсь с духом, готовясь к тому, что будет дальше, снова и снова нашептывая: «Прости, прости, прости!» Мия умилительно облизывает губки, и я едва сдерживаю улыбку. Убираю бутылочку в холодильник и прячу монитор в ящик с посудой. Хватаю со стола дневник. На это уходит слишком много времени, но мне кажется, будто у меня бионический слух и даже отсюда я слышу голоса Харви и Эрин. И, хочется надеяться, услышу звуки шагов.

Затем бесшумно прохожу последний пролет и открываю входную дверь, выскальзываю на улицу и тяну дверь на себя, придерживая ее бедром, чтобы все было как можно тише, и наконец с удовлетворением чувствую мягкий щелчок язычка замка.

Глава 38

На улице моросит дождь. Я заворачиваю за угол на Пятую авеню, двигаясь быстрым шагом, переходящим на бег, словно торопящаяся гейша. Лицо у меня мокрое, и я накрываю голову Мии одеялом.

Все плохо, очень плохо. Я не подумала. Я просто сделала так. Но у меня нет ни телефона, ни бумажника, ни денег. Может быть, обратиться в полицию? Но мне не поверят. И свяжутся с Харви; а тот придумает, как объяснить ссадины у меня на лице. И к настоящему времени он уже должен был догадаться, что аудиомонитор на самом деле видеомонитор. Он поймет, что радионяня в течение последних трех часов записывала на карту памяти все, что он говорил и делал. Пусть отец из Харви никудышный, но он далеко не дурак.

Я подхожу к автобусной остановке и оглядываюсь назад. Автобус «М1» вот-вот подъедет. Можно было бы попробовать уговорить водителя: «Я потеряла сумочку. Моей малышке нужно домой. Она устала. Пожалуйста, сэр!» Но я ловлю на себе взгляды прохожих. Начинается все с улыбки (о, смотрите, маленький ребенок), которая быстро сменяется подозрительностью. Времени уже почти десять вечера. Моя форма грязная после двухчасовой уборки, одна пуговица оторвана; руки красные и опухшие. На колене багровый синяк, еще один на руке, и это только то, что видно сразу. Если смыть с моего лица косметику, я стану похожа на Майка Тайсона[29] после проигранного поединка. У меня в руках грудной ребенок, завернутый в одеяло. Под одеялом на Мии только подгузник и белая распашонка. Вот такие дела.

Прохожие разглядывают меня. Запоминают мое лицо на тот случай, если им придется давать свидетельские показания. Похищение ребенка! «Вы не поможете составить фоторобот?» «Некрасивая, плохая кожа, короткие растрепанные волосы цвета навоза, форма не по размеру большая, грязная и неопрятная. Младенца я не рассмотрела, он был укутан в одеяло».

Но пока что прохожие еще не решаются меня остановить. Мия моргает и щурит глазки, поскольку ей на лицо падают капли дождя. Я снова закрываю ей голову одеялом, но дождь слишком сильный, и она начинает плакать.

– У вас всё в порядке? – окликает меня голос сзади.

Сердце прыгает в груди теннисным мячиком. Я ускоряю шаг, не оборачиваясь. В нескольких шагах впереди останавливается такси, и пассажир выходит. Крепче прижимая Мию к груди, я бегу к такси. Можно поехать к Эйприл. Она расплатится с водителем, поможет разобраться, как быть дальше. Но к такси спешит другой пассажир, женщина в строгом костюме с сумочкой через плечо и сотовым в руке, и мы сталкиваемся у открытой двери.

«Пожалуйста!» – мысленно взываю я.

Женщина переводит взгляд мне за спину, и в тот же самый момент я чувствую, как кто-то берет меня за локоть.

– Дорогая, вот вы где…

Я смотрю женщине в глаза, молчаливо взывая о помощи. Она этого не знает, но я от страха наделала в штаны. Женщина снова смотрит на меня, затем переводит взгляд на Харви. Она не хочет вмешиваться. Я лихорадочно стараюсь придумать, что бы такого сказать ей, но мне на ум приходит только: «Возьмите ребенка». Я склоняюсь к ее уху и шепчу:

– Позвоните в больницу Стоуни-Брук в Саут-Хэмптоне. Ханна Картер. Скажите врачам, что ее отравили наперстянкой.

Я хочу сказать больше: «Позвоните в полицию, пусть приедут к Ханне Картер домой». Но Харви уже тянет меня прочь.

– Идем домой, дорогая. Обсудим всё там. Здесь ты простудишься. – Он поворачивается к женщине и обреченно вздыхает: – Мне нужно отвести ее домой…

Женщина бросает на меня косой взгляд и качает головой, словно ей нет никакого дела. Словно все это слишком сложно. А я думаю только: «Мы все умрем», – и рассеянно гадаю, из какой это песни и почему я не помню.

* * *

Харви отнимает у меня Мию и грубо держит ее в одной руке. Другой он заталкивает меня в дом, и я, не удержавшись на ногах, падаю на пол.

– Что ты ей сказала? – ревет он, перекрывая плач Мии. Дневник падает на плитку. Харви поднимает его с пола, держит в руке, словно пытаясь понять, как он здесь очутился.

– Я уже говорила, – скулю я. – Я попросила ее забрать Мию!

Харви рывком поднимает меня на ноги и тащит вверх по лестнице на следующую площадку, где стоит Эрин, скрестив руки на груди. На ее лице смесь торжества и отвращения. И я понимаю – еще до того, как она это говорит, – что она наконец вспомнила.

– Ее зовут Клэр Петерсен! Она знакома с Ханной…

Но дальше я ничего не слышу, поскольку Харви вручает ей Мию, и она скрывается наверху. Я кричу ей вслед, чтобы она была поосторожнее с малышкой, а Харви тащит меня обратно в гостиную.

– Заткнись! – злобно шипит он, склоняясь вплотную к моему лицу.

Я киваю и вытираю сопли с лица. Харви швыряет тетрадь на кофейный столик, она соскальзывает с него и падает на пол. Мой взгляд мечется по сторонам в поисках радионяни, но ее нигде нет, и меня захлестывает волна отчаяния. Это все, что у меня было, и Харви ее нашел. Догадался, что к чему, и теперь ее нет, и никто мне никогда не поверит. У меня нет ничего. Все мы умрем.

Затем я слышу громкий шум. Кто-то колотит во входную дверь.

– Стой здесь! – бросает Харви, но уже слышен топот множества ног на лестнице.

Эрин, по-прежнему держа на руках Мию, впускает полицейских в гостиную и указывает на меня.

– Вот она! Арестуйте ее! Застрелите ее! Ее зовут Клэр Петерсен, и она пыталась похитить ребенка!

Полицейские выхватывают пистолеты, и начинается светопреставление.

– Вы Клэр Петерсен? – спрашивает у меня кто-то.

Харви говорит, что я пыталась убить Мию. Я арестована; мне говорят, что я имею право хранить молчание, но остальное я не слышу, поскольку Харви поднимает с пола тетрадь и протягивает ее полицейским.

– Это дневник моей жены, – говорит он, тыча пальцем в обложку. – Возьмите его. Здесь есть всё!

Я кричу, что это ложь, что он написал все сам, потому что хочет убить свою жену, но понимаю, что дело безнадежно – на меня надели наручники и уже тащат прочь. Мия плачет, и у меня разрывается сердце, потому что, очевидно, я больше никогда ее не увижу, никогда не возьму на руки, никогда не утешу. Ее вырвут из моей жизни, и я даже не узнаю, удалось ли мне ее спасти. Поворачиваюсь к Эрин, по лицу у меня текут слезы и сопли.

– Пожалуйста, не отдавайте ему Мию! Он сделает ей что-нибудь плохое!

Но когда меня тащат мимо кофейного столика, я едва не падаю, споткнувшись обо что-то. Это видеомонитор. Он лежит на полу. Должно быть, упал, когда Харви меня толкнул. Я оборачиваюсь к полицейской, которая меня держит, и истошно ору:

– Поднимите его, живо! Я записала всё! Это на карте памяти!

И все умолкают, кроме меня. Я кричу, объясняя, где экран, умоляю сходить и принести его, чтобы все своими глазами увидели то, что происходило на протяжении последних трех часов. Я повторяю это снова и снова, и тут Харви подскакивает ко мне и кричит, что я лгунья, что я пришла сюда, чтобы навредить его жене, и все это есть в ее дневнике, однако по его глазам я чувствую, что он сбит с толку, ничего не понимает. И тут до меня доходит, что он даже не догадывался о радионяне. Эта штуковина была вместе с нами весь день, безмолвная, словно камень, а Харви не следил за своим языком. Кто-то возвращается с экраном.

«Но почему вы хотите их убить?»

«Никто не уходит от меня, Клэр. Никто!»

Харви в панике выпучивает глаза, понимая, что все кончено. Помедлив мгновение, он выхватывает Мию у Эрин, бросается к стеклянным дверям, ведущим на террасу, залезает на кирпичную стенку с малышкой на руках.

– О господи! Остановите его, остановите же его!

Полицейская отпускает меня, и я выбегаю на террасу. Харви оборачивается ко мне, а я падаю перед ним на колени, протягивая к нему руки, по-прежнему скованные наручниками. Я так близко, что могу дотянуться до его ног.

– Харви, пожалуйста, не надо! Умоляю!

Все полицейские выхватывают пистолеты и направляют их на Харви, но они ведь не могут стрелять, правда? Если они его убьют, Харви с Мией упадут вниз. Харви оглядывается по сторонам, затем смотрит на меня с бесконечной ненавистью.

– Харви, пожалуйста, отдайте Мию мне!

– Да пошла ты!..

Он берет малышку под руки, и я с ужасом вижу, как его тело начинает заваливаться назад.

– Нет!

И это словно смотреть на конец света в замедленной съемке. Мой крик такой громкий, такой пронзительный, что я чувствую, как он раздирает мне грудь. Подпрыгнув, я хватаю Мию за щиколотку в тот самый момент, как Харви теряет равновесие. На долю секунды у него на лице мелькает изумление, будто он хочет удержаться, но уже слишком поздно, и в его глазах появляется паника. Он непроизвольно отпускает Мию и раскидывает руки в стороны, словно может летать. Словно может все это исправить.

Глава 39

Я ожидала увидеть Ханну под капельницей, подключенную к различным мудреным аппаратам, но она сидит в койке и рассеянно смотрит телевизор. Выглядит она лучше, чем когда-либо на моей памяти, а Мия спит сладким сном в кроватке рядом с ее койкой.

Ханна поднимает взгляд и на какое-то мгновение прищуривается, словно сердится на меня, однако затем ее лицо разглаживается, и я не могу сказать, показалось ли мне это.

– Можно мне войти?

Ханна ничего не отвечает, лишь смотрит на меня, словно обдумывая ответ, и я думаю, что совершила ошибку. Что мне не следовало приходить. Но затем она говорит:

– Конечно. Заходи.

– Ну, как ты? – спрашиваю я, пододвинув стул к койке. – Выглядишь хорошо…

– Я тебе верила, – говорит Ханна, глядя мне в глаза.

– Знаю. Извини.

– Я считала тебя своей подругой.

– Правда? – Я склоняю голову набок. – Честное слово?

– Да! – резко отвечает Ханна, затем хлопает по койке ладонью, хотя, поскольку одеяло мягкое, эффект получается никакой. Но тут в дверях появляется медсестра.

– У вас тут всё в порядке?

– Да, – хором отвечаем мы.

Медсестра уходит, и я встаю, чтобы закрыть дверь. Вернувшись к своему стулу, пододвигаю его еще ближе и подаюсь вперед.

– Послушай, я очень перед тобой виновата. Извини. Я тебе врала, но ты должна понять, я ведь правда считала тебя…

– Кем?

– Не знаю! Изворотливой, лживой, нечестной, мошенницей…

– Правда? – Ханна вскидывает руки.

– Да, правда. А ты что думаешь? То, что произошло тогда, Ханна, это разбило вдребезги всю мою жизнь!

– Но я в этом не виновата!

Какое-то мгновение мы обе молчим.

– Я не врала – насчет твоего отца, – наконец говорит Ханна.

Еще совсем недавно эти слова вызвали бы у меня ярость.

– У меня нет желания обсуждать это сейчас.

Ханна порывисто кивает. Я хочу сказать ей, что сначала должна сделать один звонок, поговорить с адвокатом своего отца, но пока что для этого еще не настало время.

– Ханна, прости меня за то, что я обманом проникла к тебе в дом.

Внезапно я уже не могу остановиться. Возможно, это покаяние; я не знаю. Но я рассказываю Ханне все. Про то, как в тот день увидела ее в парикмахерском салоне. Как начала следить за ней и познакомилась с Дианой. Рассказываю про дохлую крысу и ночные звонки с угрозами. Про то, что сказала Диане, когда та заявилась к Ханне домой, пытаясь предостеречь ее насчет меня. Ханна уставилась на свои руки, теребящие одеяло. Лишь когда я дохожу до фото в «Инстаграме», она поднимает взгляд.

– Так это была ты?

Я киваю. Рассказываю про Доминика и про то, что наплела ему, чтобы он сделал эти фото. Рассказываю про платье, а когда мне больше не о чем рассказывать, говорю про то, как обнаружила дневник.

– На самом деле Харви играл нами обеими, – говорит Ханна.

Она сообщает, что полиция исследовала тетрадь на наличие отпечатков пальцев. Моих оказалось полно, отпечатков Харви – много-премного, но ни одного, принадлежащего ей. Затем Ханна берет меня за руку.

– Мне известно обо всем, что ты сделала. Понимаю, мне нужно не ругать тебя, а благодарить. Извини. – Она смеется, однако глаза у нее наполнились слезами, и я глубоко вздыхаю.

Как только врачи поняли, что речь идет об отравлении наперстянкой, сердечными гликозидами, они сразу же приняли все необходимые меры и спасли Ханну. Невероятно, но та женщина, к которой я обратилась на улице, все-таки позвонила в больницу. И Ханна полностью поправилась, что можно было считать настоящим чудом, учитывая то, как она была больна.

Мы продолжаем говорить о том, каким был Харви, что он делал с Ханной. Когда ему казалось, что она курила, он прижигал ей окурком грудь. Я вспоминаю красное пятно у нее на груди в тот день, когда мы занимались платьем. Сгорая со стыда, я вспоминаю тот день, когда Ханна узнала про фото в «Инстаграме», когда она попросила меня прогуляться вместе с ней в парке. Я размышляю обо всем том, о чем Ханна не хотела рассказывать своему мужу, – как например о скандале, в котором была замешана много лет назад.

– Что ты собираешься делать дальше? – спрашиваю я.

Мы обе оборачиваемся к Мии.

– Я еще не решила. Мать хочет, чтобы я вернулась в Канаду, но, если честно, я вряд ли это вынесу. – Ханна вздыхает. – Определенно, домой я вернуться не могу.

– Да. Конечно.

Я говорю не задумываясь, а когда спохватываюсь, уже слишком поздно. Слова произнесены.

– Если хочешь, можешь какое-то время пожить со мной у Эйприл. Вы с малышкой устроитесь в моей комнате, а я буду спать на кушетке.

– Правда?

Забавно, но я нисколько не сожалею о своем скоропалительном предложении. Я только надеюсь на то, что Ханна согласится. Мысль о том, что Мия будет рядом несколько дней, а то и недель, наполняет меня странным чувством. Я не смею высказать это вслух, поэтому мысленно шепчу: «Радостью».

– А может быть, нужно было сперва спросить у Эйприл?

– Да, ты права, нужно было, – я смеюсь. – Но она согласится. Поверь мне, Эйприл – это что-то. Она просто ангел.

Какое-то время мы еще говорим про события последних нескольких недель, затем Ханна спрашивает:

– Ну а ты? Какие планы у тебя?

Я отвечаю, что пока что не знаю. Сначала мне нужно разобраться с последствиями этой истории. Полиция хочет еще раз меня допросить. Узнать, как я стала домработницей по имени Луиза Мартин, если на самом деле меня зовут Клэр Петерсен.

– Пока что мне удавалось это оттягивать, потому что я хочу нанять адвоката. Эйприл обещала мне помочь. Оказывается, при определенных обстоятельствах выдавать себя за другого человека – уголовное преступление.

– Пока что я ничего не рассказывала полиции, – говорит Ханна. – Я хочу сказать, про то, как тебя наняла. Мы до этого еще не дошли. Может быть, мне сказать, что я знала, кто ты такая?

– Что ты имеешь в виду?

– А что, если я скажу, что мы с тобой встретились случайно? В тот день, когда ты увидела меня в салоне красоты… Я рассказала тебе про Харви. Я скажу, что мы замыслили этот обман, чтобы ты смогла попасть ко мне в дом и посмотреть, чем можно будет мне помочь.

Я пытаюсь осмыслить ее слова.

– А как насчет Луизы Мартин? – спрашиваю я.

– Я скажу, что это было сделано ради Харви. На тот случай, если бы ему вздумалось тебя проверить. Мы использовали имя Луизы Мартин только для того, чтобы его обмануть. За это нам придется извиниться, особенно перед настоящей Луизой Мартин.

Я вопросительно склоняю голову набок.

– И ты сделаешь это ради меня? После всего того, что я тебе сделала?

Ханна усаживается прямее и смотрит так, будто у меня две головы.

– Ты спасла жизнь моей дочери! Да, я была на тебя зла, потому что ты должна понять: все то время, что ты была в доме рядом со мной, я думала, что ты нам поможешь. Я видела, как ты любишь Мию. Я собиралась с духом рассказать тебе правду про то, кто такой Харви. Про то, как мне страшно. Потому что, честное слово, я не знала, отпустит ли он нас. Мне была нужна подруга, чтобы поведать ей самое сокровенное, но я не думала, что Эрин подходит для этой цели. Я собиралась открыться тебе. Я надеялась, что ты нас спасешь.

Я опускаю голову. Не знаю, смогу ли вынести еще один раунд на тему того, какая я плохая, но тут Ханна говорит:

– И ты нас спасла. Полиция рассказала мне все. О твоем мужестве… – Она качает головой. – У меня просто нет слов. Когда я думаю обо всем том, что произошло в доме, когда ты осталась наедине с Харви… ты ведь могла сбежать и спасти себя, но ты осталась ради Мии. И даже в самом конце… – Ханна умолкает, делая резкий вдох. – Если б не ты, Мии не было бы в живых. – Она пожимает мне руку. – Как и меня. Ты спасла нас, Клэр. Я тебе бесконечно признательна.

Глава 40

Я сижу на стуле из черного пластика, закрепленного на стальной раме. Стул не очень удобный, но мне все равно. Я сижу в аудитории и смотрю на профессора Колдуэлл. Это лекция по социальной этике, и профессор рассказывает об эвтаназии и концепции индивидуальной самобытности и настойчивости.

– Что требуется человеку для того, чтобы переходить от одного момента времени к другому, – продолжать существовать, вместо того чтобы прекращать существование? – спрашивает она.

«Хороший вопрос, твою мать…» На днях я мылась в душе, и вдруг до меня дошло, что я уже несколько дней не вспоминала Харви и своих родителей. Если учесть, что прошло уже полтора года, а было время, когда не проходило и часа, чтобы я не вспомнила кого-нибудь из них или всех сразу, – я считаю это мгновение в ду́ше откровением. Меня словно носило по океану на утлом суденышке, и я впервые за несколько лет увидела землю.

Как выяснилось, Харви был еще более страшным чудовищем, чем мы полагали. После того как Серену нигде не удалось найти, полиция предположила, что он ее убил. Наводка была только одна: «Недалеко». Вот что сказал Харви на видео, когда я спросила у него, где его первая жена. Полиция спросила у Ханны, где может быть Серена. Есть ли дом где-нибудь за городом? С садом, где можно было закопать труп?

Ханна сказала мне, что всё решили слова «закопать труп», а также то, что Серена исчезла незадолго до того, как переехала в дом к Харви. Она призналась, что в тот момент закрыла лицо руками, чувствуя, что вот-вот свалится в обморок. Она догадалась. Она все поняла.

– Харви устроил в подвале тренажерный зал. Специально для меня. Он даже залил новый бетонный пол.

Именно там и нашли Серену, убитую ударом острым предметом в висок и завернутую в несколько слоев черного пластика. Харви закрыл ее досками, а строители залили сверху бетон, не догадываясь, что внизу. Временами я думаю, что спасены были не только Ханна и Мия, но и все те женщины, которых Харви мог бы истязать и убить потом.

Не знаю, поверила ли я Харви, когда он рассказал про моего отца и других девушек, обвинивших его. Но потом вспомнила тот день, когда адвокат моего отца встретился с моей матерью. Отец только что умер, а они заперлись в гостиной и провели там несколько часов. Вскоре после этого мать распорядилась, чтобы адвокат распродал все наше имущество, а нам с братом сказал, что она была вынуждена расплатиться с его клиентами, которых отец втянул в какие-то финансовые махинации.

Я отправилась к тому адвокату и спросила его про разговор с моей матерью. Он сидел за столом, сплетя пальцы рук, и в глазах у него была бесконечная жалость. По его словам, мать расплатилась не с клиентами отца. Компания его была преуспевающей, с финансами все было в порядке. Деньги были выплачены другим жертвам, чтобы купить их молчание.

– А что, если они солгали? – спросила я. – Наверняка многие захотели нагреть руки на таком скандале.

Однако, по жестокой прихоти судьбы, отец заснял некоторых жертв скрытой камерой, установленной в туалете в его кабинете. Эту камеру обнаружила его секретарша. После того как Ханна подала иск и дело стало выглядеть так, что тут ее слово против слова моего отца, а его слово звучало громче и убедительнее, другие жертвы, в том числе секретарша, решили подать голос. Но тут отец умер. Они все равно выступили с заявлениями – только потому, что хотели правды и у них имелись доказательства. Видео – то, что спасло меня и погубило моего отца. Я поняла, что в конечном счете предложение мамы оказалось слишком хорошим и никто от него не отказался.

Затем я еще раз встретилась с Эрин. Это она позвонила в полицию после того, как я ушла из дома вместе с Мией. Эрин рассказала, что когда они с Харви сообразили, что я ушла и захватила с собой Мию, Харви стал кричать и ругаться, называя мое имя. И тут у нее в памяти что-то щелкнуло. «Клэр… Клэр Петерсен! Частная школа Гротон!» Харви выбежал на улицу искать меня, а Эрин осталась дома. Он не знал, что она позвонила в полицию, желая помочь. «Женщина по имени Клэр Петерсен похитила чужого ребенка, вот адрес». Я честно не знаю, что произошло бы, если б Эрин этого не сделала. Конечно, Ханне к тому времени уже ввели противоядие, но я не знаю, дожила бы я до того, чтобы увидеть ее выздоровление.

Мы с Эрин встретились в баре и неловко обнялись. Я поблагодарила ее за то, что она вызвала полицию, а Эрин усмехнулась.

– Знаешь, Клэр, когда до меня дошло, что это ты, я едва не умерла. Я решила, что ты собираешься сделать что-нибудь преступное и отвратительное. Так что скажу прямо: я вовсе не собиралась тебе помогать.

После чего она добавила кое-что неожиданное, вернувшись к дню рождения Филиппы Дэвенпорт.

– Нет, не надо об этом, – сказала я, поднимая руку.

Эрин взяла мою руку и опустила ее.

– Выслушай меня.

После чего она рассказала, каким страшным потрясением для всех это стало. Эрин сказала, что пыталась меня найти, однако я уже ушла.

Я недоверчиво склонила голову набок.

– Ты смеялась, как и все остальные. Хотя это уже неважно.

– Никто не смеялся, Клэр. Но ты сразу же ушла вместе со своей матерью, и больше я тебя не видела. Однако никто не смеялся, клянусь богом. С какой стати?

Я запомнила этот день таким, каким он был на самом деле? Или это была еще одна моя фантазия? Я уже ничего не знаю. Может быть, Эрин сказала правду, а может быть, нет. Однако теперь это в любом случае больше не имеет значения. На прощание мы снова неловко обнялись, пообещав друг другу держать связь. Затем Эрин прислала мне по электронной почте письмо, сообщив о том, что она со своим женихом Карлосом перебирается в Пуэрто-Рико, и пожелав мне всего хорошего.

Поступить в колледж мне предложил Доминик. Сперва я рассмеялась. Такие, как я, не поступают в колледж. Мы слишком обиженные, слишком глупые. Это не лечится. Но Доминик посоветовал мне плюнуть на все – он так и сказал: «Да плюнь ты на все!» – и я осторожно присмотрелась, если можно так сказать, прикрывая глаза пальцами, потому что любой человек заслуживает право на второй шанс. Так сказала мне мой психотерапевт. «Даже я?» – спросила я. «Особенно ты», – ответила она. Ну, насчет «особенно» я не очень уверена…

И вот я учусь на первом курсе факультета социальной и общественной политики Нью-Йоркского университета. Возможно, выбор покажется странным, но я надеюсь, что в конечном счете это приведет меня к диплому по юриспруденции. Потому что это правда – каждый человек заслуживает право на второй шанс. Я сама до нее дошла. Увидев меня сегодня, вы меня не узнаете – я стала совершенно другим человеком, по крайней мере внешне. И внутренне тоже. Я работаю каждый день. Каждый день бегаю, минимум две мили. Я расторопная. Мне это нравится. Это нравится моему телу. Я сильная, я в отличной физической форме, я счастлива. Я так думаю – по крайней мере бо́льшую часть времени. И – вы не поверите – стараюсь не врать! И, кажется, мне это удается. Для меня ложь была ширмой, за которой я пряталась. Чем больше лжи, тем лучше. Когда я сказала это своему психотерапевту, та спросила:

– Пряталась от чего?

– От одиночества. От того, что все меня бросили. От осознания собственной никчемности, от того, что никто меня не любит.

– Почему вы так думаете?

– Потому что меня бросили. Все. Родственники, друзья – все. И в первую очередь моя мать. Ну кто так поступает? Взяла и умерла, сдалась без борьбы, сознавая то, что тем самым бросает на произвол судьбы двух детей, для которых эта рана останется на всю жизнь! Но если ты отвратительный человек, который врет, крадет и ненавидит весь мир, а мир ненавидит его в ответ, тогда это оправданно.

– Ну разумеется, Клэр, все вас бросили… Вы только посмотрите на себя! Вы просто омерзительны! На что иное вы рассчитывали?

Раньше я думала, что если Ханна будет страдать, как страдала я, это каким-то образом компенсирует причиненное зло, словно мир – это огромная бухгалтерская книга с графами приходов и расходов. Но с тех пор я многое узнала о том, что делает с человеком болезнь, и теперь гораздо лучше, чем тогда, понимаю, через что пришлось пройти моей матери. Ей была нужна помощь, однако никто не пожелал ей помочь. Самое трудное – найти мужество помогать людям.

А это уже про Доминика. У него мужества в одном мизинце больше, чем когда-либо будет у меня. Не знаю почему, но он не послал меня на три буквы даже после того, как я рассказала ему правду. Про то, что Ханна понятия не имела, кто я. Про то, что на самом деле я хотела ей навредить. По-моему, Доминик помог мне отыскать в себе все мои лучшие стороны, которые я глубоко запрятала. Мы с ним живем в двухкомнатной квартире в Гринвуде, в очаровательном тихом предместье Бруклина. Доминик с головой ушел в работу. Я же, когда не учусь, подрабатываю в детском центре, занимаясь с трудными подростками. Моя работа заключается в том, чтобы помогать им с уроками. Я никогда в жизни не была так занята.

Ханна получила много денег. Она могла бы жить где угодно, однако они с Мией по-прежнему живут у Эйприл. Даже открыли вместе свое дело: «Начни с одного лепестка». Я их отговаривала. Название просто ужасное. Но они весело рассмеялись, и, наверное, у них были на то все основания, потому что дела идут просто замечательно. Это центр садоводства в Вест-Виллидж, нацеленный на воспитание детей. Конечно, я много вижусь с Мией, поскольку она почти каждый день ходит в детский центр. Куда же еще ей ходить? Ханна или Эйприл приводят ее туда, а я уже там, жду у ворот. Хватаю Мию и подбрасываю ее в воздух, а она смеется, размахивая ручонками, трогая меня за щеки. Я ее просто обожаю; она наполняет мою жизнь бесконечной радостью.

Мы с Домиником ждем ребенка, и Эйприл будет его крестной. Ну, это будет еще не скоро: мы сами только что узнали и пока что никому не говорим, хотя я сказала своему брату. Теперь мы с Джоном много общаемся. Восстановить отношения было непросто; нам пришлось заново знакомиться друг с другом. Джон рассказал мне много того, что я не помнила, – например про то, как я частенько звонила ему среди ночи, пьяная, и орала как сумасшедшая.

«Лучше бы я этого не знала, но все равно спасибо», – сказала я.

Джон живет в Колорадо в очаровательном доме, со своей подругой и их маленьким мальчиком.

Из Доминика получится прекрасный отец. Он уже подробно расписал первые два года нашей жизни с ребенком, что вызвало у меня смех. Доминик заранее предупреждает своих клиентов, что времени тогда у него будет мало, поскольку я еще буду учиться, а ему придется ухаживать за одним очень важным человеком.

…Профессор Колдуэлл заканчивает лекцию, и я собираю тетради, однако вопрос по-прежнему остается. Что требуется человеку для того, чтобы переходить от одного момента времени к другому, – продолжать существовать, вместо того чтобы прекращать существование? Было время, когда я бы ответила: ненависть. Только так можно поддерживать жизнь. Нужно постоянно думать о своих врагах и ненавидеть их до такой степени, чтобы становилось тошно, и все равно продолжать их ненавидеть. Однако теперь я уже не знаю, и мне все равно. Я с этим покончила. Жизнь благословила меня теми, кого я люблю. Я счастлива.

Слова благодарности

Как всегда, многие люди помогают мне сделать так, чтобы очередная книга получилась лучше, и эта книга – не исключение.

Огромное спасибо Трейси Финли, моему замечательному редактору, чьи блестящие предложения всегда направляют меня в нужное русло.

Спасибо бесконечно терпеливому Марку Фрейбергу за ответы на мои многочисленные вопросы обо всем, что связано с юриспруденцией.

Спасибо Элизе Ди за потрясающую корректуру рукописи.

Спасибо моим замечательным друзьям и родным, которые всегда подбадривают меня, и моему мужу, который всегда рядом и читает все мои книги, даже глазом не моргнув, хотя в них постоянно убивают чьих-то мужей.

Спасибо тебе, дорогой читатель, за то, что дочитал до этого места; для меня это бесконечно много значит.

Примечания

1

Шароле – французская порода домашнего скота (коровы, лошади и овцы).

2

«Месть» – американская мыльная опера, вышедшая на экраны в 2011 г.

3

Сайт признан в РФ экстремистским и запрещен.

4

Хэмптонс – несколько деревушек на о. Лонг-Айленд, также известных как американский Лазурный Берег.

5

Кейп-код – самая восточная точка штата Массачусетс.

6

Кейт Спейд – американский модельер и предприниматель.

7

Мартин Скорсезе (р. 1942) – известный американский кинорежиссер, продюсер, сценарист и актер.

8

«Нетфликс» – американская компания, специализирующаяся на производстве развлекательных фильмов и сериалов.

9

Синдром упущенной выгоды – навязчивая боязнь пропустить интересное событие или хорошую возможность, провоцируемая в том числе и просмотром социальных сетей.

10

Собака Лайка – первое животное-космонавт, запущенное в космос 3 ноября 1957 г. на советском корабле «Спутник-2».

11

HSG – аббревиатура от англ. Housekeeping Solutions Group, т. е. «Подбор домашней прислуги».

12

«Карточный домик» – американский сериал в жанре политического триллера.

13

1 фунт = 0,4 кг.

14

1 дюйм = 2,54 см.

15

Синдром раскаяния (покупателя) – чувства, которые часто появляются у покупателей дорогих предметов – например недвижимости, – сразу после того, как они совершают покупку, и выражающиеся в тревоге и сомнениях в правильности выбора.

16

«Хулу» – американская компания, специализирующаяся на производстве развлекательных фильмов и сериалов.

17

«Сияние» – кинотриллер С. Кубрика (1980), снятый по одноименному роману С. Кинга.

18

Доминик, скорее всего, имеет в виду ежедневную газету «Нью-Йорк пост».

19

Запереться в башне из слоновой кости – неодобрительное высказывание о высокомерном человеке, замкнувшемся в своем элитном мирке и не замечающем проблем окружающей жизни.

20

Имеется в виду роман «Ребекка» английской писательницы Дафны Дюморье (1907–1989). Главная героиня выходит замуж за аристократа, недавно потерявшего свою жену, который привозит ее в свое поместье Мэндерли, где она сталкивается с неприязненным отношением слуг, которыми верховодит экономка миссис Дэнверс.

21

«Маргарита» – коктейль из текилы, апельсинового ликера и лаймового сока.

22

Дамаст – ткань с рисунком из атласных нитей.

23

37,8 °C.

24

Тильда – знак в виде волнистой черточки.

25

Болезнь Паркинсона – заболевание головного мозга, сопровождающееся вегетативными и психическими расстройствами.

26

Питер Пэн и Венди – персонажи сказочных повестей шотландского писателя Дж. М. Барри, дети, не желающие взрослеть.

27

«Газовый свет» – американский кинотриллер Дж. Кьюкора (1944).

28

«Бойцовский клуб» – экранизация одноименного романа Ч. Паланика, снятая Д. Финчером в 1999 г.

29

Тайсон, Майкл Джерард (р. 1966) – американский боксер-профессионал, выступавший в тяжелой весовой категории; один из самых известных и узнаваемых боксеров в истории.

Content

Натали Барелли
Лгунья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Слова благодарности

Примечания