Большая семья

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Арсей Быланин вышел из лесу и остановился на поляне, окруженной низкорослым дубовым кустарником. Солнце встретило его ласковыми лучами, а быстрый свежий ветерок, набежавший со степи, растормошил и спутал светлорусые волосы.

Глубоко вдохнув в себя пряный, пропахший черноземом воздух, Арсей огляделся. Стоял светлый весенний полдень. На юго-запад, далеко, пока видел глаз, уходила неглубокая кривая балка. От ее пологих берегов, покрытых редкой зеленью, разбегались крутобокие, заросшие безлистной лозой яружки. По плоскому дну балки извивалась речка. Сжатая берегами, она то вдруг круто сворачивала и пряталась под обрывом, то снова появлялась, казалось, лишь для того только, чтобы опять устремиться в сторону. На горизонте, где прозрачная кисея воздуха с дрожью припадала к земле, проступали невысокие Белые горы.

Неподалеку на холмике Арсей увидел человека. Положив лицо на ладони, он сидел неподвижно. Некоторое время Арсей пристально всматривался в согбенную фигуру. Потом улыбнулся и, размахивая шапкой-ушанкой, зашагал по тропинке.

— Го-го-го-го-го-го-го-о-о-о! — радостно закричал он во всю силу легких и тотчас услышал зычное ответное:

— По-о-о-о!

Человек на пригорке живо вскочил, приложил к глазам руку. Это был старик — невысокий, худощавый, с седыми волосами, торчавшими из-под выцветшей солдатской фуражки, с реденькой и, как пучок пеньки, помятой бороденкой. Арсей Быланин быстро пошел навстречу, и его серые глаза засветились лаской. Старик узнал Арсея; мелкими и быстрыми шажками он сбежал с пригорка.

Сойдясь, они крепко пожали друг другу руки.

— Рад приветствовать тебя, товарищ Недочет, на родной земле! — торжественно произнес Арсей Быланин, разглядывая худое, расчерченное морщинами лицо старика. — Как поживаешь?

— Благодарю покорно, Арсей Васильич! — отозвался Недочет, осматривая молодого человека ласковыми, умными глазами. — Благодарю покорно!.. Только когда ж поживать-то? Недавно сами вернулись.

— Все вернулись?

— Все: Денис, Антон, Ульяна и я, твой покорный слуга…

— Никто не задержался?

— Разве мы когда-нибудь ослушивались твоих приказов?

Они пошли по тропинке к реке — Арсей Быланин впереди, Недочет за ним.

— А ты что задержался, Арсей Васильич? — спросил Недочет. — Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного, — ответил Арсей. — На базе проканителились. С передачей оружия пришлось повозиться. Все надо было переписать, в акте перечислить…

Тропинка привела к тихой бухточке. На ее гладкой зеленоватой поверхности Арсей увидел двухвесельную лодку. Бухточку окружал высокий камыш, а со стороны берега скрывали густые заросли лозняка.

— Ишь ты! — воскликнул Арсей. — Партизанская бухта!..

— Да, — подтвердил Недочет. — Помнишь, тут мы с тобой встретились, чтобы в бой на немца итти? Помнишь?

— Помню, Иван Иваныч, — ответил Арсей. — Было это в сорок первом… Ночь… Месяц полный, яркий висел над рекой…

— А теперь вот опять мы тут повстречались, — прервал старик воспоминания Арсея. — И жизнь нам предстоит трудная…

Последних слов Арсей не слышал. Проворно прыгнув в лодку, он снял шинель, аккуратно уложил ее на сиденье, взял в руки весла. Недочет толкнул от берега и вскочил в нее, задев носком сапога воду.

Удары весел взбудоражили спокойную заводь. В камышах послышался шелест — в воздух поднялась стайка диких уток. Арсей вывел лодку на середину реки и, подталкивая веслами, пустил по течению.

— Ну, рассказывай, Иван Иваныч, что там? — обратился он к старику.

Недочет ответил не сразу. Он достал самодельную табакерку, привычно взял позеленевшими пальцами щепотку нюхательного табаку и подал табакерку Арсею.

— Деревню немцы спалили, — мрачно сказал он, глядя куда-то вдоль реки. — Всю дотла — нашу красавицу Зеленую Балку…

Лодка с легким шумом скользила вниз по течению, оставляя позади себя короткий пенящийся след.

— Красная Армия Бела наступление по железной дороге, — рассказывал Недочет, — стало быть, стороной. Сперва она ударила на разъезд, оттуда — на город. Так что бои прошли мимо нашей Зеленой Балки. Говорят, только слышно было, как пушки били. Надеялись, все обойдется, уцелеет деревня. Ан нет! — Старик замолчал, прислушался к тихому журчанию воды за бортом. — Всю спалили, — повторил он, печально качая головой. — Всю дочиста. Все добро погибло.

— Что поделаешь! — со вздохом сказал Арсей. — Не одно колхозное добро погибло. Сколько государство потеряло — сосчитать невозможно…

Они помолчали. Арсей несколько раз взмахнул веслами; задрав узкий нос, лодка быстро понеслась вперед.

— В прошлую зиму это было, — снова заговорил Недочет. — Мороз, стужа… И в такую пору фашисты зажгли хаты… Людей — и старых и малых — согнали за речку, мост взорвали и с вечера дома запалили. До утра охраняли — пока не погорело все… А потом сели на мотоциклы и удрали.

— Где же люди зимовали?

— По другим деревням. Кое-кто там же, на выгоне, в землю, как крот, закопался. Но таких мало было. Сельсовет постарался — спасибо ему! — всех разместил по деревням, которые уцелели. Так вот и зимовали. А потом слетаться стали в свое родимое гнездо, в колхозную семью. Из эвакуации стали прибывать. Курени на выгоне построили, землянки выкопали. И теперь живут табором, как цыгане.

— Что ж, так ничего еще не восстановили? — спросил Арсей.

— Ничего, — сказал Недочет. — Да и когда ж было восстанавливать? В прошлую зиму не до этого было, а летом стервятники налетали. В эту зиму тоже трудно было: одни бабы, ребятишки, старики. А тут еще зима выдалась суровая — морозы, метели…

— А скот уцелел — лошади, коровы, овцы?

— Скот уцелел, а то как же! — оживился Недочет. — Сообщение недавно поступило — почти весь целехонький: и лошади, и коровы, и овечки.

— Еще в эвакуации?

— Да, на востоке. Прошлое лето некому было гнать. Да и побаивались, должно быть, — война-то не так уж далеко бушевала. А в зиму, сам знаешь, гнать невозможно. Вот теперь время как раз.

Река повернула; теперь лодка неслась навстречу солнцу, стоявшему над балкой.

— В прошлом году сеяли что-нибудь? — спросил Арсей.

— Самую малость, — сказал Недочет. — Просо, гречку… Под зиму пшеничку побросали… Сельсовет помог, через соседские колхозы «Знамя труда» и «Борьба».

Арсей легонько подталкивал лодку веслами.

— А как настроение у народа?

— Что ж настроение? Настроение боевое — люди-то советские. Ждут весну не дождутся. Работать будут во все руки: изголодались по настоящей работе. Только бы руководителя хорошего.

— А кто сейчас председатель?

— Временно Терентий Толкунов ходит, — сказал Недочет. — А был Прожогин, Сергей Маркович, с краю третья хата, помнишь? Зиму он ходил. А неделю назад на курсы уехал. Так что теперь Терентий Толкунов обязанности исполняет.

Арсей давно хотел спросить о родных, но не решался. Он смутно догадывался, что произошло что-то неладное, — не случайно Недочет умалчивал о его семье. Наконец, решившись, Арсей тихо проговорил:

— Ну, а мои как там? Матка? Сестренка? Как они там — живы, здоровы?

Недочет закряхтел и, чтобы скрыть охватившее его волнение, снова достал табакерку.

— Матка, славу богу, жива и здорова, — начал он осторожно. — Похудела, конечно, постарела. Да и то — пять лет войны, шутка сказать! Извелась… Ну, да, слава богу, что голова уцелела. — Он глянул в лицо Арсея и быстро отвернулся. — Тихон письмо прислал, «катюшей» командует. Лейтенанта дали. Ордена, понятно, имеются.

— Где он?

— В Германии, где-то под Берлином. — Старик собрал бороду в кулак, подергал ее, кашлянул. — Ну, Максим так без вести и пропал. В самом начале войны…

— Это я знаю, — хмуро сдвинул брови Арсей.

— Может, бог даст, объявится. Всяко бывает… — Недочет немного помолчал, потом продолжал снова: — Дуняша, супруга Максима, с матерью твоей живет. Ежели б не она, матке твоей одной худо было бы.

— Одной? — спросил Арсей. — А Таня?

Недочет понял, что проговорился, тяжело вздохнул и спрятал табакерку.

— Немцы перед своим отступлением, — начал он, — отобрали десять самых здоровых и самых красивых девчат и приказали им ехать в Германию. Все десять отказались. А пуще всех твоя сестричка противилась.

— Таня?

— Таня… Она была подпольным руководителем. И, как полагается, девчата последовали ее примеру — наотрез отказались покинуть родину. «Умрем, — говорят, — на родной земле, а в Неметчину не поедем…» Немцы заперли их в клубе и подожгли. Люди слыхали голос Тани: «Прощайте, товарищи! За нами — свобода!» А потом немцы запалили всю деревню…

Арсей машинально перебирал веслами. Перед глазами, как живая, стояла Таня, любимая сестренка. Он видел ее тонкие руки, худые плечи, большие глаза, полные слез… Ей пришлось остаться в селе: таков был приказ райкома партии. Это было давно. С той поры Арсей не бывал дома и не виделся ни с сестрой, ни с матерью. За все время партизанской жизни Арсей только один раз через партизана-разведчика получил от сестры записку. Таня писала, что жить тяжело, что смерть каждую минуту готова опустить на них руку, но что они не разучились говорить по-русски и иногда поют песни. Арсей понимал, что означают эти слова, и очень боялся и за сестру-комсомолку и за мать-старуху.

— И вот уже в последние дни неволи, — продолжал старик после тягостного молчания, — погибли они, наши девушки… Но погибли стойко, как настоящие советские люди.

— Кто же был вместе с Таней?

Недочет назвал всех девушек. Арсей помнил их не только по именам. Это было младшее поколение — Арсей знал их еще девочками. Одна за другой проходили они в его памяти: юные, веселые школьницы. Они выросли, закалились в суровом подполье и погибли, не сдавшись врагу, достойные дочери великой советской родины.

Долго плыли молча. Мимо пробегали речные островки, кусты бесцветной прошлогодней осоки, мелькали бойкие ручьи, несущие с полей в реку мутную полую воду. Высоко в чистом небе длинными косяками пролетали на север журавли.

Но вот река повернула вправо.

У подножья Белых гор открылся беспорядочно застроенный выгон.

— Арсей Васильич! — позвал Недочет. — Подъезжаем…

Арсей поднял голову. На левом берегу реки он увидел большой табор, окутанный синеватым дымом костров. Направо, за тополями, раньше была деревня. Арсей смотрел туда, со смутной надеждой ожидая, что вот мелькнет между деревьями белая стена хаты или серая камышовая крыша, и ветер донесет с берега лай собачонки и горьковатый, но приятный запах кизячного дыма.

2

Иван Иванович Недочет и Арсей Быланин хорошо знали друг друга: так в селе каждый знает всех и все — каждого. Еще в давние годы, когда Арсей Быланин был подростком, случай сблизил их и положил начало большой взаимной привязанности.

У Недочета был сад — несколько яблонь. Крупные антоновки держались долго, до первых заморозков, и дразнили ребятишек. Но забраться в сад было делом нелегким: Недочет зорко охранял плоды. Однако ребята терпеливо ждали. И случай представился.

Однажды Недочета позвали к кому-то на свадьбу. Четверка смельчаков, возглавляемая Арсеем, не замедлила воспользоваться отсутствием хозяина; ребята огородами проникли на усадьбу Недочета. Арсей забрался на высокую яблоню и несколько раз с силой тряхнул ветви. Он уже готов был соскочить к товарищам, которые дружно подбирали яблоки и прятали их за пазухи, как внезапно раздался грозный окрик Недочета:

— Ах вы, щенята! Ах вы, подлецы!.. Сейчас я вам кости посчитаю!

Арсей прижался к стволу ни жив ни мертв. Он видел, ребята рассыпались кто куда, и позавидовал им. Положение было безвыходным. «Сидеть до конца», — решил он и стал ждать. Сердце билось так сильно, что рука невольно тянулась к груди — придержать, заглушить, чтоб не выдало.

Недочет не погнался за ребятами. Посвистев, поулюлюкав, он собрал яблоки с земли и, усевшись на бревно, достал табакерку. Он был немного пьян, и, может быть, потому ребячий налет не очень рассердил его.

— Забодай вас рогами, чертенята! — беззлобно ругался он, нюхая табак. — И до меня добрались, пропасти на вас нету!

Арсей надеялся, что Недочет снова уйдет на свадьбу или завалится спать в шалаше, как вдруг из тучи вынырнула луна и осветила все кругом. К ногам Недочета упала тень от дерева, на котором притаился Арсей. Недочет увидел на ней странный черный узел и поднял голову.

— Эге-е!.. — сказал он. — Мое вам почтение!.. Сидишь, голубок? — Он вскочил, несколько раз обежал вокруг яблони, чтобы рассмотреть Арсея, и строго приказал: — А ну, марш вниз, стервец! Живо-о!..

Но Арсей полез вверх. Недочет рассвирепел и швырнул в Арсея палку. Она застряла в ветках. Тогда Недочет сбросил с себя пиджак, сапоги, картуз и полез на яблоню. Арсей только этого и ждал: он отполз от ствола дерева, ловко перебрался на нижний сук, чтобы потом спрыгнуть на землю. Но он поторопился: Недочет разгадал замысел мальчика, поспешно слез и снова уселся на бревно.

Так сидели они до рассвета. Недочет ругался, хитрил, просил добрым словом, но ничто не помогало.

— Если ты, Иван Иваныч, и вправду хочешь, чтобы я слез и убрался домой, отойди на сто шагов, — рассудительно говорил Арсей, болтая ногами.

— Видали щенка! — возмущался Недочет. — Вроде как бы я к нему, а не он ко мне в сад забрался, — условия диктует. Да я из-за тебя, карась косопузый, свадьбу прозевал, полбутылки водки лишился.

А когда совсем рассвело, Недочет узнал Арсея.

— Да ты, видать, кумы Параньки отросток? — с удивлением объявил он. — Ну да, так и есть! — И решительно предложил: — А ну, слезай, пора огонь разводить — будем кулеш готовить.

С тех пор они подружились. Недочету понравилась смелость мальчика. Недочет был одинок и, может быть, потому привязался к чужому ребенку. Он искренно старался заменить Арсею рано умершего отца. Часто их можно было видеть в поле — Недочета за плугом, Арсея рядом у борозды с натянутыми вожжами в руках. Вместе они водили лошадей в ночное. Недочет воспитывал у мальчика справедливое отношение к людям и веру в собственные силы. Матери Арсея, тихой, скромной Прасковье Григорьевне, он говорил, что сделает из ее сына настоящего человека.

Отец Арсея умер в двадцатых годах, оставив малых детей — трех сыновей и дочку — на руках матери. Выбиваясь из сил, Прасковья Григорьевна выходила их. Ребята — суровый, нелюдимый Максим, он, Арсей, и вечно неугомонный, никогда не унывающий Тихон — росли крепкими и здоровыми. С молоком матери они впитали любовь к тяжелому крестьянскому труду и крепкую сыновнюю привязанность к земле. Максим рано женился, взяв в жены работящую, хлопотливую Евдокию. Детей у них не было, но жили они ладно. Максим, как старший брат, был хозяином дома. Он-то и настоял, чтобы Арсей и Тихон учились дальше. Мать охотно согласилась: она лелеяла мечту видеть детей знающими людьми. Арсея привлекала загадочная жизнь растений, и он решил стать агрономом. Тихона тянуло к изобретательству. Война застала его в электротехникуме на последнем курсе, откуда он, досрочно сдав экзамены, ушел на фронт добровольцем.

Недочет, как мог, следил за успехами Арсея в школе. Он сам провожал его в город, когда юноша ехал учиться в институт, не раз побывал у него в общежитии с деревенскими подарками. А когда началась Великая Отечественная война и Арсей Быланин был назначен командиром партизанского отряда, Недочет в числе первых явился в лес под своды хмурых дубов и вручил свою судьбу в руки молодого и верного друга.

И все же настоящая привязанность между ними родилась в отряде, в суровые партизанские дни. С жаркими боями они прошли воронежские, орловские и брянские леса, вдоль и поперек измерили белорусское Полесье и в последние месяцы войны, мешая врагу отступать, воевали в горных зарослях Карпат. В эти-то тяжелые дни, когда смерть подкарауливала на каждом шагу, Арсей и Недочет крепко полюбили друг друга и с того времени стали друзьями. Теперь старый Недочет переживал несчастье, которое постигло семью Арсея, как свое собственное.

— Куда держать, Арсей Васильич? — прервал Недочет думы Арсея. — В табор?

— В село, — коротко сказал Арсей и налег на правое весло.

Лодка причалила к отмели. Захватив шинель, Арсей сошел на берег. Недочет привязал лодку к кусту лозы, бегом нагнал ушедшего вперед Арсея и пошел с ним рядом.

Они вышли туда, где была главная улица. На месте хат высились кучи золы, глины, битого кирпича. Неуклюже торчали обугленные остовы печей. Плетни повалены в бурьян, разметаны, изгороди палисадников сломаны, сожжены.

Арсей и Недочет медленно шли по улице. Всюду было тихо и безлюдно. От легкого ветра мерно раскачивались голые верхушки тополей.

— Вот, были миллионерами, — с грустью сказал Недочет, — а стали бедняками… Все богатство — прахом…

Да, перед войной это был богатый колхоз. Третье место занимал он в областной Книге почета колхозов-миллионеров. Его земли черноземными массивами стлались по обе стороны балки. Они давали высокие урожаи.

В колхозе были молочнотоварная, свиноводческая, птицеводческая фермы, конный завод. На изгибе реки шумела водяная мельница. В центре села молодежь разбила парк. Около парка было здание колхозного клуба. Где же все это? Где?

Арсей любил Зеленую Балку. За полгода до войны он, окончив сельскохозяйственный институт, снова приехал в родную деревню. Он стал агрономом и чувствовал себя хозяином земли. Все свои силы, молодой горячий ум он отдавал любимому делу. Он собирался вывести новый, высокоурожайный сорт пшеницы, предполагал решить задачу восстановления структуры почвы. Война помешала выполнить эти планы.

Арсей свернул с дороги, зашел на пустынный двор, остановился под обгоревшей вишней. Недочет вздыхал рядом. Они долго смотрели на кучи золы и кирпича, на черные, обточенные огнем стояны, торчавшие из земли.

— Твой дом, Арсей Васильич, — сказал Недочет и покачал головой. — Родимое гнездо…

Арсей отчетливо представил себе аккуратную белую хату с голубыми наличниками. Она стояла в строгом ряду хат Зеленой Балки, тонувших в зелени садов и палисадников. И вспомнилась жизнь — трудовая, радостная, свободная.

Арсей снова вышел на улицу. Недочет следовал за ним. Они прошли к центру села, на заросшую пушистым подорожником площадь. Вокруг в беспорядке валялись обломки пережженного кирпича, зола, угли, комья глины, куски изорванного кровельного железа.

— Тут была наша школа, — сказал Недочет, будто Арсей в состоянии был забыть это. — А там — клуб. Помнишь, как строили? Мороз, метель…

Арсей молча снял шапку. Снова перед глазами встали погибшие девушки и среди них — Таня. Арсей любил свою сестренку. Она была полна жизни. Ее интересовало все: и отчего растет трава, и почему идет дождь, и сколько лет стоит Москва, которую она так и не увидела. Таня не знала в труде устали, была мастерицей на все руки. Бывало сама придумает какой-нибудь удивительный узор и цветными нитками разошьет рубахи братьям. Четырнадцати лет она вступила в комсомол и скоро стала там первой активисткой. Редко какое серьезное дело обходилось без ее участия.

Долго стояли два партизана на пепелище. Долго молчали, наклонив обнаженные головы. Многое передумали за эти минуты старый Недочет и его молодой друг Арсей Быланин. Ветер легкими порывами трепал их волосы.

На другом берегу реки Арсея поджидали товарищи-партизаны: Денис Скворцов и Антон Рубибей. Они встретили командира крепкими рукопожатиями. Все вместе пошли в табор.

Левый берег — выгон для скота — был густо застроен землянками и куренями; связанные накрест жерди покрыты ветками, сухим камышом, осокой. Их было много, этих убогих жилищ. Кривые, нескладные, они беспорядочно торчали среди старых пней, теряясь где-то за поворотом речки. Строители не заботились о красоте, — нужно было укрыть семью от холода, дождя и зноя. У куреней на палках, воткнутых в землю, на редких, еще безлистных кустах у речки были развешаны пиджаки, кофты, попоны, рваные дерюги. Жители табора с угрюмыми лицами сидели у костров. На приветствие Арсея отвечали сдержанными молчаливыми поклонами.

В тылу немцев, на войне, когда в нескольких шагах находился враг, было ясно, что делать. Для Арсея, как и для других наших солдат, война нашла свое выражение в формуле: «Бей врага!» Арсей везде следовал этой заповеди, жил ею. Он не раз видел кровь и смерть дорогих ему людей. Это поднимало в нем бурю гнева, придавало новые силы, зажигало неугасимую ненависть к врагам. Вернувшись на родину, он увидел разрушенное село, убогие курени, беспомощных детей, женщин, стариков, и сердце его сжалось от боли и сострадания. Необходимо было снова бороться — теперь с разрухой, причиненной войною. Арсей верил в людей. Он знал, что под руководством партии советский народ и здесь одержит победу. Он верил, что силы родины неисчерпаемы и самоотверженный труд советского народа создаст новую, счастливую жизнь. Он знал, что будущее будет светлым, радостным, что все страдания канут в прошлое, как мрачный и неповторимый сон. Но сколько напряженных лет, сколько упорного труда потребуется для того, чтобы восстановить разрушенное!

Арсей увидел свою соседку Варвару Воронцову — обычно веселую, бодрую женщину. Она шла навстречу ему неверной, усталой походкой. На ней была рваная кофта, на босых ногах запеклась кровь. С непокрытой головы на грудь спутанными прядями падали преждевременно поседевшие волосы.

Арсея поразило напряженное выражение осунувшегося, постаревшего лица женщины. Он остановился, подождал ее.

— Варвара Тимофеевна, здравствуй! — сказал он, чувствуя, что ему становится не по себе. — Как живешь, Варвара Тимофеевна?

Она взглянула на него, погрозила пальцем и прошептала:

— Тише… Не разбуди ее — она только уснула… Она долго не спала, моя Манечка…

— Варвара Тимофеевна, что с тобой? — спросил Арсей, невольно отступая.

Варвара подошла ближе, заглянула ему в глаза.

— Ты видел мою Маню?.. Нет, ты не видел ее… Она далеко… Она улетела туда — за тучи, за облака… Ты не достанешь ее…

И, торжествующая, она сложила руки на груди и пошла к реке, высоко поднимая израненные ноги.

— Безумная она, — сказал Недочет. — Дочка ее. Маня, была вместе с твоей сестричкой…

Где-то рядом послышался знакомый голос:

— Арсей!.. Арсей!..

Арсей остановился. К нему подбежала высокая худая девушка, в порыве радости схватила его за руки. Потом, словно опомнившись, смущенно опустила глаза, смяла в руках серенький фартук.

— Ты видишь, Арсей, что они сделали с нами!

— Ничего, Вера, ничего… — Он обнял девушку за плечи. — Покажи-ка, где тут моя старушка.

— Идем, идем, — сказала Вера. — Прасковья Григорьевна там. Она ждет тебя, Арсей…

Долгим показался этот путь, — от куреня к куреню, от землянки к землянке. Наконец у догорающего костра Арсей увидел маленькую сгорбленную старушку. Это была она, мать. Голова ее была покрыта серым вязаным платком, из-под которого выбивались пучки ставших совсем белыми волос. Старый, изорванный пиджак прикрывал ее плечи, впалую грудь. Худые, со вздувшимися жилами руки безвольно лежали на коленях.

Арсей подошел к костру, опустился на землю. Он смотрел в лицо матери. Она почувствовала его взгляд, подняла голову и посмотрела сыну в лицо сухими, воспаленными глазами.

— Сынок, — проговорила она, — родной мой…

Арсей прижал голову матери к своей груди и стал целовать лоб, седые волосы. Она гладила его по голове шершавой ладонью.

— Таню, сестру твою, убили…

— Знаю, мама… Знаю… Не плачь, мама…

Но мать не плакала. Арсей понял: она давно уже выплакала слезы.

Товарищи сели в сторонке у гаснущего костра. Недочет подбросил в огонь сухих веток, раздул тлеющие угли. У него был такой вид, будто все, что происходило здесь, его совершенно не интересовало, и только глаза слезились, должно быть от едкого дыма.

Мать и сын, не отрываясь, смотрели друг на друга. Они не замечали времени, не видели ничего вокруг себя.

Солнце село. Подул свежий ветер. Вместе с ветром в табор ворвался звонкий строй девичьих голосов. Арсей вздрогнул, прислушался. Высоко взлетев, песня вдруг оборвалась, точно лопнула туго натянутая струна.

С минуту над табором стояла тишина. Внизу у разбитого мельничного колеса монотонно плескалась вода. Где-то жалобно и тихо стонал ребенок. Тонкими столбиками тянулся к небу синий дым костров. Но вот опять, уже более отчетливо и где-то совсем близко, снова взметнулись в сизую высь ладные девичьи голоса, и песня — русская душевная песня! — плавно полилась над притихшим табором.

3

От реки шли три девушки. Они пели ладно, звонко, задорно. Из землянок и куреней выбегали ребятишки, женщины, выходили старики. Табор оживал.

— Ах, братец мой, за сердце трогает! — воскликнул Недочет и встал. — Чьи такие? — спросил он Дениса.

— Наши, — ответил Денис: — Надька Бережнова, вон та, беленькая, что справа, в середине Зина Медведева, Марьи Акимовны дочка, а с другого краю Маруся Крюкова.

— Твои комсомолки?

— Комсомолки, — подтвердил Денис: — и мои и твои, Иван Иваныч.

К девушкам присоединилась группа женщин, и вот все они изломанной цветной шеренгой, обходя землянки и курени, медленно пошли по табору. Впереди бежала Евдокия, проворная сноха Быланиных, и, размахивая белым головным платком, кричала:

— Ба-бы!.. Вылезай из нор, ба-бы!..

Табор закипел. Толпа росла, как снежный ком. К землянке Быланиных народ подходил густой беспорядочной гурьбой. Как речная волна в ненастную погоду, песня металась от одного края к другому, поднималась в вышину и неудержимо неслась по притихшей в редкой дымке вечера балке.

Арсей вскочил на пень и, обращаясь к людям, крикнул что было мочи:

— Товарищи!

Толпа дрогнула. Люди остановились, повернулись к нему. Песня оборвалась на высокой ноте, замерла.

— Друзья мои! — громко произнес Арсей. — Сбылись слова товарища Сталина! Пришел час освобождения нашей родины!

Прасковья Григорьевна стояла у костра. Отсюда ей хорошо был виден Арсей, ее сын. Вытирая уголком платка глаза, она слушала его проникновенные слова и кивала головой. Арсей говорил о героических подвигах Красной Армии, о близкой и окончательной победе, призывал энергичней взяться за дело.

«Да, да, правда, правда, это сейчас нужно людям, — думала Прасковья Григорьевна. — Истосковались они по работе, по полю, по вольному труду…»

Сердце матери наполнялось радостью. Она прижалась к плечу Веры, а та, поймав сухую мозолистую руку старушки, сжала ее. Девушка тоже была взволнована.

Недочет внимательно слушал Арсея, поглаживая бороду. Денис наклонился к его уху.

— Иван Иваныч, — прошептал он, — посоветоваться нужно. Мы решили рекомендовать председателем его.

— Хорошее дело, — сказал старик.

— Как думаешь, момент подходящий?

Недочет посмотрел на Арсея, сощурив глаза, и тихо ответил:

— В самый раз.

— Значит, думаешь, можно? — спросил Денис.

— Предлагай, — решительно сказал Недочет. — А мы поддержим…

Арсей говорил горячо, убежденно:

— Все мы любили ее, нашу Зеленую Балку. Теперь там пепел. Но любовь к ней не умерла. Она зовет нас к работе, к трудовым подвигам. Так не будем же падать духом! Выше голову, товарищи!

Он сошел с пня. Люди молчали. Сотни глаз смотрели на него с доверием и надеждой. Где-то возник несмелый, неясный возглас. И сразу, точно это был условный знак, кругом заговорили, закричали. Близко стоявшие женщины бросились пожимать Арсею руки.

На пень взобрался Денис Скворцов.

— Тихо, товарищи!.. — крикнул он. — Внимание!..

В разных углах зашикали, загалдели, призывая к порядку. Шум постепенно стихал. Денис ждал, спокойно оглядывая собравшихся, и, лишь когда стало совсем тихо, продолжал:

— Товарищи! Комсомольская организация вносит на ваше рассмотрение вопрос о председателе колхоза. Мы предлагаем срочно избрать руководителя. Понятно?

Отовсюду послышался гул одобрительных голосов:

— Правильно!

— Пора решать!

— И за дело пора браться!

— Давай дальше, Денис!

Денис внимательно выслушал реплики, поднял руку. Наступила тишина.

— Комсомольская организация поручила мне рекомендовать Арсея Васильича Быланина. Товарищ Быланин — наш земляк, вырос на наших глазах…

Кто-то крикнул:

— Знаем!

Но на него зашикали:

— Не мешайте!

— Пускай говорит!

— Тихо! К порядку, граждане!

Денис переждал, пока стихли голоса, и продолжал громче и увереннее. Он рассказал, как Арсей работал в колхозе, как настойчиво учился и снова, по своему желанию, вернулся в свой район агрономом. Это было известно, но все слушали со вниманием. Потом Денис рассказал о партизанском отряде, в котором он, Денис Скворцов, был бойцом, а Быланин — командиром. Денис рассказал, какое множество фашистов уничтожил отряд, сколько немецкого имущества и вооружения было взорвано и захвачено.

Денис замолчал. Молчали и люди. Над выгоном наступила такая тишь, что был слышен звон капель в разбитом мельничном колесе.

— Какие другие будут кандидаты? — наконец спросил Денис.

Для Арсея все это было полной неожиданностью. По дороге домой он думал о своей будущей агрономической работе. Он собирался посвятить себя целиком науке. Предложение комсомольцев, казалось, разрушало задуманное. Он поднял руку, готовый просить, доказывать, спорить, но Недочет остановил его.

— Слушай, что говорят люди, — сурово сказал старик и, повернувшись к Денису, крикнул: — Нету других кандидатов!

Слова Недочета вызвали хор нестройных откликов:

— Нету других!

— Лучше не надо!

— Голосуй, чего там!..

Денис подождал еще несколько секунд и, когда снова стало тихо, объявил:

— Других кандидатов нету. — Он прочертил рукой в воздухе, как бы подводя итог всем разговорам, и спросил: — Будем голосовать?

— Голосуй! — со всех сторон ответили ему.

— Итак, голосую. Кто за то, чтобы товарищ Быланин Арсей Васильич был избран председателем колхоза, прошу поднять руки.

Множество рук взметнулось кверху. Арсей встретился с глазами матери. В них светилась гордость. Чуть заметно она кивнула ему головой, точно хотела поблагодарить, потом окинула взглядом колхозников, которые ожидали ее, и тоже подняла свою мозолистую ладонь.

И тотчас раздался торжественный голос Дениса:

— Арсей Васильич Быланин единогласно избран председателем колхоза!

Шумные аплодисменты были ответом.

Недочет повернулся к Арсею, протянул руку:

— С народным доверием, Арсей Васильич!

Глаза старика искрились. Он попытался обнять своего молодого друга, но его оттолкнули — и другим хотелось поздравить Арсея. Колхозники подходили к нему, произносили теплые и дружеские слова.

Мать подошла последней. Она притянула сына к себе, поцеловала в лоб и тихо, но твердо приказала:

— Хорошо служи людям, Арсюша…

4

Не скоро улеглось возбуждение. И дома — в землянках, в куренях — люди говорили, спорили, даже шутили. Только поздно ночью успокоился табор. А в полночь над выгоном взошла луна. Она осветила дремавший мир холодными, неяркими лучами и остановилась над лесом, будто не зная дальше пути в просторном бездорожье неба.

В полночь Арсей встал и на цыпочках, чтобы не разбудить мать и Евдокию, вышел из землянки. С минуту он стоял за дверьми, прислушиваясь. Где-то плакал ребенок: то вдруг закатывался надрывным криком, то внезапно умолкал, и тогда чуть слышался терпеливый и ласковый баюкающий женский голос.

Обходя курени и неслышно ступая по мягкой траве, Арсей направился к реке. Несколько раз он останавливался, оглядывался, прислушивался — не идет ли кто? Но кругом было тихо — умолк ребенок, таял, расплывался перезвон капель в мельничном колесе.

Арсей шел в сторону от выгона. Здесь по наклонному берегу реки, изрезанному мелкими овражками, росли корявые вербы и приземистые лозовые кусты. Под ногами шуршала прошлогодняя листва, иногда неожиданно похрустывала сухая ветка. Арсей вышел к обрыву и присел на полянке за кустами. Он не спеша достал папиросу, закурил, пряча огонек под полу шинели. Внизу у берега нежно шептала река. Вода сверкала, переливалась в лунных бликах. На том берегу проступали черные остовы печей и бесформенные нагромождения камней, дерева, кирпича.

Арсей выкурил папиросу, затушил ее о землю, отшвырнул окурок. За кустом послышался шорох. Арсей вскочил, насторожился. На берег вышла женщина.

— Вот, пришла… — сказала она. — Зачем звал? Что скажешь?

Арсей подошел ближе.

— Посидим, Ульяна Петровна, — предложил он. — Ночь такая… Теплынь…

Ульяна не двинулась с места.

— Я только на минутку, — проговорила она, точно оправдываясь. — Послушать, что скажешь…

Арсей осторожно взял ее за руку.

— Ну, посидим, Ульяна, — попросил он. — Или моя просьба уже ничего для тебя не значит?

Ульяна освободила руку, села на траву, расправив полы стеганки. Арсей опустился рядом.

— Что ж, будем начинать новую войну? — сказал Арсей, как бы отвечая своим мыслям. — Войну с нуждой… Так, что ли?

Ульяна не ответила, словно и не слышала его слов.

— Собирался агрономией заняться, — продолжал Арсей, — да, вижу, отложить пока все придется. Сейчас другое делать надо… — Он достал папиросы, но не закурил, снова спрятал коробку в карман. — И вынесла же чума этого Дениса!.. Будто в Зеленой Балке, кроме меня, никого и нету…

Ульяна не сказала ни слова. Она сидела лицом к реке и безразлично глядела на воду, казалось, не слушая Арсея. Какие-то думы держали ее в своей цепкой власти, Делали безвольной и безразличной.

— А воевать с нуждой нелегко будет. Ой, нелегко!.. — снова заговорил Арсей. — Весна на дворе, а пахать не на чем. Лошади где-то по чужим конюшням… Когда вернутся? И какие вернутся?.. Семян нету. — Он поднес к глазам попавшийся под руку круглый, обточенный не то ветром, не то водой камень, внимательно осмотрел его. — Голые, как вот этот голыш, — заключил он и забросил камень далеко в воду. Раздался легкий всплеск — сонная река будто недовольно приняла нежданный подарок. — А жить надо… И работать надо, и строить, и создавать…

Ему хотелось вызвать Ульяну на разговор о том, что волновало всех, но Ульяна продолжала хранить молчание.

— Люди живут в куренях, в землянках, в тесноте и грязи… Извелись, измучились… Надо строить хаты… А что это значит — строить? Где плотники? В деревне вон старики, бабы да ребятишки… А где строительные материалы? Ну, лес дадут… А гвозди, к примеру? Стекло? Где это достанешь?

Он заглянул в лицо Ульяне. Оно было суровым и каким-то неприступным. Трудно было угадать — слушает она или думает о чем-то другом. Эта отчужденность удивила и обидела Арсея.

— Что ж ты молчишь, Ульяна?

Она быстро повернулась, пристально посмотрела ему в глаза.

— Жду, когда скажешь, зачем звал.

— Скажу, — быстро ответил Арсей. — Ты помнишь вечер, когда я был ранен?

— Помню, — глухо отозвалась Ульяна.

— Я видел, как ты испугалась… Ты вся дрожала и была бледная — белее снега. Тогда я подумал…

— Что ты подумал? — с беспокойством перебила его Ульяна.

— Тогда я подумал, — повторил Арсей, — что без тебя жить не смогу.

Они долго молчали. Ульяна попрежнему сидела прямо и смотрела перед собой, не то на скользящую и забрызганную холодным лунным светом реку, не то на тот берег, где когда-то было село, а теперь высились груды развалин. Арсей мял пальцами незажженную папиросу и думал: «Все, что долгое время бередило душу, тревожило сердце, сказано, а радости нет, и вместо радости на душе какой-то мутный, неприятный осадок».

На том берегу завыла собака. Ульяна испуганно встрепенулась.

— Я пойду…

— Нет, погоди, — остановил ее Арсей, взяв за руку. — Посиди еще немного. Легче будет…

Она осталась сидеть, но не повернулась к Арсею; и он попрежнему не мог понять, что было у нее на душе.

— В партизанском отряде я не был хозяином себе, — помолчав, сказал Арсей. — Там каждый смотрел на меня — у всех я был на виду. Потому ничего не говорил — мучился, а молчал… Да и не до этого там было, сама знаешь.

— А тут на тебя никто не смотрит? — спросила Ульяна.

— Тут?

— Те же люди… И глаза у них такие же, и любопытства не меньше… — Она покачала головой и сказала с грустью: — А меня-то ты, Арсей Васильич, за что обижаешь? За какие-такие дела? Почему так дурно обо мне думаешь?

Арсей протянул к ней руки:

— Ульяна!..

Она остановила его торопливым жестом:

— Ты знаешь — я женщина замужняя, связанная…

— Он не стоит тебя, Ульяна! — с жаром воскликнул Арсей.

— Стоит, не стоит, а муж…

— Но вы же врозь живете!

Взгляд Ульяны снова стал суровым, неприступным.

— А как живем — никого не касается, — сказала она и встала.

Арсей тоже поднялся. Сбитый с толку ее холодностью, он не находил, что сказать.

— Не так, Арсей Васильич, войну с нуждой начинаешь, — сказала Ульяна, и в голосе ее явственно прозвучала грустная, насмешливая нотка: — Не с бабьей юбки надо… А то, чего доброго, сам бабой сделаешься.

Блеснув глазами, Ульяна торопливо пошла к табору. Арсей смотрел вслед и еле сдерживал желание догнать ее, остановить, просить, умолять. О чем? О чем просить? Разве не права она, что и здесь на него смотрят люди, прислушиваются к его голосу, следят за каждым его шагом? Разве и здесь их не ждет большая и не менее трудная, чем в партизанском отряде, работа? Разве здесь можно быть менее строгим к себе, чем на войне?

Арсей пошел от реки, не пряча больше огонек папиросы под полой шинели. Неожиданно на дороге вырос человек. Он только что перескочил канаву и остановился у куста. Это был Демьян Куторга, муж Ульяны. Арсей сразу с невольным чувством неприязни узнал его.

«Следит, подсматривает, — подумал Арсей тревожно. — А что, как подслушал? Что тогда?.. Разнесет по всему селу — сплетен не оберешься…»

Арсей мог остановиться или свернуть в сторону, чтобы избежать неприятной встречи. Но он шел прямо, понимая, что отступление укрепило бы подозрения Куторги, если они у него были.

Когда Арсей подошел ближе, Куторга, узнав его, воскликнул с удивлением:

— Товарищ председатель!.. Нежданно-негаданно!.. Что бродишь по ночам, как бирюк?

Арсей два раза подряд затянулся дымом, бросил папиросу и старательно затоптал ногой.

— Не спится что-то, — уклончиво ответил он. — Должно, партизанская привычка — рано зоревать…

Они пошли рядом.

— А ты что блукаешь? — в свою очередь, спросил Арсей. — Чего ночью тут делаешь?

— Думаю, — ответил Куторга и, придвинувшись к Арсею, дохнул на него густым запахом табака. — Хожу и думаю, товарищ Быланин.

— О чем же, интересно?

— О жизни… О жизни думаю, товарищ председатель. О том, с чего начнем и чем кончим.

«Мудрствует», — решил Арсей и почувствовал желание поскорее отделаться от Куторги.

— Что есть богатство? — после некоторого раздумья проговорил Куторга. — Что такое богатство? Пыль, дым… Подул ветер — на тебе! — разогнал дым, развеял пыль. Случилась война, и богатство наше разлетелось по ветру.

Они вышли на дорогу, по косогору уходившую в поле. Арсей остановился.

— Ты куда? — спросил он Куторгу. — В табор, что ли?

— Домой, — ответил Куторга. — В свою пустую, холодную землянку. Я ведь один, — сказал он и вдруг впился в Арсея своими маленькими и, как горящие угольки, жгучими глазами. — Один… Ульяна-то не идет ко мне.

— Отчего ж это? — Арсею было не по себе под его пристальным взглядом. — Что с ней такое?

Куторга опустил глаза, помолчал, как бы подбирая ответ.

— Н-не знаю, — задумчиво произнес он. — Не знаю… — повторил он, встряхнул головой, как бы сбрасывая с нее паутину нудных дум, и сказал с удивлением: — А ты разве не в табор?

— Нет, — сказал Арсей, — пойду в поле.

— В поле? Ночью в поле?

— Пока дойду, утро начнется. Скоро светать будет.

Они разошлись в стороны. Едва Куторга скрылся из виду, Арсей повернул к реке и берегом спустился к Белым горам — к тому месту, против которого когда-то стояла водяная мельница. Теперь там виднелось разбитое, накренившееся по течению колесо. Вода шумела в нем, билась в кривых сваях и развороченных заставнях.

Арсей сел на траву. Он думал об Ульяне. Почти всю войну она пробыла в его партизанском отряде. Там она готовила еду, стирала белье, штопала одежду, иногда ходила в разведку. Своим старанием облегчить людям суровую жизнь она заслужила всеобщее уважение, но сама всегда оставалась молчаливой и сдержанной. Эту замкнутость Ульяны партизаны объясняли на разные лады: одни относили к свойствам ее нрава, другие считали, что это война наложила свою печать на ее характер, третьи искали объяснение в ее загадочном разрыве с мужем. Всем было известно, что Демьян Куторга остался в деревне, которую оккупировали немцы. Это было удивительно, так как Куторгу считали передовым человеком. Пробовали расспрашивать Ульяну, но всякий раз она отклоняла разговор под каким-нибудь предлогом. В конце концов ее оставили в покое. Ульяна всем охотно помогала и была близким и чутким товарищем.

Арсей был старше Ульяны на два года. Раньше она была худенькой, тщедушной девочкой и всегда сторонилась шумных компаний. Арсей, как и другие ребята, не обращал на нее внимания. И без нее было достаточно хороших девушек, с которыми приятно было провести свободные минуты.

На удивление всей Зеленой Балки, родители выдали Ульяну за Демьяна Куторгу, счетовода колхоза, незадолго до того прибывшего в село откуда-то с Кавказа. Куторга был намного старше Ульяны. Среди колхозников он пользовался уважением как знаток своего дела. Некоторые матери, имевшие дочерей в невестах, непрочь были бы породниться с ним. Правда, говорили, что он уже был женат, но наверное никто этого не знал. Во всяком случае, Куторгу считали женихом не последней руки, и, пожалуй, не у одной местной красавицы при мысли о нем трепетало сердце. Вот почему люди удивлялись такой неожиданной свадьбе: поражало то, что кузнец решился выдать свою дочь почти подростком, и то, что Куторга не нашел себе в селе никого лучше. Однако на свадьбу, богатую и пышную, явилась почти вся Зеленая Балка.

Жили Ульяна и Куторга тихо и скромно, — это всем нравилось. Попрежнему Ульяна была молчалива и стеснительна, но многие считали ее счастливой. Арсею она всегда кланялась первая, а когда он вернулся из города агрономом, опускала голову при встречах и старалась оставаться незамеченной. Но Арсей, как и раньше, не интересовался ею. Он никогда не говорил с ней, если не считать брошенных на ходу приветственных слов. И, быть может, так и прошла бы она стороной, не коснувшись его жизни, не повстречай он ее однажды в поле в жаркую полуденную пору.

Это случилось летом. На полях Зеленой Балки дружно поднимался подсолнух, бархатным ковром расстилалась гречка, камышом шумел овес. Арсей на велосипеде объехал пшеницу, которая к тому времени уже начинала колоситься, и с озимого клина по накатанному большаку возвращался домой. В стороне, у Вершинок — неглубокой яружки, заросшей дубовым кустарником, — он увидел женщину, которая суетилась около подводы. Вокруг не видно было ни души. Арсей решил посмотреть, что там стряслось.

Подъехав ближе, Арсей узнал Ульяну. Она хлопотала у телеги, которая передней подушкой стояла на дороге. Натянув вожжи, Ульяна осаживала назад норовистого мерина. Увидев Арсея, она вытерла рукавом лицо и поправила на голове волосы.

— Что за оказия? — спросил Арсей.

— Да вот, — смущенно ответила Ульяна, — шкворень соскочил.

Арсей подошел ближе, поздоровался. Ульяна молча пожала протянутую руку.

— Как же это он соскочил? — спросил Арсей, глядя в глаза Ульяне.

Обласканное солнцем лицо Ульяны озарилось доброй улыбкой.

— Короткий, — она тоже глядела прямо в глаза Арсею, — а лошадь норовистая — свернула с дороги. Колесо попало в ямку, и вот тебе, пожалуйста!

— А чего ж лошадь свернула?

— В подсолнух — шапку схватить. А я размечталась…

— О чем же ты размечталась? — не унимался Арсей.

— Так, ни о чем… — ответила Ульяна и отвернулась.

Он будто впервые видел ее. Не стесняясь, внимательно и откровенно осматривал с ног до головы и все больше удивлялся. Кто мог подумать, что эта красивая молодая женщина с гибким, стройным станом, с иссиня-черными волосами, зачесанными назад и закрученными на затылке в тугой перевитый узел, — кто мог подумать, что эта молодая, красивая женщина и есть та худенькая, тщедушная Улька, которая, как дикарка, сторонилась людей? Неужели время обладает такой чудотворной силой?

Арсей, должно быть, слишком долго любовался Ульяной.

— Что ж не поможешь, Арсей Васильич? — сказала она и недовольно нахмурилась, очевидно, смущенная его пристальным взглядом.

Арсей отбросил в сторону велосипед.

— А ну, еще осади мерина назад, — приказал он и поднял перед телеги.

Потом он взвалил на телегу велосипед, сам сел рядом с Ульяной. Гнедой легко бежал под горку. Ульяне приходилось то и дело натягивать вожжи. Арсей видел, как набухали ее крепкие мускулы под тонкой серенькой кофточкой. Арсей и Ульяна говорили о пустяках — кажется, о пропаже щенка, которого будто бы унес коршун, — совсем не о том, о чем думали.

У огородов Ульяна остановила гнедого. Арсей стащил с телеги велосипед, приподнял на прощание кепку.

— А когда свадьбу-то играть будем, Арсей Васильич? — спросила Ульяна, лукаво улыбнувшись.

— Чью свадьбу? — не поняв, переспросил Арсей.

— Известно чью — твою.

— А-а!.. Вот ты о чем! — воскликнул Арсей и с нарочитой горечью сказал: — Решил не жениться.

— Отчего ж, Арсей Васильич?

Арсей заглянул ей в глаза:

— Ту, которая нравится, прозевал.

— Эх ты, телепень!.. — ласково воскликнула Ульяна, вдруг звонко рассмеялась и хлестнула мерина кнутом.

Долго звенел в ушах Арсея ее волнующий смех. И долго перед глазами стояла Ульяна — стройная, статная, с раскрасневшимся лицом и с нежной улыбкой на губах. Не раз после этого Арсей искал с Ульяной встречи. Не однажды просил ее о свидании где-нибудь под тихой вербой в вечерний час. Все было напрасно: Ульяна решительно отклоняла его ухаживанья.

Началась война, и Ульяна пришла в его партизанский отряд. Жизнь в лесу сблизила их. Они часто виделись, говорили друг с другом. Арсей ценил Ульяну, отмечал перед бойцами ее старание. Этого требовала справедливость. Но личное отступило куда-то. Ульяна попрежнему была далекой. Арсей не знал подробностей ее отношений с мужем. Но эта история не давала ему покоя и тогда, когда другие партизаны давно ее забыли. Как-то раз он зашел к Ульяне в землянку и, убедившись, что они одни, сказал:

— А что, Ульяна Петровна, ежели я пошлю людей в Зеленую Балку, чтобы они переправили сюда, к нам, Куторгу?

Ульяна стирала белье. Услышав слова Арсея, она выпрямилась, вытерла красные руки о фартук.

— Не надо, Арсей Васильич, — сказала она с затаенной грустью. — Не надо, товарищ командир…

Но Арсей не послушал ее. В тот же день он послал разведчиков в родное село с заданием повидать Куторгу и спросить, не желает ли он перебраться к партизанам. Спустя неделю разведчик вернулся и сообщил, что Куторга попрежнему работает счетоводом и отправиться в лес отказался под предлогом нездоровья. Арсей рассказал об этом Ульяне. Она выслушала внимательно, но о Куторге не расспрашивала, точно речь шла о постороннем для нее человеке.

Однажды в жарком бою у переправы Арсей был серьезно ранен. Ульяна встретила это известие, как личное несчастье. Арсей видел ее побелевшие губы и ужас, застывший в глазах. Вот тогда он признался себе, что полюбил эту женщину всем своим существом, полюбил навсегда. Дни и ночи она дежурила у его постели, и, может быть, ее заботы вернули ему жизнь. Но как только он встал с постели, все снова вошло в прежнюю колею — между Арсеем и Ульяной установились прежние строгие товарищеские отношения.

…Горизонт на востоке занимался пожаром. Река светлела, пузырилась и, казалось, веселей несла свои воды. В таборе загорались бледные огоньки костров, редкий дым мглою стлался по выгону.

Кто-то положил руку на плечо Арсею. Он обернулся: позади стоял, ухмыляясь во все свое круглое обветренное лицо, Денис Скворцов.

— Доброе утро!

— Доброе утро.

Денис сел рядом, достал сумочку с табаком, осьмушку газеты.

— Еще один полунощник, — сказал Арсей. — Ты чего бродишь?

— А ты чего?

— Ну, я — другое дело. Я председатель колхоза… Мне по штату положено.

— А я секретарь комсомольской организации, — сказал Денис. — И мне по штату положено…

Арсей достал папиросу и взял у Дениса тлеющий трут.

— А скажи, пожалуйста, товарищ секретарь комсомольской организации, кому это я обязан своим выдвижением в председатели?

— Нам, — ответил Денис.

— Кому это вам?

— Комсомольцам.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Значит, можно вас поблагодарить?

— Буду рад… — Денис протянул руку.

Но Арсей не подал своей.

— Чорта рытого! — сказал он сердито. — Может, ты и в самом деле воображаешь, что заслужил благодарность? Скорей наоборот.

Денис с наслаждением чмокал губами, высасывая дым из цыгарки, и прятал в уголках рта довольную улыбку.

— Что это вам взбрело выставить мою кандидатуру?! — горячился Арсей, задетый равнодушием Дениса. — Инициаторы! Вам бы только раньше всех вылезти. А нет, чтобы умом раскинуть. Председателем мог быть и Недочет, и Терентий, и ты — и мало ли еще кто! А агроном у вас один я грешный. — Он помолчал, насупился. — Хотел опытами заняться… А придется возиться с куренями да с землянками. И все по вашей милости.

Денис повернулся к нему. Курносое, скуластое лицо его стало суровым.

— Кто говорит эти слова? — спросил он. — Арсей Быланин, командир партизанского отряда, который не знал поражений, или запечный трусишка?

— Что-о?! — вспыхнув, с негодованием крикнул Арсей. — А ну, повтори!

— Ты ли это? — продолжал Денис, не обращая внимания на угрозу. — Если ты, то как можешь ты бояться трудностей?

Спокойный и решительный тон товарища сбил Арсея. Он не знал — сердиться ему или обратить все в шутку. Он был рад приходу секретаря комсомола, с которым собирался откровенно потолковать, и теперь не понимал сам, как между ними вспыхнула ссора.

— Вот ты всю войну дрался, — снова заговорил Денис, — дрался отважно, не жалел сил и жизни. А за что? За кого? — Денис сощурил глаза. — За них, — он жестом показал на табор, — за людей. А вот теперь, когда люди в большой беде, отказываешься помочь им. Не желаешь возиться.

— Послушай, что за ахинею ты плетешь? — не выдержал Арсей. — Что за ерунду городишь? А работа агронома, которой я мечтал посвятить себя, — эта работа для кого? Для моего собственного удовольствия или для того, чтобы людям жилось легче?

— Агрономией ты сможешь заниматься и будучи председателем колхоза.

— Скажи ты это бабушке моей покойнице! А я прекрасно понимаю, что такое председатель колхоза…

Они замолчали, видимо, оба хорошо сознавая, что дальнейший спор ни к чему не приведет. Арсей был взволнован и досадовал на себя: не сумел сдержаться. Денис, наоборот, внешне казался спокойным, и это как бы доказывало его правоту.

— Люди ждали тебя, Арсей, — наконец нарушил молчание Денис. — Ждали, как человека, на которого в беде можно положиться. Это огромное дело — доверие и надежда людей. А работать вместе будем. На комсомольцев можешь положиться, не подведем!

Денис высек огонь, прикурил затухшую цыгарку. Небо над сожженной деревней совсем посветлело. В балке под горой клубился туман.

— А прежде всего надо с товарищем Потаповым посоветоваться, — сказал Денис.

— При чем тут Потапов?

— Как же? Он опять в нашем районе. Опять секретарем райкома партии.

— Сергей Ильич?

— Сергей Ильич.

Арсей с недоверием покосился на Дениса:

— Откуда знаешь?

— Вчера письмо от Миши Туманова получил.

— А он где, Туманов?

— Секретарем райкома комсомола избран. — Денис порылся в кармане, достал разорванный конверт и подал Арсею. — Вот прочти…

Арсей два раза прочитал короткую записку.

— Здо́рово! — сказал он, возвращая письмо Денису. — Выходит, опять вместе?

— Вот к товарищу Потапову надо поехать обязательно, — сказал Денис. — Посоветоваться, с чего начинать, за что браться.

Арсей встал, рывком за руку поднял Дениса.

— Пошли, — предложил он. — Пошли в табор. — Он чувствовал необычайный прилив сил и бодрости. — К товарищу Потапову поедем непременно. А только сначала надо самим мозгами пошевелить. С пустой головой к нему являться неприлично.

Узкой стежкой, которую в давние времена протоптали к реке коровы, они направились к табору, где уже дружно горели костры и озабоченно сновали люди.

5

Табор теперь не казался мрачным. Высокое прозрачное небо раскинулось над ним, и курени выглядели не такими неуклюжими и жалкими. Арсей заметил несколько куреней, утепленных, обмазанных глиной, сработанных, очевидно, в расчете на многие месяцы, и отметил про себя домовитость их хозяев.

У костров возились женщины. Они перекликались между собой сонными голосами. Ребятишки выползали на траву и подставляли встававшему солнцу заспанные чумазые физиономии.

— Обнищали ребятки в оккупации, обносились, — проговорил Денис. — А многие богу душу отдали. От голода, от холода…

Арсей ускорил шаги, словно стараясь уйти от тяжелых мыслей, которые снова со всех сторон обступили его. Денис бежал за ним, слегка прихрамывая на правую ногу.

В центре табора Арсей остановился.

— Ты знаешь, где живет кузнец Шорин? — спросил он Дениса.

— Знаю.

Денис круто свернул вправо. Они пошли целиной, по которой мелким бисером вышивала зеленую ткань молодая травка.

— Вон его дом, — показал перед собой Денис, — третий от речки.

Это был большой курень, аккуратно обмазанный и побеленный, с плотной камышовой крышей и неглубокой канавой вокруг. Возле куреня в сторонке была сложена кирпичная печь, а неподалеку от нее стоял ладно сколоченный из досок столик с двумя скамейками. Петр Степанович Шорин, пожилой, кряжистый человек с черной, коротко подстриженной бородой, тесал топором бревно.

Арсей и Денис подошли к нему.

— Здорово был, Петр Степаныч! — сказал Арсей и подал кузнецу руку.

— Здравствуй, председатель! — ответил кузнец, поднялся с земли и сильно пожал руку Арсею.

— Ты, видать, надолго решил обосноваться на выгоне, — Арсей показал на курень, печку, столик. — Отстроился капитально. Осталось только огородиться.

— Что ж делать! — угрюмо сказал кузнец. — Зиму пришлось торчать на выгоне. И другую того гляди придется.

Арсей угостил кузнеца папиросой.

— Мы к тебе по делу, Петр Степаныч, — сказал Арсей, прикуривая от бледного уголька, который кузнец выковырнул себе на ладонь из печи. — Можешь ты быстренько кузницу восстановить?

Шорин на минуту задумался, пощипал пальцами черную бороду.

— Нужны три человека, — коротко сказал он.

— Возьми, кого хочешь, — предложил Арсей. — А еще лучше — Денис подберет комсомольцев.

— Через час будут в твоем распоряжении, Петр Степаныч, — заверил кузнеца Денис.

— Нужно железо, — продолжал кузнец.

— Возьми, сколько необходимо, там, — Арсей показал в сторону сожженного села. — Еще что нужно?

— Мехи, — сказал кузнец. — Мехи нужны, председатель.

Арсей задумался.

— Мехи я не знаю, где взять, — признался он.

— Без мехов кузни не бывает, председатель, — сказал Петр Степанович.

Они курили и молча смотрели в землю.

— Мехи я не знаю, где взять, — в раздумье повторил Арсей.

— Без мехов кузни не бывает, председатель, — снова сказал кузнец, как бы подводя итог бесцельному разговору, оторвавшему его от дела.

Эта первая неудача несколько обескуражила Арсея.

Он медленно шел от кузнеца — торопиться некуда. Он думал о неудачах, которые могут встретиться еще. Ему казалось, что он упустил что-то очень важное. «Найти выход, нащупать главное! — вертелось в голове. — Как выйти из тяжелого положения? Что главное? Что?..» И вдруг он точно прозрел: главное люди, коллектив. В людях, и только в них, залог всякого успеха.

— А знаешь, Денис Андреич, надо прежде всего самих себя подтянуть…

Он обернулся и заметил, что был один. Денис пошел своей дорогой. «Интересно, что думает он об этой их первой неудаче?»

От реки с ведрами на коромысле поднималась Ульяна. Увидев Арсея, она зашагала быстрей, намереваясь поскорее пересечь дорогу, по которой он шел. Но Арсей заметил ее, поспешил навстречу. Они сошлись на перекрестке.

— С делом, Ульяна Петровна, — как бы оправдываясь, поспешил он ее заверить.

Она стояла с опущенной головой, не снимая с плеча коромысла.

— Собирай баб и отправляйтесь на поле сорняки убирать. Начните от Вершинок. Руководительницей назначаю тебя.

— Спасибо, Арсей Васильич, — сказала Ульяна, не поднимая головы.

— Не за что, — отозвался он. — Людей распредели по группам — по десять или пятнадцать человек, каждой группе участок отмерь, учет трудодней заведи. Убирать сорняк придется, конечно, руками. Работа трудная, ничего не скажешь, но делать надо.

Ульяна глянула на него благодарными глазами и перешла дорогу.

— Погоди, — остановил ее Арсей. — Вчерашний разговор забудь и… прости.

Она некоторое время постояла перед ним, точно раздумывая над его словами, и ушла, так ничего и не сказав.

Арсей постоял на перекрестке, пока Ульяна не скрылась за куренем отца, и пошел по дорожке к реке. Здесь раньше был мост, его взорвали немцы. Теперь на этом месте из-под воды торчали расщепленные сваи да железные верхушки ледорезов; на них бесновато взлетала полая вода. Арсей долго стоял на насыпи, соображая, сколько времени потребуется, чтобы построить новый мост, и как дорого это обойдется.

«А пока паром вязать придется», — подумал он и решил, что лучшим местом для пристани будет отлогий берег по соседству с насыпью.

Возвращаясь домой, Арсей еще издали увидел шумно играющих ребят. При приближении Арсея они сбились в кучку и затихли.

— Старшие есть? — спросил Арсей, осматривая ребят.

Вперед вышли два подростка и замерли, вытянувшись по команде «смирно». Это были мальчуганы почти одинакового роста и возраста. У одного на толстом сплющенном носу густо цвели веснушки, у другого, белокурого, под вихрастым чубом синели большие любопытные глаза.

— Звать как? — спросил Арсей.

— Прохор Обухов! — ответил белокурый паренек.

— Митька Медведев! — отчеканил мальчуган с веснушками на носу.

Арсей пожал обоим руки.

— Вот что, ребятки, — сказал он. — Вы, — Арсей показал на шеренгу, во главе которой стоял Прохор Обухов, — вы на лодке переправитесь в село и будете там собирать всякие части от машин: болты, гайки, гвозди — все, что пригодится в хозяйстве. Собранное складывать в одно место. Но предупреждаю, — он строго посмотрел на Прохора: — делать это надо очень осторожно, чтоб не порезать рук и ног. — Затем он повернулся к шеренге Мити Медведева. — А вы займитесь учетом плотницкого и всякого другого инструмента в таборе. Пройдите по куреням и землянкам и спросите у людей, что у кого есть: топоры, лопаты, пилы, рубанки, стамески. И все возьмите на учет. Задача понятна?

— Понятна! — хором ответили ребята.

— Выполняйте!

Довольные ответственным поручением, ребята разбежались в стороны. На выгоне остались малыши. Притихшей стайкой они стояли поодаль и с завистью смотрели вслед старшим.

Арсей подошел к ним.

— А вы что ж, ребятки?

Малыши молчали. Один из них, должно быть заводила, несмело ответил:

— Нас не принимают.

— Почему?

— Маленькие.

— Действительно, не велики!

Арсею хотелось занять чем-нибудь малышей, но ничего подходящего не приходило в голову. Подумав, он решил рассказать им случай из партизанской жизни.

— Сядем, — предложил Арсей, опускаясь на траву. Ребята расположились вокруг. — Я расскажу вам про Ефимку-партизана. Хотите послушать?

— Хотим! — разноголосо пропели малыши.

— Вот слушайте… Был у меня в отряде Ефимка-партизан, — начал Арсей. — Двенадцати или тринадцати лет. Родом Из деревни Большие Кочки Орловской области. Славный такой мальчишка, белоголовый, вот как ты. — Арсей потрепал курносого малыша по белой головке, отчего тот просиял. — В отряд к нам Ефимка пришел зимой, когда было холодно и дули метели. Ефимка сказал, что деревню Большие Кочки заняли немцы и что он хочет мстить им за отца и мать, которых убили фашисты. Мы, конечно, приняли его.

Арсей обвел взглядом ребят. Они смотрели ему в глаза с жадным вниманием. Рты у них были приоткрыты, зрачки расширены.

— Мы все полюбили Ефимку, — продолжал Арсей, сам невольно увлекаясь своими воспоминаниями. — Он был ловкий, расторопный и послушный. Пошлешь его бывало за дровами, вмиг обернется. Воды сам принесет на кухню. Не дожидался, когда ему укажут. Ефимка рассказал мне, как погибли его мать и отец. Их застрелил фашист. Ефимка помнил этого немца — у него на щеке глубокая отметина. Ефимка говорил, что это один наш казак саблей располосовал фашисту щеку. Этот немец много убил людей в деревне Большие Кочки… Ночью Ефимка со своими смелыми друзьями похоронил отца и мать у себя в саду. На могиле он поклялся отомстить гитлеровцам. И пришел к нам в партизанский отряд.

— А фашист? — спросил белоголовый мальчуган, который был очень горд своим сходством с юным партизаном. — Фашист, тот, с отметиной, куда девался?

— Уехал в город, — сказал Арсей.

— Эх!.. — с сожалением воскликнул белоголовый. — Надо было его укокошить.

Он энергично взмахнул кулаком, желая показать, как это следовало бы сделать, но ребята загалдели, сердито зашипели, а кто-то даже стукнул мальчугана между лопаток.

Когда шум улегся, Арсей продолжал:

— Летом я назначил Ефимку вторым номером у станкового пулемета. Ефимка быстро научился стрелять. Много убитых немцев было на боевом счету у Ефимки. Потом я стал посылать его в разведку. И с этим трудным делом Ефимка справлялся. Бывало оденется в бабью кофту, натянет латаные штаны, на ноги — рваные опорки, — ну ни дать, ни взять бездомный бродяжка. Всегда возвращался Ефимка невредимый и приносил нам важные сведения. А один раз даже прикатил в лес на автомобиле немецкого генерала.

— Ну!.. — выдохнул кто-то, и глаза ребят загорелись жгучим любопытством.

— Вот как дело было, — сказал Арсей. — Ефимка пошел в разведку. В город, где были немцы, он пробрался незамеченным на какой-то подводе. В городе на Ефимку никто не обратил внимания. Таких, как он, оборвышей там было хоть отбавляй. Ефимка свободно разгуливал по улицам, высматривал, что нужно, и вдруг увидел немца с отметиной на щеке. Не долго думая, Ефимка выхватил из кармана финку, со всего размаха ударил немца, а потом пустился наутек.

— И что? Убежал? — спросили ребята в один голос.

— Убежал, — сказал Арсей, и этот ответ вызвал дружный вздох облегчения. — Да еще как убежал!.. За ним, конечно, погнались немцы, полицейские целой оравой. Крик поднялся на весь город. И хоть быстро бегал Ефимка, а не спастись бы ему. Но он был разведчик, а у разведчика не только ноги быстро бегают, но и голова быстро соображает. Ефимка свернул в узкую улицу и тут у подъезда большого дома увидел новенький автомобиль. За рулем автомобиля дремал немецкий шофер. Смелый план родился в голове Ефимки. Разведчик вскочил в автомобиль, захлопнул за собой дверцу и дулом пистолета ткнул шоферу в затылок. Шофер обернулся и спросил по-немецки: «Что прикажете, господин генерал?» — «Полный ход! — грозно крикнул Ефимка и прицелился в голову шофера. — Да побыстрей. А то в голове будет дырка!» — «Не надо дырка», — испуганно пролепетал шофер и с места рванул полным ходом. На автомобиле был пропуск, по которому можно было проехать через занятые немцами районы, и с этим пропуском Ефимка и прикатил на генеральской машине домой, в партизанский отряд.

Арсей встал. За ним поднялись ребята.

— А где сейчас Ефимка? — спросил белоголовый, не опасаясь более пинков товарищей.

— В суворовской школе, — ответил Арсей. — На советского офицера учится. Ну, а пока, ребятки, оставайтесь здоровы!..

Еще раз потрепав по голове белоголового, Арсей направился домой и тотчас услышал позади себя:

— А ну, ребя, давай играть в Ефимку-партизана!

— Давай!.. Давай!.. — дружно подхватили ребята и вихрем понеслись к зарослям кустарника, которые, видимо, должны были заменить им дремучие партизанские леса.

6

Над огнем на треноге висел чугунок. На дне его виднелась горстка пшена. Прасковья Григорьевна, сидя у огня, чистила картошку и с улыбкой посмотрела на подошедшего сына.

— Не спалось, полночи у речки пробродил, — сказал Арсей и подсел к матери.

Из-за соседнего куреня вышел Недочет.

— Здорово были! — крикнул он издали. — А я к вам на огонек… — Он подошел, пожал руку Арсею, потом Прасковье Григорьевне. — А ты, кума… — он в добродушной усмешке обнажил желтые зубы, — ты молодеть начинаешь. Смотри, на щеках румянец какой.

Прасковья Григорьевна отмахнулась от него, как от назойливой мухи. Недочет сел у костра, подобрал под себя ноги, достал табакерку.

— Понюхаем, Арсей Васильич?

Арсей отказался.

Недочет бережно двумя пальцами взял щепотку нюхательного табаку и с шумом втянул в нос.

Пришла с ведрами воды Евдокия. Она кивком головы поздоровалась с Недочетом, налила в чашку воды и, присев на корточки возле свекрови, принялась мыть чищенную картошку.

— Ну что, председатель, — обратилась она к Арсею, — чай, скоро овес сеять будем?

— Да уж скоро, — ответил Арсей, — дней через десяток, пожалуй. Если погода удержится…

— Овес — не князь, любит грязь, — сказал Недочет.

— То-то не князь, — проговорила Евдокия. — А как сеять будем? Лошади где-то у чорта на куличках. Зимой говорили — нельзя гнать по снегу, померзнут. А весна пришла — опять никто в ус не дует.

— Зимой нельзя было гнать потому, — пояснил Недочет, — что лошади снег не кушают. А до теперешнего дня тоже нельзя было гнать их. И опять, между прочим, потому, что земля для наших лошадок тоже корм неподходящий. А овсеца, чтобы насыпать лошадкам, у нас с тобой нету.

— Да уж… Смерть причину найдет!..

— Что ты к ним присосалась? — сказала Прасковья Григорьевна. — Дай одуматься людям, в себя прийти.

Евдокия нарезала картошку, бросила ее в чугунок.

— Времечка нет одумываться, — сердито сказала она и ушла в землянку.

Арсей подобрал сухие ветки, мелко поломал их и стал подбрасывать в огонь. Недочет покряхтел, подержался за бороду.

— Хлеб на исходе, председатель, — сказал он, и взгляд его сразу стал мутным и усталым. — Последний люди доедают… — Он смотрел то ли в огонь, ласково обнимавший чугунок, то ли сквозь его прозрачное пламя. — Калякал я с народом, — продолжал он как бы про себя. — Многие жалуются. — Он замолчал, поднял на Арсея вопросительный взгляд.

— Что ж будем делать? — проговорил Арсей, хотя понимал, что старик не этого от него ждет. — Что ж будем делать?

Недочет помолчал, подергал бороду.

— Собирай народ, — решительно сказал он. — Собирай народ, председатель. И ставь вопрос о хлебе. Так, мол, и так, граждане, у людей хлеба нету.

Арсей безнадежно махнул рукой.

— Что это даст?

— Так, мол, и так, граждане, — продолжал Недочет, не слушая Арсея, — хлеба у людей нету. Давайте свои скудные запасы, у кого что найдется. И все до единого фунта в общий колхозный фонд. Все до единой крохи. Под расписку председателя колхоза. А по урожаю каждому будет возвращено сполна и с благодарностью.

— Откуда ты взял, что у кого-то есть какие-либо запасы? Где они, запасы? Люди все эти годы полуголодные сидели, а ты — запасы!

Недочет терпеливо выслушал Арсея и потом сказал уверенно, настойчиво:

— Если я говорю — значит, знаю. Есть кое-что. Не у всех, понятно, но кое-кто имеет. Прошлый год в наших местах был урожайный. Конечно, сеяли мало, больше все на огородах, но кое-что собрали. — Он посмотрел на Арсея, чтобы увидеть, как подействовало на председателя это сообщение, и продолжал: — Собирай народ. И ставь вопрос прямо: так, мол, и так, иначе не продержимся до урожая.

Мимо проходил Матвей Сидорович Гришунин, пожилой колхозник. Он кашлял, кряхтел и медленно передвигал ноги, опираясь на суковатую палку. Арсей подозвал его.

— С благополучным возвращением в родные края! — сказал Гришунин и присел к огню.

— Как здоровье, Матвей Сидорыч? — спросил Арсей, пытливо вглядываясь в бледное лицо колхозника.

— Так себе… — уклончиво ответил Матвей Сидорович и встрепенулся: — А что, Арсей Васильич?

— Да так, — сказал Арсей. — Хотел послать тебя с ребятами за конями.

— Это я могу, — оживился Матвей Сидорович. — Когда прикажешь?

— Да надо бы нынче отправляться. Чего время терять? И так уж к раннему севу, пожалуй, не успеть, а еще помешкаем, так и совсем опоздаем.

— Это правда, Арсей Васильич, — подтвердил Гришунин. — Надо торопиться.

— Поезжайте, — сказал Арсей. — В районе расспросите, как туда добраться. Лошадей гоните лугами — прошлогоднюю траву жевать будут. Отдыху больше давайте. Помощниками себе возьми трех подростков. — Арсей достал бумажник и дал Гришунину триста рублей. — На дорогу… Хлеба захватите, а то голодовать придется.

Матвей Сидорович ушел готовиться в путь. Он уже не волочил ноги, а бойко шагал, высоко подбрасывая суковатую палку, и лишь попрежнему сипло кашлял.

Евдокия унесла котелок в землянку. Через некоторое время она позвала завтракать. Кулеш был жидкий и невкусный. Черствый хлеб горчил. Никто не почувствовал себя сытым.

Недочет решил пойти взглянуть на зеленя. Он знал, что посевы проведены с опозданием. Надо было теперь же решить, как поправить осеннюю недоработку и спасти урожай.

Проводив Недочета, Арсей вернулся к землянке, снова уселся у костра. Евдокия ушла в поле.

Прасковья Григорьевна тоже села к огню. Она смотрела на сына лучистыми глазами и, казалось, не могла насмотреться.

— Арсюша, — сказала Прасковья Григорьевна, — у нас тоже хлебушка есть трошки — мешок ржи и полмешка проса. Для весны спрятали… Вот только с Дуняшей как? Может, она заартачится. А я согласна отдать.

Растроганный Арсей обнял мать и поцеловал в седой висок.

Неподалеку послышался треск. Арсей вскочил на ноги и увидел зеленый мотоцикл, который медленно подползал к землянке. Следом, запыхавшись, бежали ребятишки.

Мотоциклист остановил машину и, по-военному откозырнув, спросил:

— Вы будете товарищ Быланин?

— Я…

Мотоциклист достал из полевой сумки пакет с сургучной печатью и подал Арсею.

— Прошу принять. Из райкома партии. — Он обратился к курносому мальчугану со спутанными волосами: — Ты знаешь, кто у вас секретарь комсомольской организации?

— А то как же?

— Кто?

— Денис Андреич Скворцов.

Мотоциклист достал из сумки пачку газет.

— На одной ноге лети и передай ему. Скажи — из райкома комсомола.

Мальчик взял газеты, крепко прижал их к груди и побежал. Но в нескольких шагах остановился, взмахнул рукой и крикнул:

— Ванька! Семка! За мной!..

Застегнув полевую сумку, мотоциклист завел машину, приветливо помахал ребятам выцветшей пилоткой и умчался по узкой проселочной дороге.

Арсей сломал сургучную печать, разорвал конверт. В письме говорилось, что его, Арсея Быланина, приглашают в Лысогорск. На письме стояла знакомая подпись Потапова.

А часом позже, с перекинутой через левую руку шинелью и с шапкой-ушанкой в правой руке, Арсей шел по ровной грейдерной дороге, рассекавшей широкое поле.

7

Денис Скворцов подошел к куреню, стоявшему близко у реки, и негромко крикнул:

— Вера!.. Веруша!.. Выдь на минутку, Вера!..

— Иду! — отозвалась Вера, появляясь на пороге. Вид у нее был усталый и болезненный. Под глазами синели круги. Лицо казалось бледнее обычного, и только на впалых щеках пылал нездоровый румянец.

— Ты что, больна? — тревожно спросил Денис.

Вера нахмурилась и принялась поправлять волосы, аккуратно разделенные прямым пробором.

— Ну что ты меня каждый раз про здоровье спрашиваешь? — сказала она. — Что тебе, не о чем больше говорить? — Вера хотела прибавить еще что-то резкое, но, встретив внимательный и озабоченный взгляд Дениса, примирительно сказала: — Ночь плохо спала, только и всего… А ты что хотел?

— Предупреди Зину, — ответил Денис, все еще внимательно всматриваясь ей в лицо, — и айда вместе в Вершинки. У родника ждите, если придете раньше.

— Хорошо, — сказала Вера. — А что взять с собой?

— Возьмите лопаты. И потом… Может, по части еды что найдется. Сутки, пожалуй, провозимся.

Денис пошел вдоль реки. Берег здесь был крутой, и мутные волны с тихим звоном набегали на него. Утреннее солнце играло в водяных брызгах. Через реку медленно переплывали рваные клочья белого тумана.

Антон Рубибей сидел на краю обрыва, свесив босые ноги над пенящимся водоворотом. Зажав сапог между коленями, он подбивал подметку и так был погружен в это занятие, что не сразу заметил подошедшего Дениса. Они молча обменялись рукопожатием. Денис присел рядом.

— Пора, пожалуй! — сказал Денис, сворачивая цыгарку.

— Один момент! — попросил Антон, не прекращая работы. — Одну минуту…

Антон вбивал деревянные гвозди в толстую кожу. Сапожному делу он выучился у старика-партизана в отряде.

— Ты что ж это свой «воздушный замок» не благоустраиваешь? — спросил Денис, критически обозревая курень Антона.

У самого обрыва на четырех столбиках висела камышовая крыша. Стенки были сплетены из лозы. Ветер продувал курень, солнце просвечивало сквозь крышу.

— А чем он плох, скажи, пожалуйста? — отозвался Антон, не поднимая головы. — Не жарко, не холодно — одна благодать. Только в такой «воздушный замок» приходят на свидание со мной русалки. — Антон аккуратно обрезал прибитую подметку. — Загляни как-нибудь часиков в двенадцать ночи. Посмотришь, как они, русалочки, выползают из речки. Непередаваемое видение!

Затягиваясь крепким табачным дымом, Денис с веселым любопытством смотрел на товарища. Антон был парнем огромного роста, — самым высоким человеком в Зеленой Балке. И по силе никому не уступал. Вмешательство его всегда решало исход спора, когда дело доходило до потасовки. Еще будучи подростком, он легко клал на лопатки силачей Зеленой Балки.

Антон был потомком запорожского казака Остапа Рубибея, который, как говорило местное предание, еще в прошлом веке появился в деревне и женился на самой красивой девушке, таким образом положив начало воинственному запорожскому роду в мирной Зеленой Балке. Отец Антона погиб в бою с белогвардейцами. Это было в девятнадцатом году — за месяц до рождения Антона. Мать умерла во время немецкой оккупации, когда Антон был в партизанском отряде.

Закончив работу, Антон обулся, убрал инструмент и вынес из куреня две лопаты.

— На, — сказал он, подавая одну Денису. — У деда Макара одолжил.

Они пошли вверх по течению реки. Солнце поднималось над лесом и слепило глаза.

— А здорово мы его отрекомендовали! — сказал Антон, когда они вышли на дорогу и пошли рядом.

— Ты про Арсея? — спросил Денис.

— Да. Избран единогласно. Вот что значит авторитет комсомола!

— Ну, нашей заслуги тут мало, — возразил Денис.

— Как же мало? — удивился Антон. — Мы его выдвинули. Наша кандидатура.

— Что ж в этом особенного? Не мы, так другие выдвинули бы. Человек он и без нас известный.

— А ты что-то вроде скучный. Думаешь-то о чем? — спросил Антон, наклоняясь, чтобы заглянуть в лицо Денису.

Антон был любопытным человеком. Но и сам он ничего и никогда не скрывал от друзей и часто, не дожидаясь расспросов, выкладывал все — будь то хорошее или дурное.

— Что у тебя там в голове? — повторил он нетерпеливо.

Денис не сразу ответил. Некоторое время он шел молча, точно размышляя, стоит или не стоит посвящать товарища в свои мысли.

— Думаю о том, как будем работать, — поднимая голову, сказал он. — Ты вот гордишься, что мы выдвинули Арсея. Может, в этом и есть какая-то заслуга — не знаю. Но вот помогать ему придется как следует.

— А мы, что ж, отказываемся?

— Конечно, не отказываемся. Да мы и не имеем права отказывать ему в помощи. У нас в колхозе нет партийной организации. Значит, мы, комсомольская организация, обязаны помогать выполнению директив партии, оказывать постоянную помощь правлению колхоза. Все это ясно, не правда ли?.. Но вот что мы можем? Чем можем помочь? Сумеем ли это самое — помогать? Над этим я думаю. И тебе советую подумать.

Они миновали косогор и вышли к опушке Вершинок. Там у родника их ждали девушки.

Вера держала две лопаты. В руках Зины был солдатский котелок, повязанный белым полотенцем.

— Долго нежитесь, — нелюбезно встретила их Зина, отбрасывая косу назад. — А нас заставляете в яру дрожать.

— Это он, — показал Денис на Антона. — Сапог чинил. Подметку прибивал.

— Подметку прибивал! — пробурчала Зина. — Не на свидание шел. Мог бы веревкой перевязать, если отстала.

— А может, и на свидание, — Антон дружески обнял Зину за плечи. — С тобой, к примеру…

Зина вырвалась, локтем толкнула Антона.

— Нужен ты мне, каланча пожарная.

— Ну, идемте, — сказала Вера нетерпеливо. — Хватит вам…

Они вошли в заросли кустарника. Антон неотступно шел за Зиной.

— И потом… — гудел он у девушки над ухом. — Ты не права еще и потому, что не может сапожник свои сапоги веревкой привязывать. Это было бы оскорбление для всех сапожников.

Перебрасываясь шутками, они вышли в поле, покрытое, как пушистым ковром, светлозеленой озимью. Дорожка вела к лесу, который на востоке обрезал поле глухой и темной стеной.

Денис заметно прихрамывал. В детстве он упал с обрыва и повредил правую ногу. Нога долго болела, а когда зажила, оказалась на вершок короче. Это не смущало Дениса. В шутку он говорил, утешая родных, что и на одной ноге можно далеко уйти. Но когда началась война, дело обернулось совсем неожиданной стороной: его не взяли в Красную Армию, или, как говорили в селе, «забраковали». Все же он не терял надежды. Он толкался всюду и в конце концов добился своего. В районе создавались партизанские отряды. Денис, узнав об этом, явился в райком комсомола и попросил послать его в тыл врага. Его зачислили в партизанский отряд Арсея Быланина. Вскоре Денис на деле доказал, что недостающий вершок ноги не мешает человеку оружием уничтожать врага.

У леса, девушки остановились. Вера сорвала цветок и воткнула в кармашек пиджака.

— Мы говорили с Зиной, какой должна быть наша Зеленая Балка теперь, после войны, — сказала она. — Мое мнение: наша Зеленая Балка должна быть еще красивей, чем прежде, а Зина согласна на-такую, какой прежде была.

— Что ж, — рассудил Денис, — ты права, Вера, но можно согласиться и с Зиной. Если мы построим село таким, каким оно было до войны, это будет не так уж плохо.

— Что значит «если построим»? — возразил Антон. — Разве кто в этом сомневается? Конечно, построим. А вот какое построим — тут я, пожалуй, с Верой согласен.

— Правда, Антон, наше село должно быть красивым, веселым! — с жаром воскликнула Вера. — В нем будет много света. В нем должно быть уютно и просторно.

— Это будет городок! — сказал Антон, размахивая лопатой, как тросточкой. — Колхозный городок. Да, да!.. Мы должны поставить себе такую задачу.

— Как это было бы чудесно! — мечтательно сказала Вера. — Широкие, прямые улицы, домики высокие, белые. И у каждого домика — палисадник. А в палисаднике много-много вишни, чтобы дома все в вишнях скрывались. И много цветов: розы, георгины, гвоздика… А по краям березки посадить — у каждого дома, чтобы по всей улице рядком тянулись.

— Лучше тополь, — заметил Антон. — Такой, чтоб в небо макушкой упирался.

— Ну да, — улыбнулась Зина, — Антону будет тогда с кем побеседовать, не ломая поясницы. Все рассмеялись.

— Это хорошо — тополь, — подумав, согласилась Вера. — Но тополя у нас и так немало. А березок нету. А они такие веселые — березки…

Денис искоса поглядывал на Веру. Она была, как всегда, аккуратно одета: серая кофточка под мужским двубортным пиджаком убрана в черную юбку, волосы повязаны ситцевым платком. Но глаза, большие, впалые, в которых час тому назад Денис видел холодную усталость, теперь светились радостью.

Вера была некрасивой девушкой: лицо узкое, длинное, бесцветное. Редкие белобрысые волосы тощими косичками падали на острые плечи. Она ходила робкой, неслышной походкой, и ей всегда казалось, что кто-то внимательно осматривает ее тонкую, прямую фигуру.

Но в селе Веру любили и уважали. У нее было много подруг и товарищей — честные, работящие девушки и юноши. Людей ленивых и неряшливых она терпеть не могла и даже близким не прощала малейшего лицемерия.

У Веры был туберкулез легких. Болезнь настойчиво подтачивала силы. Вера боролась, как могла, как умела, но улучшения не наступало. С каждым днем слабели руки и ноги, а кашель все чаще и чаще разрывал грудь. Но Вера скрывала болезнь от людей. Она глубоко верила, что все пройдет и она снова будет здоровой.

— Вам, я чувствую, не жаль нашей Зеленой Балки, — с укоризной сказала Зина. — Чем она была плохая? Разве мало в ней было палисадников и вишни? И потом… поскорей надо строиться. Больно смотреть на эти курени да землянки. Душу выворачивает…

— А мне нравится, — сказал Антон. — Как цыгане — вольные, свободные. Под шатром вселенной. Чистый воздух… теплое солнце… луна… звезды… Не жизнь, а мечта!

— Нравится или не нравится — ничего не поделаешь, — заметил Денис. — Придется пожить в куренях и землянках. И не одну неделю, а месяцы. Лето — уж наверняка.

Они вошли в лес. Со всех сторон их обступили высокие дубы. Они безмолвно тянулись ввысь и, сплетаясь голыми сучьями, закрывали прозрачное весеннее небо. Пахло сыростью, прошлогодней прелой листвой. Солнечные лучи казались случайными гостями в сумраке леса.

Комсомольцы вышли на просеку и, пройдя ее, спустились в лощину. На дне, скрытый густой порослью ежевики, журчал ручей. Левый берег был изрезан овражками, в которых еще лежал потемневший снег. Под крутой горкой росли дикие яблони и груши. Денис нашел в кустах тропинку и вывел товарищей на площадку. Он сбросил пиджак, отыскал на крутом спуске четыре колышка, замаскированных травой, лопатой провел от одного к другому черту и крикнул:

— Начнем, друзья!

Антон и Денис живо принялись копать землю. Вера присоединилась к ним. Зина занялась хозяйственными делами: собрала сухие ветки, разожгла костер.

В лесу приятно запахло дымом. Зина сбегала к ручью за водой, подвесила котелок над огнем, насыпала в воду пшена.

— Подвинься, — сказала она Антону. — Дай поработать. Не жадничай…

По очерченному Денисом квадрату они сняли верхний слой земли. Под ним оказался хворост. Комсомольцы разобрали его — открылся вход в яму. В яме стояли два трактора, казалось, готовые каждую минуту выехать на волю.

Антон подошел к переднему трактору, картузом вытер запыленную эмблему «СТЗ». Все молча наблюдали за трактористом, словно он совершал какой-то торжественный обряд.

Денис принялся осматривать машины. Он снял с них магнето, карбюраторы. Все было в полной исправности, лишь некоторые детали местами покрыла ржавчина. Антон тем временем расширил вход в яму и, пробравшись в нее, выкатил оттуда бочку с керосином, бочонок с бензином, вынес банку с маслом, два ведра, ящик с инструментами. Делал он все это уверенно и расторопно, насвистывая себе под нос.

Денис промыл в бензине карбюратор, установил его на место. Потом закрепил магнето, отрегулировал зажигание. Антон заправил керосином бак, налил масла в картер одного трактора.

— Ну-ка, Антоша, — сказал Денис товарищу, — с божьей помощью…

Антон стал заводить машину. Вера и Зина, как зачарованные, смотрели на трактор. Шли томительные секунды. Трактор молчал. Антон остановился, перевел дыхание, вытер рукавом вспотевший лоб. Денис проверил магнето, еще раз отрегулировал зажигание. Уверенный в том, что все в полном порядке, он махнул рукой Антону.

Антон повернул ключ. Трактор чихнул.

— Жив старик! — крикнул Антон и стал быстро поворачивать ключ.

Трактор фыркал, чихал, но дальше дело не шло. Антон выбился из сил.

— Посмотри свечи, — сердито сказал он, разгибая спину.

Денис послушался. Свечи оказались сухими.

— Что за чертовщина! Все в норме, а не заводится, — пробурчал Антон и поплевал на ладони.

Он снова с силой повернул ключ. Трактор дрогнул, загудел.

— Ура-а!.. — прохрипел Антон, но гул мотора заглушил его голос.

Денис прислушивался, и брови его хмурились. Денис был недоволен. Наконец он выключил газ, сполоснул руки бензином и сказал Антону:

— Ерунда, дружище. Подшипники придется подтягивать.

— Могло быть и хуже, — сказал Антон.

— Это верно. Гнали-то как на пожар. И то еле успели спрятать… — Денис подошел к другому трактору. — Боюсь, что и твой потребует ремонта. А это займет время…

Антон снова нырнул в яму. Когда он появился у входа, в руках у него был какой-то ящик, завернутый в брезент, а на лице сияла довольная улыбка.

Девушки хлопотали у костра, готовя завтрак. Зина расстелила на траве скатерть, разложила деревянные ложки. Осторожно сняв с огня котелок, Вера поставила его на кружок дерна.

— Знаешь, Зина, так хочется жить, — сказала она подруге, — так хочется жить и работать! Строить, создавать, чтобы из-под рук твоих выходило живое, полезное…

— К чему ты это, Вера? — удивленно спросила Зина.

Вера хотела ответить, но до них долетел громкий голос Рубибея.

— Друзья! — еле сдерживая возбуждение, кричал Антон, ударяя ладонью по ящику. — Что бы вы думали, друзья мои, заключено в этой коробке?

— Что там может быть? — отозвалась Зина. — Небось, все те же запасные части.

Антон бережно раскрыл ящик и вытащил сверкнувшую костяшками двухрядную гармонь. Бросив на друзей торжествующий взгляд, он смахнул с глянца легкую пыль, накинул на плечо плюшевый ремень и растянул цветистые мехи с белыми металлическими углами. Гармонь радостно вздохнула и затопила тихую лесную яружку ладными ласковыми звуками.

8

В районный центр Арсей приехал на попутном грузовике. Райком партии помещался в длинном одноэтажном здании, шестью окнами выходившем на круглую площадь города. Дом был заново оштукатурен, железная крыша выкрашена в зеленый цвет. Арсей и не подозревал, что здание райкома было наполовину разрушено бомбой с воздуха и лишь недавно восстановлено.

Секретарь райкома партии Сергей Ильич Потапов сидел за столом и что-то писал. Он живо поднялся навстречу Арсею. Это был коренастый мужчина лет под пятьдесят, с шапкой жестких волос, тронутых сединой на висках, с вьющимися светлыми усами. Крупное, русского склада лицо его казалось мужественным и решительным, а глаза, глубокие, скрытые густыми пепельными бровями, смотрели отечески заботливо и внимательно.

— Ну, седай, товарищ Быланин, отдыхай, — сказал Потапов мягким звучным басом и подвел Арсея к дивану. — Может, чаю хочешь?

Арсей не отказался — он хотел есть. Секретарь райкома вызвал девушку в военной гимнастерке и попросил покормить их.

— Рассказывай, как добрался, что встретил там, в своей Зеленой Балке? — попросил Потапов и присел рядом с Арсеем.

И пока Арсей говорил о том, что увидел в родном селе — о сожженных хатах, о куренях и землянках на выгоне, секретарь райкома сидел молча и непрестанно курил трубку. Иногда он поднимал голову, бросал быстрый взгляд на Арсея, но тотчас же опять впадал в задумчивость.

Девушка принесла два стакана чаю и несколько сухих галет. Потапов и Арсей перешли к столу. Потапов включил настольную лампу, задернул шторы на окнах.

— Много, много горя причинили нам гитлеровцы, — задумчиво проговорил он. — Никогда народ чаш не забудет их вероломства…

Он сел за стол и стал что-то записывать в блокнот. Арсей пил чай и украдкой наблюдал за секретарем райкома. Они были знакомы еще до войны, но близко узнали друг друга в лесу. Потапов командовал партизанской бригадой и часто бывал в отряде Быланина. Командир бригады особенно заботливо относился к Арсею — самому молодому в бригаде командиру, — и Арсей знал, что удачами своими отряд был обязан прежде всего этой отеческой заботе Потапова.

Кончив писать, Потапов пододвинул к себе стакан чаю.

— Немцы много разрушили в нашем районе колхозов, — сказал он, мешая ложечкой в стакане. — Десятки сел стерты с лица земли. Десятки!.. Во время своего отступления фашисты уничтожали все. Половина района совершенно разорена, имущество людей и колхозов вывезено в Германию. Так что не одна Зеленая Балка у нас в таком положении. Но жизнь уже возрождается, бурлит. Съезжаются люди, восстанавливаются села. Правда, эта работа только еще начинается, но скоро она развернется во всю ширь. Сейчас мобилизуем местные ресурсы. Это многое дает, — больше, чем мы предполагали. А кроме того, получаем серьезную денежную и материальную помощь из центра…

Он выпил остывший чай и снова набил трубку.

Арсей искоса наблюдал за ним. Он думал о том, как много дел на плечах у этого человека, сколько людей смотрят на него с надеждой и ждут помощи. Собственные сомнения и волнения показались вдруг незначительными и недостойными, и Арсей решил не надоедать секретарю райкома своими жалобами и просьбами.

— Вот так обстоят дела, — после небольшого молчания сказал Потапов, пристально вглядываясь в лицо Арсея. — А теперь, дорогой мой, давай-ка поговорим вот о чем. Мы тут обсуждали вопрос о работе актива. Ну и порешили рекомендовать тебя в председатели колхоза Зеленой Балки. Как ты на это посмотришь?

Арсей невольно улыбнулся.

— Я уже, Сергей Ильич, избран, — сказал он, — и приехал к вам как председатель колхоза.

Он подробно рассказал о своем неожиданном избрании. Потапов рассмеялся.

— Ну и молодцы эти комсомольцы! — говорил он, вытирая платком глаза. — Какую штуку отмочили…

— Получилось как-то нескладно, — сказал Арсей. — Не дали людям опомниться, подумать. Под горячую руку подсунули. Я бы считал такие выборы незаконными.

Потапов встал, прошелся из угла в угол, потом присел на стул рядом с Арсеем.

— Для меня имеет значение факт, — сказал он серьезно. — А факт налицо — ты избран единогласно. А где это происходило — в большом и комфортабельном зале или на выгоне под открытым небом, — это меня интересует во вторую очередь.

Они заговорили о весеннем севе. Потапов похвалил Арсея за то, что колхоз уже отправил посыльных за лошадьми, пообещал выделить на весну Зеленой Балке два-три трактора.

— Но на это не очень-то надейтесь, — предупредил он.

— Как же так? — удивился Арсей. — На что ж нам надеяться?

— На самих себя прежде всего. Да-с… Государство поможет всеми силами и средствами, но мы с тобой не одни на шее у государства.

Потапов позвонил в райземотдел и попросил утром принять Арсея. Со своей стороны, секретарь райкома обещал поддержать Зеленую Балку, когда райисполком будет утверждать разверстку на семена.

— Но опять-таки на многое не рассчитывайте, — предупредил он. — Дадим минимум.

— Что это значит — минимум?

— А то значит, что на всю посевную площадь мы, к сожалению, семенами не располагаем. По крайней мере, сегодня. И еще это значит, что в силу указанной причины мы должны засеять в первую очередь хорошие земли.

— Да у нас в колхозе вся земля хорошая.

— Верно, я знаю вашу землю, — сказал Потапов. — Знаю и то, что почти половина ее в годы оккупации пустовала и сейчас представляет собой настоящую целину.

— Ну и что же?

— И чтобы поднять теперь эту целину, потребуются не два трактора. А где их взять? Из ничего приходится сколачивать, из трех один собираем. И все же получаются не тракторы, а горе.

Он встал и зашагал по кабинету. Половицы под его шагами жалобно заскрипели.

— А я рассчитывал опытное поле создать в Зеленой Балке, — сказал Арсей. — Но без вашей помощи вряд ли что получится.

Потапов остановился, посмотрел на Арсея.

— Опытное поле? — переспросил он. — Это правильная идея.

— Но идею надо облечь, так сказать, в материальную оболочку.

— Это мы поможем, — сказал Потапов. — Обязательно поможем. Дадим пшеницу, гречку и просо. И надо заложить участок побольше.

— Я хотел попробовать силы, — сказал Арсей, — и попытаться вывести новый сорт пшеницы.

— Какой сорт?

— Наиболее засухоустойчивый и, конечно, высокоурожайный. Еще до войны такая мысль донимала меня…

— Попробуй, — поддержал секретарь райкома. — И смелей действуй. А я — к твоим услугам. Все, что смогу, сделаю.

Потапов проводил Арсея на улицу, посоветовал переночевать у Туманова.

— Во-первых, — сказал он, — как мне известно, вы с ним дружки, а во-вторых, они, комсомольцы, намечают шефство над твоим селом, так что вам есть о чем потолковать…

Время было позднее. Спотыкаясь о камни, Арсей шел темной улицей и с трудом отыскал номер дома, который назвал ему Потапов.

Туманов встретил Арсея с распростертыми объятиями. Он помог товарищу раздеться.

— А ты недурно устроился, — сказал Арсей, усевшись в промятое кресло и блаженно вытягивая усталые ноги. — Получше, чем мы в Зеленой Балке.

Михаил Туманов занимал маленькую комнату, оклеенную розовыми обоями. Окно прикрывала тюлевая занавеска. У стены стояла железная «студенческая» кровать, у ее изголовья — этажерка с книгами. Под окном — столик, покрытый чистой скатертью. На столике двумя стопками лежали брошюры. Старый диван с разбитым зеркалом на спинке был покрыт легким вязаным покрывалом с двумя зелеными петухами.

— Ты, что ж, женился, что ли? — спросил Арсей, как будто такая обстановка могла попасть в комнату к секретарю райкома комсомола только в виде приданого жены.

Михаил рассмеялся.

— Женился, — сказал он, — на шестидесятилетней девушке. Сто целковых в месяц плюс мои дрова.

Они закурили и завели разговор о недавнем прошлом.

Однако предавались воспоминаниям недолго — Арсей признался, что не спал две ночи подряд. Михаил постелил товарищу на диване.

— Думаем взять шефство над Зеленой Балкой, — сообщил Туманов.

— Я уже слышал об этом, — сказал Арсей. — Сергей Ильич говорил.

— Многое мы, понятно, не поднимем, — признался Михаил, — но кое-что сделаем.

— Что именно?

— Клуб и школу думаем построить.

— Ну, за это мы вас в почетные колхозники запишем.

— Сейчас комплектуем молодежную строительную бригаду, — продолжал Михаил. — В ближайшие дни будет готова и выедет к вам. — Он задул лампу. — Между прочим, — сказал он, укладываясь на своей скрипучей кровати, — я обнаружил твою учетную карточку.

— Ну и что?

— Да ничего. Если хочешь, можешь сняться с учета.

— Зачем?

— Согласно существующему порядку. Ты член партии, не находишься на руководящей комсомольской работе и поэтому подлежишь снятию с учета в комсомоле.

— Вот как!

— А ты что, не знал? Такой порядок установлен еще до войны. Можем хоть завтра организовать тебе проводы из комсомола. На бюро райкома — честь по чести…

— А если я попрошу не делать этого?

— Почему?

Арсей приподнялся на локте.

— Понимаешь, я в комсомоле уже десять лет. С ним связана вся моя сознательная жизнь. Я всегда черпал в нем силы и с его помощью преодолевал препятствия. И я бы не хотел теперь, в трудное время, когда мне так необходима поддержка, расставаться с ним.

— Признаться, я не думал таким образом, — сказал Туманов. — Конечно, я не понимаю это механически: перешел на другую работу — и из комсомола долой. Нет. Я представляю дело так: комсомолец стремится стать членом партии, это его главная цель. И когда он вступил в партию, он достиг своей главной цели. Значит, комсомол для него сделал все, что требовалось, воспитал его, подготовил в партию. Но я рад, Арсей, работать с тобой в комсомоле хоть всю жизнь. И с удовольствием возьму свои слова обратно.

— Ты говоришь, главная цель комсомольца — вступить в партию, — сказал Арсей, подумав над словами товарища. — Это, конечно, правильно. Но вот я шесть лет назад вступил в партию, а комсомол для меня остался все таким же близким и родным. В моих отношениях к нему осталось еще — как бы тебе сказать? — осталось мое юношеское. Понимаешь?

Арсей лег навзничь. В комнате стояла густая темь. Где-то возле порога поскрипывал сверчок.

— Человек живет один раз, — сказал Арсей. — Прожитая минута никогда больше не повторяется. В жизни человека бывает и хорошее и плохое. И вот, так как в жизни все неповторимо, человеку обычно хочется подольше сберечь то, чем он дорожит, — хочется продлить хорошее. Комсомол всегда был дорог мне — это моя молодость. А она один раз бывает в жизни. Вот я и думаю: расстаться с комсомолом — значит расстаться с молодостью. А мне этого не хочется.

Арсей говорил негромко, точно самому себе. Он вспоминал годы упорного труда, настойчивой учебы. Рядом с собой Арсей видел Тихона, младшего брата, и сестренку Таню, которые тоже были комсомольцами. Таня показала себя отважной патриоткой, Тихон и сейчас еще бьет фашистов. А ему, Арсею, пришло время расстаться с комсомолом, со своей молодостью.

— Нет, не делай этого, Миша, — снова попросил Арсей. — Я хочу еще немного поработать с вами.

Но Туманов не слышал. Уткнувшись лицом в подушку, он крепко спал.

Утром, наскоро позавтракав, они разошлись по своим делам, условившись вместе ехать в Зеленую Балку.

Арсей отправился в райземотдел. Заведующий земотделом — молодой энергичный агроном — встретил Арсея приветливо. Он усадил его рядом с собой и развернул на столе длинную бумажную ленту, испещренную цифрами, — это был план весеннего сева по району. Заведующий отыскал Зеленую Балку и назвал цифры. В основном они удовлетворили Арсея. Он записал их в свой блокнот, оставив за собой право проверить и уточнить их на месте до окончательного утверждения.

— Ну, конечно! — воскликнул заведующий райземотделом. — Ведь это только наши предположения. Через день-два мы спустим план в колхозы и там с помощью самих колхозников будем уточнять все до сотой гектара.

Арсей поделился с ним мыслями об опытном поле.

— Это было бы очень хорошо, — сказал заведующий. — Иметь свое опытное поле, маленькую лабораторию — мечта каждого агронома. Вы говорили об этом с товарищем Потаповым?

— Да. Сергей Ильич одобрил эту идею.

— А моей помощью можете располагать, когда угодно будет, — горячо заверил заведующий. — И не только как заведующий райзо, как агроном я готов поделиться с вами знаниями и опытом.

Беседа с Потаповым, поддержка райкома комсомола, разговор с заведующим райземотделом! — все это воодушевило Арсея.

«Если так будут помогать на деле, — думал он, направляясь в районо, — то не так уж трудно будет работать».

Одно смущало: вопрос о семенных фондах еще не решен. В райзо все еще комбинировали, пересчитывали. Заведующий обещал в виде ссуды необходимое количество семян, но срока не назвал. Арсею оставалось лишь верить, что это будет «в самое ближайшее время», и надеяться, что расторопный заведующий райземотделом слов на ветер не бросает.

В районном отделе народного образования Арсея также принял заведующий. В аккуратном темносинем костюме, в больших роговых очках, с клинообразной бородкой он походил на маститого ученого. Арсея охватил трепет. Как в былые студенческие годы во времена экзаменов, он с волнением опустился на стул перед заведующим районо.

Почти два часа длилась беседа. Неторопливо и обстоятельно заведующий районо излагал перед Арсеем свои мысли о народном образовании в деревне. Арсей старался понять, с какой стати ему это рассказывают. Голова была занята другими мыслями, и потому, быть может, он не в силах был понять рассуждений собеседника.

Наконец заведующий районо встал, вскинул на Арсея строгие глаза, увеличенные очками, и многозначительно изрек как неоспоримую истину:

— Вот как все должно быть, молодой человек. Запомните — это говорю вам я, Константин Петропавловский.

Он вызвал молоденькую девушку с острым лицом, густо покрытым золотистыми веснушками и обрамленным рыжими кудряшками.

— Прошу любить и жаловать, — сказал он. — Учительница вашей школы. Пока — единственная.

Девушка протянула Арсею маленькую ручку и робко сказала:

— Нина Семеновна Громова. Очень рада…

Арсею что-то не понравилось в ней — то ли ее острое веснущатое лицо, то ли робость. Он пожалел, что потерял много драгоценного времени в этом отделе, и был искренне рад, когда утомительное свидание кончилось.

Вечером в кабинете Потапова собрались члены бюро райкома партии. Все подробно расспрашивали Арсея о положении в колхозе, каждую его просьбу обсуждали со всех сторон. Было решено выделить Зеленой Балке долгосрочные строительные кредиты, семенную ссуду и принято предложение райкома комсомола о шефстве.

Константин Петропавловский сообщил, что «ввел председателя колхоза в новейшую систему народного образования» и, кроме того, обеспечил Зеленую Балку педагогическими кадрами в размере двадцати пяти процентов потребности первой очереди.

— А сколько ж это будет, — спросил Потапов, — если эти проценты перевести на людей?

Петропавловский протер очки, посмотрел в блокнот.

— Пока одна учительница, товарищи! — сказал он. — Но я надеюсь…

Арсею так и не удалось узнать, на что надеялся заведующий районо: дружный смех оборвал строгую речь докладчика. Арсей тоже смеялся, и Константин Петропавловский теперь не казался ему похожим на маститого ученого.

На следующий день секретарь райкома показал Арсею телеграмму.

«Ваш номер сто сорок восемь разрешаем», — прочитал Арсей.

— Будем считать, что лес у вас уже есть, товарищ Быланин, — сказал Потапов, видя, что председатель колхоза не понимает загадочных слов телеграммы. — Это из обкома партии. Просьба о выделении вам в Казенном лесу участка удовлетворена.

9

Кузнец выглядел скрытным и угрюмым. Он мало говорил, сторонился шумных компаний. На лице его, густо заросшем черными волосами, никогда не отражалось душевное волнение. Казалось, ему не были доступны мирские переживания.

Но так только казалось. На самом деле у него была отзывчивая душа. Так же как все, он радовался, так же страдал. И только умение скрывать свои переживания делало его непохожим на многих.

Весь день кузнец был задумчив, рассеян, ни с того, ни с сего вдруг хмурился. Разговоре председателем о восстановлении кузни расстроил его. Дарья Филимоновна, простоватая, добродушная жена его, не раз озабоченно поглядывала на мужа. В этот день он определенно не нравился ей. Она, как думалось ей, догадывалась, что его беспокоило. Это и ее угнетало не меньше. И пора бы кончить с неопределенностью. Уже стыдно было смотреть людям в глаза. Что только она не придумывала, желая доказать, что ничего не случилось. Но ведь у людей есть тоже головы, и у многих не хуже, чем у нее, Дарьи Филимоновны. Да и зачем затягивать? Застарелую болезнь труднее вылечить. И, рассудив так, Дарья Филимоновна твердо решила не откладывать дела в долгий ящик.

Улучив момент, когда муж присел на пенек покурить, Дарья Филимоновна обратилась к нему с такой речью:

— Вот хмуришься, хмуришься, Петр Степаныч, а хмуриться-то вовсе и нечего. А взамен того, чтоб хмуриться, надо бы сказать свое твердое отцовское слово, и все тут. Пора уж кончить нянчиться и тетешкаться, не то скоро пройти по селу стыдно будет.

— О чем ты, мать? — глухо спросил кузнец.

— Брось притворство, Петр Степаныч. Будто уж и не знаешь, о чем? Все о том же — об Ульяне. Куда ж такое годится? По всему селу — грязные слухи. Муж он ей или не муж? И что она такое вытворяет? Сама сбежала, а винит кого-то.

— Куда сбежала-то? — возразил кузнец. — К партизанам сбежала. А он при немцах остался. Понимать надо!..

— Да уж понимаем, не лыком шиты… Конечно, к партизанам. А если бы не к ним, я первая бы выдрала ей косы… Ведь от больного сбежала-то, от больного. Сама я за ним ухаживала, видела. День и ночь человек в горячке бился, места не находил. Думала, богу душу отдаст…

Дарья Филимоновна вытаскивала из куреня ветхую одежонку и развешивала на жердях сушить. Когда она скрывалась за дверью, кузнец думал над ее словами, и они казались ему убедительными и разумными. Но стоило ей возвратиться и снова пустить в него пулеметную очередь, в нем поднималось желание возражать, спорить. Он колебался, не спешил решать, чью принять сторону. Такие дела он считал деликатными и надеялся, что само собой распутается. Во всяком случае, он полагался на здравый смысл дочери и ее мужа, которых считал серьезными людьми. Но теперь этот разговор был неприятен. До каких пор так будет тянуться? К чему это приведет? Не лучше ли, в самом деле, предупредить болезнь, не дав ей развиться?

— Что ж ты, мать, посоветуешь? — спросил кузнец жену.

Дарья Филимоновна почувствовала, что ее сторона перетягивает, и обрадовалась.

— Что ж тут советовать? — сказала она строго. — Дело-то ясное, как день божий. Сказать надо: так, мол, и так, дочка, время дурь из головы выбросить и за ум взяться. И это ты должен сказать, ты — отец.

— А ты говорила?

— Говорила. Слушать не хочет. Сядет и молчит или уйдет куда. Вся в тебя упрямая.

Дарья Филимоновна скрылась в курене и вынесла дубленый полушубок. Кузнец оживился. Он подошел к жене, взял полушубок в руки.

— Уберегла, — сказала Дарья Филимоновна, и в голосе ее послышались нежные нотки. — В узел завязала. Это все, что осталось… А ты примерь, примерь. И я полюбуюсь. Чай, всего два раза только и видела тебя в нем.

Петр Степанович облачился в полушубок, с удовольствием ощутил теплое прикосновение курчавой шерсти. Дарья Филимоновна дважды обошла вокруг, взгляд ее окончательно просветлел.

— Ишь как ладно сидит! — восхищенно воскликнула она, поглаживая мужа по спине. — Прямо не налюбуешься.

Кузнец снял полушубок, бережно расстелил его на траве, опустился на колени и ножом принялся соскабливать шерсть. Дарья Филимоновна в ужасе замерла.

— Ты… ты с ума спятил! — еле выговорила она и всплеснула руками. — Что ж ты делаешь?

— Мехи, мать, мехи! — ответил кузнец с необычайным возбуждением. — Теперь у нас будет кузня, Даша. Я сделаю ее в три дня и три ночи…

Дарья Филимоновна готова была броситься на мужа с кулаками, но ее неожиданно окликнул Недочет. Старик вышел из-за куреня. За ним шла девушка с золотистыми веснушками на лице. В руках Недочет держал две аккуратные связки с книгами, девушка несла легкий деревянный баульчик.

— Принимай гостью, Дарья Филимоновна, — сказал Недочет. — Новая учительница.

Нина Семеновна вежливо поздоровалась.

— Вы будете сторожиха школы? — обратилась она к Дарье Филимоновне.

Дарья Филимоновна печально посмотрела сначала на мужа, который распарывал полушубок по швам, потом на учительницу, — казалось, ничто на белом свете теперь ее не интересовало и не радовало.

— Какая там сторожиха! — бросила она потерянно. — Сторожить нечего. Школа-то сгорела дочиста…

— Не огорчайтесь, Дарья Филимоновна, — сказала Нина Семеновна, — новую построим.

Уверенность учительницы понравилась Дарье Филимоновне.

— Что ж, рады вам, дочка, милости просим, — сказала она радушно. — Давайте ваш сундучок, в курень поставлю. — Она взяла из рук Нины Семеновны баульчик. — Как зовут-то вас?

— Нина.

— Ну, вот и хорошо, — довольно сказал Недочет. — Знакомьтесь и устраивайтесь. — Он подал Дарье Филимоновне обе связки. — А это тебе, сторожиха, букварики и тетрадочки. Ребяток будете уму-разуму наставлять. Бывайте здоровы, Нина Семеновна, пока что! В случае чего — пожалуйста, не стесняйтесь.

Он приподнял картуз над головой и пошел за курень.

Кузнец остановил его.

— Где кузню строить будем, Иван Иваныч?

— Где ж? — помедлил Недочет, закручивая усы. — На старом месте, пожалуй. Как сам-то думаешь, Петр Степаныч?

— Согласен, — сказал кузнец и снова принялся за полушубок.

Вечером с поля пришла Ульяна.

Мать сказала ей, что Недочет поселил к ним новую учительницу, которая теперь ходит по табору и переписывает учеников.

— Уж не знаю, как быть, — рассуждала Дарья Филимоновна. — Теснота какая будет. Придется тебе, Ульяна, на полу спать.

Было ясно, чего хотела мать. Ульяне и самой опротивела такая жизнь: каждый день насмешливые намеки женщин, настойчивые причитания матери. А сегодня на сорняках Евдокия Быланина без стеснения спросила, когда Ульяна объявит о своем партизанском муже.

— А нам уж отдай Демьяна, — сказала Евдокия под хохот женщин. — Мы, вдовушки, и таким не побрезгуем…

Ульяна повязала голову платком и, не сказав матери ни слова, вышла. Она шла медленно — хотелось отдалить неизбежное. С момента возвращения в Зеленую Балку она не переставала думать о своей жизни. Слова матери утвердили решимость поскорее покончить со всем, покончить разом. Но уверенность пропадала с каждым шагом. Что ждет ее?

Догорал закат. Весенний вечер легким пологом застилал выгон. В таборе горели костры. Дым от них уносился в синеющий простор неба. Над Белыми горами блестела вечерняя звезда.

Куторга сидел у костра. Огонь освещал его осунувшееся лицо. Ульяне он показался беспомощным. Она остановилась и некоторое время смотрела на мужа с жалостью и удивлением. С этим человеком она прожила многие годы, с ним делила радости и горе…

Куторга поднял голову и поверх огня увидел Ульяну. С минуту он сидел неподвижно, заметно растерявшись, потом вскочил, подбежал к ней, взял за руки.

— Пришла… Пришла, моя Уля… — жалобно шептал он, готовый расплакаться.

Она ждала упреков и обвинений. А вместо этого он ласкался к ней, заглядывал в глаза, и жалость, что недавно закралась в сердце, исчезла. Осталась все та же холодная и темная пустота, а в голове все то же мучительное раздумье: «Как жить, что делать?»

Ульяна молча высвободила руку и вошла в землянку. Здесь было темно и пахло сыростью. Ульяна отыскала спички, зажгла лампу. Слабый свет упал на глиняные стены, заплясал на потолке. В землянке было неприбрано. Ульяна застелила деревянные козлы стареньким лоскутным одеялом, которое сама сшила в первый год замужества, подмела пол. Куторга просунул голову в дверь.

— Продукты под кроватью, — сказал он. — Может, сготовишь что-нибудь вечерять?

Он не вошел в землянку. Нужно было успокоиться. Он снова сел у огня, подложил в него ветки. Вспыхнуло яркое пламя, и таким же ярким пламенем вспыхнуло в сознании прошлое…

…Была гроза. Молнии полосовали непроглядную ночь. Земля стонала от гулких раскатов грома. Хлестал косой дождь. Но Ульяна и Куторга упрямо шли вперед, перебегая от куста к кусту. Иногда, заслышав подозрительный шорох, они останавливались, прислушивались. Но кругом было пустынно, темно.

Наконец они вышли на берег. Внизу буйствовала река. Вспышки молний на мгновенье вырывали из темноты ее вспененные волны, неистово бросавшиеся на берег. Вербы глухо шумели, сцепившись верхушками.

Ульяна вытащила платок, вытерла лицо мужа, ладонью пригладила его мокрые волосы.

— Теперь в лодку, — сказала она. — А там — лес. Там — наши, партизаны…

Он дрожал мелкой дрожью, сам не зная отчего — от холода или от страха.

— Ульяна… вернемся… — нечаянно выронил то, что не давало покоя.

Ветер унес слова. Потрогав лоб мужа рукой, Ульяна с беспокойством спросила:

— Что с тобой? Ты весь горишь…

И он повторил — громко, настойчиво:

— Ульяна, вернемся!

Она приблизилась, внимательно всмотрелась ему в лицо.

— Что ты сказал?

Тогда он схватил ее за плечи, судорожно сжал, и, задыхаясь от отчаяния, заговорил бессвязно, как в бреду, с мольбой в голосе:

— Вернемся, Ульяна, вернемся, дорогая!.. Какие мы партизаны?.. Нас там убьют… А дома никто не тронет… Мы ведь беспартийные… Вернемся, Ульяна!..

Ульяна ничего не сказала. Руки ее упали вдоль тела. Она молча стояла подле мужа и точно боролась с собой. Он снова дотронулся до ее плеча. Это прикосновение обожгло ее; она оттолкнула Куторгу и быстрыми шагами пошла к реке. Дождь бил ее по лицу, но она не закрылась, не наклонила голову.

Путаясь в мокрой осоке, Куторга побежал за ней, догнал у лодки, качавшейся на волнах, схватил за руку. Но не пошел за Ульяной, а потянул ее назад.

— Вернемся, Ульяна!.. Вернемся домой… — просил он.

Ульяна решительно вырвала руку, прыгнула в лодку, веслом оттолкнулась от берега. Налетевшая волна высоко задрала нос лодки и, как легкую щепку, бросила в темноту.

Оглушенный, подавленный, он остался на берегу. По вискам, по телу потоками стекала вода, но он не чувствовал холода. Он стоял под дождем, одинокий, покинутый. Потом рванулся вперед, вбежал по пояс в реку и, протянув руки над водой, что есть силы закричал:

— У-у-у-ля-а-а-а!

Вспыхнула молния. На миг он увидел Ульяну в лодке на гребне высокой волны. Но только на миг… А затем снова все окутал мрак; свист ветра и шум дождя заполнили все вокруг.

Долго стоял он в воде, обдаваемый колючими брызгами. Совесть и страх боролись в нем. Он мог бы переплыть реку и снова прижать к лицу горячие ладони жены, но страх оказался сильнее всего. Он бежал, бежал назад, не таясь более, не соблюдая осторожности, звонко шлепая ногами по лужам.

Домой вернулся измученный и насквозь промокший. В голове стоял невообразимый перезвон, как будто разом звонило много колоколов. Тело ныло от усталости и озноба. Слабо повинующимися руками он снял с себя мокрую одежду и лег в постель. Едва сомкнул тяжелые веки, как Ульяна предстала перед ним. Она стояла посредине реки, и волны послушными овечками играли у ее ног.

Всю ночь он не мог согреться. А утром начался жар. Куторга часто впадал в беспамятство, громко звал Ульяну. В обед зашла Дарья Филимоновна. Она ничего не спросила о дочери, приготовила еду.

— Лежи, не поднимайся, — приказала она. — Вечером зайду проведать.

Дни тянулись медленно и тоскливо. Он лежал в постели, иногда надолго впадая в дремоту. Дарья Филимоновна заходила часто, и это был единственный человек, которого он видел у себя за все время болезни. Однажды пришел немецкий комендант. Говорил дружелюбно, а прощаясь, подал руку. Комендант выразил желание, чтобы Куторга как можно скорее выздоровел и опять сел за бухгалтерские книги.

Куторга не хотел итти на работу. Он желал остаться незамеченным и как-нибудь переждать. Поэтому, и выздоровев, он долгое время притворялся больным. Он ждал, что немцы вместо него найдут кого-нибудь другого. Но они упорно дожидались прежнего, опытного счетовода. А когда им надоело ждать, они пригрозили Куторге расстрелом. Что ему оставалось делать?

В селе он знал всех наперечет — комсомольцев, активистов, семьи красноармейцев и партизан. И он не выдал ни одного человека.

Однажды на заборах появились написанные от руки листки со сводкой Советского информбюро. Куторга догадался, чьих рук было это дело. Но, конечно, и глазом не моргнул, что знает подпольщиков. А когда услышал, как комендант приказал расстрелять десять первых попавшихся жителей Зеленой Балки, если еще хоть одна листовка появится в селе, немедленно отправился к Быланиным и шепнул Татьяне, чтобы та прекратила опасное занятие. Был и другой случай. У соседей скрывался раненый лейтенант Красной Армии. Куторга знал об этом, но виду не подавал. Правда, он знал и другое: лейтенант был при смерти, и спасти его могла лишь срочная помощь, которую один только Куторга, возможно, мог бы найти. Но рисковать для этого надо было многим…

Куторга считал свое поведение во время немецкой оккупации безупречным. Ко всему тому он спас жизнь красноармейцу-разведчику. Об этом у него в кармане хранилось свидетельство. Конечно, если сказать правду, все произошло помимо его воли, но это не имело значения. Случилось это в первые месяцы немецкой оккупации. Как-то раз поздним вечером в хату к нему ворвался неизвестный молодой человек в ватнике. Поспешно захлопнув за собой дверь, он взволнованно проговорил:

— Спрячьте меня!.. За мной гонятся немцы… Спрячьте куда-нибудь…

Это было похоже на удар грома среди ясного неба. Первое, что представилось Куторге, была высокая виселица посреди площади. Он так растерялся, что продолжал сидеть на лавке, бессмысленно уставившись на непрошенного гостя. Юноша в ватнике спустил скатерть до полу и спрятался под столом.

Все остальное было похоже на смутный сон. Вошли два немца с автоматами. Один из них узнал Куторгу, спросил его: не видел ли он шпиона? Куторга ответил отрицательна. Немец выругался, быстрым взглядом окинул хату и выбежал. За ним последовал второй.

Красноармеец горячо поблагодарил Куторгу.

— Век вас не забуду, товарищ, — сказал он, пожимая его дрожащие руки. — Совсем было засыпался. Если б не вы — крышка!..

Красноармеец рассказал, что он родом из далекой Сибири, что там у него престарелая мать и маленькая сестренка. Куторга напряженно думал, как бы поскорее сбыть с рук опасного гостя. Куда-нибудь, лишь бы его не было в доме.

— Вот что, милый, — сказал Куторга, — здесь тебе оставаться опасно. Очень опасно. Они вернутся. И, может быть, скоро. Поэтому нам надо спешить… — Он встал и решительно взял красноармейца за руку. — Пойдем, я покажу тебе дорогу.

Они вышли во двор и через задние ворота прокрались на огород.

— Кукурузником дойдешь до речки, потом на тот берег. Или вплавь, или через мост. Только через мост опаснее…

Красноармеец еще раз поблагодарил Куторгу и скрылся в кукурузе. Дул легкий ветер, шумели высохшие листья, скрадывая шорох шагов. Куторга набросил крючок на ворота, задвинул засов и вздохнул с облегчением: пусть никогда больше он не увидит этого человека, из-за которого чуть не попал в беду.

Но ему пришлось еще раз встретиться с разведчиком. Через неделю после отступления немцев неожиданно распахнулась дверь землянки, и на пороге в облаке пара появился стройный сержант с автоматом. Это был он, юноша из Сибири. Закрыв за собой дверь, сержант обнял Куторгу и сказал:

— Ну, еще раз спасибо, товарищ!

Куторга и на этот раз растерялся. Но скоро овладел собой, усадил гостя у стола, предложил закусить:

— Не богаты, а рады. Что-нибудь найдем. Прошу покорно…

Сержант, в свою очередь, попросил Куторгу не беспокоиться. Он случайно здесь, проездом, и на улице его ждет машина с солдатами. Они поговорили несколько минут, порадовались успешным делам на фронтах и распрощались. У порога Куторга набрался смелости и попросил сержанта написать ему свидетельство.

— На память, — запинаясь, пояснил он. — И на всякий случай…

Сержант охотно написал письмо, в котором было сказано, что благодаря колхознику Демьяну Харитоновичу Куторге он остался жив и смог доставить в часть важные сведения. Куторга бережно свернул бумагу, спрятал ее и боковой карман и с этой минуты почувствовал себя окончательно успокоившимся.

Вот только Ульяна… Она никаким свидетельствам не поверит. Она не простит ему трусости, не забудет слабость. А без Ульяны жизнь казалась тусклой и никчемной.

Куторга долго просидел у костра. Ветки прогорели, и над костром нависла ночь. В окне землянки мерцал тусклый огонек.

— Война… Война… — с горечью сказал Куторга и пошел в землянку. — Война всему причина…

…Ульяна неподвижно сидела у стола, положив лицо на руки. В землянке было прибрано и подметено. Это привело Куторгу в умиление: может быть, и в самом деле прошлая уютная жизнь вернется?

— Уля, поесть хочешь? — спросил он.

Ульяна выпрямилась, будто очнувшись от дум, покачала головой.

— Что так? — огорчился Куторга. — А то, может, повечеряем? Я вмиг сготовлю. Без тебя я научился многому, готовлю, что твоя городская стряпуха.

«Зачем это он говорит?» — с тоской подумала Ульяна и сказала:

— Нет, спасибо, я не хочу.

Куторга неуклюже потоптался на месте, сел на лавку и искоса посмотрел на жену.

— Послушай, Демьян, — сказала Ульяна. — Я тебе всегда говорила правду. Ничего не скрывала. И теперь не хочу скрывать. Не хочу кривить душой… Я не люблю тебя, Демьян…

Он насторожился, как бы готовясь к решительному и опасному сражению.

— Я не знаю, — продолжала Ульяна, — любила ли я тебя тогда. Может, и любила. Наверно, любила… Но теперь не люблю. В ту ночь я как-то по-другому на тебя глянула.

Слова ее причиняли Куторге почти физическую боль. Хотелось схватить жену за длинные косы, ударить по лицу, сдавить гладкую шею. Но он терпел, сдерживаясь усилием воли.

— Не жить нам вместе, Демьян, — ровно говорила Ульяна. — Не жить. Рано или поздно, а придет конец.

— Не спеши. Подумай.

— Много думала, Демьян. Мы чужие. Разойдемся лучше. Разойдемся по-хорошему…

С каждой минутой она ускользала, становилась все более и более далекой. Он испугался, что окончательно потеряет ее, схватил за руку, с жаром заговорил:

— Не торопись, Уля… Проверь себя, проверь хорошенько. Разве в нашей жизни мало было красивого?.. Я тебя любил — ты знаешь, любил крепко, жалел, чуть ли не на руках носил. И теперь люблю. Не спеши, Уля… Это война тебя сбила. Пройдет время, и все будет, как было.

Ульяна высвободила руку.

— Нет, тому не бывать, — сказала она с тоской в голосе. — Не бывать тому, Демьян, никогда. И нам лучше дать волю друг другу. Детей у нас нету. Что нас связывает?..

Больше он не мог выдержать.

— Скажи уж прямо — Быланин нравится, — ехидно произнес он.

Ульяна подавила обиду.

— Что ж, если хочешь знать, я люблю Арсея, — бросила она ему вызов. — Люблю всем сердцем, как никогда не любила. Но перед тобой, как перед мужем, я честная.

Наступило тягостное молчание. Под лавкой звонко похрустывала мышь. Ветер шелестел в сухом камыше.

— Демьян, — с горечью сказала Ульяна, — ты умный человек, должен понять…

Куторга вскипел.

— Хватит! Довольно! — закричал он высоким надтреснутым голосом. — Я не желаю больше слушать!

Он повалился на постель и, повернувшись лицом к стене, закусил угол подушки. Он заплакал, заплакал от злобы, от обиды, от собственного бессилия.

10

Утром в Зеленую Балку приехал секретарь сельсовета Кудряшов. Это был молодой человек, энергичный и расторопный. Он все еще носил военную форму с полосками от погон на плечах, грудь украшали многочисленные медали. Военная выправка давала себя знать во всем: в четкой походке, в манере держаться прямо, отвечать на вопросы быстро и ясно. С первого дня войны Кудряшов был на фронте, воевал на передовых позициях и в конце сорок четвертого года после третьего тяжелого ранения был демобилизован.

Вернувшись в родные края, Кудряшов поступил на работу в Степновский сельсовет, объединяющий колхозы «Зеленая Балка», «Борьба» и «Знамя труда». Кудряшов работал недавно — около трех месяцев. Но и этого времени ему оказалось достаточно, чтобы завоевать авторитет и освоиться. Многих колхозников он знал в лицо и называл по имени и отчеству. Он был справедлив в решениях, не только умел терпеливо выслушивать жалобы и просьбы, но и помогал людям.

В сельсовете Кудряшов с первого дня завел во всем строгий и ясный порядок. Председатель сельсовета Ефим Гордеевич Миронов переложил на плечи своего помощника много важных дел и доверял Кудряшову во всем. Секретарь сельсовета оправдывал это доверие.

Кудряшов сразу заехал к Куторге.

— Большое дело! — сказал он счетоводу. — Сельсовет получил разнарядку на одежду для остро нуждающихся ребятишек. Надо переписать всех… В первую очередь — детей фронтовиков. Конечно, у вас почти все дети нуждающиеся, но одежонки-то пока маловато.

Целый день Кудряшов и Куторга ходили по табору. Они переписывали ребят, беседовали с родителями. Многие матери выводили ребятишек, одетых в старенькую, старательно заштопанную одежонку. Но Кудряшов отказывался производить осмотр.

— Вы за кого меня принимаете? — недовольно говорил в таких случаях Кудряшов. — Разве я вам не доверяю? Разве мы живем и работаем не на основе взаимной помощи и доверия?

— Это так, — отвечали ему, — но все же…

— Никаких «но» и никаких «все же», — горячился секретарь сельсовета. — Вы доверяете мне, я доверяю вам. Достаточно того, что вы говорите…

Но, придя к Обуховым и увидев Анну Сергеевну, он закричал:

— А ну-ка, Анна Сергеевна, показывайте своих девчурок!

Кудряшов особенно тепло относился к семье фронтовика Обухова и любил маленьких девочек — Маню и Полиньку. Они отвечали ему тем же. И на этот раз, услышав знакомый голос, они выбежали из куреня и радостно бросились к нему.

Кудряшов был хорошо знаком с Верой Обуховой. Каждый раз, когда он приезжал в Зеленую Балку, он непременно заходил к Обуховым — поиграть с девочками, увидеть Веру, поговорить с ее матерью.

Анна Сергеевна, наблюдая, как Кудряшов занимается с детьми, счастливо улыбалась.

— Ну-ка, ну-ка, — говорил Кудряшов, обнимая девочек. — А вы подросли! Определенно подросли — скоро невестами будете. Красавицы писаные. — Он потрепал их по щекам и обратился к Анне Сергеевне: — Ну, а вы как поживаете?

— Да так… — неопределенно ответила колхозница. — Потихоньку.

— Это плохо, — сказал! Кудряшов. — Потихоньку сейчас не годится. Сейчас надо шагать вперед верстами. А где Вера?

— Не знаю. Куда-то ушла…

Кудряшов огорчился, но не показал этого и продолжал с прежней заботливостью расспрашивать Анну Сергеевну:

— А как хозяин Алексей Павлович? Воюет? Где он теперь?

— Где-то в Германии, — отвечала Анна Сергеевна. — Немцев добивает.

— Пишет?

— Пишет. Часто. Так что не гневаемся — не забывает…

Куторга целиком отдался своим невеселым мыслям. Ульяна вернулась, а радости не принесла. Он чувствовал себя, как заблудившийся в лесу, — не видел никакого выхода. Слишком хорошо он знал упрямый характер жены, чтобы полагаться на исцеляющую силу времени. Но другого ничего не оставалось. Приходилось терпеть и ждать. Чего? Неужели Ульяна так и не станет той прежней Ульяной, которая… Нет, нет, лучше не вспоминать, не бередить душу, не расстраиваться. А все этот Арсей… С каким наслаждением Куторга расправился бы с ним!

— Ты, Демьян Харитоныч, о чем-то размечтался, — услышал Куторга и встрепенулся.

— Прошу простить, — извинился он, — немножко задумался…

— Вот запиши Анну Сергеевну, — сказал Кудряшов, — ее девчурок — Маню и Полю. Конечно, много не обещаем: платьица, туфельки…

— Спасибо и за это, Валентин Владимирыч, — сказала Анна Сергеевна. — Для нас это — манна с неба.

— Не манна и не с неба, Анна Сергеевна, — наставительно говорил Кудряшов, — а помощь от советской власти. Без нее никакие еси-небеси не помогут! Вот что, Анна Сергеевна, вот как, дорогая моя! Ну, прощевайте. Вере кланяйтесь.

Он пожал руку Анне Сергеевне, потрепал девочек по головкам и ушел за Куторгой.

В соседних куренях он заводил разговоры о жизни, о нужде, о светлом будущем.

— Ребятки есть?

— Есть, — отвечали ему. — Как же без ребяток?

— Голопузые, нет?

— Кое-как прикрываем. Из ничего выкраиваем. Штопаем…

Ребята смущенно жались к матери, прятались за ее подол от проницательных глаз чужого дяди. Они были чисто вымыты, подстрижены, старенькие рубашки на них заботливо и искусно залатаны.

— Да, да, — говорил Кудряшов, — обносились при фашистском «новом порядке». Обносились.

— Ничего, — отвечала колхозница, — гитлеровцев-то прогнали! Это самое главное.

— Иначе и не могло быть. А насчет одежонки и обувки — поддержим. Дадим кое-что. Пока немного, что есть, а потом придет пора и как следует обеспечим. Сначала башмачки, сандалики, платьица да штанишки из ситчика, а потом шелка да атласы выпускать будем. Как до войны…

На обратном пути они встретили Настю Огаркову — молодую, здоровую колхозницу со свежим и полным лицом.

— Вы что ж ко мне не заглянули? — спросила она Кудряшова с упреком. — Или я вам своей личностью не нравлюсь?

Кудряшов недоуменно посмотрел на Куторгу.

— А что у тебя делать-то? — нелюбезно проворчал Куторга. — Ты ведь бездетная.

— Бездетная, — подтвердила Настя. — Зато я сама голая. Все немцы забрали, все дочиста — все добро. Одна только юбка осталась. Вот видите на мне — одна-разъединственная. Только и всего — и ничего больше. А я солдатка. Мой муж на войне кровь проливает…

— Постойте, постойте, — перебил ее Кудряшов. — Мы ведь детей учитываем. Детей — понимаете? У вас есть дети?

— Нету.

— Тогда и разговор окончен.

— Нет, не окончен, — фыркнула Настя. — Я солдатка, мой муж на фронте… Я буду жаловаться. Одним даете, а других обходите. Что ж это за порядки? Я не хуже других. У меня муж на фронте…

Кудряшов терпеливо выслушал колхозницу, и когда та, наконец, выговорилась, сказал:

— Хорошо, я запишу вас на очередь. Как только получим для взрослых, так выдадим.

— А скоро это будет?

— Думаю, что скоро. Сейчас дадим для детей, а там получим и для взрослых.

Куторга ушел вперед, не дослушав разговора.

— Это кто ж такая? — спросил Кудряшов, догоняя его.

— Огаркова Анастасия Кузьминична, — нехотя ответил Куторга. — Колхозница.

— Это я понимаю — колхозница. Ну, а что она собой представляет?

Куторга ответил не сразу: все было неприятно и противно. Разговор о Насте Огарковой он считал пустым и ненужным, но Кудряшову все-таки ответил, потому что свято придерживался принципа: не спорь с начальством.

— По правде сказать, — проговорил он, не поднимая головы, — это отсталая женщина. Молодая, но отсталая.

— В чем же выражается ее отсталость?

— Во всем. Во всем, за что ни возьмись. Вот и сейчас… Конечно, может быть, немцы и забрали ее добро, но я не поверю, что у нее осталась одна юбка, — ни за что не поверю!..

Они вошли в землянку Куторги. Ульяны дома не было. Куторга почувствовал и облегчение и беспокойство — хорошо, что не придется с ней разговаривать! Но куда и зачем она ушла из дому? Однако он скоро успокоился: должно быть, отправилась на сорняки. Он знал трудолюбивый характер жены и был рад, что после стольких лет партизанской жизни она осталась прежней — беспокойной, работящей. Вот только… Эх, да зачем думать об этом, зачем травить душу? Надо, терпеть, терпеть, ждать и надеяться. Терпеть, ждать, надеяться. Эти три слова вдруг успокоили его.

Куторга сел за стол напротив Кудряшова. Секретарь сельсовета ставил в тетрадке ему одному понятные знаки. Густая прядь каштановых волос спадала на лоб. Кудряшов что-то подсчитал, записал какие-то цифры и, наконец, подняв на Куторгу свои зеленоватые глаза, сказал с видимым удовлетворением:

— Сходится. Тютелька в тютельку! Всех удовлетворим — это очень приятно. Как думаешь, Демьян Харитоныч? Надо это скорее обсудить на правлении колхоза, составить постановление.

Куторга обещал на следующий день выслать в сельсовет все необходимые документы.

— Теперь я хотел с тобой, Демьян Харитоныч, поговорить вот о чем, — сказал Кудряшов, откинувшись к стене. — Мы отыскали архив старосты Степновского участка и некоторые документы из архива немецкого коменданта, — Кудряшов посмотрел на счетовода острыми, прищуренными глазами. — Там есть некоторые бумаги по Зеленой Балке.

— Какие же это бумаги? — насторожился Куторга.

— Кажется, ты тут был счетоводом при немцах? — спросил Кудряшов, не отвечая на вопрос Куторги.

— Я, — сказал Куторга. — Ну и что ж такого?

— Ничего особенного. Мне хочется знать о твоей работе. О твоих отношениях с комендантом, со старостой.

— А на что тебе это знать?

— Просто так.

Куторга прошел в угол и с неприязнью посмотрел оттуда на секретаря сельсовета.

— Просто так об этом не спрашивают, Валентин Владимирыч. Я не ребенок, чтобы не понимать этого. Поэтому давай говорить начистоту. Скажи мне: ты подозреваешь меня в чем-нибудь?

Секунду-две Кудряшов колебался.

— Пока нет, — признался он. — Но…

Куторга подошел к нему вплотную, впился в его лицо злыми глазами.

— У тебя нет и не будет оснований подозревать меня в каком-нибудь преступлении! — выкрикнул он. — Я совершенно чист, чист, как… Я вел себя, как полагается советскому человеку. Не моя вина, что они заставили меня. Они любого могли заставить делать то, что я делал.

— Ну, нет, не любого… — твердо возразил Кудряшов. — Ты знаешь… Мало, что ли, примеров. А почему тебя не взяли в Красную Армию?

— У меня грыжа.

— А-а!

— Ты доволен?

— Мне-то что? Только я не понимаю, отчего ты нервничаешь.

— Оттого я нервничаю, что мне неприятны твои расспросы, — заявил Куторга. — Я думаю, и ты себя не очень-то хорошо чувствовал, если бы тебя подозревали в таком деле… Совесть моя чиста. Я не продавал себя. И никого не выдал. И нашим помогал, чем мог, переносить оккупацию. А когда надо было, и мужество проявлял. Не удивляйся.

— Я не удивляюсь, — спокойно сказал Кудряшов. — Но насчет мужества…

Куторга смерил Кудряшова сердитым взглядом!.

— Ты не веришь? Мне не очень-то хочется убеждать тебя… Но мы с тобой не один день знакомы, и раз об этом зашла речь… — Он вынул из кармана бумагу и подал ее Кудряшову. — Посмотри…

Это была справка, выданная красноармейцем из Сибири. Кудряшов несколько раз прочитал ее. Она была заверена секретарем Степновского сельсовета, предшественником Кудряшова, и не вызывала сомнений.

Для Куторги это была важная минута. Он впервые предъявлял документ, на который возлагал большие надежды.

— Так… — сказал Кудряшов. — А почему ты ни разу не говорил об этом?

Куторга неторопливо спрятал справку в карман.

— Я не из тех, которые выпячиваются. Я не люблю… Ты знаешь лучше меня: скромность украшает советского человека.

— Это правда.

— Ну вот… Теперь ты видишь, кто я… И я бы просил тебя, Валентин Владимирыч, как чуткого и проницательного товарища, осторожней насчет всяких архивов. Мало ли какая там чушь окажется.

— Это уж можешь быть спокоен, Демьян Харитоныч. В таких делах мы скандачка не поступаем!

Куторга следил глазами за Кудряшовым. Когда двуколка скрылась в придорожных кустах, Куторга вошел в землянку, снова достал измятую бумажку, разгладил ее на столе и долго всматривался в неровные, прыгающие буквы. За буквами ему чудилось широкое улыбающееся лицо сибиряка. За ним — продолговатое, горбоносое, серьезное лицо секретаря сельсовета. А потом… Потом встали суровые и настороженные темные глаза Ульяны. И черные буквы закружились, заплясали, словно издеваясь и крича, что есть люди, которых ничем не удивишь и не собьешь.

Очнувшись, Куторга тяжело вздохнул, свернул бумажку, которая теперь казалась ненужной, и сказал вслух, глядя в окно на полоску синеющего горизонта:

— Что-то ждет нас с тобой, Ульяна? Дай-то бог, чтобы это было хорошее…

11

Пока Арсей устраивал дела в районных организациях, Недочет развил бурную деятельность. Где серьезным словом, где острой шуткой поднимал он дух людей, вселял в них бодрость и желание трудиться засучив рукава.

Старик поспевал всюду. Терентию Толкунову с группой ребят он поручил вязать паром.

— Три слеги сверху, три слеги снизу, по краям поперечницы, а в середине камыш — что будет такое, а? — спрашивал он, обнажая в улыбке желтые зубы. — Эх вы, плотнички-работнички! Это ж и будет паром. И связать его надо никак не позже, чем через два дня.

— А канат где? — спрашивал Терентий.

— Канат? — Недочет задумывался. — Канат — это плевое дело. Скажи ребятам: из лыка пускай вяжут. Мы бывало лапти из лыка пуще пеньковых носили — крепкие, сносу нет…

А расставшись с Терентием, думал, качая головой: «Вот уж и впрямь — голь на выдумки хитра. Ну, какой же из лыка канат? На одну неделю…» Но здравый смысл подсказывал: а через неделю, глядишь, пенька будет, и дело пойдет!

Недочет побывал на пожарище, посмотрел, что делает отряд Прохора Обухова, похвалил ребят, отрядил троих подростков строить кузню, переправил туда группу девушек — сгребать в кучи золу. Вечером забежал к Быланиным. Прасковья Григорьевна покормила его похлебкой.

— Ты уж, Иван Иваныч, пока что к нам обедать заглядывай, — сказала она. — Пока сам как-нибудь не устроишься.

В тот вечер Дмитрий Медведев сдал Недочету перечень инструментов. В таборе оказалось много топоров, молотков, несколько станковых и две поперечные пилы. Кроме того, у большинства колхозников были собственные лопаты. Это обрадовало Недочета. Поблагодарив ребят за усердие, старик тотчас же отправился к кузнецу.

— Где Ульяна Петровна? — спросил он Дарью Филимоновну.

Жена кузнеца недоуменно повела плечами — о чем человек спрашивает?

— У мужа, у Демьяна, где ж ей кроме быть?

На рассвете Недочет отправился к Куторге.

— Ну, вот и хорошо, — сказал он Ульяне, которая стояла у землянки мужа. — Порученьице тебе, Ульяна Петровна, имеется. По этому списочку объявишь бабам, которые с лопатами, и — земельку копать. От косого шляха до балки. Таким, значит, макаром. Раз пахать не на чем, пока что копать лопатами будем. Арифметика ясная…

Из землянки вышел Куторга. Вид у счетовода был хмурый. Лицо измятое, под глазами синие круги.

«Не в ладах супруги, — заключил Недочет. — Явное дело не в ладах».

— А ты бы, Демьян Харитоныч, — обратился он к Куторге, — за бухгалтерию свою садился. Книги там всякие, какие нужно, завел бы, списки разные…

— А где их взять, книги-то? — огрызнулся Куторга, недовольный тем, что Недочет командует людьми. — Клочка бумаги, чтоб справку написать, нету, а ты — книги. Все погорело.

— В сельсовет обратись.

— Обращался. Сами на старых обоях пишут.

— Ну, тогда в район мотай, — посоветовал Недочет. — Там дадут, что нужно.

— Дадут, во что кладут… А на чем ехать? На своих на двоих?

— Да хоть и на своих на двоих. Чай, не старик еще. — Недочет хитро подмигнул Ульяне. — Я б тебе подал карету, да таковой у нас, сам знаешь, нету…

Недочет всем нашел работу. Жизнь снова забила ключом в этом дружном и большом семействе. Вечером колхозники возвращались с поля. Их встречали звонкие крики детворы:

— На сходку, граждане!

— Недочет сходку затеял! Всем приказал быть!

— На собрание к землянке деда Макара!

— Недочет кличет на сходку, товарищи!

Недочет слышал призывы ребят и довольно улыбался. Рядом спокойно шумела река, и на душе тоже становилось спокойнее. Одно только смущало: не знал он, как открывать и вести собрание. Хотел было посоветоваться с Денисом Скворцовым, но секретарь комсомола как сквозь землю провалился.

Люди заполняли площадь, на которой курчавилась молодая зеленая травка. Многие сворачивали сюда, не заходя домой. Они рассаживались группами и тотчас заводили разговор о войне, которая уже была далеко, где-то в Европе, о мужьях и сыновьях, которые победно шли по чужой земле, на своих знаменах неся освобождение человечеству, о колхозном хозяйстве, которое надо скорее восстанавливать, о весеннем севе и о многих важных делах, тревоживших крестьянское сердце. На Недочета поглядывали с надеждой, обращались к нему почтительно, с уважением.

Когда площадь была сплошь заполнена народом, Недочет поднялся, снял картуз.

— Граждане-товарищи! — сказал он. — Просим к порядку! Объявляем наше колхозное собрание открытым.

На площади стало тихо — только рядом чуть шумела река. Сотни глаз уставились на Недочета. И Недочет смешался. Сразу вылетели из головы слова, которые он тщательно придумал заранее. Старик беспомощно оглянулся, прося поддержки, и встретился глазами с Ульяной. Она ласково смотрела на него, как бы подбадривая. Прежняя уверенность вернулась к нему. Это же свои, родные и близкие люди. Чего ж их смущаться?

— Вот что, товарищи дорогие! — снова заговорил Недочет. — Война, как вы сами знаете, далеко бушует. Не за горами наша окончательная победа. Советский Союз полностью освобожден от захватчиков. Мы, наш колхоз, свободно обсуждаем общественные вопросы, свободно делаем свои дела. Никто нам ничего не скажет, никто не воспрепятствует. Вот что я хотел вам сказать, товарищи колхозники! И за все это мы должны сказать наше крестьянское спасибо нашим сынам, мужьям и братьям, что бьются с немцем, нашей Красной Армии и в первую голову — нашему дорогому товарищу Сталину! — Он окинул людей взглядом и продолжал окрепшим голосом: — Вот и собрал я вас, чтобы посоветоваться: а не пора ли нам порядок в своем доме наводить? Как вы думаете, товарищи? Работа у нас уже начинается. Вон женщины убирали сорняки, нынче землю копать начали. Петр Степаныч с ребятами кузню строит, полушубок свой на мехи запорол. — Он разыскал глазами кузнеца и поклонился ему. — Благодарность тебе, Петр Степаныч, от всех нас.

Колхозники оглянулись на кузнеца, который низко опустил голову. Зато Дарья Филимоновна выпрямилась и победоносно посмотрела вокруг.

— Вот, стало быть, об этом речь, — продолжал Недочет. — Теперь же Терентий Данилыч паром делает, чтоб с тем берегом регулярно связь заиметь, пока мост новый не построим. Ребята вон, Прошка и Митька, тоже делом занимаются. Прошка со своими молодцами железо в деревне собирает: части разные от плугов и веялок, болты да гайки — что в хозяйстве пригодится. Митька с хлопцами своими учет инструменту всякому навел.

Прохор подморгнул Дмитрию и горделиво выпятил свою тощую грудь.

— Что еще сказать вам, товарищи? — рассуждал Недочет. — Был я на полях. Все осмотрел сам. Дела наши пока что незавидные. Пшеничка, можно сказать, ничего, приличная, но сорняк забивает. К тому же подкормка требуется. И большая подкормка. Навоз и золу собирать придется, вон с того берега…

— А как таскать золу будешь? — прервала его Евдокия Быланина. — Она, зола-то, вон где, за речкой, а посевы аж там. — Евдокия махнула рукой вправо. — Как таскать будешь, интересно знать?

— На пароме придется пока что, — не совсем уверенно ответил Недочет.

— На пароме! — передразнила Евдокия. — А до берега как? В карман или в мотню себе насыпешь и понесешь?

— Чего в карман? — вступилась Марья Акимовна Медведева, пожилая и скромная женщина. — Мешками надо.

— А мешки где взять? — огрызнулась Евдокия. — Где они валяются, укажи.

— Как-нибудь раздобудем, — сказала Марья Акимовна. — Я два дам.

— Ты дашь, а у меня нету, — не унималась Евдокия. — Как тогда быть.

— А ты юбку у пояса перевяжешь — и получай мешок! — крикнул кто-то звонким голосом.

Кругом дружно засмеялись.

— А сама голяком?! — Евдокия повернулась назад. — Вас, губошлепов, пугать?

— Ну, нас не испугаешь, — возразил все тот же ребячий голос. — Мы не из робкого десятка…

Взрыв хохота опять прокатился по площадке.

— Можно тачки поделать, — сказала Марья Акимовна, когда шум утих. — Что уж, мы такие беспомощные, что ли?

Люди зашумели, заговорили о золе, о переправе, о мешках и тачках, которых когда-то было достаточно, о том, что каждую мелочь нужно заводить сызнова.

Недочет терпеливо ждал. Он встретился взглядом с озорными глазами Евдокии, погрозил ей пальцем. Евдокия вскинула голову, подбоченилась, желая этим выразить, что принимает вызов.

Постепенно людской говор улегся, и снова стал слышен тихий шопот речных волн.

— Теперь же — семена, товарищи, — снова заговорил Недочет. — Прямо сказать — тут наше дело совсем никуда. Ни одной щепотки. Вся надежда на государство.

— А государство, как думаешь, поможет? — спросил Терентий Толкунов.

— Конечно, поможет, — твердо ответил Недочет. — Государство — оно же наше, советское, и мы для государства — не пасынки. Председатель в район поехал, обо всем там доложит…

— Вот болтают — семена! — опять вмешалась Евдокия Быланина. — А на чем пахать — никто не скажет. А ну-ка, ответь, Иван Иваныч, как землю обрабатывать будем? Меня запряжешь, что ли, ежели своей старухи нет?

— Верно, Дуняша, тебя запрягу, — обозлился Недочет. — И сам впрягусь, хоть уж стар… Лопатами копать будем, граждане. Вот этими руками крестьянскими поднимать будем! Правильно говорю, товарищи?

Со всех сторон раздались дружные одобрительные возгласы:

— Правильно, Иван Иваныч!

— Вскопаем! День и ночь работать будем!

— Нас не тем стращали, да мы не испугались!

Евдокия переждала, пока угомонилось собрание, и спокойно заметила:

— Вот ведь орете, глотки дерете, а я совсем не к тому говорила. Что ж, думаете, я боюсь работы? А ну, выходи первый, кто хочет потягаться. Что притихли, как лягушки на морозе? То-то же!.. Лучше бы спросили, а где наши кони? Где наши коровы? Что ж молчишь, товарищ Недочет? Или язык проглотил?

— Ты же знаешь, за лошадьми председатель погонщиков услал, — терпеливо ответил Недочет. — Гришунин поехал, Матвей Сидорыч, с ребятами. Это ж всем известно…

— Когда поехал? Три дня назад? А когда приплетутся? К концу посевной? А коровы где? За коровами послали?

— Нет еще.

— А когда пошлют?

— Когда, когда! — рассвирепел Недочет. — Что ты ко мне пристала? Откуда мне знать? Я не полномочный на такие вопросы отвечать.

— А-а!.. — насмешливо воскликнула Евдокия. — Неполномочный, а доклады строишь? Этак и я вот выйду перед народом и скажу: смотрите, какая я пригожая…

— Хватит тебе, куделя, — обратилась к Евдокии Прасковья Григорьевна. — Послушай, что люди скажут. А свой язык побереги: может, двор подметать придется.

Евдокия опешила. Никогда еще свекровь так с ней не обращалась. Евдокия готова была кошкой кинуться на старуху — сказать что-нибудь обидное, но бабы поддержали Прасковью Григорьевну:

— Что, в самом деле, пристала?

— Дай другим слово сказать!

— Только себя умницей считает, а других ни во что не ставит!

Как ни храбра была Евдокия Быланина, но и она отступила — опустилась на траву и сквозь стиснутые зубы чуть слышно прошептала:

— Дьявол с вами, кудахтайте, куры мокрохвостые!

Недочет торжествовал. Он с важностью подкрутил усы, поднял руку, призывая к порядку.

— Я думаю, товарищи, — сказал Недочет, — в нашем деле должна быть дисциплина. А то как же? Один должен уважать всех, а все — одного. Такое наше колхозное правило.

— Верно! — хором ответило несколько голосов.

Евдокия понимала, в чей огород старик запустил камешек, и решила подождать подходящего случая.

Недочет заговорил о хлебе. Хлеб у многих колхозников кончился. А кое у кого еще есть. Как быть? Помочь надо — на то и колхоз. Общими усилиями, возможно, и удастся до урожая дотянуть. Иного выхода нет.

— Вот что я хотел вам сказать, дорогие товарищи! — поклонился старик колхозникам. — Как хотите, так решайте. Что до меня, то я, старый человек, советую вам собрать кто что имеет в одну кучу. Под расписку. А после уборки каждому расчет будет учинен.

— А где взять-то это самое «кто что»? — поднялась Евдокия Быланина, но на нее никто не обратил внимания.

«Скажи на милость, какая неугомонная баба! — с укором подумал Недочет. — Сколько раз ей попадало, а все такая же неукротимая…»

С места поднялась Прасковья Григорьевна.

— Есть у нас мешок пшеницы и полмешка проса, — сказала она. — По осени спрятали. Возьми, Иван Иваныч, все возьми в колхоз. И распоряжайся, как знаешь, лишь бы люди не страдали.

Евдокия смотрела на свекровь так, что казалось, глаза ее вот-вот выскочат из орбит. С чего это свекрови вдруг вздумалось единолично распоряжаться их общим добром? Почему бы ей не посоветоваться со снохой?

Но Прасковья Григорьевна даже не глянула в сторону Евдокии. Она опустилась на траву, поправила на голове серенький ситцевый платок.

— Спасибо тебе, Прасковья Григорьевна, — сказал Недочет и обратился к Куторге: — Демьян Харитоныч, возьми бумажку и запиши: Быланина — мешок пшеницы и полмешка проса.

Люди молчали. Они видели, как Куторга поднялся из задних рядов, неторопливо пробрался к Недочету, сел подле него и раскрыл тетрадку. Люди упорно молчали.

Для Недочета это молчание было тягостным. Многое вспомнилось… Крестьянские бунты против царского режима и пожар имения помещика Розинкина; революция и комитеты бедноты; бурные годы коллективизации и жестокая, беспощадная борьба с кулачеством; расцвет колхозов, счастливая жизнь, прерванная войной с ненавистными фашистами. Неужели свое собственное, единоличное все так же цепкими руками держит душу человека? Нет, нет! Этого не может быть. Ведь не только за себя, а за всех, за родину, за отечество, за государство шли они в бой. Разве матери, посылая сыновей на войну, не требовали от них быть преданными родине и храбрыми в бою с врагом?

— Что же вы молчите? — вдруг прервал тишину звонкий и чуть насмешливый голос Евдокии. — Или вас хватает только на пустые разговоры?.. — Она смотрела на людей с нескрываемой насмешкой, и каждый старался отвести глаза. Евдокия злилась оттого, что свекровь обошла ее. Теперь она считала себя вправе не просить, а настойчиво требовать. И пусть только кто-нибудь попробует уклониться. Она вывернет их души наизнанку и покажет, сколько еще там плесени. — Ну что ж вы?… Орали, как оголтелые, а теперь в кусты? Вы бы вон в речку ныряли — там совсем не видно. А то из кустов хвосты торчат… Эх вы, бессовестные!.. А еще колхозниками называетесь!.. Ну, хотя бы ты, Марья Акимовна. У тебя на огороде кукурузы было пропасть, как камыш, в рост Антона Рубибея. Ты что такая несмелая? Или тебе только пустых мешков не жалко?

«Так, так их, Евдокия Захаровна! — радостно думал Недочет, не удивляясь тому, что Евдокия так скоро переметнулась на его сторону. — Распотроши их душу, разогрей сердце…»

— Запиши, Демьян Харитоныч, — со вздохом обратилась Марья Акимовна к счетоводу, — мешок кукурузы. На семена берегла…

— А еще кто смелый? — командовала Евдокия, как будто не Недочет, а она была руководителем собрания. — Ну, у кого поджилки не трясутся? Подходи записывайся, пока не поздно!

Поднялся кузнец.

— Два мешка пшеницы.

— Чай, у нас один только… — возразила Дарья Филимоновна.

— Два, — сказал кузнец.

— Ох, что-то я уже запамятовала, — простонала Дарья Филимоновна.

Слова ее потонули в дружном смехе. Жена кузнеца слыла скупой хозяйкой. Всем понравился ее упрек собственной памяти.

Смех разрядил напряжение. За кузнецом поднялась Анна Сергеевна Обухова. Она тщательно вытерла рот ладонью и попросила записать мешок кукурузы и меру пшена. За ней Терентий Толкунов отдал колхозу свои скудные запасы.

«Слава богу, лед тронулся!» — подумал Недочет и снова встретился взглядом с озорными глазами Евдокии Быланиной.

Она одно мгновенье ласково смотрела на старика. Но вдруг ее лицо снова приняло суровое, почти враждебное выражение.

— А ты что там прячешься? — крикнула она, приподнимаясь. — Настя, тебе говорю.

Из-за спины деда Макара выглянуло круглое, розовое лицо Насти Огарковой.

— Ты что хоронишься? — строго допрашивала Евдокия. — Или мы не знаем, что у тебя есть? Мало ты у немцев хлеба натаскала? Горсточкой да горсточкой, да так, смотри, и пудов двадцать…

— Что ты — двадцать! — взмолилась Настя. — И пяти не будет. Разве в гамане много унесешь?

— В гамане да в кармане — и полон закром в чулане, — скороговоркой проговорила Евдокия. — Сколько даешь?

Настя записала два мешка пшеницы и мешок проса. Она поклялась, что это все ее богатство, но ей мало кто поверил. Демьян Куторга записал пять пудов пшеницы и три пуда проса. Он назвал эти цифры громко, с явным желанием, чтобы все слышали. Ответом была хлесткая реплика, брошенная от реки, где уже сумерки скрывали лица:

— Немало весят немецкие трудодни!

Смех вспыхнул, как сухой порох на огне. Ульяну эти слова и дружный смех тяжелым камнем придавили к земле. Она взглянула на побелевшее лицо мужа: долго еще придется ему сносить насмешки.

Собрание закончилось поздно ночью. Последними уходили Недочет и Терентий Толкунов.

— Вот что, Терентий Данилыч, — сказал Недочет. — Завтра приступай амбар строить. Ребят отбери хороших. Топоры и пилы попросишь у людей — список у Куторги.

— А лес?

— Лес — в лесу, Терентий Данилыч.

— А без разрешения можно? Лес-то казенный, Иван Иваныч?

Недочет и сам это хорошо знал, но он был уверен, что государство не откажет колхозу в помощи. И потому старик не видел ничего дурного в том, чтобы сейчас же свалить десятка два дубков.

— Пускай так, — согласился Терентий. — А на чем возить будем? До лесу-то, поди, три километра будет.

Недочет задумался.

— Это загадка… — проговорил он и взял плотника за рукав. — А ну, Тереша, пойдем к Степанычу… Вместе потолкуем.

Они свернули к куреню кузнеца и, подойдя ближе, услышали ворчливый голос Дарьи Филимоновны, распекавшей мужа за то, что он, простофиля, ни зерна себе не оставил.

Недочет и Терентий Толкунов сделали вид, что ничего не слышали.

— Петр Степаныч, — обратился старик к кузнецу, — мы к тебе вот с каким делом. Надобно амбар строить — зерно хранить негде. Дубки возьмем в Казенном лесу — государство все одно выделит нам делянку на восстановление. Крышу соберем из кусков железа, что от пожара осталось. Хватит?

— Хватит, — ответил кузнец.

— Вот так… Что ж еще?

— Как дубки из лесу переправить? — напомнил Терентий.

— Да, да, — согласился Недочет. — Вот какой вопрос, кошки дери его: на чем дубки возить? Лошадей пока что нету. В районе машины просить — долгое дело. Да и есть ли они там сейчас, машины?

Кузнец сидел на пеньке и, пыхтя самокруткой, устало смотрел в землю.

— Это не бог весть какая штука, — сказал он, не поднимая головы. — Связать дубки по десятку и спустить в речку — сами доплывут.

— Верно, верно! — обрадовался Недочет. — А тут, у села, мы их, дубки-то, цап-царап — и на берег!

— Тут их поймать ничего не стоит, — сказал Терентий. — Сами в сваях моста застрянут…

Недочет хлопнул себя по коленям ладонями.

— Все ясно, друзья! — Он дотронулся до плеча Толкунова. — Ты, Терентий Данилыч, отберешь молодцов, какие понравятся, и завтра чуть свет — айда в лес! Рубите дубки, очищайте от сучьев, вяжите и сплавляйте на воду. — Он обернулся к Шорину. — А тебя, Петр Степаныч, прошу поискать жесть для крыши и другое, что нужно, — по твоей железной части. А я ребяток настрополю ямы под стояны копать…

Так работал Недочет, пока Арсей Быланин был в районе. Старик как бы помолодел на несколько лет и все делал старательно и добросовестно. Он не жалел своих сил ради людей, которые были для него родными, и ради колхоза, который заменил ему родной дом.

12

Плавно покачиваясь, трофейный «опель-капитан» мчится по неровному грейдеру. За ним тянется хвост серой пыли. Секретарь райкома партии Потапов сидит рядом с шофером — молодым безусым пареньком в военной гимнастерке. На груди шофера блестят медали. На заднем сиденье дремлют Михаил Туманов и Арсей Быланин.

Едут молча. Должно быть, все уже переговорено за длинную дорогу, которая связывает Зеленую Балку с районным центром. По сторонам тянутся бесконечные поля, заросшие бурьяном. Мимо лениво проходят телеграфные столбы с обвисшими проводами. Провода звенят, но гул мотора да свист ветра заглушают все звуки. На обочинах дороги — обожженные остовы автомобилей, металлические глыбы взорванной брони, — следы бесславного бегства гитлеровских оккупантов.

Изредка попадаются встречные грузовые машины, нагруженные пустыми бочками и ящиками. Это грузовики Потребсоюза: они спешат за товарами в районный центр.

Машина сворачивает на проселочную дорогу, наискось разрезающую ровное озимое поле.

— Никак ваши зеленя? — говорит Потапов, показывая перед собой. — Ну да… Ваши поля начинаются… — Некоторое время он всматривается в гладь поля, кладет на плечо шофера ладонь. — А ну-ка, Ванюша, притормози.

Пассажиры выходят из машины и, разминая ноги, идут по полю.

— Сеяли по стерне… Пахали мелко… Много огрехов… — Потапов хмурит густые светлые брови. — Но урожай может быть! Будет урожай. Только потягаться с природой придется — сам в руки не дастся.

Серые с желтоватым отливом массивы тянутся далеко за горизонт. Пшеница взошла почти вся, но неровная и тощая, не везде покрывает землю — поздние посевы. Из-под кочек буйно пробивается густой ярко-зеленый осот, тянется навстречу теплому весеннему солнцу.

— Урожай будет! — повторяет Потапов, обращаясь к Арсею. — Но поработать определенно придется. Прежде всего сорняк убрать, затем подкормить как следует, пробороновать…

Они останавливаются посреди загона. Потапов приседает на корточки, выкапывает куст пшеницы, вытряхивает из корней землю.

— Много дел впереди, — словно отвечая своим мыслям, произносит Арсей, — а возможностей мало.

— И возможности есть, товарищ Быланин. — Секретарь райкома строго смотрит на председателя колхоза. — Возможности в народе, товарищ Быланин, в людях…

Они медленно возвращаются к машине.

— Все, что в наших силах, мы сделаем, Сергей Ильич, — оправдывается Арсей.

— Что значит «что в наших силах»? — перебивает Потапов. — К чему эта оговорка? Разве мы с тобой говорили так, когда шли на немца? Все в наших силах, товарищ Быланин!

Арсей краснеет, как школьник, не выучивший урока.

— Хорошо, — соглашается он. — Я хотел только сказать… Надеяться нам все-таки больше придется на яровые.

— Это верно. Яровые должны будут выручить колхоз. Но и озимые так оставить нельзя.

С минуту они молчат, думая об одном и том же.

— Надежда — штука хорошая, — говорит Потапов. — Но чтобы надежда оправдалась, надо посеять яровые. И не просто посеять, а посеять хорошо. Ночью говорил по телефону с обкомом. Несколько тракторов дадут нам. Из тех, что пришли с востока… Парочку, как уже обещал, дам Зеленой Балке.

— Вы обещали три.

— Я обещал два-три, если уж быть точным. Но теперь говорю определенно — два. Больше не могу. Обойдетесь. Лошади подоспеют…

— Нам бы с овсом и ячменем управиться, — говорит Арсей. — С овсом и ячменем. Но боюсь, что не осилим.

— Не осилите — без овса и ячменя останетесь.

— Как же в хозяйстве без овса и ячменя? Никак нельзя.

— Ну, если нельзя — значит, посеете.

Услышав голоса, шофер просыпается, заводит мотор. Они занимают свои места, и «опель», вздрогнув всем корпусом, трогается.

— Надо подумать о правлении колхоза, — говорит Потапов, закуривая трубку. — Хороших, работящих людей рекомендовать. Хозяйственных, распорядительных, а главное — авторитетных. Чтобы народ уважал своих руководителей.

— У нас много хороших людей.

— Из хороших надо лучших. Вот, например, Недочет. — Потапов обернулся к Арсею. — Как думаешь, подойдет?

— Вне всяких сомнений. Он сейчас там за меня остался.

— Значит, Недочета рекомендуем?

— Рекомендуем.

— Еще кого?.. Вот этого… как его? — Потапов повернулся к Туманову. — Миша, как этого, комсомольского организатора? Немножко косолапый…

— Скворцов, — подсказывает Туманов. — Денис Скворцов.

— Вот-вот, Скворцов. Его будем рекомендовать?

— Определенно, — отвечает Арсей. — Он у нас секретарь комсомольской организации.

— Это хорошо, — говорит Туманов. — Вожак из него будет. Он умеет разговаривать с ребятами.

Потапов затягивается и выпускает облачко пахучего дыма. Шофер опускает стекло. Резкий ветер с шумом врывается в машину.

Дорога изрезана ухабами. Машина ползет медленно, то и дело ныряя в колдобины, встряхивает пассажиров на кочках. Это мешает разговаривать. Теперь по обе стороны стелются пустыри — не поднятый в прошлом году пар. Пустыри густо покрыты колючим осотом, прошлогодней высохшей повиликой. Проходит еще несколько минут, и машина выползает к подножью Белых гор. Потапов приказывает остановиться.

С холма хорошо видна Зеленая Балка. Впереди на покатом выгоне раскинулся табор — островерхие курени и, как грибы, приземистые землянки. На другом берегу — серые, выжженные пятна. Когда-то там были веселые белые хаты. Теперь — холодный пепел, да, точно часовые, замерли высокие безлистые тополя. За табором на плоском берегу реки видны люди, разноцветной петляющей лентой перетянувшие всю ширину загона.

— Смотрите, смотрите! — восторженно кричит Арсей. — Вот сюда, в просвет тополей… Что вы там видите? — За селом, куда показывает Арсей, одиноко над серой землей возвышается островерхий курень. — Что это по-вашему?.. Это же кузня! Кузня!.. Понимаете?

— А там что такое? — Потапов показывает в сторону леса. — Видите, по дороге движется?

— Трактор, — говорит Туманов.

— Трактор? — сомневается Потапов.

— Трактор, Сергей Ильич. Я хорошо вижу… И другой! Смотрите, выполз из лесу…

По дороге быстро передвигаются два трактора.

— Интересно, — говорит Потапов и подозрительно смотрит на Арсея. — Очень интересно!..

Арсей напрягает зрение, стараясь угадать, кто сидит за рулем.

«Антон Рубибей! — радостно проносится в голове. — Антон Рубибей!»

— Послушай, товарищ Быланин, — спрашивает Потапов, — у тебя тут чудеса бог знает какие творятся. Откуда эти тракторы?

— Не знаю, Сергей Ильич, убейте на месте, не знаю!

«Наши ребята!» — с замиранием сердца думает Арсей, все еще не веря своим глазам. В памяти встает ясный и теплый осенний день. В этот день Арсей покидал родное село. Извилистой дорогой, по которой теперь шли тракторы, он ехал в район, чтобы потом вместе с отрядом отправиться в лес партизанить. Возле леса он нагнал два трактора. Так же, как сейчас, их вели Денис Скворцов и Антон Рубибей. На крыльях сидели Вера Обухова и Зина Медведева. Комсомольцы были сумрачны и печальны. В глазах у девушек стояли слезы. Не останавливая велосипеда, Арсей приказал Денису и Антону утром на следующий день быть в районе, на месте сбора партизанского отряда, и умчался вперед.

«Ребята в лесу прятали, молодцы комсомольцы!»

На огородах тоже заметили тракторы. Люди бросились к дороге. Шофер пустил «опель» предельной скоростью, не обращая внимания на частый перестук в моторе.

Да, так оно и есть: на переднем тракторе горделиво восседает Антон Рубибей. Рядом с ним на левом крыле трактора сидит Вера Обухова. За трактором бойко катится плужок. Следом за трактором Антона Рубибея ползет другой. Арсей узнает Дениса Скворцова. А кто же эта девушка, что стоит позади тракториста и держится за его плечи? Кажется, это Зина Медведева.

Люди окружают тракторы, машут руками, что-то кричат. Картина напоминает Арсею далекое, давно забытое время, когда трактор в Зеленой Балке появился впервые. Только вместо удивления, которое вызвала у людей тогда «самоходная машина с плугом», теперь народом владели восторг и радость.

Потапов, Арсей и Михаил Туманов идут к тракторам, с трудом пробираются в шумной и разгоряченной толпе. Антон сбавляет газ: мотор послушно затихает и тихо мурлычет, как добрая, сытая кошка. Тракторист спрыгивает на землю, подходит к Потапову и по-военному козыряет. Рядом стоят Денис, Вера и Зина. Люди умолкают.

— Чьи тракторы? — спрашивает секретарь райкома партии.

— Наши, товарищ Потапов! — отвечает Антон Рубибей. — Государственные.

Потапов подходит к комсомольцам и крепко жмет им руки.

— Спасибо вам, товарищи! Большое спасибо, друзья!

Арсей обнимает, целует сначала Антона, потом Дениса.

— А что ж нас-то, Арсей? — обиженно говорит Вера. — Мы тоже старались…

Арсей целует Веру и смутившуюся Зину.

— Милые вы наши, родные! — с необычайной нежностью обращается к трактористам Евдокия Быланина, и в голосе ее прорываются слезы. — Дорогие комсомольцы! Родные вы наши!.. Да мы теперь вам это вовек не забудем!.. Да мы вас теперь каждый день вспоминать будем!

Долго плывет, колышется над полем взволнованный гул человеческих голосов. Наконец трактористы, вырвавшись из дружеских объятий, занимают свои места, запускают моторы. По земле пробегает мелкая волнующая дрожь. Тракторы трогаются с места и уверенно идут по дороге, ревом разрывая тишину поля. Люди бегут по обочинам, машут платками, шапками, плачут и смеются…

13

Недочет был рад возвращению Арсея. Но еще больше старик обрадовался, когда увидел на выгоне Потапова. Руководитель партизан стоял рядом с Арсеем и щурился на ярком солнце. Недочет четким шагом подошел к Потапову и по-военному отдал ему честь.

— Здравия желаем, товарищ командир бригады! — звучно отрапортовал старик, молодцевато вытягиваясь в струнку.

Потапов обнял Недочета.

— Ну какой же я командир бригады? — рассмеялся он. — Немцев прогнали, и партизаны — домой. Или ты, Иван Иваныч, все еще партизаном себя считаешь?

— А то как же? — серьезно ответил Недочет. — С полным правом. И до конца жизни так буду называться. Чай, я заслужил это! Или нет?

— Конечно, заслужил, Иван Иваныч, — подтвердил Потапов. — Ну, а я, брат, в отставку вышел. Мирным человеком заделался.

Недочет недоверчиво покосился на бывшего начальника.

— Где ж теперь будешь, Сергей Ильич?

— Секретарем райкома партии избран. На старое, как говорится, насиженное место.

— Ну все одно, под твоим началом, — сказал Недочет.

— А что, не нравлюсь?

Старик достал табакерку.

— Нравишься! Мы строгость и порядок любим.

Возбуждение, вызванное появлением тракторов, улеглось, и жизнь вступила в свою размеренную трудовую колею. В сопровождении Арсея и Недочета Потапов прошел по выгону, осмотрел курени и землянки. Народу в таборе в этот час было мало. Приветливо кланяясь руководителям, старики жаловались на нужду и разруху, проклинали войну и немцев, а босые ребятишки гурьбой двигались за Потаповым, забегали вперед, с любопытством заглядывали в лицо. Потапов, казалось, ничего не замечал, иногда не слышал обращенных к себе вопросов, мало говорил, подолгу задумывался и часто брал в рот свой длинный светлый ус.

Осмотрев табор, они переправились на другой берег в сожженное село и вышли к одинокому куреню. Это была кузница. Посредине маленького четырехугольного помещения стояла наковальня. Много сильных ударов приняла она на своем веку. По ней тяжелым молотом бил еще дед Петра Степановича — Корней Шорин. Его сменил сын — изобретательный Степан Корнеевич. От него искусство ковки перешло к Петру Степановичу, в руках которого железо было не менее послушным и податливым, чем у его предков.

Кузнец в промасленном нагрудном фартуке работал молча. Он кивком головы ответил на приветствие Потапова и продолжал раскачивать новые дубленые мехи. Мерно сжимаясь и разжимаясь, они натужно пыхтели, раздувая жар в горне. Кузнец длинными клещами проворно выхватил из огня раскаленный кусок железа и бросил его на наковальню. Григорий Обухов, высокий худощавый подросток, поднял тяжелый молот и ударил им по железу. Веером брызнули яркие искры.

Потапов вышел из кузни: он не любил мешать людям. За ним последовали Арсей и Недочет. Медленно шагая, они молча обошли село и вернулись к реке.

— А куда это девался наш Миша? — спохватился Потапов.

— У трактористов, — сказал Арсей. — С комсомольцами знакомится.

— У нас боевые ребята комсомольцы, — похвалился Недочет. — Важные вопросы с нами, стариками, согласовывают.

Потапов достал трубку, набил ее табаком. Лодка быстро пересекала реку. Слева ребята натягивали канат для парома. На берегу лежали дубки, выловленные из воды. Неподалеку на выгоне стоял «опель-капитан».

— Проедем в лес, — предложил Потапов, — осмотрим делянку.

Поскрипывая рессорами, машина медленно ползла по проселочной дороге. По бокам расстилались ровные поля ярового клина. Чернозем просыхал, и над полем поднимался легкий белый пар.

Недочет достал табакерку, угостил Арсея.

— Сергей Ильич, не желаешь моего первачу?

— А ну-ка, давай, — Потапов пальцем приглушил огонь в трубке, сунул ее в карман. — Сам, что ли, делаешь?

— Сам, Сергей Ильич. По собственному рецепту.

Потапов понюхал.

— Скажи, пожалуйста, какое крепкое зелье! Что твой спирт в голову шибает…

— Что там слышно на западе, Сергей Ильич? — спросил Недочет после непродолжительного молчания.

— На западе наши штурмуют последние рубежи немцев, — ответил Потапов. — На всем протяжении фронта идут ожесточенные бои. Немцы бросают в бой все решительно, лишь бы только задержать наше продвижение.

— А как дела у союзников?

— У союзников дела обстоят превосходно. Союзники маршируют, как на прогулке. Десятки километров проходят без единого выстрела.

— Как же так? — удивился Недочет. — У нас — ожесточенные бои, а у них — прогулка?

— Фашисты сами, — сказал Потапов, — сдаются англичанам и американцам без боя. Расчет простой: сохранить германскую армию, передав ее в руки союзников.

— Это что ж получается? Вроде как бы немцы и наши союзники заодно действуют?

— Это уж как хочешь, так и понимай, Иван Иваныч! — вмешался Арсей. — Факт остается фактом: мы уничтожаем немецкую армию, а англичане и американцы спасают ее.

— Удивительное дело! — воскликнул пораженный Недочет.

— Ничего удивительного, — продолжал Арсей. — Не любовь, а нужда заставляет англичан и американцев быть нашими союзниками. Крайняя необходимость — боязнь потерять собственные шкуры.

— Не очень ли строго ты их судишь, товарищ Быланин? — спросил Потапов, скрывая в углах губ улыбку.

— Ничуть. Я просто не верю Черчиллю. Крайняя нужда заставила их стать нашими союзниками. А что касается их отношений с немцами… Теперь наши союзники охотно принимают немцев, а потом будут снова натравливать их на Россию.

— Не будем забегать вперед, — остановил Арсея секретарь райкома партии. — Иван Иваныч, дай-ка, дорогой, еще щепотку…

Недочет передал Потапову табакерку.

— А скажи, Сергей Ильич, — спросил он, — почему так вышло с немцами? Вот я помню — и было это не так уж давно: стачки разные, забастовки, народные демонстрации — все это там было в большом ходу. И вдруг на́ тебе — вся Германия влезла в солдатский сапог. Почему так вышло?

Секретарь райкома, прежде чем ответить, подумал, потом повернулся вполоборота, внимательно всматриваясь в старика.

— Видишь ли, — сказал он, — в свое время в немецком народе было широко развито революционное движение. Германские коммунисты возглавляли его. Но в Германии было немало и врагов народа. Это прежде всего капиталисты и помещики, банкиры и торговцы, прусские офицеры и генералы. Они опирались на социал-демократов. Именно вожди социал-демократии проложили фашистам путь к власти. Это было подлое предательство. Гитлеровцы жестоко расправились с революционерами. Они уничтожали их, сажали в тюрьмы, концентрационные лагери. Вслед за тем гитлеровцы принялись обрабатывать немецкий народ и скоро сумели основательно одурманить его.

Машина миновала поле. Теперь дорога пролегала в редких кустах.

За кустами в две стены стояли могучие дубы. Начался лес.

— Мне вспоминается одна книга, забыл название, — продолжал Потапов. — В ней рассказывается, как ребенок попадает в логово волчицы и как он, воспитываясь среди зверей, усваивает их привычки. Грубо говоря, то же самое произошло с германским народом. Он против своей воли попал в руки зверей-фашистов. Они вытравили человеческие качества у немецкой молодежи. Они начиняли головы немцев бреднями о расовом превосходстве — о том, что немцу богом суждено управлять всеми народами.

— Грешный человек, — хмуро сказал Недочет, — признаюсь, у меня не дрогнула бы рука свернуть шею такому богу, который поставил бы фашистов управлять миром.

— Вот мы говорим — немцы, — снова вмешался в разговор Арсей. — А ведь те же американцы и англичане в этом отношении не далеко ушли от немцев. Возьмите, например, Америку. Разве негра там считают за человека? В этой стране любой белый может безнаказанно убить негра. Или возьмем Англию. Кому не известно, что в Индии, в Африке или в других английских колониях англичане хуже, чем со скотом, расправляются с местным населением? Почему? Потому, что считают туземные племена неполноценными. А кому не известно, что в Англии широко распространена теория превосходства англичан над всеми людьми в мире? А как английские капиталисты относятся к славянам? Разве это не является показательным? Чем это, по существу, отличает их от гитлеровцев?

— Так в чем же дело? — рассердился Недочет. — Где ж тут корень, скажите вы мне, пожалуйста?

— Корень в капитализме, Иван Иваныч, — сказал Потапов. — Капитализм — вот главная причина расового антагонизма. Потому что капиталисты все одинаковы: и немецкие, и английские, и американские. И там, где правят народом капиталисты, там нет и никогда не может быть равенства между людьми. Только в нашей стране, Иван Иваныч, в стране социализма, существует подлинное всестороннее равенство между народами, независимо от языка, уровня культуры и цвета кожи.

— Да-а… — задумчиво произнес Недочет, держа в руках раскрытую табакерку. — Много, я вижу, еще несправедливости на белом свете. Много… И, должно быть, не скоро наступит настоящий мир между людьми…

Арсей давно уже внимательно смотрел по сторонам. На коленях у него лежал развернутый план лесного участка, полученный в райземотделе.

Автомобиль выполз из неглубокой яружки, бойко побежал по ровной дороге в густом лесу.

— Кажется, здесь, — сказал Арсей, показывая на план.

Все вышли из машины и пошли осматривать делянку. Лес здесь был ровный: высокие дубы один к одному. На земле лежал слой желтых листьев, валялись высохшие жолуди. Было тихо и сумрачно, будто весна забыла заглянуть в этот укромный угол.

— Хорош лес, ничего не скажешь! — воскликнул Потапов, любуясь деревьями. — Только хватит ли?

— Трудно сказать, — уклончиво сказал Арсей.

— Ежели на все — определенно нехватит, — заявил Недочет. — На-глазок прикинуть — как раз на одни только хаты. А кроме хат, нам многое потребуется. Колхозные амбары, конюшни, скотники, школа, клуб, мост, мельница…

— Стоп, Иван Иваныч! — сказал Потапов. — Не очень ли много сразу? Не больно ли далеко хватил?

— Какой там далеко!.. — возразил Недочет. — Мост надо?

— Ну, мост, конечно, — согласился Потапов.

— Это тебе раз. Мельницу надо?

— Мельницу надо, конечно.

— Два. Лошадей вот-вот пригонят — куда-то ставить надо? Это тебе три. А там придут коровы — им нужны стойла? Зерно общественное куда-то ссыпать надо будет? А насчет школы и клуба и говорить не приходится.

— Действительно, — согласился Потапов, — и много, и все надо.

Они сели на мягкую листву под дубом.

— А как строить дома колхозникам будете? — обратился Потапов к Арсею.

— Как всю жизнь строили, — ответил председатель колхоза.

— А все-таки?

Арсей вынул из кармана кисет.

— В этом деле у нас есть свой, можно сказать, исторический опыт и свои традиции, — сказал он. — Люди объединяются по три-четыре двора и в свободное от работы время отправляются в лес.

— А много у вас таких найдется, которые смогут объединиться?

— В нашем селе почти все мужчины — плотники.

— Но их нет, плотников-то? Они ведь еще воюют?

— Не все воюют. Вот перед вами — двое… Есть старики, подростки. А там война кончится — дело-то идет к тому, возвратятся домой мужики.

— Не все возвратятся.

— Что ж… Семьям, у которых не будет плотников, будем помогать, — сказал Арсей. — Как-нибудь будем выходить из положения. Может, женщин учить придется.

— Нет, — решительно возразил Недочет. — Женщин учить не будем. Не женское это дело, не по плечу бабам. Дуб поднять, перевернуть его, обтесать — на это нужна сила. Не у каждого мужика жила выдержит… Да и не дожили мы еще до такого, чтобы женщины плотничали. Им хватит дел в поле и по хозяйству.

— Все это, может быть, верно, — сказал Потапов. — Но одно от нас с вами не зависит: время не ждет. Время не ждет, товарищи. Люди живут в тяжелых условиях. Необходимо действовать быстро. А это возможно лишь в том случае, когда люди выступают организованно. Понимаете? — Он посмотрел сначала на Арсея, потом на Недочета. — А что, если колхоз организует строительную бригаду? А для этого объединит всех лучших плотников, столяров и во главе их толкового бригадира поставит. Как вы на это посмотрите? — Потапов приподнялся на одно колено. — Слушайте. Правление колхоза берет на себя строительство домов для колхозников. Всех, до одного… Таким образом, колхозник получает готовый дом без хлопот и волнений. Колхознику останется только заплатить…

Арсей невольно рассмеялся.

— Простите, Сергей Ильич, — смущенно сказал он, встретив недоуменный взгляд секретаря райкома. — Чем же он заплатит, колхозник? Чем, к примеру, заплачу я? Или вот, скажем, Иван Иваныч? Чем мы заплатим? Денег у нас — за душой копейки нету, а трудодней — кот наплакал. А таких, как мы, — большинство.

— А вот тут-то колхоз и должен прийти на помощь, — спокойно сказал Потапов. — Почему бы не предоставить колхознику рассрочку на пять-шесть лет? Понимаете?

Арсей и Недочет внимательно смотрели на секретаря райкома.

— А как же вы думали? Кто ж, как не колхоз, должен помочь крестьянину?

— Хорошо, — согласился Арсей, — допустим, колхоз предоставит колхознику рассрочку на пять лет. Но строителям трудодни придется оплатить в этом году.

— Что ж из того? Те, кто будет строить, так или иначе свои трудодни заработают. Не на строительстве, так в поле или где-то в другом месте. И колхоз им будет платить, как всем.

Потапов поднялся. За ним встали Арсей и Недочет. В машине секретарь райкома сказал:

— Поставьте этот вопрос на рассмотрение самих колхозников. Тут прежде всего должно быть их согласие. И главная трудность не там, где вы ее ищете. Главная трудность в том, что вы должны выделить людей в строительную бригаду без ущерба для полевых работ.

Арсей обдумывал предложение, которое заставляло работать по-новому.

— Знаешь, Сергей Ильич, — прервал молчание Недочет, — у тебя большущая голова! Колхозники тебе спасибо скажут за такую идею.

— Это не моя идея, Иван Иваныч, — спокойно возразил Потапов. — Эта идея принадлежит товарищу Хрущеву Никите Сергеевичу. Это он додумался до такой мысли, и, стало быть, ему мы должны сказать спасибо. Причем это уже не просто идея. Она уже обросла опытом. На Украине в колхозах сейчас много таких строительных бригад, которые действуют на принципах хозрасчета.

Они объехали озимые посевы, осмотрели яровой клин, побывали на парах и к обеду вернулись в табор. Прасковья Григорьевна угостила их скромным обедом. Потапов с удовольствием ел картофельный суп, оладьи и весело шутил со старухой.

Вечером опять на площадке у куреня деда Макара собрались колхозники. Перед ними выступил секретарь райкома партии. Он рассказал о последних событиях на фронтах Отечественной войны, об успехах советского народа на полях, у станков. Люди слушали внимательно, задавали много вопросов, интересовались положением дел в соседних селах.

Потапов не скрыл, что и соседям Зеленой Балки приводится не легко: они тоже нуждаются в помощи.

Люди горячо говорили о своей будущей работе. Много было просьб, жалоб. Приходилось жизнь начинать чуть ли не сызнова. Нужна поддержка, крепкая помощь.

Потапов внимательно выслушал колхозников.

— Я не люблю обещать, — сказал он, — не люблю заранее обнадеживать. Одно лишь могу сказать определенно: районные власти сделают все возможное.

Тогда же, в тот весенний теплый вечер, колхозники избрали правление колхоза. Туда вошли Арсей Быланин, Недочет в качестве его заместителя, Денис Скворцов, кузнец Шорин, Вера Обухова, Терентий Толкунов и скромная, тихая Марья Акимовна, вдова погибшего под Сталинградом сержанта Медведева.

Ночью, после колхозной сходки, Потапов, Арсей и Недочет долго обсуждали дела восстановления Зеленой Балки. К ним присоединились Денис Скворцов, Антон Рубибей и Михаил Туманов.

— Сергей Ильич, — сказал Денис, — нам нужно горючее для тракторов.

— Отпустим, — пообещал Потапов. — Я уже взял себе на заметку.

— И возить нам пока что не на чем. Лошадей нету, а тракторы гнать в такую даль…

— Тракторы должны пахать. Что касается подвозки… Возьмем на время в МТС полуторку. — Потапов повернулся к Арсею. — И давай сразу условимся: тракторов вы больше не получите.

— То-есть как это «больше»? — удивился Арсей. — Разве мы от вас сколько-нибудь получили?

— А то как же? Эти два ты, что ж, не считаешь?

— Но это вроде наши.

— Ну да, наши, поскольку все государственное — наше. Но они находятся в ведении МТС, которая распоряжается ими и несет за них перед государством ответственность. Честь и хвала вам, что, вы уберегли их! За это обещаю вам эти тракторы на все летние работы. Но на большее пока что не рассчитывайте.

Потапов сказал это настолько ясно и определенно, что спорить смысла не было.

— Теперь у нас вот что к вам, Сергей Ильич, — замялся Денис. — Мы обсуждали у себя и единогласно решили обратиться к вам с такой просьбой. Мы хотим дать нашему колхозу имя товарища Сталина.

Потапов нахмурился.

— Вы что, шутите? — строго спросил он.

— Нет, не шутим, — растерялся Денис. — Какая может быть шутка? Вполне серьезно…

— Что ж вы назовете именем товарища Сталина? — все так же сурово спросил секретарь райкома партии. — Этот табор с куренями и землянками или те развалины? А? Что ж молчите? — Он по очереди заглянул каждому в лицо. — С именем товарища Сталина мы связываем все самое лучшее. И называем этим великим именем то, что его достойно. А что есть у вас? Желание? Но одного этого мало.

Никто не ожидал такого оборота. Ребята смущенно переглядывались, и каждый готов был провалиться сквозь землю.

— Мы оправдаем, Сергей Ильич! — горячо сказал Антон Рубибей. — Мы построим такой колхоз, что его не стыдно будет называть именем Сталина.

— А вот вы сначала постройте, — перебил Потапов, и жесткий, сердитый голос его стал мягче. — Постройте хорошие новые дома колхозникам, школу, клуб, общественные здания, разбейте палисадники, парк приведите в порядок, улицы очистите, вымостите кирпичом тротуары, — сделайте все, что намечаете, и тогда просите дать колхозу имя вождя. Тогда я первый подниму руку. А пока и не заикайтесь. Пока здесь нет даже Зеленой Балки.

Туманов попросил разрешения остаться в колхозе. Надо было помочь комсомольцам составить план массовой работы на время весеннего сева. Потапов позволил секретарю райкома комсомола задержаться в селе на два дня и дружески простился со всеми. Он взял Арсея под руку и пошел с ним к машине.

— Шлепнулись в лужу! — сердито сказал Недочет, когда Потапов и Арсей отошли на несколько шагов. — А почему? Потому, что забегаете. А чтоб вам допрежде согласовать со старшими, пожилыми людьми? Чай, это не шуточный вопрос…

Потапов и Арсей остановились подле машины.

— Смелей берись, товарищ Быланин, — сказал секретарь райкома. — Народ у тебя хороший, крепкий. С таким народом не то что село — целый город восстановить можно. А курени эти и землянки туда перенесите, на усадьбы. Так лучше будет…

— Сделаем, Сергей Ильич, — заверил Арсей. — Вот пустим паро́м и перебросим всех туда.

Недочет не успел пожать руку Потапову и теперь подошел попрощаться.

— Хлеб подсчитали? — спросил Потапов.

— Да, Сергей Ильич, весь, до единого фунтика, — похвалился Недочет. — Зарегистрировали и каждому расписку заготовили. По всем правилам.

— До урожая продержитесь?

— Трудно будет, — сказал Арсей.

— Что ж, ссуду, что ли, просить придется?

— Надо бы…

— Я думаю, пока подождем, — возразил Недочет. — Может, как и обойдемся. У государства сейчас не время просить… Дайте только семена скорее…

Фары автомобиля осветили притаившиеся в ночи землянки. Поскрипывая рессорами, машина выползла на дорогу, уходившую к еле видимым Белым горам. Шофер дал полный газ; автомобиль рванулся в темноту, хлестнув ее белыми лучами. Внезапно на дороге в полосе холодного света появилась женщина с поднятой рукой.

— Остановись! — приказал Потапов.

Шофер не любил случайных пассажиров, но ослушаться не мог. Потапов вышел из машины.

— Здравствуйте, Сергей Ильич, — сказала женщина, и Потапов узнал Ульяну. — Простите, что задержала. Мне нужно с вами посоветоваться…

Выругавшись про себя, шофер поднял стекла и прикорнул на сиденье. Очнулся он от толчка в плечо. Рядом сидел Потапов. Шофер, поеживаясь от озноба, завел мотор, зажег фары. В стороне на обочине дороги стояла Ульяна. Руки ее безвольно висели вдоль тела. Потапов хмуро молчал, глядя на дорогу.

Шофер включил скорость. «Серьезное дело, — подумал он, медленно проезжая мимо женщины. — Пожалуй, куда серьезнее, чем просьба подвезти».

14

Скоро были созданы бригады, расставлены на работах люди. Комиссия из уважаемых стариков-хлеборобов проверила состояние озимых посевов и теперь степенно обдумывала, какие следует принять меры, чтобы добиться высокого урожая. Строительная бригада во главе с Терентием Толкуновым работала в лесу, на делянке, готовила срубы домов для колхозников. Кузнец Шорин с помощниками восстанавливал инвентарь: плуги, бороны, брички, косилки. Тракторы, на которых работали Денис Скворцов и Антон Рубибей, поднимали пустошь ярового клина. Участок опытного поля — треугольник между Вершинками, балкой и косой дорогой — блестел на солнце глянцевитым черноземом. Из района были поручены овес и ячмень на семена.

Времени нехватало. Арсей работал много, спал три-четыре часа в сутки. Трудности со всех сторон обступали его, подстерегали на каждом шагу, и порой казалось, что они непреодолимы. Но Арсей хорошо усвоил закон нашей жизни, — большевикам не страшны никакие трудности.

Недочет был первым его помощником. Старик также не знал устали в работе. Он с полуслова понимал председателя колхоза, нередко подправлял его своим советом. Они составляли одно целое: знания, нерастраченная молодая энергия и богатый житейский опыт. Они попрежнему были дружны, уважали и ценили друг друга, но это не мешало им часто и горячо спорить.

С Ульяной Арсей виделся редко. Она жила тихо, была, как всегда, молчалива, точно ничто в ее жизни не переменилось, и никто не знал, что у нее на душе. Не знал этого и Арсей. Иногда он, видя ее красные, вспухшие глаза, сочувствовал ей, но жалость тут же уступала место здравому рассуждению: «А почему она так живет? Что ее заставляет?»

Снова, как когда-то до войны, встречаясь с ней, он приветствовал ее одним словом, а она безмолвно наклоняла голову, как бы давая понять, что ничего изменить не в силах: в жизни ее много такого, что не зависит от ее воли. Лишь однажды между ними произошел короткий разговор, который оставил в душе Арсея неприятный осадок. Это было в поле. Ульяна, увидев Арсея, воткнула в землю лопату и, опустив подоткнутый подол, подошла ближе. Поздоровалась, метнув на Арсея короткий и быстрый взгляд, полный, как ему показалось, тоски и ожидания, и негромко сказала:

— Что ж, Арсей Васильич, пора бы разделить нас.

— Как разделить? — не поняв, спросил Арсей, радуясь тому, что она заговорила первая.

— Работаем скопом, — сказала Ульяна, — без порядка и без толку. Надо бы разделить людей на группы или на звенья, как до войны было. Каждый мог бы видеть свою работу и работу другого.

— Мы уже думали об этом, Ульяна Петровна, — сказал Арсей. — И будем это делать. Обязательно, без этого нельзя. Но как поступить сейчас? Вы копаете землю лопатами — почти все люди заняты этим делом. А придут лошади — многих освободим от этой работы, на другие участки поставим. Все станет на место, и звенья постоянные будут организованы.

— Тогда постоянные организуете, а пока хоть временные сделайте, — возразила Ульяна. — А так работать трудно и неинтересно.

— Временные можно, — согласился Арсей. — Разбейте с Марьей Акимовной людей на десятки, дайте каждой группе конкретное задание и назначьте групповодов.

— А почему с Марьей Акимовной? — спросила Ульяна, внимательно выслушав его. — При чем тут Марья Акимовна?

— Марью Акимовну мы вчера назначили бригадиром вашей бригады, — пояснил Арсей. — А без бригадира делать что-либо в его бригаде неудобно.

Ульяна смутилась.

— А я и не знала, — поспешно сказала она. — Значит, я теперь не руководитель на копке?

— Да, — нерешительно ответил Арсей. — Ты была временно…

— Спасибо, — перебила его Ульяна. — Я передам твое указание бригадиру.

Ульяна повернулась и ушла, даже не оглянувшись на его оклик. Она не была честолюбивой, но работать умела не хуже других. Арсей знал об этом, но на заседании правления колхоза, когда утверждали бригадиров, не решился выдвинуть Ульяну, боясь, как бы не заподозрил его Куторга или кто-нибудь другой в особом пристрастии.

С Куторгой Арсею доводилось встречаться каждый день. Счетовод съездил в сельсовет, привез бланки, книги и завел необходимый учет. Работал он добросовестно. Задания Арсея выслушивал внимательно, наклонив голову, и никогда не перебивал, не переспрашивал. Всякий раз Арсею казалось, что вот так же покорно, наклонив голову, Куторга выслушивал приказания немцев. В душе шевелилось брезгливое чувство, но Арсей не волен был сменить счетовода. На то были веские причины: во-первых, теперь всем было известно, что Куторга во время оккупации спас красноармейца, рискуя своей жизнью, а во-вторых, он был большим знатоком своего дела. Это связывало Арсея, хотя он был бы рад никогда не встречаться с Куторгою на одной улице.

Отношения между ними оставались деловыми и официальными. Куторга на каждом шагу чувствовал холодность председателя и по-своему расценивал это. Он знал, как относится к Арсею Ульяна, и не верил ей. Неослабно наблюдая за женой, Куторга был убежден, что она встречается с Арсеем.

Куторга готов был простить Арсею все, лишь бы Ульяна снова стала такой, какой она была до той памятной грозовой ночи. Но Ульяна была другая. Это бросало Куторгу из одной крайности в другую, решимость отстаивать свои права вдруг сменялась безволием, надежда уступала место отчаянию. Но в каком бы состоянии он ни был, Куторга не мог допустить мысли, что останется один. Ульяна составляла часть его самого, и без нее он не мог жить. Он надеялся на время, считал его своим союзником. Он знал, что время залечивает любые раны и в конце концов усмиряет нрав человека, каким бы крутым он ни казался.

Как-то раз, оказавшись с глазу на глаз с председателем колхоза, Куторга сказал:

— Арсей Васильич, нам надо бы потолковать о личных делишках.

Арсей насторожился.

— О каких-таких «личных делишках»? — спросил он, удивленно глядя на счетовода.

— Понятно о каких. Мне известно столько, сколько и тебе. Все известно. А потому лучше тебе не скрываться от меня. Ульяна моя жена, и я прошу с этим считаться. Да… Я готов с тобой на мировую, готов сию минуту, если ты откажешься от нее и не будешь разбивать семейное счастье…

Арсей ушел, не сказав ни слова. Внутри все кипело, жгло огнем. С каким бы наслаждением наставил он синяков под злыми и хитрыми глазами счетовода! Но верх взял здравый рассудок. Арсей не стал разговаривать с Куторгой, подчеркнув пренебрежение к человеку, с которым его так настойчиво сталкивала жизнь.

А Куторга торжествовал. Арсей отступил, не принял боя! Что еще нужно? Дело было сделано. Самолюбие Арсея задето, а это — все! Теперь-то Арсей знал, что их тайна стала достоянием третьего лица! Завтра она перестанет быть тайной и получит огласку. Но этого Арсей ни за что не допустит. Самолюбивый, принципиальный — таким знал его Куторга раньше, таким он казался ему и сейчас, — председатель колхоза скорее откажется от Ульяны, чем принесет в жертву свой партийный авторитет и свою всем известную порядочность. Это было первое поражение противника, хотя Куторга не мог не признаться самому себе, что до полной победы еще далеко.

Арсея этот разговор действительно поставил в сложное положение. Значит, Ульяна все рассказала мужу? Значит, она вернулась к прежней жизни? Но откуда он взял, что она когда-либо отходила от прошлого? На каком основании он решил, что между Ульяной и мужем все кончено? И с какой стати он ухватился за чужую юбку? Не на Ульяне же, в самом деле, белый свет клином сошелся? И не пора ли взять себя в руки, образумиться?

Но скоро Арсей убедился, что не может забыть Ульяну. Чувство к ней, чистое и сильное, прочно владело им. Что же оставалось делать? Ждать? И он решил быть терпеливым, втайне, как и Куторга, надеясь на могучую силу времени.

На следующий день он подошел к Куторге и сказал, глядя прямо ему в глаза:

— Все ясно… В наставлениях не нуждаюсь. Предупреждаю: еще хоть один раз вздумаешь затеять об этом речь — пеняй на себя.

Куторга наклонил голову, скрывая торжествующую усмешку.

— Все ясно, Арсей Васильич, и концы в воду. Будем мирными товарищами…

Так шли дни. Однажды приехал Туманов. Он не предупредил о приезде, как делал обычно, и был заметно озабочен.

— Строительная комсомольская бригада готова, — сказал он Арсею. — На-днях будет у вас в Зеленой Балке. Надо окончательно решить, где будем строить школу и клуб.

Был хмурый полдень. Прошел мелкий дождь, а по балке со стороны Казенного леса тянуло холодным сквозняком. Арсей и Михаил сели в лодку и переправились на другой берег речки.

В селе было пустынно. Ветер глухо стонал в голых макушках тополей, плакал в обгоревших разгороженных садах. Над пепелищем кружились вороны, оглашая улицы карканьем. Угли, пепел, глина, кирпич — все было заботливо собрано в кучки, сложено на месте дворов. Рука человека чувствовалась повсюду: там погреб подправлен и покрыт свежим камышом, там поваленный забор восстановлен, а там поставлены заструганные колья и вытянуты по ним прямые слеги. На краю села у дороги, ведущей на кладбище, острой крышей возвышалась кузня. В другой стороне, неподалеку от хозяйственного двора, красовался белым тесом амбар.

Арсей и Михаил остановились возле клочка земли, заваленного обгоревшими бревнами, обломками кирпича, ржавым, покоробленным в огне железом.

— Тут был наш колхозный клуб, — сказал Арсей, — сами комсомольцы строили, молодежь. Красивое было здание, с колоннами…

— Так тому и быть! — сказал Михаил. — На этом месте мы создадим новый клуб. И постараемся сделать его еще красивее.

Арсей снял шапку.

— Нет, Миша, здесь мы построим памятник десяти героиням. А на памятнике золотыми буквами напишем их имена.

Михаил тоже снял фуражку. Они долго стояли молча. Снова перед глазами Арсея встала, как живая, бойкая и неугомонная Таня. Он почти чувствовал ее тонкие руки на своей шее, слышал ее жаркий шопот, когда она прощалась с ним последний раз.

В расщелине бурых взлохмаченных облаков, стремительно мчавшихся на запад, выглянуло солнце. С минуту оно смотрело на мир бледным, будто утомленным взглядом, потом, точно испугавшись чего-то увиденного на земле, снова спряталось за тучу. И почти тотчас на серый пепел упали капли дождя — зазвенели на ржавых, скореженных железных листах, зашуршали в сыпучей золе. Арсей и Михаил пошли в парк. Они свернули на узкую аллею. На выжженных, плешинах пробивалась свежая травка. Умытые и напоенные дождем тоненькие стебельки овсяницы жадно тянулись к свету; ничто не могло остановить животворной и могучей силы природы.

Парк примыкал к речке. По берегу росли старые вербы. Река выглядела темной, неприветливой и, как сварливая старуха, ворчала в раздробленных сваях разрушенного моста.

Арсей и Михаил остановились под вербой, закурили. У берега, привязанная за куст лозы, качалась на неспокойной воде лодка.

— Тяжелые мысли иногда лезут в голову, — сказал Арсей, глядя на ту сторону, где в беспорядке торчали невзрачные, вымоченные дождем курени и землянки. — Сколько стоит эта тяжелая, кровопролитная война нашему мирному народу! Что бы мы успели за это время сделать?

Он мельком взглянул на товарища. Туманов с наслаждением затягивался папиросой. Прячась от дождя, он плечом прислонился к толстой вербе, поднял воротник кожаной тужурки.

— Фашистов мы фактически победили, — продолжал Арсей. — Очередь за Берлином, а это уж все! Близок час народного счастья. Но сколько жертв! Сколько жертв!

Он помолчал, как будто бы собираясь с мыслями, и продолжал:

— Вот взять хотя бы меня. У меня пропал брат, сестру немцы зверски убили, сам я не один раз был на волосок от смерти. А таких, как я, много. Немцы уничтожили сотни тысяч наших людей, оставили много сирот и вдов. Кто заменит сиротам отцов и матерей, женам — мужей, матерям — сыновей?

Худое лицо Арсея было сумрачным, глухой голос прерывался. Михаил внимательно смотрел на друга. Крестьянский парень, жадно впитавший в себя все хорошее, передовое, что дали нашему народу коммунистическая партия и советская власть, — этот крестьянский парень там, в дремучих русских лесах, в тяжелой и часто неравной схватке с жестоким врагом никогда не отступал и не колебался. Он верил в свои силы, в силы своих товарищей, верил так же твердо и решительно, как твердо и решительно верил в окончательную победу своей родины. И всегда, даже в самые мрачные дни, энергия его была неиссякаемой, а вера в победу — непреклонной. Здесь же, в родном краю, на пепелище сожженного, разграбленного, разрушенного очага Туманов впервые увидел на лице своего друга печаль. Должно быть, здесь, в Зеленой Балке, Арсей отчетливее понял, какое зло родной земле нанесли немецкие изверги.

— Ты расстроен, — Туманов обнял Арсея, — и взволнован… Скажи мне, что с тобой? Что у тебя на душе?

— Камень… Тяжелый камень, Миша…

Арсей рассказал Туманову о разговоре с Куторгой, признался в своих чувствах к Ульяне.

— Задача трудная, — сказал Михаил после длительного раздумья. — Прямо не знаю, что и посоветовать… Есть один выход… Но я не очень-то уверен, что он подойдет.

— Какой выход? — спросил Арсей.

Туманов и на этот раз не сразу ответил. Он точно боялся сказать неосторожное слово.

— Выход такой, — найти себе девушку, ни с кем не связанную и никому не обязанную. А таких много у вас — хороших, чудесных девушек…

Арсею показалось, что Михаил так и не понял его.

— Хорошо, Миша, — сказал Арсей. — За совет спасибо… Я подумаю.

Дождь усилился. Река покрылась мелкой рябью, вспыхнула множеством белых пузырьков. Арсей взял Михаила под руку.

— Поехали, Миша, — сказал он. — У нас еще много дел. А прежде надо посмотреть, как люди копают под яровые. Ты еще не видел этого «достижения» техники земледелия?

15

На копке земли работали почти все жители Зеленой Балки — от ребятишек до седоволосых стариков. Дождь сделал землю вязкой, липкой. Но люди не прекратили работы. И дождь, точно решив, что ему не переспорить людей, вдруг оборвался, тучи тяжелой громадой упали за темный молчаливый лес.

Марья Акимовна Медведева, бригадир первой полеводческой бригады, встретила Арсея и Михаила на участке ребячьей группы Прохора Обухова.

— Что с ними поделаешь? — пожаловалась она председателю колхоза, показав на Прохора. — Прямо неугомонные. Не желаем, говорят, врассыпную, и — все тут! Подавай им отдельный участок.

Арсей поздоровался с Прохором.

— Как дела, товарищ Обухов?

— Все в порядке, товарищ председатель! — Прохор был польщен тем, что Арсей обратился к нему, как к взрослому. — Ребята на своих местах. Лицом в грязь не ударим.

— Молодцы! — похвалил Арсей. — Передай друзьям благодарность правления колхоза.

— Есть передать благодарность, товарищ председатель! — покраснев, ответил Прохор. — Рады стараться!

Марья Акимовна шла рядом с Арсеем.

— Звенья организовали, — рассказывала она. — Мне Ульяна передала твое распоряжение. Мы с ней все вместе делали — распределили людей, звеньевых назначили.

Она была озабочена. Это не ускользнуло от Арсея.

— Что, не ладится что-нибудь? — спросил он, стараясь вызвать женщину на откровенность.

— Нет, ничего, норма только велика, Арсей Васильич. Люди-то исхудалые, да и харчишки слабенькие. А земля вон какая вязкая, с кореньями. Трудновато работать. Люди надрываются… — Она вытерла обветренные, потрескавшиеся губы уголком головного платка, смущенно заглянула в лицо Арсею. — Трудно работать, Арсей Васильич. Сбавить бы норму-то. Я уже говорила Иван Иванычу…

— Что ж он?

— Слушать не хочет. Говорит, и так запаздываем. А люди, говорит, не пропадут. Жилы, говорит, у них крепкие, выдержат, говорит.

— А ты думаешь, не выдержат?

Марья Акимовна покачала головой:

— Ох, боюсь, Арсей Васильич!.. Земля больно крепкая, пырьем поросла.

Они помолчали. Рыхлый, свежевыкопанный чернозем, как творог, рассыпался. Ноги оставляли в нем глубокие следы.

— Вот что, Марья Акимовна, — сказал Арсей, — после работы подсчитай, кто сколько сделал, и собери бригаду. Поговорите толком. Как они сами, люди, посмотрят, что скажут. Может, они не согласятся с тобой?

Арсей увидел Ульяну и Веру Обухову. Вера работала в полеводческой бригаде первый день. До этого она была прицепщицей на тракторе Антона Рубибея. Вчера бледная, с воспаленными глазами, она явилась к Арсею.

— Невыносимо мне там, Арсей, — призналась она. — Запах не переношу. Задыхаюсь.

— Куда ж ты хочешь? — спросил Арсей.

— В поле. Буду землю копать, как все.

— Копать — это нелегкое дело, — заметил Арсей, окинув взглядом ее тонкую фигуру. — Там сила требуется, а у тебя, прости, силенки-то, должно, воробей начирикал.

Вера терпеть не могла, когда — прямо или намеками — говорили о ее здоровье.

— Я прошу перевести меня оттуда не потому, что ищу, где полегче, — гневно заявила она, — а потому, что не переношу запах керосина. А что до моей силы, так можешь не беспокоиться — работать буду не хуже других.

Арсей уступил, хотя сделал это против собственного желания. Ему казалось, что Вера чем-то больна. Он решил серьезно подумать о ее лечении. Правда, он не знал, чем она больна и какое потребуется лечение, но решение помочь было твердым.

Заметив председателя, Ульяна и Вера оставили работу. Ульяна, отвернувшись, посмотрела в маленькое зеркальце, которое всегда носила с собой.

— Здорово были! — приветствовал Арсей женщин. — Как работается?

— Попробуйте, узнаете! — ответила Ульяна. — Вон лопатки как раз две свободные.

Арсей встретился с ее черными глазами. Им овладел задор.

— А что, в самом деле! Не тряхнуть ли нам стариной, Миша?

И, не дожидаясь согласия товарища, он схватил лопаты, одну бросил Туманову, провел пальцем по выщербленному острию другой. Он хотел стать рядом с Ульяной, но Михаил раньше занял это место.

— Сколько нам даете? — спросил Арсей Ульяну, становясь рядом с Верой.

— Сколько сами берем, — ответила Ульяна, подморгнув подруге. — А там сами смотрите. Можете взять и меньше. Ежели на столько, как у нас, духу нехватит.

Арсей пропустил мимо ушей колкое замечание.

— Поскольку так, проведем размежовку, — предложил он. — С вашего разрешения, я сию минуту это сделаю.

Ульяна и Вера работали на краю загона: было легко расширить их участок. Арсей отмерил такую же полосу, какую занимали женщины, и всю землю разделил лопатой на четыре равные доли. Он сбросил шинель, засучил рукава гимнастерки.

— Пожалуйста, прошу занять места! — крикнул Арсей и с силой вогнал лопату в землю. — Только уж прошу не отставать.

Михаил снял тужурку. Он родился в деревне, провел в ней детские годы. Кроме того, в партизанском отряде приходилось держать в руках не только автомат, но и топор, пилу, лопату.

Ульяна работала быстро. Движения ее были размерены, удары лопаты точно рассчитаны. Она крепко держала круглый шершавый черенок. И только упрямая прядь волос, выбившаяся из-под платка, не давала покоя: спадала на лицо, мешала видеть. Это злило Ульяну, но она не убирала волосы. Ей казалось: остановись она, разогни спину, и Арсей подумает, что силы ее на исходе.

Но Арсей не глядел на Ульяну. Он работал молча, наслаждаясь радостью труда. Ловко и сильно он вгонял лопату в землю, выворачивал глыбы чернозема, прошитого тонкими и густыми корнями пырея, рассекал быстрыми ударами. Мускулы напрягались, оживали, руки легко пружинили. Мала была лопата. Побольше бы, пошире, потому что в эти сладкие минуты он готов был сдвинуть с места гору. Вспомнилась сказка о богатырях, выворачивавших с корнями огромные деревья. Эту сказку давным-давно рассказывала ему мать. Тогда он мечтал стать богатырем. Теперь он чувствовал себя им. Не только одно дерево — лес могучих столетних дубов не устоит против его силы, против той силы, которой покорна земля. И, подумав так, он тихонько про себя рассмеялся. На ум пришел недавний разговор с Тумановым, и Арсей сам удивился, как быстро сменилось настроение. Ульяна жарким коротким взглядом своих черных глубоких глаз зажгла в нем дремавшую энергию.

Труднее всех приходилось Вере. Но она не сдавалась, не собиралась уступать. Девушка собрала все своя силы и решила расходовать их экономно. Она не разгибалась: пусть ноет спина сколько угодно, зато руки меньше тратят драгоценных сил. Лопату Вера ставила всегда одинаково — наискосок, так легче было вогнать ее всю в землю, срезать тонкие корни пырея. Левой рукой держала ручку лопаты почти посредине, создавая удобный перевес. Землю захватывала тонкими скибками — легче вывернуть и разрубить одним ударом, но зато чаще других ставила лопату на целину.

Вера не отставала, ее подбадривало соседство Арсея. Они были друзьями детства. Вера любила Арсея, как брата. Для нее он был товарищем, к слову которого она всегда чутко прислушивалась. Она радовалась всему, что было в нем хорошего: его силе и ловкости, с какой он работал, его опыту и знаниям. Она видела, как Арсей, будто невзначай, прихватил часть ее полоски, и в мыслях горячо поблагодарила его. Умение и ловкость, всегда выручавшие ее, не могли заменить недостающих сил.

Недалеко от них работала Евдокия Быланина. К ней подошел Недочет, нивесть откуда появившийся в поле.

— Видала, как твой деверь на буксир берет? — сказал он Евдокии, указывая на Арсея и его товарищей.

Евдокия разогнулась, посмотрела в сторону, где работал Арсей, и туже завязала платок на голове.

— А это мы посмотрим, кто кому лодыжки покажет, — сказала она и со злостью воткнула лопату в землю.

Рядом с Евдокией тянулась невскопанная полоска. На обрыве торчала лопата.

— Это кто ж тут копает? — спросил Недочет, пройдясь по полоске.

— Ерохина баба, Матрена Ивановна.

— Где ж она?

— Ушла домой. Дурно стало.

— С чего ж это?

— Кто знает? Слабая она. При немцах много голодовала…

Недочет взял лопату, осмотрел ее придирчиво, попробовал, не гнется ли.

— А ну-ка, я погромыхаю костяшками, — сказал он, становясь на незанятую полоску. — Не возражаешь, что по соседству, молодка?

— Валяй, — согласилась Евдокия. — Только язык спрячь в карман, а руками попроворней…

А четверка, возглавляемая Арсеем, уже вырвалась из общей линии. Кто-то крикнул: «Гляди-и, ребя-а! Арсей взялся-а!»

Люди увидели Арсея с товарищами. За ними вырвались из неровного строя Евдокия и Недочет. Колхозники беспокойно переглянулись. И тогда тот же звонкий голос, полный тревоги и озорства, вдруг разрезал воздух:

— А ну-у, ребя-а!.. Пошли-и быстрей!.. Покажем председателю иде-ею-у!..

Звонкий молодой смех заразил веселостью и бодростью. Люди подтянулись. В сторону полетели пиджаки, стеганки, кофты. Азарт соревнования помогал бороться со слабостью, и не так уж трудно казалось догнать сильных и ловких.

Марья Акимовна покачала головой.

— Что делают? — сказала она себе. — Запалят народ — и себя запалят, и других…

Но безучастной не осталась. Она сняла ватник, уложила на ведерко, перевернутое вверх дном, и присоединилась к Евдокии и Недочету.

Работали долго. Вера первая начала сдавать. Она напрягала последние силы, часто и прерывисто дышала. Но остановить ее было невозможно. Она скорее упала бы, окончательно обессилев, чем согласилась выпустить из рук лопату. Арсей понимал это и занял большую часть ее полоски, удвоив свои усилия. Но и это уже не ободряло Веру: голова ее кружилась, глаза застилала муть, сердце учащенно билось. Еще минута, и она потеряет сознание, упадет, а с нею упадет бодрое настроение, погаснет так неожиданно вспыхнувший яркий огонь соревнования… И вдруг рядом с собой она услышала громкий голос Арсея:

— Стой, приятели!.. Отдыхай и закуривай!..

— Фу-у… — простонал Михаил, вытирая мокрый лоб. — А я уж думал, этому конца не будет.

Вера села на землю. Дрожащими руками вытерла бледное лицо, поправила платок. Украдкой глянула на Арсея, который стоял боком к ней, и почему-то подумала: «Отчего ж это он не побреется?»

Колхозники продолжали копать: они хотели сделать не меньше, чем председатель.

Ульяна присела возле Веры, обняла ее.

— Что, милая? Уходилась? — Она кинула на Арсея быстрый взгляд и нахмурилась. — Он, бугай, кого хочешь загонит. У меня и то коленки трясутся.

Но подумала другое: «Да, он сильный, женщинам тягаться с ним трудно. Но он ведет и половину участка Веры, — стало быть, работает в полтора раза больше всех».

— Если быть откровенным, — сказал Туманов, все еще отдуваясь и жадно глотая сырой воздух, — то я должен признаться: больше не выдержу.

— Неправда! — возразил Арсей. — Притворяешься.

— Честное слово! За тобой и вот за ней, — он показал на усмехнувшуюся Ульяну, — сам дьявол не угонится.

— Дьявол ни за что не угонится — это правда! — засмеялся Арсей. — Но ты не отстанешь. Это была для тебя тренировка. Отдохнешь — легче будет. Посмотришь. Только учти: лопату надо скашивать. Тогда она сама будет резать.

Евдокия Быланина выровняла свою полоску, победно воткнула лопату в землю и, усевшись на землю, принялась поправлять растрепавшиеся волосы. Недочет закончил почти одновременно с ней, достал табакерку и жадно вдохнул в себя солидную порцию нюхательного табаку.

— Не такие уж они непобедимые! — сказал он, желая подзадорить Евдокию. — Ежели еще чуток приналечь, свободно нос им можно утереть.

Евдокия ничего не ответила — во рту торчала шпилька. Но ей приятно было, что Недочет ставит ее вровень с деверем, которого она считала удалым и на такие дела горячим.

Евдокия уважала Арсея. Он во многом напоминал ей Максима, которого она крепко любила. Муж ее в работе, будь то в поле или дома, слыл за непререкаемого учителя. Внешне братья были вылитые близнецы, и, быть может, это-то сильнее, чем что-либо другое, располагало Евдокию к Арсею. Но Евдокия никогда этого не показывала. Наоборот, в отношениях с Арсеем она держалась дерзко и вызывающе. Сейчас ей доставляло удовольствие с ним соревноваться. И очень хотелось победить. Очень хотелось! Чтобы потом посмотреть на него свысока и многозначительно усмехнуться…

До слуха донесся веселый голос председателя:

— По местам, друзья!

Евдокия вскинула глаза и увидела, как четверка снова дружно взялась за лопаты. Она внутренне одобрила настойчивость Арсея, но сказала недовольно, с вызовом:

— Чорт бешеный! Ну, погоди ж ты, допляшешься!.. — Она быстро заколола волосы и обратилась к Недочету: — Ну, Иваныч, покажем им кузькину мать!..

— Покажем, Дуняша, обязательно покажем! И кузькину мать и демьянова батю. Чтоб не заносились, герои!..

— Берегись! — погрозила Евдокия Арсею и схватилась за лопату. — Тряси своими костями, Иваныч. Тряси веселей.

После передышки Вера чувствовала себя бодрее. Лопата не казалась такой тяжелой, а земля — неподатливой. Вера решила, что сможет вести свою полоску сама, но Арсей захватил земли столько же, сколько брал до перерыва. Вера была бы счастлива, если бы он почувствовал ее благодарность.

Туманов тоже ощутил прилив новых сил. Скашивая лопату по совету Арсея, он тратил меньше усилий. Более ловко, чем раньше, поддевая и выворачивая землю, он искоса поглядывал на Ульяну и думал: «Посмотрим, бабочка, намного ли тебя хватит. Не запоешь ли ты песенку, которую я чуть было не запел до перерыва». Но Ульяна попрежнему работала быстро, и скоро Михаил понял, что соревноваться с ней нелегко. Ульяна то и дело перегоняла его и задорно усмехалась, наблюдая за его усилиями не отстать от нее. Иногда она украдкой глядела на Арсея. Она видела, что он помогает Вере, восхищалась его силой и благородством. На короткую долю времени она забывалась, как бы сливаясь с ним в едином трудовом движении, как сливаются ладные звуки в звонкой и радостной песне. Вот в таком бы движении жила она всю жизнь.

Серые сумерки расползлись по полю, когда вся четверка дошла до кромки озимого клина. Одновременно окончили свои делянки Евдокия Быланина и Недочет. Вытерев раскрасневшиеся щеки фартуком, Евдокия вскинула на плечо лопату и с горделивым видом прошла мимо Арсея, небрежно бросив:

— А вы думали — мы, что же, лыком шитые?

Люди шли домой. Ульяна и Вера смешались с пестрой группой женщин. Несколько поодаль шагали Арсей и Михаил. К ним присоединились Марья Акимовна и Недочет.

— Что ж, Марья Акимовна, будешь, что ли, собирать бригаду? — спросил Арсей.

Марья Акимовна замялась.

— Норму-то перевыполнили, Арсей Васильич, — промолвила она смущенно. — На-глаз видать. Но работали, как скаженные. Вы всех растравили, Арсей Васильич…

— Знаешь что? — остановил ее Арсей. — Есть хорошая русская пословица: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». А ты четырнадцать раз меряй. И если и после этого не получается — меряй двадцать восемь раз. И только тогда решай.

— Да ведь как тяжело, Арсей Васильич, как тяжело… — оправдывалась Марья Акимовна.

— Кто говорит, что легко? Кто спорит против этого? Но выхода другого у нас нету. Понимаешь, нету другого выхода, хоть вот возьми да лопни!.. А норму еще придется увеличить, дорогая Марья Акимовна. Десяток людей — и самых крепких — заберем мост строить и мельницу восстанавливать.

— Помилуй, Арсей Васильич! — взмолилась Марья Акимовна.

Арсей положил руку ей на плечо.

— И бригаду надо собрать. Завтра в обеденный перерыв. И поговорить с людьми откровенно, по душам: так, мол, и так, дорогие товарищи, придется еще покрепче подтянуться. Придется сегодня дать больше, чем вчера, чтобы завтра дать побольше, чем сегодня. Вот что, Марья Акимовна. И меня в обед ждите, приду говорить с народом.

Они шли по еле различимой дорожке. Ветер совсем стих, воздух был свежий и прохладный, на востоке маком отцветала заря — признак погожих дней. В таборе горели костры. Острые языки пламени лизали темный вечер. Над полем стояла тишина. Вдруг где-то возник мягкий и ласковый, как дуновение весеннего ветерка, протяжный девичий голос. Одинокий и радостно трепещущий, взвился он в темную высь, и тогда ему навстречу устремились другие ладные женские голоса, и молодая песня широким потоком полилась, потекла над весенним притихшим полем.

— Слышишь, Арсей? — возбужденно сказал Михаил.

Да, Арсей слышал песню. Тело его ныло от усталости, а на душе было спокойно.

16

Арсей и Михаил пришли на стоянку тракторной бригады поздно вечером. Тракторы, сбереженные комсомольцами, были взяты на учет в МТС. Денис Скворцов назначен бригадиром, а Антон Рубибей — трактористом первого разряда. Трактористы работали почти без отдыха. Они закончили пахоту под ячмень и подсолнух, а теперь перешли на участок яровой пшеницы.

Поговорив с комсомольцами, которые заправляли машины на ночь, Арсей и Михаил легли под навесом.

— Знаешь, — сказал Михаил, натягивая на себя шинель Антона Рубибея, — я чертовски устал! И спать хочется…

— И спи, — сказал Арсей, — спи. И никаких больше разговоров.

Михаил проснулся от пронизывающего холода. Он сел, огляделся. Арсея не было. Луна зашла, и на востоке занималась заря. Над полем стоял ровный гул трактора.

Михаил встал, согрелся, размахивая кулаками и подпрыгивая на месте. Потом пошел на огонек, медленно передвигавшийся в предутренней дымке. Это был трактор Дениса. Михаил попросил у тракториста на некоторое время руль. Денис охотно согласился, а сам, скрючившись, устроился на заднем мосту трактора подремать.

Очнулся Денис от яркого солнца, острым лучом бившего в глаза. Казалось, все вокруг заполнилось шумом мотора. Бригадир встал, распрямив затекшие ноги, сел на крыло. Михаил уверенно держал баранку.

Трактор шел от леса, а впереди по черной пахоте ползла его продолговатая неуклюжая тень.

В конце загона поджидала Зина Медведева. Прицепщица только что встала, и на лице ее еще теплились следы сна. Туманов за трос поднял плуг. Зина очистила лемехи от налипшей земли и, когда трактор снова врезался в целину, поднимая и переворачивая ровные пласты чернозема, уселась на раме плуга и подобрала под себя ноги.

Михаил остановил трактор, убавил газ.

— Мне пора, — сказал он и спрыгнул на землю. — Сегодня в район отправляюсь.

Денис приказал Зине сесть за руль. Девушка проворно вскарабкалась на высокое сиденье, включила скорость и отпустила педаль. Она сделала все это быстро, точно, как заправский тракторист. Трактор пошел ровным, размеренным ходом, подчиняясь воле молодой прицепщицы.

— Она подменяет, — сказал Денис, заметив, что Михаил восхищенно следит за работой Зины Медведевой. — Учу, натаскиваю. Одному трудно работать. Второй смены не дают.

— Трактористов нету, — объяснил Туманов. — В Европе воюют. Вот скоро курсы районные организуем. А она молодец! — показал он на Зину.

— Молодец! — подтвердил бригадир. — Огонь девка! И машину любит. День и ночь будет работать, а сама не попросит смены. С ней легко. Вот только Антону не повезло. Неудачная прицепщица попалась.

Они, разговаривая, пошли к селу. На перекрестке дорог остановились.

— Тебе сколько еще осталось ходить в кандидатах? — спросил Туманов.

Денис подумал.

— Сколько же? Еще около двух месяцев. А что?

— В члены готовиться надо, — сказал Михаил. — А как Антон?

— Давно просится. Для него вступить в партию — заветная мечта.

— Это заветная мечта каждого комсомольца, — произнес Туманов, вспомнив ночной разговор с Арсеем. — И вообще — мечта каждого передового советского человека… — Он помолчал, подумал, потом посоветовал: — Поговори с Антоном. Я думаю, его можно рекомендовать.

— Конечно, можно. В партизанах он показал себя как храбрый боец. Здесь трудится примерно, авторитет имеет.

— Скажи ему — пусть готовится. Райком комсомола даст рекомендацию. Я дам… Кроме того, я думаю, Арсей поручится.

Они пожали друг другу руки и разошлись. Туманов отправился в табор, увидел возле куреня Недочета полуторку, на которой были привезены в колхоз семена, и, узнав, что машина отправляется в районный центр, забрался в кузов.

Денис вернулся в бригаду, сменил Зину. Прицепщица ушла готовить завтрак. Денис держал правое колесо трактора в борозде и чутко прислушивался к шуму в моторе.

— Постукиваешь, — недовольно сказал тракторист, уловив легкие перебои. — Неужели ставить на подтяжку?

Денис хорошо знал свое дело. До войны он считался одним из лучших трактористов в МТС и сдал экзамены на механика. Он любил машину, бережно ухаживал за ней и разговаривал с ней, как с верным другом.

— Это ты дурака валяешь, милок, — журил он трактор, все яснее различая перебои в моторе. — Рано стукать начинаешь. И, между нами будь сказано, совсем некстати. Вот посеем овес, ячмень побросаем, тогда перед парами я остановлю тебя. А сейчас — ни-ни, милок, честное слово, не выйдет.

У леса остановился трактор Антона. Денис приподнялся, из-под ладони посмотрел туда.

«Может, так что-нибудь, — подумал бригадир. — Вот сейчас двинется. Вот сейчас… Раз… два… три…» Но трактор Антона стоял. Беспокойство охватило Дениса. Бригадир решил: как только вернется Зина, немедленно итти на помощь товарищу.

Трактор Антона работал хорошо — день и ночь без перерыва. И эта остановка была неожиданной. Антон быстро установил причину — свечи не давали искру. Но сами свечи были в исправности. Антон снял магнето и торопливо принялся его разбирать.

— Что стряслось? — спросила прицепщица Настя Огаркова, зевая и прикрывая рот ладонью.

Антон не ответил. Вид у него был свирепый, волосы взлохмачены. Он внимательно осматривал части магнето, но повреждения не находил. Это злило его.

— Чорт бобровый! — ругался он сквозь зубы. — Без ножа режет… Настя! Отойди ты куда-нибудь подальше. Не видишь, человек задыхается, душу из-за тебя отвести не может. Какая ты, прости господи, недотепа, что даже об этом догадаться не в силах!

Настя презрительно фыркнула, встала и, плавно переваливаясь округлыми боками, отошла в сторону. Она нарвала прошлогодней высохшей повилики, постелила ее у борозды, легла на живот и немедленно заснула. Суровый голос Антона разбудил ее.

— Настя, оглохла, что ли? — кричал тракторист. — Иди сюда, говорят тебе!

Сладко потянувшись, Настя встала, поправила волосы и подошла к трактору.

— Уже залегла, как медведица, — выговаривал Антон, — дел, что ли, нету? Возьми тряпку, оботри трактор.

Насте не хотелось работать, но ослушаться Антона боялась. Она достала из багажника пропахшую керосином паклю и принялась лениво протирать остывающий мотор.

— И что ты за недотепа неудалая? — сказал Антон, покачивая головой. — Вот Вера работала — любо было посмотреть! Все-то она бывало приберет, почистит, за всем присмотрит. Или вон Зина. Золото, а не девка! За руль сядет — бороздка ровная, как кнутом отстегнутая. А ты?.. Куда ты годишься? И кто тебя такую тетеху сварганил, хотел бы я знать? — Он критически осмотрел ее с ног до головы, и тонкие губы его скривились в едкую усмешку. — Ни уму, ни сердцу! Морока, ровным счетом!

Настя делала вид, что не слышит обидных слов. Она знала характер Антона: молчанием легче всего от него отвязаться. Но Антон на этот раз изменил своему правилу.

— Вот хочу я тебя спросить, — снова заговорил он. — Почему ты, к примеру, как сядешь за руль, так в сон впадаешь? Почему, скажи?

— Меня там, на твоем тракторе, укачивает, — равнодушно ответила Настя.

— Скажи, пожалуйста! — возмутился Антон. — Укачивает! Как в люльке? И мотор, как бабушка, песенку поет? Баю, баюшки, баю! А ду-ду, а ду-ду!..

Он пропел эти слова по-старушечьи, состроил такую смешную гримасу, что Настя не выдержала и расхохоталась.

— Гогочешь? — сердито оборвал ее Антон. — А мне не смешно. Мне грустно. Я вот из-за того, что тебя укачивает, четвертые сутки глаз не смыкаю. Четвертые сутки подряд!..

Некоторое время Антон сосредоточенно возился с катушкой, потом сказал, не поднимая головы:

— Ах, Настя, Настя, что ты только со мной делаешь! До ручки довела. Сил моих нету. Не могу больше терпеть. Буду просить председателя, чтобы убрал он тебя. Куда угодно, только от меня подальше.

— Не беспокойся, — вызывающе заявила Настя, — сама уйду. Мне тоже не сладко, когда ты меня вот так шпыняешь. Не работа, а пытка, ад кромешный. И такая, и сякая, и недотепа, и недоносок! — Настя притворно всхлипнула. — И за что такое мучение!

Антон был доволен, что, наконец, допек Настю.

— За то, что дрыхнешь на каждом шагу. И не хочешь учиться. Другая на твоем месте не только бы за рулем сидела — в моторе, как в своем сундуке, разбиралась бы. А ты только и знаешь, что спишь да волосы прихорашиваешь. А что до моих слов, так обижаться тебе нечего. Может, и крепкими словами, а все же беседую я с тобой вполне любезно. Мне председатель поручил тебя перевоспитать. Понимаешь? Я ему говорю, что ты на ходу спишь, а он мне — перевоспитать надо. Вот ты и перевоспитывайся и не сопротивляйся, пожалуйста.

Вытянув по целине длинные ноги, он сидел возле трактора. На коленях у него лежали разобранные части магнето. Он по нескольку раз рассматривал каждую из них и не мог найти ничего подозрительного. Становилось жарко. Отяжелевшие веки опускались. Он то и дело встряхивал головой, отгоняя, как муху, липкую дремоту, и, с усилием выдавливая слова, говорил беззлобно и вяло, лишь для того, чтобы не заснуть.

— Вот когда я учился в школе трактористов, нам учитель одну историю рассказывал. Интересная история! Про Спарту! Не слышала? Где тебе!.. Страна такая была. Греки там древние жили. Вот… Был у них, у греков, значит, прелюбопытный закон. По этому закону всех младенцев, которые слабенькие и вообще недоразвитые, отнимали от матерей и приканчивали. Без всяких прений. И делали это очень просто: брали за ножки и головкой об камень — тюк. И ваших нету! Или в пропасть сбрасывали. Завернут в чистенькую пеленочку и — полетел младенец к богу в рай без пересадки… Вот я и думаю, что было бы с тобой, родись ты в этой самой Спарте? Не представляешь? А вот я очень даже ясно представляю. Была бы ты в раю божьем, похрапывала бы под райским деревом, которое как-нибудь там фигли-мигли называется, а наш бедный свет уже двадцать семь лет не коптила бы…

— Что ж, по-твоему, мне двадцать семь, что ли? — вспыхнула Настя.

— А то сколько же?

— И тут ты на меня наговариваешь! — возмутилась Настя. — Двадцать семь! А мне только двадцать пять. Пропади все пропадом — сбегу куда глаза глядят! В тартарары!.. А тебе бы Дуньку Быланину. Она бы с тобой сладила.

— Дунька не тебе чета! Это настоящая колхозница! А ты?.. Ну, рассуди сама, кто ты такая? Лодырь — и все!

— Это оскорбление. Я солдатка. У меня муж за границей воюет.

— Муж тут ни при чем, — спокойно возразил Антон. — Мужа в наше дело не клепай. Речь о тебе. Что ты солдатка — еще ни о чем не говорит. Этого слова ты не достойна. Потому что солдатка должна быть примерной, мужу своему подстать. Понятно? И обижаться нечего. Неприятные слова — правильно. Но справедливые.

— Что ж: не нравлюсь — не целуй!

— Это не проблема, — нравлюсь, не нравлюсь. Я вот четвертые сутки не сплю. Глаза, как через решето смотрят, — хоть очки надевай. И через то не могу разобраться с этой проклятой коробкой. А трактор стоит, время уходит. И получается вред государству. Вот проблема.

В стороне показался Денис. Торопливой походкой он шел от своего загона. Антон окончательно расстроился: не смог без бригадира обойтись! В душе он проклинал и трактор, и себя, и Настю Огаркову.

Вдвоем трактористы скоро нашли неполадки в магнето. Через полчаса трактор двинулся по целине, ровным гулом нарушая тишину поля. Когда Антон сделал полный круг, Денис, убедившись, что машина в полном порядке, ушел к себе.

Антон работал до обеда. Но дальше не мог — окончательно разморило. Глаза слипались, борозда казалась неровной, изогнутой. Антон остановил трактор.

— А ну, садись! — приказал он Насте, показывая на сиденье тракториста. — Да поживей поворачивайся!

Настя взглянула на его измученное лицо и без слов покорилась. Антон включил вторую скорость, медленно отпустил педаль. Трактор с места пошел ровным ходом.

— Правое колесо в борозде! — крикнул Антон на ухо Насте. — Никуда из борозды!

Настя крепко держала руль. Антон подрегулировал газ, выше на деление передвинул рычажок зажигания.

— Так держать! — сказал он. — Я буду здесь, сзади, на каждом конце загона тяни меня за волосы: поворот буду делать сам.

Трактор подошел к лесу. Сильным рывком Антон дернул трос — поднял плуг и, наклонившись над Настей, взялся за руль, поставил трактор в борозду — в обратный путь.

— Так держать! — громко повторил Антон. — Имей в виду! — Он хмуро сдвинул брови и показал Насте кулак.

Настя в страхе зажмурилась. Но когда открыла глаза — Антона не увидела. Тракторист сидел позади на площадке, уткнувшись головой в изгиб левой руки, и спал, не чувствуя толчков, не слыша грохота и шума.

Люди отнеслись к предложению Потапова настороженно и недоверчиво. Много расспрашивали, выведывали, выпытывали. Да и как иначе? Новое дело! Может, выгодное, а может, и убыточное. Нашлись и такие, которые своими силами в состоянии были построить себе хату. Они выступили против создания строительной бригады. К ним присоединились те, кто, как огня, боялись кредита.

— Залезешь в долг, как в хомут, и будешь годами лямку тянуть, — говорили они. — Может, другой какой выход есть?

Многие требовали точных расчетов, просили назвать стоимость сруба. А дед Макар и вовсе озадачил колхозников.

— А давайте, граждане, и совсем не строиться, — предложил он, — пока пожар войны не затухнет.

От неожиданности люди умолкли.

— Что-то ты, дед, мудреное заплетаешь! — крикнул кто-то. — Уж не ждешь ли немца опять?

Низенький, щупленький, как завядший лопух, дед Макар грозно посмотрел туда, откуда раздался молодой насмешливый голос, и нетерпеливо постучал палкой по земле.

— С немцем — шабаш! — крикнул он в ответ. — Свинье на небе не бывать, немцу на нашей земле не хозяйничать. А строиться надо бы погодить, пока война закончится. А там — германца за глотку: сам пожег, паскуда, сам построй!

Речь деда Макара вызвала сумятицу: сердитые выкрики, шутливые возгласы, смех.

— Ишь, чего захотел дед на старости лет!..

— А то что ж? Сгубить сумели — сумей построить!

— Дождешься, держи карман пошире! В курене издохнешь!..

— А в землянке не лучше! Как суслики, закопались. Какая ж то радость, скажи на милость!..

— И-и… Родимые-милые! Слава богу, что живы остались! А там выкарабкаемся как-нибудь!

— На как-нибудь надейся, а сам не плошай!..

Шум затихал медленно. И уж когда все умолкли, поднял свою в кружок стриженную голову Недочет.

— Годить нам, товарищи, не выгодно, — сказал он рассудительно: — проку никакого. Надо поскорей из земли выбираться — вот задача. А что до немца — можно не беспокоиться. Немец нам за все денежками заплатит. У нас к нему большой счет: село спалил, добро разграбил, хлеб увез.

Люди снова заговорили, загалдели. Вспомнили о погибших девушках, о разграбленном колхозном имуществе. Стали считать, подсчитывать и со счета сбились — много получается.

Долго обсуждали дела и планы новой жизни. А когда вернулись к вопросу о строительной бригаде, предложение было принято большинством голосов. Каждому предоставлялось право свободного выбора: хочешь — сам стройся, не можешь — иди за помощью. Тут же составили список. Пять дворов решили подумать.

Арсей и Недочет шли по полю, тихо вспоминая об этом бурном сходе. Арсей направлялся в строительную бригаду, старик — к трактористам.

— Хату построить — не сапоги сменить, — говорил Недочет. — Каждому хочется, чтобы было и дешево и сердито. Оттого и сомненье, как ржавчина, разъедает душу. А пример будет — сомненье разлетится, как туман от солнышка.

Недочет был счастлив. В коллективной работе он видел силу, которая способна побороть любую нужду.

— Рано радоваться, Иван Иваныч, — говорил Арсей своему старому другу. — Еще придется помучиться. Попомни мое слово!

— Э, дорогой мой Арсей Васильич! — восклицал Недочет, заглядывая в лицо Арсею. — Что ж это за жизнь, скажи пожалуйста, ежели она, к примеру, легко в руки дается? А?.. Наша жизнь потому и красивая, мне думается, что трудовая, нелегкая. А все красивое, как и сам человек, всегда в муках рождается.

Он не договорил. Схватив Арсея за руку, показал в сторону. Там по серому загону полз трактор, выписывая, словно пьяный, кривые борозды. Вот он круто свернул влево, дугой пересек угол загона и легко пошел по озимому клину. Теперь в солнечном разливе зелени он был похож на корабль, потерявший управление.

Арсей и Недочет побежали к трактору. Глазам их представилась странная картина: на нем, навалившись грудью на руль, лежала женщина. Голова ее с растрепанными волосами покоилась на скрещенных руках. Арсей на ходу вскочил на площадку, растолкал спящую. Настя фыркнула, мотнула головой и, ничего не соображая, уставилась на председателя. Арсей перекрыл газ. Трактор остановился.

— Так, Настенька, поздравляем, — сказал Недочет серьезно, будто колхозница и впрямь заслужила похвалу. — Наше тебе нижайшее почтение.

Арсей разбудил Антона. Недовольно ворча, тракторист сполз с трактора и не сразу понял, в чем дело.

— Где мы? — спросил он, протирая кулаком глаза.

— Вот именно — где вы? — сказал Арсей, дрожа от бешенства.

Антон глянул на растерянно сидевшую за рулем Настю и все понял.

— Так я и знал, — обреченно произнес он. — Заснула все-таки, чортова кукла!.. Ну, чего расселась? Слезай. Не видишь — приехали! — Он махнул рукой и повернулся к Арсею. — Суди, товарищ председатель, снисхождения не прошу. Четыре ночи не спал. Поэтому пошел на такой риск. Не хотел, чтобы машина гуляла. Виноват, что тут разговаривать.

Настя слезла с трактора и отошла в сторону, испуганно прикрыв рот ладонью.

— Если бы это было там, в лесу, — сказал Арсей с видимым спокойствием, — ты, товарищ Рубибей, знаешь, какое было бы решение. А здесь ты получишь строгий выговор. В следующий раз, если это, не дай бог, повторится, я, не задумываясь, отдам тебя под суд. — Он повернулся к Насте. — А тебя, товарищ Огаркова, я снимаю с работы в тракторной бригаде. Отправляйся на копку.

— В звено Евдокии Захаровны Быланиной, — сказал Недочет.

— Только не к ней, Иван Иваныч! — взмолилась Настя. — Она заест меня… Иван Иваныч, смилостивься…

— Ничего, ничего, голубушка, — успокоил ее Недочет. — Тебе, вижу, надо поучиться работать. А Дуняша — хороший преподаватель. Она поможет тебе понять, что к чему…

Повязав голову платком, Настя молча поплелась в сторону села.

— Я виноват, — сказал Антон, мрачным взглядом провожая женщину. — Я виноват. Это само собой. Но что это за создание природы? Спорю на что угодно — не дойдет до огородов. Где-нибудь под кочкой завалится и будет дрыхнуть, пока не распухнет ото сна.

Он завел трактор, взобрался на сиденье, поднял плуг и повернул к своему загону. Арсей и Недочет пошли следом.

По полю бежал Денис. Он сильнее обычного припадал на правую ногу. Арсей рассказал ему все, что случилось. Бригадир возмутился, но тут же вину взял на себя.

— Надо было приказать Антону остановить трактор прошлой ночью и хорошенько выспаться! А я этого не сделал.

— Овес решили сеять, — перебил бригадира Недочет. — Запрягай один трактор в сеялки.

— Придется мне на овес ехать, — подумав, сказал Денис. — Мой трактор слабый, постукивает, а там полегче будет.

Позвали Антона. Приглушив мотор, тракторист подошел, хмурый, готовый покорно выслушать новые упреки.

— Я еду на овес, — сказал бригадир трактористу. — Ты останешься здесь, пока не кончишь.

— А кто будет прицепщицей?

— Кого ты сам хочешь? — спросил Арсей.

— Дайте Надю Бережнову, — попросил Антон. — Она толковая. Из нее потом выйдет тракторист первой руки.

Арсей согласился. Недочет обещал прислать девушку на следующее утро.

Антон попросил дать ему плуг Дениса.

— Разве твой не годится? — удивился бригадир.

— Нет, мой хорошо работает, — сказал Антон. — Но я хочу попробовать подцепить и твой.

— Не потянет.

— Попробуем. Что мы теряем?

Зина подъехала, подчинившись сигналам Дениса.

К трактору прицепили второй плуг. Антон отвинтил один лемех, влез на сиденье, включил вторую скорость. Трактор дернул. Острые лемехи врезались в целину, завернули толстые, маслянистые ленты земли. Трактор остановился, сразу смолкнув, точно поперхнулся.

— Давай на первую! — кричал Денис. — Сразу на второй не возьмет.

Антон переключил на первую скорость. Трактор пошел — медленно, тяжело. Антон постепенно прибавлял газ, ускоряя ход.

— Переключай на вторую! — командовал Денис.

Антон дал сильный газ и рывком переключил рычаг скоростей, подрегулировал зажигание, еще прибавил газу. Теперь трактор двигался почти так же быстро, как с одним плугом.

Арсей, Недочет и Денис отстали. Они долго смотрели вслед удалявшемуся трактору, за которым, поблескивая стальными ножами, бежали два плуга.

Арсей пошел к лесу, Недочет с Денисом остались дожидаться Зину: она уехала заправлять трактор керосином.

— Понюхаем, Денис Андреич? — предложил Недочет и раскрыл табакерку.

Секретарь комсомольской организации машинально взял щепотку мелкого табаку. Он думал о том, даст ли теперь Арсей Быланин Антону Рубибею рекомендацию в партию? Не подорвал ли сегодняшний нелепый случай авторитет комсомольца?

Недочет был в веселом расположении духа. Он улыбался и, щурясь, смотрел в небо. Там, высоко в голубой лазури, неподвижно висел темный комочек: это был жаворонок.

17

В лес, где работала строительная бригада, Арсей явился расстроенный и хмурый.

«Черти полосатые! — сердито думал он об Антоне и Насте. — Заснуть на тракторе! Ведь этак недолго в овраг свалиться — и свои кости на слом и машину в утиль…»

Несколько дней прошло с тех пор, как Арсей вместе с Потаповым и Недочетом был на делянке, а лес уже не казался нелюдимым и дремотно-задумчивым. Залитый солнечными лучами, он теперь радушно гудел, как бы высказывая свою радость в общем весеннем хоре.

На делянке, возле наскоро построенных шалашей, горели бледные костры. Звонким эхом отдавалось в лесных яружках цоканье топоров. Казалось, то кони по мостовой выбивают частую дробь подковами. Временами слышались ребячьи выкрики, вдруг вспыхивала дружная песня. Падали подпиленные под корень деревья, и тогда шум ветвей и треск ломающихся сучьев заглушали разноголосицу.

В строительной бригаде работали пожилые плотники. Немало в ней было и подростков. Они настойчиво овладевали немудреной, но почетной в крестьянстве плотничьей наукой.

Арсей подошел к двум подросткам, суетившимся у поваленного дуба. Прищурив правый глаз, Арсей посмотрел вдоль дерева.

— Что делаете?

Ребята почтительно вытянулись.

— Тесать собираемся, Арсей Васильич, — ответил кареглазый паренек с румяными щеками. — А допрежь отбить хотим.

— Подо что готовите?

— Под основу, Арсей Васильич.

Арсей нахмурился.

— Это кто ж учил вас готовить под основу такие дубы? Или вы не видите изгиба?

Ребята, насупившись, молчали.

— Ну-ка, давайте шнур. — Арсей взял катушку со шнуром, раскрутил ее. — Даже шнур намелить как следует не умеют. Сосунки, а не плотники! Мелу, что ли, нехватило? Или, может, подать вам сюда Белые горы?

Ребята молчали. Обидные слова председателя колхоза сбили их с толку. Они ждали одобрения, и упреки прозвучали для них неожиданно.

Арсей отдал конец шнура с гирькой кареглазому пареньку и присел у конца ствола. Кареглазый отошел в другой конец.

— Держи в обрез, — приказал Арсей и натянул шнур. — Отбивай!

Второй подросток подошел к середине дуба, натянул кверху шнур. Словно спущенная тетива, шнур звонко хлестнул по стволу, отпечатав на нем тонкую меловую линию.

Арсей встал, передал катушку кареглазому.

— Ну, что? Видали? Что получится, если вы стешете по этой линии? Что останется в середке, вот здесь? Разве это годится под основу?

Ребята хранили молчание. В глазах их, исподлобья следивших за председателем, не было заметно благодарности.

— Передайте бригадиру — распилить на части и пустить на простенок. А под основу выберите дуб потолще и попрямей.

Бригадира, сухорукого Терентия Толкунова, Арсей нашел в углу делянки — там, где уж много дубов лежало на земле. Со складным метром за голенищем и с карандашом за ухом, бригадир сидел у верстака и долбил гнездо на обтесанном бруске. Лицо его в редких и мелких оспинках было освещено мальчишеской улыбкой — видимо, плотник мечтал о чем-то светлом. При появлении Арсея бригадир обухом топора вогнал долото в дерево, встал и приподнял картуз в знак приветствия.

— Мое почтение, Арсей Васильич!

Арсей молча пожал руку бригадиру. Они сели на верстак.

— Как дела? — спросил Арсей, скручивая цыгарку.

— Вроде как бы ничего, — осторожно отозвался Терентий, не будучи уверен, что дела идут так, как им следовало бы итти. — Два-три дня заготовку будем делать, а потом вязать начнем.

— Надо с самого начала каждого на свое место поставить, — сказал Арсей, подумав. — Ученики и те, кто мало подготовлен, — тесать будут, опытные — срубы вязать. — Он глубоко, несколько раз кряду затянулся дымом и добавил: — Ребят надо смелей натаскивать. Ребята хорошие. Вот я сейчас там двоих встретил. Старательные. Только дуб неподходящий под основу выбрали.

— Это я им указал.

— Ну вот, указал, а неправильно. Кривой. Я велел на простенок пустить.

В стороне верещала пила. Через минуту кудрявая верхушка коренастого дуба дрогнула, дерево, точно охваченное судорогой, пошатнулось и повалилось на землю.

— Человек пять плотников первой руки отбери на столярку, — говорил Арсей, следя, как ребята топорами обрубают сучья. — И пускай начинают вязать окна и двери. Чтобы одно за другим шло.

— Посушить бы лес для столярки малость, — нетвердо возразил бригадир, — как бы не покоробило.

— Целиком дубы сушить не будешь. Надо подготовить, что сушить. А кроме того, притолоку можно и теперь делать — ничего не станется.

Терентий видел, что председатель не в духе, и потому не настаивал на своем, хотя и был уверен: с притолокой некуда было торопиться. Во всем остальном замечания председателя казались справедливыми.

— Надо бы уже теперь начинать делать столы, табуретки, скамейки, — медленно говорил Арсей. — Ничего этого у людей нету. — Он поднял голову, посмотрел в лицо бригадиру. — Займись, Терентий Данилыч, и этим. Хорошо будет, если мы вместе с домом дадим столик и две-три табуретки. Только уж, чтоб аккуратные были. А то наляпают, что и глядеть тошно будет.

Он встал. Терентий поднялся за ним.

— Пройдемся, — предложил председатель, — посмотрим…

По мягкому валежнику они вышли на середину делянки к вышке, на которой плотники распиливали деревья. Наверху, на толстом стволе стоял рослый юноша с крупным, непокорно вьющимся чубом русых волос. Он с трудом тянул на себя пилу, будто внизу, на другом конце ее, где работал второй пильщик, был подвешен огромный груз.

Арсей поздоровался с пильщиками.

— Как дела? — спросил он, обойдя вышку.

Пильщики прекратили работу. Юноша с непокорным чубом вытер пот с лица и тихо выругался.

— Какие тут дела! Одно мученье.

— Что случилось?

— Не режет. Стерва, а не пила, — со злобой сказал верхний пильщик. — Жилы все вымотала.

Пригнувшись, Арсей спустился в неглубокую канаву, отстранил второго пильщика — круглолицего паренька с белым пушком на верхней губе — и взялся за ручки пилы.

— А ну, давай!

Чубатый юноша, выставив вперед ногу для упора, потянул пилу на себя. Арсей сразу почувствовал — пила зажата.

— Подбить клин! — крикнул он.

Второй пильщик обухом топора несколько раз ударил по клину, вбитому в распил.

— А ну, теперь! — крикнул Арсей и потянул пилу вниз.

Пила попрежнему шла тяжело.

— Что за ерунда! — удивился Арсей и вылез из канавы. — Вытаскивай, посмотрим, что с ней.

Присев на корточки, Арсей поставил вынутую пилу на ребро и посмотрел вдоль зубьев.

— Тупая, страшно тупая, — сокрушался Терентий. — Нигде не можем достать напильник. Хоть бы в районе, что ли, купить.

— Оно и видать: тупая, — согласился Арсей. — Но ее прежде всего надо развести. Посмотрите, зубья совершенно не расходятся.

Бригадир и пильщики поочередно посмотрели вдоль пилы.

— Можете сколько угодно точить ее, пилить она все равно не будет. Надо развести ее.

Во всей бригаде никто не умел этого делать. Арсей тоже никогда не разводил продольной пилы, но видел, как делали это другие.

— Сложного ничего нет. Нужна твердость рука в верность глаза.

Арсей решил попробовать. Он уложил пилу на рсапиленное дерево так, что зубья выступали за линию обреза, и попросил плоскогубцы: разводного ключа, он знал, в бригаде не было. Бригадир внимательно следил за приготовлениями.

Осторожно захватив кончик второго зуба плоскогубцами, Арсей ровным нажимом руки отогнул его книзу. Затем он так же поступил с четвертым зубом — через один. Работал он осмотрительно и сосредоточенно, часто ставил пилу на ребро, проверяя линию отогнутых зубьев.

Арсей любил работать. Ему нравилось всадить топор в крепкое дерево или, ощущая приятную дрожь в руках, держать плугом в степи ровную борозду. Он не чурался никакого дела, будь оно простое или сложное, легкое или тяжелое. Он любил побеждать — побеждать силой, ловкостью, знанием и умением, побеждать не из тщеславия, а из какой-то внутренней потребности. Он вкладывал всю свою душу в любое дело, которое непременно доводил до конца.

И теперь он работал с увлечением, разводя зубья пилы. Поглощенный этим занятием, которое сразу стало интересным, увлекательным, он не замечал времени. Кончил он работу, когда солнце коснулось горизонта и старый лес приумолк и насупился. Несколько раз Арсей проверил развод, глядя из конца в конец на две тонкие линии, похожие на туго натянутые струны, подправил отдельные зубья и отдал пилу бригадиру. Пильщики проворно заправили ее в дерево. Терентий вбил клин. Пила пошла легко.

— Не пила, а милая подружка! — воскликнул чубатый пильщик, взмахивая вверх и вниз свободно поворачивающимися ручками.

Арсей и Терентий медленно пошли по делянке.

— Надо смелей действовать, Терентий Данилыч, — сказал Арсей бригадиру. — Не бояться неудачи. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Инициатива и изобретательность во всяком деле и во всяком хозяйстве необходимы, как воздух. Тем более в наших условиях. У каждого работника мысль должна быть острая. Выдумки, хорошей, деловой выдумки, как можно больше. Без выдумки трудно будет справиться с задачей.

Они обошли западную сторону делянки. Удары топоров доносились сюда глухо, смягченные расстоянием.

— Вот что, Терентий Данилыч, — сказал Арсей, — ты просил гвоздей. Так не надейся — не будет.

— А как же без гвоздей? — удивленно произнес бригадир. — Чем, к примеру, дранку прибивать?

— Без дранки придется обойтись.

— Без дранки? Это как же, Арсей Васильич? Глина-то на чем держаться будет?

— Деревянные колышки будете вбивать в стены.

Терентий презрительно свистнул.

— Ко-лыш-ки-и!.. Что, уж мы такие нищие, что ли? Спокон веков в Зеленой Балке дранкой обивали.

— Ничего не поделаешь, — спокойно сказал Арсей. — Только колышки вбивать будете не прямо, а наискосок кверху: чтобы лучше держали месиво.

Они дошли до неглубокой яружки. Внизу слышался неясный шум ручья.

— Арсей Васильич, — сказал бригадир, — нам потребуются крюки для крепления углов.

— Где ж их взять?

— Петру Степанычу прикажи — наделает.

— Петр Степаныч и без того по горло занят — день и ночь в кузне потеет. Из ничего вон инвентарь клепает.

Терентий почесал за ухом.

— Что ж нам теперь делать?..

Арсей сердито глянул на него и сдержанно сказал:

— Я же говорил — смелее шевелить мозгами. Что ты, в самом-то деле, пустяка придумать не в состоянии?

— Да какой же это пустяк — крюки?

— Крюков нету и не будет. Понимаешь?

— Понимаю.

— Ну вот… Как же будешь выходить из положения?

— Не знаю…

Арсей укоризненно покачал головой.

— Испортили нас до войны, избаловали, а война, как видно, мало чему научила. Все на готовое надеемся, все ждем, когда на блюдечке преподнесут. На что тебе крюки? Прибавь дополнительно по одному шипу с каждой стороны угла, а мало этого — сшивайте узлы круглым клином. — Вдруг он осмотрелся, беспокойно прошелся по краю лощины. — Постой, постой!.. Это что ж такое? Ведь вот где наша делянка. А та, на которой ты расположился, не наша. В чем дело?

Терентий виновато улыбнулся.

— Скривил душой, Арсей Васильич, — сознался он. — Там лесок и гуще и лучше. И подъезд удобней… Посмотрел я, посмотрел, да и решил…

— То-есть как же это — посмотрел и решил? Кто ж тебе дал такое право?

— Права такого, конечно, мне никто не давал. Да я, как видишь, неплохо и без права управился.

Арсей вплотную подошел к Терентию, внимательно посмотрел ему в глаза.

— Слушай, Терентий Данилыч, — внушительно сказал председатель, — ты отдаешь себе отчет в том, что сделал? Ты знаешь, как это называется? Не знаешь? Так я тебе скажу — са-мо-уп-рав-ство! Понимаешь?.. Это все равно, что в чужой карман залезть.

— Что ж, я для себя, что ли, Арсей Васильич? — обиделся Терентий. — Для колхоза старался.

— Все равно! Нам принадлежит эта делянка. А та — собственность государства. И без разрешения государства никто здесь распоряжаться не вправе.

Терентий Толкунов смущенно переминался с ноги на ногу.

— Хорошо. Так уж и быть, — смирился Арсей, которому, впрочем, ничего другого и не оставалось. — Буду в райземотделе, попрошу переписать… А ты, Терентий Данилыч, сообрази. Каждый из нас любит свой колхоз. Но в интересах своего колхоза нельзя забывать об интересах государства. Подумай об этом хорошенько.

В табор Арсей Быланин возвращался по берегу реки. Внезапно почувствовав сильную усталость, он присел на траву возле темного ольхового куста.

Был свежий весенний вечер. Мягкие сумерки затянули балку с ее пологими берегами, с быстрой речкой на дне. На выгоне горели редкие огни, как звезды на небе, мерцая в полутьме. Из лесу по балке бежал прохладный ветерок, ласкал лицо, руки, сердил спокойную гладь в заливе. У берега тихо шумел камыш, шуршали ольховые ветки.

В голове толпились нудные мысли. Арсей думал о времени, прожитом дома после возвращения, и никогда прежде жизнь не казалась ему такой неустроенной. Он работал, не щадя себя, но чувство полного удовлетворения не приходило.

Жизнь представлялась разложенной на весах: на одной чаше — нужда и разруха, на другой — люди, среди которых затерялся и он. Какая чаша перетянет? Точно на экране, он видел перед собой огромное пожарище — неуклюжие остовы печей, обугленные деревья, кучи битого кирпича и ржавого, скрюченного железа; табор с его землянками и куренями, с дерюгами, попонами и тряпками на шестах; он видел мать, сгорбившуюся от непосильного горя; Настю и Антона, заснувших на тракторе, несущемся через широкие загоны зеленей; Марью Акимовну, слезно молящую уменьшить норму выработки; Терентия Толкунова, воровато выбирающего лучшую делянку, — и робость охватывала его. Чтобы управлять людьми, поднимать их на беспощадную борьбу с разрухой, зажигать и все время поддерживать в них неугасимую страсть к созиданию, — для этого мало самому уметь развести пилу.

Огни в таборе гасли, как догорающие свечи, а звезды на синем безоблачном небе разгорались ярче и ярче. Арсей смотрел на бесшумно скользящую под бледными бликами реку. Вспоминалась партизанская жизнь. Она была нелегкой… Было время, когда фронт отодвинулся далеко на восток и партизаны оказались в глубоком тылу врага. Тогда они стали еще злее: дерзко взрывали эшелоны с оружием и солдатами, железнодорожные мосты, внезапными и смелыми налетами уничтожали обозы противника. Немцы забеспокоились. В районе партизанского отряда неожиданно появился полк автоматчиков. Эсесовцы окружили партизан в лесу, крепко заперли все выходы. Но партизаны не сложили оружия. Они утроили сопротивление. Это было настоящее сражение. Двадцать шесть дней и ночей без отдыха партизаны отражали бесчисленные атаки. Но вот кончилось продовольствие, подошли к концу боеприпасы. Надо было прорываться во что бы то ни стало. Это казалось невозможным. Но смекалка, русская смекалка выручила их. Ложной тревогой партизаны заставили врага сконцентрировать главные силы по линии железной дороги, а сами неожиданным ударом в другом месте опрокинули ослабленную оборону немцев. Бой был короткий, но жаркий. Без больших потерь отряд вышел из окружения. Но куда трудней, казалось Арсею, вывести людей из окружения нужды и разрухи. Там, в лесу, он сумел нащупать слабое звено в цепи врага и разорвать ее. Поскорее бы здесь прорвать цепь нужды! Какие усилия потребуются, чтобы выбраться на простор, на широкую дорогу жизни!

Низко над балкой большим треугольником пролетели журавли. Своим курлыканьем они оборвали нить невеселых размышлений Арсея. Он следил за полетом птиц до тех пор, пока они не скрылись за сгустившимся пологом ночи. Наконец он встал, собравшись итти домой. Странный крик остановил его, приковал к месту. Там, где берег балки сливался с небом. Арсей увидел человека. Человек бежал, кружась и приплясывая. Чувство безотчетной тревоги охватило Арсея. Он шагнул за куст, раздвинул ветки и стал наблюдать.

Это была Варвара Воронцова. Менее всего Арсей ожидал встречи с ней здесь. Он вспомнил, что все это время не видел соседку в таборе. Где она была? Что делала? И почему она здесь в такую пору? Нервная дрожь пробежала по телу. Он крепче ухватился за тонкие ветки.

Варвара что-то выкрикивала. Арсей не разбирал слов. Внезапно Варвара остановилась, осмотрелась вокруг, точно почуяв чье-то присутствие. Она была все в той же рваной кофте, волосы торчали космами. Когда-то красивое лицо ее выражало глубокую печаль. Она внимательно всматривалась в куст, за которым спрятался Арсей, но в глазах, темных и глубоких, так и не сверкнул огонек разума.

Варвара отошла к берегу и, упав на колени, застыла в позе безнадежного отчаяния. Арсей не сделал ни одного движения. Как завороженный, он глядел на нее, усилием воли удерживая дрожь тела, боясь обнаружить свое присутствие.

Тяжело вздохнув, Варвара повернулась лицом к реке и, обняв ноги руками, положила голову на колени. Она притихла. Из-за леса показался край ущербного месяца, белые холодные лучи осветили сутулую спину женщины. Варвара подняла голову и сказала ясным, полным страдания голосом:

— Боже мой!.. Что они со мной сделали!..

Она с трудом поднялась и нетвердой походкой побрела вдоль берега.

Недочет долго не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, пытаясь улечься поудобней. Старик крепко закрывал глаза, принимался даже храпеть, стараясь обмануть себя, но ничто не помогало. Сон не шел. Поняв, что не сможет заставить себя заснуть, Недочет вытащил табакерку.

Взошел месяц — тонкая струйка белого света, точно острая игла, проткнула камышовую стену куреня и заблестела на солдатской пуговке пиджака Недочета. Старик сбросил пиджак с ног — светлячок спрыгнул на колено, закопался в разорванной штанине.

— Вот, даже штаны залатать некому, — с горечью прошептал Недочет, рассматривая дырку. — Один-одинок… Так и помру бобылем…

Он вспомнил свою долгую жизнь, и ему стало жаль себя. Лучшие годы юности прошли в батраках — в тяжелом, изнурительном труде ради куска хлеба. Его не считали за человека и требовали, чтобы он раньше позаботился о лошадях, а потом уже о себе. Обида, как полая вода — песчинки, несла в сердце ненависть, откладывала, цементировала. Эта ненависть к угнетателям повела его в лес в годы гражданской войны за советскую власть, она была той благодатной почвой, на которой взошло, выросло и окрепло его сознание. Недочет в числе первых голосовал за колхоз, а в колхозе работал не покладая рук. У него не было семьи, но колхоз очень скоро стал его родным домом. Жена его, слабая, тщедушная Феня, рано скончалась, оставив двоих маленьких сыновей. Хилые, как и мать, они скоро умерли. Вторично жениться Недочет не сумел — не пришла, не повстречалась любушка-зазнобушка, не согрела сердце жарким взглядом. Односельчане любили Недочета, прислушивались к его словам, ценили меткие советы, но считали человеком не от мира сего, которому, дескать, непонятны земные, домашние радости. На самом деле это было далеко не так. Недочет тяжело переживал потерю родных. Жил он в низенькой хатке, но бывал в ней редко. Дни и ночи проводил среди людей. В работе, в хозяйской суете забывался.

Потребность быть среди людей, — жить их горестями и радостями особенно возросла в суровые партизанские дни. Недочет крепко привязался к храбрым людям своего отряда. Они не отступали перед врагом, всегда верили в победу. Недочет чувствовал себя членом коллектива — настоящим человеком, и жизнь, полная лишений, борьбы и опасностей, захватывала его, помогала забыть собственное одиночество.

На дворе за куренем послышались шаги. Потом открылась дверь, и на пороге, в облаке лунного света, появился Арсей.

— Иван Иваныч? — услышал старик вкрадчивый шопот. — Ты дома?

Недочет отозвался, пригласил Арсея войти. Арсей закрыл за собой плетеную дверь. Несколько секунд он стоял молча, прислушиваясь к глухим шорохам ночи, затем, нащупав свободное место, опустился на солому.

Недочет хорошо знал Арсея. По внешнему виду, по голосу он безошибочно мог определить его настроение. И теперь по долгому тягостному молчанию старик понял: с председателем творится что-то неладное. Но он не стал ни о чем расспрашивать, надеясь, что Арсей сам заговорит.

Арсей закурил, осветив тесный купол куреня.

— Надо бы Варвару отправить… — сказал он не то Недочету, не то самому себе.

— Куда отправить? — спросил Недочет.

— Не знаю куда… Есть же такие дома-больницы?.. — Он помолчал и потом решительно повторил: — Надо обязательно отправить. И как можно скорее. Может, человек вылечится.

«Уж не настращала ли его полоумная?» — подумал Недочет, пытаясь угадать, отчего дрожит глухой голос председателя.

Арсей прилег на солому.

— Накрыться чем-нибудь не найдется, Иван Иваныч?

Недочет укрыл Арсея пиджаком, под голову подложил стеганую фуфайку.

— Нездоровится, что ли?

— Нездоровится. Трясет. Наверно, лихорадка… Я у тебя заночую, Иван Иваныч. Не возражаешь?

— Милости просим, Арсей Васильич. И поскорей усни. Сон — лучшее лекарство от всех недугов. Утром здоровехонек будешь. Все, как рукой, снимет. Спи, а я посижу, табачку понюхаю.

Но Арсей не мог спать. Едва закрывал он глаза, как перед ним возникал образ Варвары.

— А что, Иван Иваныч, — сказал Арсей, — ежели я отпрошусь работать агрономом?

Недочет, прежде чем ответить, подумал.

— Не можешь ты этого сделать, Арсей Васильич, — сказал он убежденно. — Никак не можешь!

— Почему?

Старик опять подумал.

— Потому, что руководителем народ тебя поставил.

— Ну и что же? Люди поймут… Я добьюсь, чтобы меня райком послал работать по специальности. Что ты скажешь?

Недочет не спешил с ответом. Надо было сказать что-то сильное, что образумило бы молодого человека, вернуло бы его к сознанию своего долга.

— А ежели отпросишься, последним подлецом будешь.

— Что?.. Подлецом?.. Как это понимать?

— А как хочешь, так и понимай. Порядочный человек будет дорожить доверием людей.

Арсей приподнялся на локте.

— Иван Иваныч… — сказал он, и Недочет уловил в голосе Арсея волнение. — Я считаю тебя близким человеком, ценю больше всех твое слово. И потому хочу, чтобы ты меня понимал. Чтобы ты понял, как мне трудно. Очень трудно — словами не выразить. Не охвачу я все… Не охвачу… И, должно быть, не верю в себя…

— Люди в тебя верят, — остановил его Недочет. — А это больше, чем ты сам. Это — все!.. Потому что, ежели наши люди верят, они горы своротить могут. Что от тебя требуется? Быть честным и самому верить в народ. Все остальное придет. И тогда все будет так, как и надо тому быть.

Арсей снова лег навзничь, и Недочет заботливо укрыл его ватником.

— Твое дело людьми управлять и веру в них поддерживать, — продолжал Недочет. — И дело пойдет, поверь моему слову. Рука у тебя крепкая. И талант имеется, скажу прямо. Все налицо. Только не надо твердость терять…

Он понюхал табак, протянул табакерку Арсею.

— Хочешь, нюхни на сон грядущий.

Арсей отказался. Недочет прилег рядом, подложил под голову руки.

— Эх, Арсей Васильич, в большое время, дорогой мой, живем мы, скажу я тебе откровенно.

Арсей лежал с закрытыми глазами.

— Куда еще больше?.. Война, разруха…

Недочет будто не слышал слов молодого друга. Старик смотрел в темный потолок куреня, на котором, как в небе звезды, блестели капельки лунного света, и говорил, точно с самим собой:

— Большевистская партия руководила нами в эту войну. Без этого руководства погибли бы мы, все погибли бы, как пить дать!.. И, может быть, с храбростью, с доблестью, а сложили бы мы свои головушки; и кто знает, на сколько закатилось бы русское солнышко!..

Арсей пытался слушать Недочета, но усталость брала свое. Медленно погружался он в забытье, а ровный, певучий голос Недочета звучал, как далекий звон колокола:

— Я вот помню, прямо вижу какой была Зеленая Балка после первой мировой войны. Немца тогда в нашей деревне и в помине не было. И хатки целы были, а долго-долго не могли мы из нужды выкарабкаться. О колхозах тогда мы еще и не слыхали. Стало быть, каждый был сам по себе. Иной правдами и неправдами вырывался вперед, но таких случалось мало. Другой с трудом, кое-как перебивался с хлеба на корку — таких было много. Каждый сам по себе дрался с нуждой, и многих нужда одолевала. А теперь мы боремся не в одиночку. Теперь у нас коллектив. А это — великая сила! И вера в эту силу у крестьянина большая и справедливая. Не то что раньше. Раньше, сказать по чести, между нами по секрету, с трудом верилось — сомнение часто разбирало. Вот хоть взять меня грешного. Записался я, помню, в колхоз, а самому страшновато, непривычно. Все равно, что старую душу из тебя вынули, а новую, необжитую вставили, и ты не знаешь, в ладах ли будешь жить с этой новой душой. Вот так было… А теперь только лиходей не сознает, что без колхоза хлебнули бы мы горя, заклевала бы нас нужда поодиночке. Заклевала бы всех. А в колхозе мы и нужду, как самого немца, разобьем и поставим на колени. И опять зажиточной жизни добьемся. Еще лучше заживем, Арсей Васильич, так заживем, как не жили мы даже до войны!..

Он замолчал, прислушался. Арсей спал. Дыхание его было ровным, спокойным. Недочет ближе пододвинулся, посмотрел, хорошо ли укрыт председатель колхоза, и ласково сказал:

— Спи, сынок, спи… Завтра взойдет солнышко, согреет тебя, милый, своим теплом, и ты забудешь об этой ночи. Спи, сынок…

Неторопливо и степенно он закрутил усы, расправил бороду и, чувствуя близость родного человека, счастливо улыбнулся и закрыл глаза.

18

Против ожидания, погода испортилась. Темные тучи нагрянули из-за леса и поползли по балке, цепляясь за верхушки Белых гор. По выгону гулял зябкий ветер, шелестел в камышовых поветях куреней и землянок. Пошел мелкий дождь.

Работала только тракторная бригада. Посеяли овес и ячмень. Недочет был доволен, что зерно брошено в грязь: быть богатому урожаю. Такое начало сева старик считал хорошим предзнаменованием.

После сева ранних трактористы снова работали вместе. Они поднимали землю под яровую пшеницу. Это было нелегко. Грязь мгновенно налипала на лемехи, набивалась между шипами колес. Прицепщицам — Зине Медведевой и Наде Бережновой — хлопот было много. Очистив лемехи, они бежали к колесам. Когда девушки выбивались из сил, трактористы сажали их за руль, а сами принимались за их работу.

Однако на ночь тракторы останавливались. Ночью работать было невозможно. К тому же вечером дождь усиливался. Косой от ветра, он слепил глаза.

На ночь трактористы останавливали машины у заправочного пункта. Спали в вагончике, который из досок сбили плотники. Перед сном под дробный стук дождя мечтали. Мечтали о будущем.

Иногда Антон играл на гармошке. Играл он хорошо — протяжные, задушевные песни, которых знал много. Гармонь нежно жаловалась, охала, вздыхала, всхлипывала, а с ней вздыхал и тракторист. В такие минуты видел он перед глазами лицо с веснушками, вокруг которого огненным веночком горели рыжие завитушки волос. И вспоминалась первая встреча.

…Вечер серой дымкой окутывал балку. Размахивая длинными руками, Антон бежал по выгону. У землянки Куторги он заметил столб с прибитой на нем свежевыструганной доской. Антон прочитал слова, написанные жирными буквами: «Колхозные объявления». На доске висел лист бумаги.

Антон подошел ближе. Вдруг его обдало холодом. Глаза впились в строчки. На доске висело постановление правления колхоза. В нем рассказывалось о том, как Антон Рубибей и Настя Огаркова во время работы уснули на тракторе. За это правление колхоза объявляло строгий выговор трактористу Антону Рубибею, а прицепщица Анастасия Огаркова переводилась с работы на тракторе в полеводческую бригаду.

Несколько раз Антон перечитал постановление. Как старательно Куторга вывел круглые буквы и как размашисто начертил он фамилию — Рубибей. Сквозь черные, косые, изогнутые линии Антон видел сморщенное, ехидно улыбающееся лицо счетовода.

— Хотела бы я посмотреть на этого Рубибея! — неожиданно услышал Антон насмешливый голос.

Рядом стояла девушка. Она читала объявление, не обращая внимания на Антона. Она была в черном костюме, голубой блузке, схваченной на груди костяной брошкой, в белом пушистом берете. Острое личико было усеяно веснушками. Из-под берета выбивались рыжие волосы.

— Хорош, должно быть, этот Рубибей!..

Слова больно хлестнули Антона.

— Кто такая? — строго спросил он, повернувшись к ней. — Документы?

Девушка глянула на него снизу вверх.

— А вы кто такой, чтобы требовать документы?

Вызывающий тон смутил тракториста.

— Я… — сказал Антон и почувствовал, что покраснел до ушей. — Я — милиция.

Удивление на веснущатом лице сменилось выражением доверчивости.

— Простите, — сказала девушка и поспешно достала из сумочки удостоверение. — Пожалуйста.

Антон внимательно и неторопливо, как подобает знающему свое дело блюстителю общественного порядка, посмотрел на документ со всех сторон и, как бы убедившись в его подлинности, возвратил девушке.

— Очень приятно, Нина Семеновна, — сказал он и галантно поклонился. — Рад с вами познакомиться.

Нина Семеновна спрятала удостоверение в сумочку и улыбнулась. Вот эта нежная улыбка и тронула что-то в душе Антона, глубоко запала в сердце.

— Вы знакомы с этим… Рубибеем, который заснул на тракторе? — спросила Нина Семеновна, показав на доску с исписанным листом бумаги.

Антон скривился.

— Знаком, конечно.

— Что он собой представляет?

— Как вам сказать? Вроде ничего парень…

— Вроде ничего, а на тракторе заснул? Как же это?

— Всяко бывает, — уклончиво сказал Антон. — Независящие обстоятельства…

Они пошли по табору.

— Ну, уж что ни говорите, — убежденно заявила Нина Семеновна, — а я не смогу считать такого человека хорошим парнем. Несмотря ни на какие обстоятельства.

Антону неприятно было это слушать. И чтобы помешать девушке продолжать, он спросил:

— Вы куда путь держите?

— Ищу председателя колхоза, — сказала Нина Семеновна. — С самого утра ищу. Никто не знает, куда он запропастился.

— Я тоже к нему, — сказал Антон, — идемте вместе.

Они шли рядом.

— Давно вы у нас? — спросил Антон, которому очень хотелось поговорить с учительницей. — И как это вас угораздило в нашу тихую Палестину?

Нина Семеновна охотно рассказала о том, что недавно окончила педагогическое училище, куда поступила из средней школы, и о том, что сразу же после окончания училища получила назначение на работу в Зеленую Балку.

Разговаривая с девушкой, Антон внимательно всматривался, в ее подвижное лицо. Он уже благодарил судьбу за то, что она так неожиданно столкнула его с учительницей, и не мог простить себе, что ни с того, ни с сего назвался милиционером!.

«Может, она разочаруется, когда узнает, что я не милиционер, а тракторист, — с тревогой думал он. — Кто их разберет, какие они, эти девушки…»

Нина Семеновна и Антон подошли к землянке Быланиных. Арсей и Куторга с помощью нескольких ребят подсаживали в кузов грузовой машины Варвару Воронцову. Женщина была одета в длинное пальто, рукава подоткнуты под белый рушник, туго опоясывавший ее худую фигуру. Варвара тихо, как ребенок, всхлипывала, но не сопротивлялась. В кузов с ней сели две девушки, и машина тронулась.

— В счастливый путь! — крикнул вдогонку Недочет. — Да поскорей возвращайся, милая!..

Арсей в сопровождении высокого незнакомого юноши подошел, к учительнице.

— Здравствуйте, Нина Семеновна! — сказал он. — Познакомьтесь: руководитель молодежной строительной бригады техник Костюченко. Приехали строить нам школу.

Нина Семеновна горячо пожала руку технику.

— А я, знаете, — сказала она Арсею, — шла к вам с твердым намерением ругаться.

— Ругаться?

— И требовать помещения для школы. Когда было тепло, занимались под открытым небом. А во время дождя что делать? Но теперь у меня уже миролюбивое настроение.

Нина Семеновна взяла техника под руку и сразу начала деловой разговор. Антон проводил молодых людей грустным взглядом. Он решил, что учительница навсегда забыла о нем.

Но на другой день судьба снова столкнула их. Нина Семеновна торопливо шла по табору. Увидев Антона, она издали дружески улыбнулась ему.

— Ах вы, обманщик! — воскликнула она, когда Антон крепко сжал ее маленькую руку в своей широкой и сильной ладони. — Вы не милиционер, а тракторист. Правда?

— Правда, Нина Семеновна, — сказал Антон. — И к тому же я и есть тот самый Антон…

— Тоже знаю, — перебила она его, смеясь. — И как это я дала так легко себя провести. Ведь милиционеры в форме. А вы… — Она осмотрела его с ног до головы. — Ну, конечно, вы тракторист самый настоящий!

Она звонко расхохоталась. Антон осторожно взял ее под руку.

— А вы кого больше любите — милиционеров или трактористов? — спросил он, заглядывая в ее желтые глаза.

Нина Семеновна сощурилась и весело отрезала:

— И среди тех и среди других бывают скучные люди.

Смеясь, Нина Семеновна мягко освободила руку и убежала своей дорогой. Антон долго смотрел ей вслед в надежде, что она обернется и пошлет ему теплую обещающую улыбку, но Нина Семеновна не обернулась, точно опять забыла о его существовании.

Бригадир и прицепщицы заметили перемену в поведении товарища. Они пытались расспрашивать его. Однако Антон, всегда прямой, откровенный, на этот раз отмалчивался, увертывался и, чтобы заглушить настойчивые вопросы друзей, с силой растягивал сизые мехи гармонии: ее нежные вздрагивающие звуки неслись вдаль — в ненастную, тонущую в темноте широкую степь.

Прошла неделя, и погода вновь установилась ясная и теплая. Люди высыпали в поле, и там снова закипела работа.

В один из таких погожих дней Матвей Сидорович со своими помощниками пригнал лошадей.

— Трех меринков недосчитались, — докладывал он председателю колхоза. — В прошлую зиму пали. Да в дороге двух сосунков пришлось закопать.

Арсей и Недочет осматривали каждую лошадь. Лошади были худые. Арсея больше всего интересовали зубы и копыта. Зубы у всех оказались целыми, а копыта лишь у двух маток были слегка заломлены. Полдюжины тощих жеребят испуганно жались к матерям.

— Что будем делать? — спросил Недочет, когда осмотр закончился.

— В Бусуновку на пять дней, — не задумываясь, ответил Арсей. — На отдых и поправку.

— А есть они там что будут?

— Прошлогодний клевер. Это же сено. Да и новая молодая травка уже бежит…

Так и порешили. Ребята погнали лошадей в Бусуновку — неглубокий рукав балки, где издавна были конские пастбища.

— Это так, — сказал Недочет, — но это не выход, друзья. С одного подножного корма они вряд ли будут работать.

— Не будут, — согласился Матвей Сидорович. — Будь у нас мука, мешку делали бы. Или отруби…

— А еще лучше — овес, — сказал Недочет. — Дать бы им теперь овса вволю — через пять дней на парад выставляй.

Вечером Недочет сказал Арсею:

— А что, Арсей Васильич, ежели к соседям махнуть?

Арсей не понял.

— Я говорю, — пояснил Недочет, — может, к соседям за помощью податься? Они ж тоже колхозники — поймут и, глядишь, войдут в положение. К примеру, если б у нас было лишку хоть малость, да разве мы не поделились бы с другими? Вот ежели б мы, как лежебоки, летом в холодке пролежали, вот тогда бы другое — тогда гони нас в три шеи. А то ведь мы не виноваты — виноват фашист, будь он трижды проклят!

— Но у них ведь тоже были немцы, у соседей-то? — возразил Арсей.

— Были и у них, это правда. Но им малость посчастливилось. Хаты их и другие постройки уцелели. Прошлое лето больше нашего сеяли. Говорят, фуражишко у них есть и запас с излишком.

Последнее Недочет выдумал для убедительности. Ему удалось уговорить председателя «попытать счастья». В колхоз «Знамя труда» снарядили деда Макара: у него там были дальние родственники. Матвея Сидоровича послали в колхоз «Борьба». Каждому на руки дали письмо, составленное в почтительных и дружеских выражениях.

На следующий день ходоки вернулись в Зеленую Балку. Дед Макар был хмур и зол. Председатель колхоза «Знамя труда» Гурий Дмитриевич Улыбкин писал, что, к сожалению, ничем Зеленой Балке помочь не может. Зато Матвей Сидорович сиял от радости. Колхоз «Борьба» обещал выделить Зеленой Балке малую дольку фуража. В свою очередь, председатель этого колхоза Николай Никитич Лукьянов просил, чтобы кузнец Зеленой Балки помог им отремонтировать кое-какой инвентарь.

Петр Степанович, которого позвали на совет, согласился поработать у соседей, и Куторга тут же составил проект договора. А днем позже Недочет и Матвей Сидорович на трех подводах привезли смесь из ржаных отрубей, овсяных отходов и просяных отсевов. Недочет подсчитал, что этого хватит до выхода подножного корми.

Правление предложило Матвею Сидоровичу отправиться за коровами. Конечно, это было нелегкое дело: плестись пешком в такую даль. Но Матвей Сидорович и его помощники дали согласие.

— Кто ж для обчества пожалеет силы? — рассуждал старик. — Пускай они, силенки-то, и последние будут, все одно их надо на общую пользу. Это — первое дело, раз живешь в коллективе.

Приезд строительной бригады доставил Арсею много хлопот. Председатель часто бывал в лесу. Он провел собрание строителей; ребята решили соревноваться. Райкомовцам отвели самостоятельный участок. Начали строить школу. Это обрадовало Нину Семеновну. Но проект она решительно забраковала.

— Никуда не годится! — с неподдельным возмущением заявила она, познакомившись с проектными расчетами. — Окна маленькие, потолки низкие. Это сарай, а не школа. Кто ж теперь так строит? Нам нужно высокое, светлое здание с крыльцом, с кирпичным фундаментом…

Арсей поддержал Нину Семеновну. Но Костюченко показал им подпись на проекте:

— Видите? Заведующий районо товарищ Петропавловский утвердил.

— Я это беру на себя, — смело заявила Нина Семеновна. — Делайте так, как нам нужно. Работать здесь будем мы, а не товарищ Петропавловский.

«Смотрите, какая храбрая! Маленькая, а удаленькая…» — подумал Арсей, и прежнее чувство недоверия к учительнице начало мало-помалу сменяться уважением.

— Хорошо, — сказал техник. — Будем отвечать втроем, в случае чего.

Он отложил проект в сторону и стал набрасывать новый.

Группа плотников, отобранных Арсеем, восстанавливала мост через реку. Далеко разносилась могучая песня, удары «бабы» гулко отзывались под горой. Подростки, свободные от полевых работ, расчищали село, сортировали кирпич, стаскивали в одно место обгоревшие листы железа. Дед Макар, работавший на пароме, перевозил золу. Здесь, на выгоне, Прохор и Дмитрий ссыпали ее в телегу и на старой пегой кобыле вывозили в поле.

Всюду надо было поспеть, все нужно было видеть. Арсей старался все держать в поле своего зрения. Домой приходил поздно. Мать всякий раз дожидалась его, хотя делала вид, что занята неотложными делами.

Евдокия ругала свекровь.

— Все ждешь? — говорила она, укладываясь на ночь. — Ну, жди, жди. Он маленький ребеночек, сам штанишки не снимет.

Прасковья Григорьевна отмахивалась от Евдокии, как от назойливой мухи, но не сердилась. Старуха уважала сноху за деловитость и многое ей прощала.

Сына Прасковья Григорьевна нежно любила. Он всегда приносил с собой радость. В тесной землянке становилось уютней и как бы светлей. Прасковья Григорьевна садилась напротив Арсея и смотрела на него не отрываясь. Она любила разгадывать мысли по выражению его лица и была уверена, что не ошибается. Вот он быстро вошел в землянку: на душе у него легко и свободно. И точно: он вскидывал на мать веселые глаза, говорил что-нибудь приятное, и сердце старухи замирало. Но когда он входил медленно, за едой часто откладывал ложку, подолгу задумывался, Прасковья Григорьевна безошибочно угадывала, что на душе у сына тревожно и сумрачно.

Евдокия относилась к деверю неровно: то она вызывающе возражала ему, винила его чуть ли не во всех грехах, то вдруг затихала, покорно соглашалась во всем, внимательно смотрела на него своими беспокойными глазами и виновато улыбалась.

Но Арсей не замечал этих перемен в поведении невестки. Он ценил трудолюбивую Евдокию, поручал ей ответственную работу, не обращал внимания на ее вызывающий и насмешливый тон, считая, что она по-своему переживает их жизненные невзгоды.

Но что бы там ни было, жили Быланины дружно. Женщины помогали Арсею своими советами, не приставали с расспросами и просьбами. Арсей ценил это и заботился о них, как мог.

Сев в колхозе был и полном разгаре. Весь день Арсей пробыл в поле: у конных плугатарей, у трактористов. Домой вернулся поздно. Мать что-то вязала у стола, а Евдокия лежала на кровати, подложив под голову руки.

Арсей медленно ел и молчал. Это повторялось из вечера в вечер. Прасковья Григорьевна, наконец, не выдержала.

— У тебя что-то неладное, Арсюша? — осторожно спросила она.

Арсей заглянул в добрые глаза матери — и захотелось поделиться тревожными мыслями.

— С севом не успеваем, — сказал он. — Запаздываем… Дни хорошие уходят…

— Отчего ж это опаздываем? — спросила Евдокия.

Арсей не взглянул на невестку.

— Не успеваем пахать. И на лошадях и на тракторах люди работают хорошо. Больше нормы дают, а не успевают.

— А ты побольше нажимай, — предложила Евдокия. — Бездельников у тебя больно много.

— Где ж они, эти бездельники?

— Посмотри хорошенько — увидишь. Сколько баб по своим конурам прячутся.

— Всё смотрели, — безнадежно сказал Арсей. — Остались только те, у кого малые ребята.

Евдокия приподнялась.

— А ты и этим дай работу. Что ж, они не сумеют землю копать?

— Сумеют… Но детей куда?

— Ясли организуй.

Арсей поднял глаза, с интересом посмотрел в лицо Евдокии.

— Конечно, — продолжала Евдокия с жаром. — Собери всех ребят в кучу и приставь к ним двух-трех старух. Вот тебе и лишние люди.

— Но чем же их кормить, ребят, в яслях?

— А тем же, чем их сейчас кормят. Сейчас-то ты на них даешь и муку и пшено? Даешь. Только даешь по дворам, а тогда — все в ясли.

— И расходу меньше будет, — добавила Прасковья Григорьевна, и Арсей понял, что мать с Евдокией условились действовать заодно. — Потому как порознь расход всегда больший.

Арсей отодвинул чашку, вытер губы полотенцем.

— Спасибо за совет, — поблагодарил он мать и Евдокию. — И — спокойной ночи! Пойду ночевать к Недочету. И вообще… С нынешнего дня переселяюсь на ночлег к Иван Иванычу. Тут у нас и тесно, и душно, а у него — просторный курень. Да и вы из-за меня до свету не спите.

Он поднялся, еще раз поблагодарил мать. Она проводила его за дверь.

— Только, сынок, — попросила она, пряча руки под фартук, — не забудь и меня… Назначь в ясли за ребятишками смотреть. Страсть люблю ребяток!

Арсей обнял мать, поцеловал в седой висок. Шагая по дороге, он с нежностью думал о своей старушке, которая в трудное время не осталась в стороне и захотела помочь общему делу.

19

С Ульяной Куторга виделся поздно ночью, когда она приходила домой после работы. Говорили мало. Куторга работал дома, в своей землянке. Здесь у него стоял стол — четыре кола, вбитых в землю, с досками на перекладинах; на столе — счеты, бухгалтерские книги. Еду и для себя и для жены он готовил сам. Делал он это под предлогом, что Ульяне надо спешить в поле, но на самом деле старался избавить ее от работы, к которой, как он догадывался, у нее не лежала душа.

Ульяна как бы примирилась со своим положением. Она была молчалива и задумчива, и казалось, что в жизни ее не произошло никаких перемен.

С зари и до зари она работала в поле, всегда торопилась, спешила, точно боялась, что не успеет все переделать. В жарком труде она находила отдых от тяжелых дум.

Бывали минуты, когда Ульяна места не находила. Тоска, как ржавчина, разъедала сердце. Росло желание порвать с мужем, покончить разом и забыть обо всем, но нехватало сил.

В день приезда Потапова в Зеленую Балку Ульяна решила поделиться с ним горем. Она долго ждала секретаря райкома за выгоном у дороги. За это время она вспомнила всю свою жизнь: было много хорошего, бывало и тяжело. Но Ульяна никогда не жаловалась: она росла упрямой и выносливой. Она любила жизнь, сильную, трудовую, ценила открытые и простые отношения, но сейчас у нее не было сил, чтобы на что-нибудь решиться.

Разговор был откровенным. Ульяна призналась Потапову, что не любит мужа с тех пор, как он остался в селе, у немцев.

— Но жить продолжаете с ним? — спросил Потапов.

— Да, Сергей Ильич, — сказал Ульяна. — Я вернулась к нему.

— Что же вас заставило?

— Многое… Мать боялась пересудов. Насмешливые намеки. Он не дает мне развода…

Ульяна созналась, что любит Арсея, хотя Арсей, может быть, и не знает этого.

— Это плохо, — говорила она. — Люди осудят, не простят. Я знаю — это очень плохо. Но что ж делать? Может быть, завязать глаза и бежать…

Потапов говорил заботливо. Надо быть осторожной, проверить себя, проверять не один раз. А главное, чтобы совесть была чиста, чтобы потом не пришлось краснеть за свои поступки. Конечно, убиваться не следует, а надо найти в себе мужество и решить так или иначе. Но решить это может только она сама, посторонние, даже если они ценят и уважают ее, в таком деле — ненадежные советчики.

Ульяна долго думала над словами Потапова. Они придали ей смелости. Она решилась переговорить с Арсеем, переговорить раз и навсегда, откровенно, ничего не тая, ничего не скрывая.

Ульяна стала искать встречи с Арсеем. Нарочно дольше всех задерживалась она на своем загоне, в надежде, что он пройдет мимо, часто ждала перед табором под колючим боярышником, но Арсей, как на грех, возвращался с поля другой дорогой.

Так шли дни. Решимость, укрепившаяся после разговора с Потаповым, ослабевала, снова возникали сомнения. А что скажут мать и отец? Как посмотрят люди? Разве не стыдно в такое трудное время нянчиться со своим сердцем? И Ульяна работала, работала не покладая рук, целиком отдаваясь тяжелому, освежающему душу труду.

Однажды, усталая, она медленно шла одна с поля, отстав от подруг. Женщины спешили в табор, чтобы до ночи взять детей из яслей. Ульяна еле передвигала отяжелевшие ноги. В этот вечер она особенно чувствовала свое одиночество.

«Господи, у других дети есть, — с грустью думала сна, — а у меня нет никого. Почему же у меня нет ребенка?..»

Вспомнился разговор с бригадиром. В обеденный перерыв Марья Акимовна передала ей исписанные листы.

— Передай, пожалуйста, мужу, — сказала она. — Учет трудодней за вчерашний день.

Ульяна спрятала бумаги.

— Как вы поживаете-то? — осторожно спросила Марья Акимовна.

— Да так… живем… — ответила Ульяна, смутившись под проницательным взором пожилой женщины, — кое-как… помаленьку…

Марья Акимовна участливо покачала головой.

— Ой, скрытничаешь ты, Ульяна, — сказала она. — По глазам твоим вижу — не сладко тебе. И не только мне одной заметно, многие видят.

— Да ведь не всегда живешь так, как хочется, — сказала Ульяна.

— Правда, правда, — подтвердила Марья Акимовна: — не всегда живешь так, как хочется. А все же… и клониться под ветер, как молодая сосенка, тоже не дело. Силу в себе нельзя глушить.

Теперь, одиноко бредя по темному полю, Ульяна думала над словами бригадирши. Что они значат? Про какую силу говорила Марья Акимовна? Неужели все так действительно заметно окружающим?

Ее размышления были прерваны частым лошадиным топотом. Ульяна сошла с дороги, оглянулась и увидела Арсея. Он спрыгнул на землю, сбросил повод и повел коня.

— Здравствуй, Ульяна Петровна! — сказал он с радостным удивлением. — Что так поздно?

Ульяна растерялась: встреча оказалась неожиданной. С минуту Ульяна молча смотрела ему в глаза, которые поблескивали в сгущающейся темноте, потом опустила голову, ничего не ответив.

Они молча шли рядом. Жеребец позади фыркал, беспокойно бил копытом, мягко толкал Арсея головой в спину. Ульяна украдкой взглядывала на Арсея, боясь встретиться с ним глазами. Он не смотрел на нее, неторопливо свертывал цыгарку.

Сердце Ульяны часто билось. Вот бы кинуться ему на грудь, выплакаться на ней, рассказать о бессонных ночах, — раз и навсегда забыть о прошлом! Всей душой она тянулась к Арсею. Но тело сковывала слабость, и Ульяна шла попрежнему молча, ничем не выдавая своего волнения.

Мелькнула мысль: «Отчего он сам молчалив?» Но Ульяна тотчас же решила, что ему тяжело с ней, что, может быть, он уже не любит ее и тяготится ее присутствием.

— Ох, Ульяна Петровна, если б ты знала! — сказал, наконец, Арсей, не взглянув на нее. — Если б ты знала, как трудно!..

Он замолчал, а она ждала, ждала с затаенным сердцем. Ну, возьми же за руку, погладь усталую голову! Посмотри в глаза — и ты увидишь в них столько любви!

— Так трудно, что и словами не выскажешь, — продолжал Арсей, помолчав. — Вот нынче сеяли пшеницу. Все рассказал, все растолковал, целые дни сидел с девчатами — отбирали зерна, и все перепутали. Отбор посеяли там, где должны посеять чистосортные из района. Конечно, беды тут большой нету. Но разве так можно? Ведь получается — сам, своими глазами за всем смотри. А у меня их только два.

Ульяне почудилось: что-то внутри оборвалось. Ноги ослабли, и стало еще труднее итти. А она думала… Что думала? Что думала, молодушка? Что еще может занимать его голову в такое жаркое и трудное время? Разве какие-то собственные, личные неурядицы могут заслонить большое дело, которое поручили ему люди? А она, разве она должна думать сейчас о каком-то «своем маленьком счастье»? Кто имеет право растрачивать сейчас на это силы?

Ульяна решительно подняла голову.

— Арсей Васильич, — сказала она холодно, — мы уже пришли. Я не хочу, чтобы нас видели вместе.

Он набросил на лошадь повод и легко вскочил в седло. Кивнув головой в знак прощания, он направил коня влево — может быть, решил въехать в табор с другой стороны.

Ульяна пришла домой позже обычного.

— Что так долго? — подозрительно сощурившись, спросил Куторга. — Напарницы твои вон уже спать легли. Где пропадала?

Ульяна посмотрела на мужа долгим взглядом и почувствовала прилив ненависти.

— А тебе какое дело — где пропадала?

Никогда она еще не отвечала ему так резко.

— Я только хотел… Мне интересно, — опешив, забормотал Куторга. — Интересно… Вроде ты мне жена… По долгу интересуюсь, беспокоюсь…

Ульяна безмолвно положила перед ним бумаги, которые передала ей Марья Акимовна.

Она сходила к реке, умылась и вдруг почувствовала, что в глубине души крепнет и разрастается новое, радостное чувство, родившееся, быть может, в тот момент, когда слова Арсея с болью врывались в сознание.

«Не так живу, — настойчиво говорила она себе. — Не так живу… По-другому надо жить! Смелости недостает. Смелости». И ей захотелось теперь, сейчас же показать себя смелой и независимой.

Она пошла к дому быстрой походкой, точно боясь, что растеряет свою решимость.

Куторга что-то подсчитывал на счетах. Слабый свет керосиновой лампы освещал его преждевременно постаревшее, осунувшееся лицо.

Ульяна села на лавку, вытерла концом головного платка губы.

— Демьян, — сказала она, глядя ему в глаза. — Я хочу с тобой поговорить…

Он испугался сверкающего огонька в ее темных глазах, беспокойно заерзал на табуретке.

— Сейчас поздно. Давай лучше завтра…

— Нет! — решительно остановила его Ульяна. — Сейчас. Сию минуту.

— Я не хочу сейчас разговаривать, — враждебно сказал Куторга. — Я устал… Хочу спать… Стели постель.

Ульяна встала, повязала платок на голове.

— Если ты не будешь разговаривать со мной сейчас, то никогда больше не услышишь моего голоса!

Угроза подействовала. Он вскочил, загородил ей дорогу, легонько взял за плечи и усадил на лавку. Сам сел рядом.

— Ну, давай поговорим, Уля.

Ульяна смотрела да покорно опущенную голову мужа, и никогда еще он не казался ей таким жалким. Неприязнь росла, ширилась, становилась физически ощутимой. Ульяна готова была броситься на него с кулаками. Сдержав себя, она твердо сказала:

— Демьян, я не хочу тебя больше обманывать. Я не люблю тебя. Нет, не то. Я… я ненавижу тебя. Да, да, ненавижу! Мне противно все твое — все, все! Я не могу видеть тебя, не могу слышать твой голос, не могу дышать одним с тобой воздухом… Я не могу…

Он зажал ей рот ладонью, сдавил челюсти. Острая, нестерпимая боль ударила в голову. Ульяна пошатнулась, но Куторга удержал ее.

— Еще одно слово, — прошипел он, задыхаясь от злости, — и я убью тебя!.. Убью, как подлую собаку!..

Ею овладело бешенство. Она оттолкнула его, разорвала кофточку.

— На! Бей! Души! Режь!..

Но он не ударил. Бессильно опустившись на табурет, он закрыл лицо руками и еле слышно простонал:

— Ах, Уля, Уля, что ты со мной делаешь!..

Ульяна накинула на плечи шерстяной платок и выбежала из землянки. Она остановилась, осмотрелась. Было тихо. Табор спал спокойным сном. На востоке бледнело небо: вставала луна. Река лениво плескалась о новые сваи моста. Где-то тявкала собачонка.

«Куда итти? — вздрогнув, спросила себя Ульяна. — Куда податься?..»

Нудные мысли лезли в голову. Что скажут отец и мать? Как отнесутся люди? Конечно, многие осудят.

Но пути назад не было. Она пошла к землянке отца, на полдороге остановилась. Что она им скажет? Как объяснит свой поступок?

Она свернула на узкую, еле видимую в темноте стежку.

Возле землянки Обуховых остановилась, прислушалась. Было совсем тихо. Даже беспокойная собачонка замолчала, должно быть, забилась в теплую конуру.

Ульяна постучала в маленькое темное оконце.

— Кто там? — услышала она голос Анны Сергеевны.

— Вера дома? — Ульяна с замершим сердцем ждала ответа. А что она скажет подруге? Как объяснит свое полуночное хождение по табору?

Скрипнула дверь. Из землянки вышла Вера. Она застегивала кофточку и удивленно смотрела на Ульяну.

— Я тебя разбудила? — спросила Ульяна.

— Нет, я еще не спала, — ответила Вера. — А ты что бродишь по ночам?

— Не спится.

— Мне тоже. Прямо мученье…

Ульяна обняла Веру.

— Пойдем к реке… Погуторим. Хочется душу отвести…

Вера вернулась в землянку и вышла оттуда в теплой кофте, наброшенной на плечи.

— Мамка ругается, — сказала она, — боится, просплю на работу. А я, может быть, и глаз за всю ночь не сомкну.

Они пошли к реке, ступая по мягкой молодой траве.

— Недочет недавно заходил, — сказала Вера. — Решение объявлял.

— Какое решение? — спросила Ульяна, думая о другом.

— Насчет нас. Ну, что нас назначили звеньевыми.

— Кого ж это «нас»?

— Тебя, Дуняшу Быланину, меня. — Вера назвала еще несколько имен. — А тебе разве он не объявлял?

— Я поздно пришла домой.

Для Ульяны это было неожиданное и приятное известие. Она подумала об Арсее: стало быть, он не забыл о ней. Ну что ж, она на работе покажет, что он не ошибся.

А Вера между тем взволнованно говорила, близко прижимаясь к подруге:

— Мне, знаешь, Уля, и радостно и боязно… Радостно оттого, что дело большое люди доверяют… А боязно, если не справлюсь, не оправдаю доверия. Ну, как сил нехватит?..

Вера и Ульяна были подругами с детства. Ульяна была на один год старше. Между собой они всегда были откровенны. Ульяна лучше других знала благородное сердце Веры, ее простоту и отзывчивость. Только с Верой делилась Ульяна сокровенными мыслями. Она часто рассказывала подруге о своей замужней жизни, о тоске по ребенку. Вера всегда умела ее поддержать и успокоить.

Подруги подошли к реке и сели на обрыве. Вера прильнула к Ульяне.

— Знаешь, Уля, — сказала она, — мне всегда кажется, что я странная. Не похожая на других. Вот опять же с этими звеньями. Поверь мне, кое-кто будет отказываться. Скажут, на что нам. Пусть другие отвечают. А я рада. Рада так, как будто мне какой-то дорогой подарок преподнесли. Я горжусь этим… А ты как себя чувствуешь?

Ульяна смотрела на реку, и ей казалось, что ее жизнь течет вот таким же темным потоком.

— Я… — отозвалась она задумчиво. — Я, Верушка, ушла от Демьяна.

Вера заглянула ей в лицо.

— Ушла?

— Ушла. Навсегда…

Вера прижала к себе Ульяну, но ничего не сказала.

Они долго сидели молча. Луна выкатилась из-за леса, и все кругом ожило. Заблестели молодые ивовые листочки, засверкали водяные гребешки на реке. Снова где-то, словно разбуженная лунным светом, затявкала беспокойная дворняжка. Зачирикала какая-то ранняя птица в вербах.

— Что ж, он не стоит тебя, Ульяна, — сказала Вера, и Ульяна вспомнила, что вот так же когда-то ей сказал Арсей. — Он не стоит тебя, Ульяна, — более твердо повторила Вера. — Теперь, когда ты порвала с ним, я могу тебе сказать об этом открыто. Я всегда считала его…

Она не досказала, хрипло закашлялась, схватилась за грудь. Она кашляла натужно, долго. Ульяна гладила ее мягкие волосы и время от времени повторяла:

— Милая… Милая… Милая…

Когда Вера перевела дыхание, Ульяна встала и потянула подругу за руку:

— Пойдем! Тебе вредно на сыром воздухе. Пойдем, голубка моя. Я с тобой заночую…

Они пошли назад, в табор, медленно и молча, думая об одном и том же — о тяжелой болезни Веры.

20

За несколько часов табор был полностью разрушен. С каким-то радостным ожесточением люди выдергивали колья, снимали жерди и вместе с домашним скарбом переправляли на старое место — на плоский, дугою выгнутый берег. Там колья снова закапывались в землю, жерди связывались в островерхие крыши, стены временных жилищ заплетались молодой лозой.

Над рекой стоял многоголосый людской гомон, часто и дружно вспыхивал девичий смех, пронзительный ребячий свист, будто тонкий бич, рассекал теплый, неподвижный воздух. Радость переселения была настолько сильной, что, казалось, именно табор на выгоне был причиной всех зол и лишений, и что теперь, когда люди снова на родных местах, жизнь станет более легкой и отрадной. Кому не известно, что родной дом, родное, годами насиженное место прибавляют человеку сил, вселяют уверенность.

Только к вечеру, когда возбуждение улеглось, вдруг все заметили на зеленом выгоне, заплатанном выжженными пятнами, одиноко возвышавшийся курень тракториста Рубибея. Антон работал в поле и не знал о переселении.

Людям стало неловко.

— Что ж это, — говорили одни, — выходит, не до конца дело сделали. Как бы на развод оставили. Нехорошо… И перед Антоном неудобно. Человек трудится на всех, а мы ему не помогли. Право слово, нехорошо…

Другие резонно возражали:

— Оно верно, надо бы и этот снести, да ведь как без хозяина? Какая ни на есть, а собственность. А ну как Антон воспротивится, возражать станет?

После недолгих споров решили не трогать «воздушный замок» Рубибея до тех пор, пока хозяин сам не распорядится.

Но наутро, всем на удивление, курень Антона стоял на рубибеевской усадьбе возле уцелевшей от пожара старой груши. Яркое утреннее солнце, как прежде, пронизывало его насквозь. Курень стоял так же уверенно и прочно, как будто неведомая сила бережно, не уронив ни одной ветки, ни одной камышинки, перенесла его за реку и поставила на усадьбу хозяина.

Все утро люди спорили, кто это ухитрился незаметно перетащить курень Антона на другой берег. Много было всяких предположений, но ни одно из них не получило общего признания. Кто-то успел побывать в тракторной бригаде и спросить у Антона, не был ли он в селе. Тот ответил, что из бригады ночью никуда не отлучался, никого не просил переносить свой «воздушный замок», но против случившегося нисколько не возражает.

Вечером Антон явился в село, осмотрел свое жилище на новом месте и остался доволен. Он вырвал из тетради лист бумаги и, старательно исписав большими буквами, повесил его на доску, которая торчала на усадьбе счетовода.

На листе было написано:

«Кто ты такой, доброжелатель?

Отзовись, и я пожму твою руку, товарищ.

Но если и не отзовешься, благодарность моя не будет менее теплой. Честь и хвала тебе, друг мой!

Антон Рубибей».

Долго висело это объявление. Люди читали и удивлялись находчивости Антона. Читала объявление и Нина Семеновна, читала несколько раз подряд, запомнила слово в слово и окончательно пришла к выводу, что Антон — интересный и самобытный человек.

«Надо дать ему настоящее воспитание», — про себя решила учительница и, хотя не знала в точности, как она это сделает, была уверена, что непременно выполнит свое решение.

Читал объявление Антона и паромщик дед Макар, читал, крякал от непонятного удовольствия и хитровато улыбался, но никто не мог догадаться, что довольное покрякивание и многозначительная улыбка в седых усах Макара и являются разгадкой этой небольшой тайны.

После переселения жизнь, казалось, потекла дружней и уверенней. В свободное от полевых работ время колхозники строили на своих участках погреба, плели хозяйственные сараи, расчищали и огораживали сады, окапывали и подрезали деревья в палисадниках, разделывали землю на огородах. Теперь каждый говорил, что живет у себя дома, и хотя дома попрежнему не было, а на просторном дворе торчал все тот же курень или покатым холмиком поднималась крыша землянки, место это казалось родным и давно обжитым.

Зеленая Балка больше не выглядела пустынной и мрачной. По улицам с шумом бегали ребятишки, на дорогах стаями оседали воробьи. Прилетели шустрые ласточки. Люди приветливо встретили их и с опаской ждали, что птицы, не найдя пристанища, покинут село. Но этого не случилось. Ласточки остались в Зеленой Балке и, на радость людям, защебетали на высоких жердях. С хозяйской суетливостью птицы лепили свои гнезда в сваях нового моста, в расщелинах разрушенной мельницы и даже под низкими крышами землянок.

Арсей поспевал всюду. Он чувствовал какую-то потребность, неистощимое желание работать. Из дому уходил на рассвете, возвращался поздней ночью. Днем его видели и в тракторной бригаде, и на участках полевых бригад, и в кузнице Петра Степановича, и на хозяйственном дворе. А вечерами он вместе с Недочетом собирал членов правления и бригадиров, выслушивал рапорты о дневной выработке, давал задание на следующий день.

Прасковья Григорьевна вначале сердилась, упрекала Арсея за то, что он мало ест и почти не спит, просила заглядывать домой хотя бы тогда, когда случится быть поблизости, даже пробовала плакать в надежде, что материнская слеза быстрее уговоров дойдет до сердца сына, но ничто не помогло. Тогда она махнула рукой и с тревогой стала ждать, что будет. Шли дни. Арсей был здоров, бодр, весел, — и сердце матери мало-помалу успокоилось. К тому же и хлопот у нее прибавилось: она работала в яслях нянькой и так полюбила маленьких ребят, что, находясь с ними, забывала свою тревогу.

С Ульяной Арсей теперь виделся часто. Она работала звеньевой, а председателю колхоза приходилось часто наблюдать за работой звеньев. Арсею, как и всем в Зеленой Балке, было известно, что Ульяна ушла от мужа, что живет она у отца и матери и что по этому поводу ходят по селу разные толки. Но как ни прислушивался Арсей, он так и не услышал своего имени в связи с историей Ульяны. Куторга еще не пустил в ход своего главного козыря. Счетовод выжидал удобного случая. Это настораживало Арсея. Поэтому к Ульяне он относился с подчеркнутой сухостью, стараясь показать, что между ними нет ничего такого, за что можно и нужно было бы их осуждать.

Иногда он задумывался. Что же мешает им сойтись? Что мешает ему прямо и честно поговорить с Ульяной? Робость. Странная робость. Откуда он знает, что Ульяна любит его? Ведь она не сказала ему об этом ни разу. Однажды он высказал ей свои чувства. Это было на берегу речки, в первую ночь, когда Арсей вернулся. Разве тогда она не дала ему понять, что надежды его напрасны? Не произойдет ли и во второй раз то же самое?

Отношения с Куторгой у Арсея стали еще более натянутыми. Часто, чтобы не видеться с ним, он просил Недочета передать то или иное задание счетоводу. Но избежать встреч совсем было невозможно. В такие минуты Арсей ждал какого-нибудь выпада. Но Куторга сделался еще более немногословен и как будто совсем решил оставить и Арсея и Ульяну в покое. Только в глазах сверкала затаенная злоба.

Вскоре Арсей и вовсе успокоился: в конце концов он ведь ничего предосудительного не сделал. Совесть его чиста. Придя к такому выводу, он почувствовал облегчение. Этому помогали дела, которых становилось все больше.

В работе были и неполадки. Они раздражали, выводили из равновесия, заставляли нервничать. Но в каком большом хозяйстве обходится без неполадок? Тем более в таком, которое приходится восстанавливать заново.

«Главное — не утратить способности видеть недостатки, — думал Арсей, — не обрасти жиром. Всегда и во всем оставаться коммунистом и не терять зоркости».

Как-то в полдень над Зеленой Балкой прошел теплый проливной дождь. На полях появились лужи — земля не успевала впитывать влагу. Люди возвратились в село и занялись домашними делами. Они работали в садах и огородах, возились на дворе. Женщины развешивали вещи для просушки. Солнце сильно припекало, и над огородами прозрачной кисеей поднимались испарения.

Арсей помогал плотникам, которые укладывали сруб школы. По примеру плотников, он снял сапоги, засучил брюки и рукава гимнастерки. Напевая себе под нос, он стамеской выравнивал паз в бревне. Неожиданно по улице разнесся крик Дмитрия Медведева:

— Го-о-оню-у-уть!.. Го-о-оню-у-уть!.. Го-о-оню-у-уть!

Плотники с недоумением смотрели на бегущего по грязи подростка. Арсей соскочил на землю и подозвал Дмитрия:

— В чем дело? Почему шум поднимаешь? Дмитрий сдвинул картуз на затылок.

— Гонють, товарищ председатель, гонють! — крикнул он, захлебываясь от восторга. — Коров гонють!

— Коров? — спросил Арсей.

— Наших коров, товарищ председатель! — пояснил Дмитрий, радуясь тому, что первый принес эту новость.

— Сам видел?

— Своими глазами.

— Где?

— Там… — Дмитрий махнул рукой назад. — От большака идут. Всем стадом… Уже, должно, к Белым горам подходят.

— А ты уверен — наши?

— Наши, товарищ председатель, не сойти с места!.. Матвей Сидорыча разве спутать?..

— Беги! — Арсей хлопнул Дмитрия по плечу. — Беги и во весь дух кричи. Кричи громче, чтобы все слышали. Кричи: «Наших коров гонят!» — чтоб всем было понятно. Валяй!

— Есть, товарищ председатель! — Дмитрий со всех ног кинулся вдоль улицы и закричал еще громче: — Го-о-оню-у-уть! Ко-о-оро-о-ов го-ню-у-уть!..

Наскоро подпоясавшись, Арсей захватил сапоги подмышку и поспешил домой.

— Коров пригнали, — сказал он матери. — Побегу встречать.

Прасковья Григорьевна только что пришла с работы и готовила ужин.

— Это наших, что ли, коров? — спросила она.

— Наших, мама, наших.

— Наших? Да ты, сынок, правду говоришь?

— Правду, конечно. Митя Медведев видел. Уже, говорит, к Белым горам подходят.

Прасковья Григорьевна заметалась по двору.

— Ах, батюшки, ах, родимые! Как же там наша Лыска, как она там, наша кормилица!.. Да где же Дуняша? — Она увидела сноху на огороде и побежала к ней, смешно размахивая руками. — Дуняша, иди сюда, Дуняша!.. Коровушек наших пригнали!

Арсей причесался и повыше засучил штаны. Огородом он вышел на Верхнюю улицу. Взбудораженные Дмитрием, по ней уже шли женщины, старики, бежали ребятишки.

Захваченный общим возбуждением, Арсей, сам того не замечая, побежал. Вспыхнуло желание — как в детстве — во что бы то ни стало достичь цели первым. Сила, игравшая в каждом мускуле, встречный ласкающий ветерок — все это подхлестывало, властно увлекало вперед. Из куреней и землянок выбегали люди, что-то кричали и устремлялись за ним. Вскоре он бежал впереди колхозников, которые весело перекликались, смеялись, свистели.

За селом дорога круто поворачивала влево и терялась где-то в поле. Арсей остановился, тяжело переводя дыхание. Бежавшие по Нижней, улице парни и девушки напрямик устремлялись к Белым горам.

Сзади Арсей услышал шлепанье босых ног и, оглянувшись, увидел Евдокию. Высоко подоткнув подол юбки, она догоняла его. Смуглые икры были забрызганы, широкоскулое лицо раскраснелось и покрылось капельками пота.

Поравнявшись с Арсеем, она пошла крупным шагом, сердито и в то же время добродушно проговорила:

— Чорт бешеный! Запалил всех досмерти…

— Это я-то? — спросил Арсей.

— Нет, Ванька с хутора, — отозвалась Евдокия, вытирая пот с лица. — И откуда такая прыть, скажи на милость? На тройке не угонишься. Всех взбудоражил, как на пожар. Солидности — ни на грош.

— Солидности? Как это понимать?

— Как хочешь, так и понимай. — Евдокия насмешливо скривила губы. — Тоже председатель! Разулся, штаны закатал, бежит, прыгает, как козел. Не председатель, а желторотый малолеток.

Их догнала Настя Огаркова. Она тяжело дышала.

— Фу-у, как уходилась! — говорила она, шагая рядом. — Рубашка мокрая, хоть выжми. А радостно как!.. Коровки наши! Вернулись, касатки!..

Арсей посмотрел в лицо Насте.

— Там, в правлении, тебе письмо есть, — сказал Арсей, вспомнив о сером конверте со штампом полевой почты.

— Получила, спасибо, — сказала Настя. — Муженек прислал.

— Что пишет?

— Разное. К Берлину подходят. Скоро, говорит, фашистов прикончим. А там — жди домой.

— Про твою работу не интересуется? — язвительно спросила Евдокия, полоснув Настю презрительным взглядом.

Настя сжалась, притихла.

— Нет, что-то не интересуется, — ответила она и, чтобы переменить разговор, воскликнула: — Да где ж они, наши коровушки? Да когда ж мы их увидим?..

Арсея понемногу догоняли другие колхозники: вокруг, как снежный ком, накатывалась толпа. Вскоре Арсей увидел стадо, медленно двигавшееся навстречу.

Арсей и Евдокия искали Лыску. Оба помнили ее так хорошо, как будто видели всего несколько дней назад. У нее были толстые короткие ноги, круглые бока, длинные, загнутые внутрь рога и белое, величиной в две ладони, пятно на лбу.

Кругом было шумно и радостно. Люди обнимали и целовали своих «кормилиц». Со всех сторон слышалось:

— Зорька!.. Зорюшка, милая!..

— Ах ты, наша родненькая!.. Голубушка неразлучная!..

— Золушка ненаглядная!..

— Иди, иди домой, Краплянушка!..

Вот оно, белое пятно величиной в две ладони. Лыска! Она стояла перед ними — крупная, породистая корова с гладкой, золотом отливающей на солнце каштановой шерстью, с толстым зализанным носом.

— А теленочек!.. Какой худенький!..

Это сказала Евдокия, и тогда Арсей увидел испуганно прижавшегося к Лыске теленка. Худой, с подтянутым животом, он, казалось, еле держался на длинных ногах и робко смотрел на Арсея.

Евдокия размотала рушник и пошла к Лыске, называя ее нежными именами. Но корова и теленок побежали прочь.

К Арсею подошел Матвей Сидорович.

— Не дается, — сказал он. — Не признает хозяев. Забыла своих, курносая!..

Они поздоровались.

— Шустрая корова, — продолжал Матвей Сидорович, наблюдая, как Евдокия, поймав корову, обвязывала рушником ее шею. — Никого близко не подпускает. И бодается, хоть рога гнутые.

— А теленочек худенький, — сказал Арсей.

— Слабосильный, — подтвердил Матвей Сидорович. — Все ложится. Пройдет трошки и ложится. Один раз чуть было не потерялся: залег под кустом и притих. Спасибо, ребята скоро хватились.

Евдокия увела Лыску. Арсей остался в поле. Он смотрел, как люди ловили и уводили своих коров, и душа его наполнялась радостью. Арсей видел, как шаг за шагом — пока еще медленно — к людям возвращается их былая жизнь.

Матвей Сидорович снял шапку, оттянул подкладку и бережно извлек два письма.

— Это тебе, Арсей Васильич, от председателя колхоза «Маяк», — сказал он, подавая конверт. — В этом колхозе наши коровы сохранялись. А председателя зовут товарищем Кузнецовым. По правде сказать, хороший товарищ, дай бог ему здоровья!

Арсей разорвал конверт и достал четвертушку бумаги.

— А это, — подал Матвей Сидорович другое письмо, — из райкома. Нарочный передал. Он, значит, нарочный-то, на мотоцикле ехал. Нагнал нас, остановился, дал мне папироску «Казбек», — ласковый такой паренек. Расспросил, кто мы, откуда. Пошутил над нами: «Я, — говорит, — через полчаса чаек в Зеленой Балке попивать буду, а вы, — говорит, — со своими телятками и полверсты за то время не сделаете». Я ему на это заметил по старой пословице: «Тише едешь — дальше будешь». И так оно вышло. Дождь-то его на дороге прихватил, и мотоцикла, значит, в грязи забуксовала. Нагнали мы его в десяти верстах отсюдова. Сидит на краю большака подле своей мотоциклы и папиросы курит. Извинения попросил, честь по чести, и велел тебе этот пакет передать. Потому как не надеялся на свою мотоциклу…

Кузнецов писал, что за коровами трудно было ухаживать: мало было кормов. Может, поэтому многие из них оказались яловыми. Одна пала. О расходах, произведенных на содержание коров, просил не беспокоиться: колхозники, узнав от Матвея Сидоровича о судьбе Зеленой Балки, взяли эти расходы на себя. Они решили послать в подарок Зеленой Балке десять породистых телок и бычка на развод. В конце письма Кузнецов передавал председателю Зеленой Балки братский привет и пожелание поскорее восстановить разрушенное хозяйство.

Арсей спрятал письмо.

— Чья же корова пала? — спросил он Матвея Сидоровича.

Но тут он увидел семью Обуховых и все понял. Анна Сергеевна, Вера, Григорий, Прохор и маленькие девочки Маня и Поля — все они с грустью и завистью смотрели, как люди уводили своих коров.

Арсей выслушал рассказ Матвея Сидоровича, как на другой день после пригона в колхоз «Маяк» корова Обуховых занемогла и на пятый день околела. Он думал: «Как и где они приобретут себе другую корову, кто поможет им?» Внезапно его осенила простая мысль: «Конечно, это сделает колхоз. Кто же, как не колхоз, поможет крестьянину в беде?»

— А скажи-ка, Матвей Сидорыч, — спросил Арсей, — ты знаешь этих двухлеток, которых нам подарил «Маяк»?

— Как же? Они все меченые.

— Хорошие?

— Вроде подходящие. На следующий год будут коровами.

Арсей взял колхозника за борт пиджака.

— Надо поймать одну… Понимаешь?

— Понимаю, Арсей Васильич.

— Сделай это.

— Слушаю.

— Только самую хорошую.

— Слушаю, — повторил еще раз Матвей Сидорович и с юношеской живостью побежал в середину стада.

Матвей Сидорович давно высмотрел крупную телку — рыжую, с красноватым оттенком, со звездой на лбу. Он без труда поймал ее и подвел к Арсею.

Арсей повел телку к Анне Сергеевне. Телка шла послушно, слегка помахивая головой. Шея ее была перевязана лентой с красными буквами: «Маяк». Матвей Сидорович шел сзади и говорил:

— Ну-ну, иди, не балуй. Смени горе на радость. И будь здорова в семье солдата.

Арсей передал веревку Анне Сергеевне и сказал:

— Возьми от колхоза. Возьми и не убивайся.

Анна Сергеевна посмотрела на Арсея глазами, полными слез.

— Мама, это нам взамен Чернушки! — воскликнула Маня и от радости захлопала в ладоши.

— Нам? — тихо спросила Анна Сергеевна. — Неужто нам?

— Вам, вам, Анна Сергеевна, — подтвердил Арсей. — Бери и кохай. Выращивай хорошую корову.

Анна Сергеевна несколько секунд продолжала стоять неподвижно, все еще не веря.

Потом, как бы опомнившись, обняла телку за голову и стала целовать ее лоб, глаза, нос, приговаривая сквозь слезы:

— Родненькая, касатка… Слава богу!.. И спасибо хорошим, добрым людям…

Поля подошла ближе, с опаской потрогала белое пятнышко на лбу телки и сказала:

— Звездочка!

Анна Сергеевна засмеялась и подхватила:

— Звездочка! Наша Звездочка!

И все они заговорили разом, произнося новое слово — Звездочка, подходили к телке, нежно гладили ее молодую жесткую шерсть, упругую шею, круглую морду. А Звездочка стояла смирно, опустив голову, и лишь изредка, точно прислушиваясь к чему-то, настороженно поднимала большие уши.

Вера подошла к Арсею. Лицо ее было бледнее обычного, губы вздрагивали. Она протянула ему руку и просто сказала:

— Спасибо, Арсей! Большое спасибо за все!

Уже давно колхозники увели своих коров, погонщики прогнали стадо колхозной фермы на новый баз, за село, а Арсей все еще стоял на прежнем месте. И только когда совсем растаял в жарком мареве шум людских голосов, он медленно пошел по дороге.

Подходя к селу, вспомнил о другом письме, распечатал его. Там была страничка газеты с указом Президиума Верховного Совета СССР о награждении партизан и записка Потапова. Несколько раз Арсей перечитал подчеркнутые красным карандашом фамилии. Потом пробежал глазами записку от Потапова. Поздравляя партизан Зеленой Балки, Потапов писал, что этим награждением партия не только отмечает их боевые заслуги, но и оказывает им большое доверие в трудной и почетной работе по восстановлению колхозного хозяйства.

Арсей бережно спрятал газету и, еле сдерживая радость, быстро зашагал в село.

21

Арсей застал в селе Дениса, приехавшего по делам в кузню, и попросил его собрать комсомольцев.

Комсомольцы собрались в недостроенном доме правления колхоза. За стол сели Арсей, Денис и Вера Обухова, которую избрали председателем. Остальные разместились на досках, положенных на обрубки дерева.

Арсей, получив слово, огласил указ о награждении партизан. Из Зеленой Балки были награждены: Арсей Быланин — орденом Красного Знамени, Недочет, Денис Скворцов и Антон Рубибей — орденами Красной Звезды, Ульяна Куторга — медалью «За боевые заслуги». Потапов Сергей Ильич, бывший командир партизанского соединения, получил орден Ленина, а Михаил Туманов, его помощник, — орден Красного Знамени.

Эта новость была встречена взрывом аплодисментов. Кто-то предложил позвать Недочета и Ульяну, но Арсей посоветовал сделать это после собрания.

Когда возбуждение улеглось, Арсей прочитал записку Потапова. Положив ее перед председателем собрания, он сказал, что письмо, как документ, нужно сохранить в делах организации.

— Секретарь райкома партии справедливо написал нам, что партия не только отмечает наши боевые заслуги, но этой наградой оказывает нам доверие, зовет к победам на трудовом фронте, — сказал Арсей. — Мы должны сделать для себя необходимые выводы. Должны трудиться не покладая рук…

Комсомольцы смотрели на него с ожиданием, и в глазах их Арсей прочел готовность сделать все, что только в их силах.

— Я думаю, что не ошибусь, если скажу: каждый из нас готов выполнить указание партии, — продолжал Арсей. — Но для этого от нас требуется не только готовность, но и умение. Это прежде всего, в первую очередь. — Арсей подробно рассказал о работе в поле. — Кое-кто, — заявил он, — успокоился и уже непрочь похвастаться достигнутыми успехами. А успехи-то, надо прямо и честно признать, весьма и весьма незначительны. Не знаю, кому как, а мне сев внушает тревогу. А между тем для нас это — все! От успешного проведения посевной кампании зависит вся наша последующая работа.

Арсей внимательно оглядел собравшихся. Лица комсомольцев были озабоченными, напряженными.

— Если мы будем работать так, как сейчас, — говорил Арсей, — мы не засеем всю землю. Правда, план мы выполним, но план не охватывает всей посевной площади. План нас не может удовлетворить. Он составлен с учетом наших возможностей, которые, как, вы знаете, ограничены, но расходится с нашими потребностями. Лозунгом, за который мы должны бороться, для нас должно быть — засеять всю площадь.

— Что для этого требуется? — спросил кто-то.

Арсей снова осмотрел комсомольцев.

— Для этого прежде всего потребуется, чтобы мы с вами, — вы, я, которых считают передовиками, — чтобы мы с вами работали лучше. Намного лучше. И другим пример показывали, своим личным делом других убеждали. Вот что прежде всего требуется. — Помолчав, Арсей сказал: — Вот взять тракторную бригаду. Я думаю, что можно было бы от трактористов требовать больших результатов.

— Мы перевыполняем нормы! — выкрикнул Антон.

— И все же этого мало. Наши расчеты на конное тягло не оправдались. Во-первых, лошади прибыли позднее намеченного срока, во-вторых, они страшно истощены. Я, откровенно сказать, боюсь, что мы надорвем их. А ведь нужно думать не только о настоящем… Нужно потребовать от трактористов до минимума сжать простои тракторов.

— Это мы сделаем, — сказал Антон. — Постараемся. Но вот насчет лошадей хочу сказать. Лошади слабосильные — это правда. А работаем мы на них неправильно.

— Как так неправильно?

— Очень просто. Работаем от зари до зари без отдыху. Разве наши лошади выдержат такую нагрузку?

— Что ты предлагаешь, Антон?

— А вот я сейчас скажу. Я предлагаю установить такой порядок: плугатарь имеет не один, а два плуга, и, стало быть, две пары лошадей. Вместе с ним работают два подростка — погонщики: по одному на пару лошадей. Ясно?

— Пока ровным счетом ничего, — сказал Григорий Обухов.

— И, конечно, надо изменить режим работы, — продолжал Антон, не отвечая на реплику Григория. — Плугатарь работает на двух парах — пары через положенное время чередуются. Скажем, через два часа. Первые два часа работает, скажем, первая пара, а вторая отдыхает, подкармливается, вторые два часа — наоборот.

— И что это даст? — спросил Денис.

— Это даст больше, чем мы получаем сейчас. Сейчас как обстоит дело? До обеда кони ходят вроде нормально, а после обеда еле плетутся, хоть огнем хвосты им подпаливай. Верно? А тогда другое будет. Лошадь за два часа устанет, а за следующие два отдохнет. И в конце концов даст больше, чем дает сейчас.

Разгорелся горячий спор, но все сошлись на том, что предложение Антона заслуживает внимания.

— Ты сам, Антон, додумался или русалки навеяли?

— Должно быть, трактор напел песенку.

— Может, еще что придумаешь, Антон?

Вера призвала ребят к порядку.

— Я думаю, — сказал Арсей, — нужно поступить так: поручить мне, как председателю колхоза, поставить вопрос на обсуждение плугатарей и бригадиров. Там мы все подсчитаем и, может быть, для начала в одной бригаде попробуем. И если такой метод оправдается, решим на правлении колхоза.

С этим согласились все, и Зина Медведева, которая вела протокол, записала постановление в тетрадку.

— Теперь же насчет тракторов, — сказал Антон, и все повернулись к нему. — Вот если б можно было достать еще два плуга и пахать не одним плугом на трактор, а двумя. Я уже пробовал — получалось.

— Это все равно, что получить трактор, — сказал Денис. — Где они валяются, лишние плуги?

— Да, тут ты, Антон, определенно загнул.

— Выстрел из пушки по воробьям…

— Постойте! — сказал Арсей. — Может быть, таким образом: конные сеялки снять и всех лошадей перевести на пахоту. Один трактор с агрегатом поставить на сев. А свободный плуг прицепить к другому трактору. Как вы думаете?

После подробного обсуждения Зина записала в тетрадку, что собрание поручает товарищам Быланину и Скворцову провести предложение Антона в жизнь.

Арсей сказал, что строительные бригады работают, не уступая одна другой в соревновании, но темпы строительства все же остаются неудовлетворительными.

— В чем дело? — спросил Денис.

— Об этом я и хочу говорить, — ответил Арсей. — Дело в том, что там нашего влияния не чувствуется. Нашего, комсомольского… В связи с этим я хочу поставить вопрос о росте нашего комсомола. Как коммунист и комсомолец, я считаю этот рост совершенно недостаточным. Нас всего четырнадцать комсомольцев. Четырнадцать на всю Зеленую Балку! Разве это нормально, позвольте спросить? Разве у нас нет среди молодежи достойных быть комсомольцами? Есть у нас желающие вступить в комсомол или нет, Денис?

— Не знаю, — ответил Денис. — Мне неизвестно.

— А я скажу: есть. Но все дело в том, что мы, подобно нашему секретарю, не знаем точно. А это, конечно, никому из нас не делает чести.

— В моем звене, — сказала Вера, — две девушки, Варя и Соня, говорили со мной об этом.

— О чем? — спросила Надя Бережнова.

— О комсомоле. Они хотели бы вступить. Но спрашивают, что они будут делать в комсомоле.

— А ты что сказала?

— Я сказала, что обязанность комсомольца — хорошо работать, быть передовым.

— А они?

— А они мне: «Это, — говорят, — мы и без комсомола сможем — хорошо работать».

— Да… — сказал Григорий Обухов. — Интересно.

— Они говорят, — продолжала Вера, — если б в комсомоле можно было чему-нибудь учиться, — тогда бы с охотой записались. А так…

— Почему же у нас ничего этого нету? — спросила Зина Медведева.

Комсомольцы заговорили все разом.

Вера, водворив тишину, предложила: поручить комитету выработать план работы с молодежью и представить на обсуждение следующего комсомольского собрания. Предложение было принято.

В этот момент вошел Недочет.

— Извиняюсь, у вас какая-нибудь «тайная вечеря»? — спросил он, снимая шапку.

— Комсомольское собрание, — ответил Денис.

— В таком разе, прошу простить. — Недочет попятился к двери. — Не знал. На огонек потянуло.

— Садись, Иван Иваныч, — сказал Арсей. — У нас ничего тайного нет.

Антон взял старика под руку и усадил рядом с собой.

— Сроду не бывал на комсомольском собрании, — признался Недочет и обратился к Вере Обуховой: — Ты, что ли, Вера, тут за председателя?

— Я, Иван Иваныч, — ответила Вера.

— А скажи, пожалуйста, курить-нюхать у вас можно?

— Курить нельзя, — сказала Вера, — а нюхать можно, я думаю.

Ребята засмеялись, потянувшись к табакерке Недочета. Через минуту послышалось чихание, сопровождаемое сдержанным смехом.

— Иван Иваныч, — обратился Арсей к Недочету, — разреши тебя поздравить.

— Это с чем же?

— С награждением орденом Красной Звезды.

Старик вскочил, уронив табакерку.

— Ты что, шутки шутишь, Арсей Васильич?

— Я не шучу, Иван Иваныч. Президиум Верховного Совета СССР наградил тебя за боевые заслуги орденом Красной Звезды. Вот слушай. — Арсей развернул газету. — Вот тут сказано: Недочета Ивана Иваныча. Вот, смотри. На, читай!

Недочет нашел свою фамилию, перечитал раз, другой, потом оглянулся направо, налево, посмотрел на Арсея, на Дениса, Антона.

— Правда… — сказал он сразу охрипшим голосом.

— Правда, Иван Иваныч! — кричали комсомольцы. — Поздравляем!..

— От души и от всего сердца!..

Недочет еще раз прочитал свою фамилию, повертел газету, посмотрел на число и, обратившись к Антону, сказал:

— А ну-ка, Антоша, ущипни.

Антон, под общий хохот, слегка дернул Недочета за бороду.

— Чувствую, — радостно сказал Недочет. — Значит, не сон. Значит, правда.

Он обнимал и поздравлял своих боевых товарищей, всех перецеловал и притих. Он сидел смирно, переживал свое счастье. Он видел перед глазами боевой орден и себя, орденоносного Недочета, идущего по улице, под перекрестными восхищенными взглядами односельчан.

Голос Веры оторвал его от размышлений.

— Иван Иваныч! — сказала она. — Вот тут Антон подал заявление. Просит рекомендовать его в кандидаты партии. Мы все уже высказались. Может быть, ты что-либо скажешь?

Недочет повернулся к Антону.

— Это ты, Антон, хочешь вступить в партию? — спросил он, строго глядя комсомольцу в лицо.

— Да, Иван Иваныч, — ответил Антон, чувствуя смущение от пристального взгляда старика. — Большое желание имею.

Недочет внимательно оглядел Антона, как бы говоря: «А ну-ка, посмотрим, чист ли ты, нет ли на тебе каких-нибудь пятен», и обратился к Вере Обуховой:

— Что ж, Антона мы все знаем. А я — с самых пеленок. Он рос на моих глазах. До войны работал хорошо, прямо скажу — примерным человеком был. Воевал в партизанах храбро. Да об этом что говорить? Об этом говорит орден Красной Звезды… Все это очень хорошо. Человек он достойный. Но все же я имею замечание. Есть у него срывы… Все вы помните историю с трактором. Заснул на тракторе.

— Да я четыре дня и четыре ночи работал, Иван Иваныч! — сказал Антон.

Вера постучала карандашом по столу.

— Не мешай, когда тебя критикуют, — строго предупредила она и кивнула головой Недочету. — Продолжай, Иван Иваныч.

Недочет даже не взглянул на Антона.

— Заснуть на тракторе — что это? Что это, я спрашиваю? Описка, как это бывает, скажем, у Куторги в бухгалтерии? Нет, это не описка, товарищи комсомольцы. Это позор!.. — Недочет произнес это слово громко, как будто камнем бросил.

Комсомольцы молчали.

Недочет подошел к столу, выпрямился и тоном прокурора продолжал:

— Ты, говоришь, четыре дня и четыре ночи работал без отдыха? Хвала тебе! Спасибо! Но это разве давало тебе право спать на тракторе, а руль передать в ненадежные руки? А?.. Что ж ты молчишь, Антон?.. Или я, может, неправильно говорю?.. То, что Настя уснула за рулем, не ее, а твоя вина, Ты не имел права сажать ее туда. Понял?.. — Он посмотрел на серьезные лица комсомольцев и смягчился. — Я почему об этом говорю, товарищи комсомольцы? Я об этом говорю потому, что дело-то серьезное решаем: человека в нашу коммунистическую партию принимаем. В ней должны быть самые лучшие люди. Тебя, Антоша, я считаю надежным и достойным. Но предупреждаю: плохие люди не родятся. Они получаются, когда человек с себя узду снимает. Нынче на тракторе уснул, завтра трактор под откос свалил, послезавтра еще что-нибудь натворил.

— Иван Иваныч!.. — взмолился Антон. — Что уж я в самом деле такой!..

— Не такой, — сказал Недочет, — а можешь стать таким, ежели не возьмешь себя в руки. Но я верю в тебя, Антон, верю, что ты исправишься. И потому ничего не имею против, чтобы тебя приняли в нашу коммунистическую партию.

Недочет сел на свое место и сложил руки на коленях.

— Против никто не высказался, — сказала Вера, вставая. — Замечание товарища Недочета Антон должен учесть. Это совершенно справедливое замечание. Может, ты что скажешь, Антон?

— Нет, — сказал Антон хмуро. — Я согласен с критикой.

Вера подождала минутку и сказала:

— Итак, голосую: кто за то, чтобы дать Антону Рубибею рекомендацию в кандидаты партии, прошу поднять руки.

Все подняли руки. Недочет колебался, можно ли ему голосовать на этом собрании, и тоже поднял свою жесткую ладонь.

— Единогласно! — сказала Вера. — Комсомольская организация единогласно рекомендует тебя, товарищ Рубибей, в кандидаты партии.

Все встали с мест, разом зашумели.

— Стойте! — крикнул Недочет. — У меня есть вопрос.

Комсомольцы повернулись к нему.

— У меня такой вопрос, — продолжал Недочет. — Вот дома строим. А чем крыть? Опять соломой и камышом? Чтобы, не дай бог, свечкой горели?.. А не лучше ли нам черепичный завод построить? Глина у нас есть, мастеров найдем. Что мы, хуже других, что ли? Как вы думаете?

Все молчали.

— Это, Иван Иваныч, правильный, но сложный вопрос, — сказал Арсей. — Без подготовки его решать нельзя. Давай сначала с тобой вместе обсудим, взвесим, подсчитаем, а потом уж и вынесем на собрание.

— Согласен, — сказал Недочет, довольный тем, что председатель колхоза признал его вопрос правильным. — Согласен, Арсей Васильич. Давай подготовим. Только чтоб не задерживать: дело не ждет…

На крыльце Недочет обнял Антона и с беспокойством спросил:

— А ты, Антоша, случаем, не обижаешься на мою критику?

— Не-ет, — с плохо скрытой обидой ответил Рубибей. — Не обижаюсь.

— То-то! На критику грех обижаться. Партия учит нас уважать критику. А ты теперь, можно сказать, почти партийный, понял?..

22

В начале мая награжденные партизаны были приглашены в Москву.

Потапов и Туманов приехали на станцию за несколько минут до прибытия поезда.

Партизаны Зеленой Балки были уже в сборе. Секретарь райкома подошел к Арсею.

— Кого вместо себя оставил? — спросил он после обмена приветствиями.

— Шорина Петра Степаныча, — ответил Арсей. — Члена правления колхоза.

— Шорина?.. Это кто ж такой? Постой, постой… Кузнец?

— Кузнец.

— Помню. Малоразговорчивый, хмурый…

— И очень старательный, — добавил Арсей. — А главное — люди его уважают.

Потапов посмотрел вокруг.

— А где Недочет?

Арсей показал в полутемный угол. Потапов увидел там Недочета. Старик дремал, сидя на табуретке за жестяным баком с водой.

— Пускай отдохнет, — сказал Потапов, улыбнувшись. — А Ульяна где?.. Ага, вижу… Что-то она похудела. И вид какой-то грустный. Как ее дела, между прочим?

Арсей насторожился.

— Какие дела?

— С мужем она не живет, что ли, с Куторгой?

«Уже знает, — подумал Арсей. — Не иначе Куторга что-нибудь накляузничал».

— Кажется, ушла от него, — сказал Арсей. — Но в точности не знаю. Не интересуюсь такими делами.

Потапов сощурил глаза.

— Напрасно, — сказал он твердо.

— Что напрасно? — не понял Арсей.

— Напрасно не интересуешься такими делами.

Потапов хотел сказать еще что-то, но к ним подошли Денис и Антон. Трактористы поздравили Потапова с награждением, он их тоже. Потом они заговорили о севе, о работе тракторной бригады, о строительстве колхозных домов и общественных построек.

Издалека донесся приглушенный свисток паровоза. В зале ожидания поднялась суматоха. Пассажиры, толкаясь и переругиваясь, высыпали на перрон.

— Письмо, конечно, везете? — спросил Арсея Потапов.

— Да, Сергей Ильич.

— У кого оно?

— У Недочета. Не знаем вот, куда сдаются такие письма?

— Приедем — узнаем, — сказал Потапов. — Смотрите только, как бы чего не случилось, — потеряете.

— Ну, на Недочета можно положиться — скорее потеряет свою голову, чем это письмо.

Поезд, громыхая и фыркая, подошел к станции.

Пробираясь через тамбур, Арсей видел впереди себя Ульяну, а за ней — Недочета. Денис и Антон сели в соседний вагон.

Недочет, зажатый в проходе, обернулся и поймал взгляд Арсея.

— Все сели? — крикнул он и, увидев утвердительный кивок Арсея, успокоился. «Мать честная! — подумал он. — И куда только люди едут?..»

Поезд дрогнул и плавно отошел от станции. На перроне одиноко стоял дежурный.

Пассажиры постепенно рассаживались, и в вагоне становилось свободнее. Недочет настойчиво протискивался в середину вагона. Там он остановился, вытер рукавом пот со лба. Потом, прищурившись, стал осматривать пассажиров. Взгляд его остановился на худенькой беловолосой девушке, занимавшей среднюю полку. Девушка лежала, положив руку под голову. Встретившись с глазами Недочета, она покраснела.

— Хотите, дедушка, я уступлю вам место? — обратилась она к нему.

Недочет по-старинному поклонился.

— Спасибо, касатка! Дай бог тебе хорошего жениха!

Девушка рассмеялась и проворно спрыгнула на пол.

— У меня он уже есть! Такой, что лучше и не надо.

— Воюет?

— Воевал, а теперь в академии учится.

Поезд шел быстро. Колеса постукивали на стыках рельсов. Вагон скрипел, плавно покачиваясь. Недочет положил на полку сумку.

— И хорошо воевал? — ласково спросил он девушку.

— Неплохо. Двадцать пять «Мессершмиттов» и «Юнкерсов» сбил.

— Ого! — с восхищением воскликнул Недочет. — Небось, Красную Звезду дали?

Девушка присела на краешек лавки, рядом с женщиной в синем берете, и все тем же задорным тоном ответила:

— Дали, дедушка, две звезды дали! И Красную и Золотую.

Недочет взобрался на полку, снял сапоги, положил сумку под голову.

— Герой, значит? А где учится-то? — продолжал он расспрашивать девушку.

— В Москве.

— А ты к нему едешь?

— К нему. Свидание в Москве назначили…

Девушка снова рассмеялась. Ее смех разбудил пассажиров. Они заговорили о войне, которая близилась к концу, о Москве, где чуть ли не каждый день гремели салюты в честь доблестной Красной Армий.

Недочет расчесал гребенкой бороду и закрыл глаза.

«Ишь, дьявол, как трясет… будто верхом на старой кобыле едешь…» — думал он, погружаясь в дремоту.

Арсей и Ульяна устроились в конце вагона. День прошел в разговорах с пассажирами, в дремотном нудном томлении. Вечером, после какой-то узловой станции, на которой сошло много пассажиров, Арсей и Ульяна вышли в тамбур.

— Ты что такая? — спросил Арсей, которому хотелось откровенно поговорить с Ульяной.

— Какая — такая?

— Ну, как сказать… Грустная… недовольная… похудела. Что с тобой?

Ульяна ответила не сразу. Она посмотрела в открытую дверь — на темную в сумерках, необозримую степь, расстилавшуюся до горизонта.

— Думаю… — сказала она, не отрывая взгляда от простора полей. — Все думаю…

— О чем же ты думаешь?

Ульяна опять помолчала. Арсей посмотрел ей в лицо, стараясь прочитать ее мысли.

— О чем же ты думаешь? — снова спросил он, так и не дождавшись ответа. — Можно узнать?

Ульяна вскинула на него большие темные глаза, и Арсей увидел в них тревожный огонек.

— Беспокоюсь, — сказала Ульяна. — Вдруг не сдержу слово, которое дала товарищу Сталину?

— Что-о? — Арсей схватил Ульяну за руки, сжал их. — Что ты говоришь? Откуда у тебя такие мысли, Ульяна? Что с тобой происходит?

— Мне что-то не по себе. — Голос Ульяны прозвучал грустно.

Поезд ворвался в расщелину: мелкая пыль вместе с дымом закружилась в тамбуре. Арсей притянул к себе Ульяну, стараясь защитить ее от едкой пыли. Ульяна покорно подалась, коснулась его плечом. Через минуту поезд снова выскочил на простор темневшего поля, и Ульяна осторожно высвободилась из рук Арсея.

— Это у тебя все оттого, Ульяна, — горячо сказал Арсей, — что ты не решишься разорвать узел…

Она остановила его нетерпеливым движением руки:

— Я пойду… мне холодно…

Она ушла в вагон, поправляя платок на голове.

Арсей остался в тамбуре, закурил. В дверь врывался прохладный вечерний ветерок, освежал голову. Арсей думал об Ульяне. Вспоминалась сходка накануне: колхозники подписывали письмо товарищу Сталину. За столом сидели Потапов, Арсей и Марья Акимовна Медведева. Люди выступали горячо, взволнованно говорили о своих обязательствах, вызывали друг друга на соревнование.

К столу подошла Евдокия Быланина. Она пробежала бойким взглядом зеленоватых глаз по рядам колхозников и сказала:

— Запишите: даю слово нашему дорогому и любимому товарищу Сталину собрать в этом году сто двадцать пудов пшеницы с гектара — не менее! И вызываю на соревнование звено Веры Обуховой и Ульяны Куторги.

Невестка глянула на Арсея и, как ему показалось, вызывающе подмигнула. За ней выступила Вера и заявила, что принимает вызов Евдокии и тоже обещает товарищу Сталину собрать на участке своего звена не менее ста двадцати пудов пшеницы с гектара.

Очередь была за Ульяной. Все посмотрели в дальний угол, где она сидела. Только Куторга еще ниже склонился над протокольной книгой.

— Ульяна Петровна, — сказал Арсей, который был председателем сходки, — твое слово.

Ульяна поднялась с места и зарделась, как школьница на первом и трудном экзамене.

— Я не знаю… — тихо сказала она. — Дайте подумать… посчитать…

— А ты, что ж, до сих пор не считала? — бросил кто-то из дальнего ряда. — Вслепую, что ли, работаешь?

— Я считала, — сказала Ульяна. — Но ведь это не простое слово. Это — слово товарищу Сталину. Надо, чтобы все точно было…

Арсей поддержал Ульяну. Люди согласились ее обязательства вписать на следующий день.

Вечером следующего дня Ульяна пришла в правление.

— Мы обсуждали в своем звене, — сказала она Арсею. — Вызов Евдокии принимаем. Просим написать в письме товарищу Сталину, что обещаем дать сто двадцать пудов с гектара.

— А ты уверена, что сможешь? — спросил Арсей.

— У нас, как ты знаешь, — сказала Ульяна, не отвечая прямо на вопрос, — земля в балку концом спускается. А на косогоре влага хуже держится, чем на ровном месте. К тому же наш чернозем с примесью. Но мы не желаем отставать и постараемся…

Арсей тогда пообещал ей помочь. Теперь он чувствовал, что она мало надеется на это.

«Тревожится», — подумал он и вдруг понял: тревожится она не напрасно, придется ей нелегко. Он знал: она приложит все усилия, а обязательство свое выполнит. «А что волнуется — это хорошо. Тревога обостряет мысли, придает человеку силу и энергию».

Он выбросил потухший окурок и вошел в вагон.

23

В Москву они прибыли утром. На вокзале Потапов получил необходимые справки. Вручение орденов было назначено на следующий день.

Партизан разместили в разных гостиницах. Потапов, Арсей, Ульяна и Михаил поехали в гостиницу «Москва». Недочет, Денис и Антон получили направление в «Якорь». Потапов стал было объяснять, как попасть в гостиницу, но Недочет остановил его:

— Не беспокойся, Сергей Ильич! Приходилось бывать во время Сельскохозяйственной выставки. Помним пока что…

Недочет держался уверенно, и его товарищам казалось, что старик знает, помнит дорогу. Около двух часов колесили они по московским улицам, пользуясь чуть ли не всеми видами транспорта, но все же обошлись без посторонней помощи.

Дежурный администратор — молодая женщина с круглой ямочкой на подбородке приняла их любезно, сама проводила в санпропускник, а когда, чистые, распаренные, они снова явились к ней, усадила их у себя в кабинете, раскрыла толстую книгу.

— Вы в Москве первый раз? — обратилась она к Недочету.

Недочет приосанился.

— Как же!.. Бывал до войны. На Всесоюзную выставку, сельскохозяйственную, приезжал… А вот они, — Недочет покровительственно показал на Дениса и Антона, — они впервой в столице. — Он наклонился к дежурной и доверительно продолжал: — Зелень ребятки. Кволые, как телята… Ни дать, ни взять. — Он подкрутил усы. — А вас, случаем, не Марфой Ефимовной зовут?

— Нет, меня зовут Лидия Николаевна, — ответила администратор.

— Лидия Николаевна? — воскликнул Недочет, нисколько не смутившись. — Как же, помню! Вы тогда сидели там — за стеклянной перегородкой.

Дежурная улыбнулась:

— Вы ошибаетесь, товарищ. Я работаю здесь всего три месяца.

Денис засмеялся, но, встретив суровый взгляд Недочета, умолк.

— Стало быть, похожая была, — сказал Недочет. — Вы уж нам, Лидия Николаевна, комнатку одну на троих предоставьте, чтоб всем вместе. Ребята они, сами видите, робкие… Вот, к примеру, как сюда, к вам ехали. Если б они одни — пропали б. Непременно заблудились бы.

— Ну что вы! — сказала дежурная, захлопнув книгу. — Как можно заблудиться? Ведь от вокзала до нашей гостиницы — рукой подать. Десять минут пешком.

— Рукой подать? — спросил Антон. — А мы ехали часа два, через всю Москву.

— Извините, — перебил его Недочет, обращаясь к дежурной. — Я вижу у вас все готово? Не прикажете ли нас поскорее на место доставить? Очень уж нам некогда.

Дежурная проводила их на второй этаж.

В номере стояли три кровати, с подушками, сверкавшими белизной, диванчик, шкаф. Посредине комнаты — четырехугольный стол, покрытый белой, с сиреневой каемкой, скатертью. На столе — графин с водой, граненый стакан и пепельница. На окнах, выходивших во двор, висели полотняные занавески.

Как только дежурная вышла в коридор, Антон напустился на Недочета:

— Это кто ж тебя, Иван Иваныч, уполномочил нами командовать? Кто, скажи, пожалуйста? Это тебе, во-первых. А во-вторых, что ж ты нас на всю Москву позоришь? Из каких намерений ты сделал нас кволыми телятами?

Недочет решил не сдаваться.

— Олухи вы царя небесного! — грозно сказал он. — И в самом деле — телята. Что вы понимаете? Это ж подход! Чтобы нас по разным углам не распихали. Понятно? О вас же заботу проявляю.

— Нет, ты скажи, Иван Иваныч, зачем ты нас через всю Москву тащил, если тут всего-то пешком десять минут? — смеясь, спросил Денис.

Недочет не на шутку рассердился:

— Селезни! Ни дать, ни взять — селезни! Никакой смекалки. Да я ж вас нарошно возил!

— Как нарошно?

— А так… Чтоб Москву показать! Право слово — селезни. Никакого соображения…

Перепалка все же закончилась миром. Денис вскоре уехал в гостиницу «Москва», чтобы с Тумановым, как условились раньше, пойти в ЦК комсомола. Недочет и Антон решили прогуляться.

Они вошли в метро, купили билеты, спустились на эскалаторе. Глядя по сторонам, Недочет восхищенно вздыхал, прищелкивал языком.

— Ты понимаешь, Антоша, — тихо говорил он Антону, — под сердцем, вот здесь, волнует… Все это наше, наше советское, народное! А стало быть, и мы здесь с тобой не только дорогие гости, а и полноправные хозяева. Ты понимаешь это, Антоша?.. Я вот второй раз здесь, а все волнуюсь — радость голубем из души поднимается. Все мне тут знакомо, как дома, все осмотрел в тот раз, когда на выставку приезжал, а радуюсь, волнуюсь. И чувствую: не налюбоваться мне досыта. Каждый день бывал бы тут, и все ж красота не померкла бы. Потому что эта красота создана нашими руками — руками советского народа!

Сверкая огнями и никелем, подошел электропоезд. Недочет и Антон вошли в вагон, залитый мягким светом. Снаружи раздалось:

— Го-тов!

Двери автоматически закрылись, и поезд плавно тронулся. Секунда-две, и он снарядом летел по тоннелю. Мелькали электрические огоньки. Пронесся встречный поезд.

— Иван Иваныч! — крикнул Антон на ухо Недочету. — Москва над нами!..

— И под землей жизнь! — ответил Недочет, моргая по-детски восхищенными глазами.

Ни у того, ни у другого не было слов, чтобы полно выразить свои переживания. Они чувствовали себя, как во сне, когда человек неожиданно попадает в сказочное царство. Но это была явь, чудесная советская явь, которая пробуждала в душе гордость и благодарность.

На станции «Площадь Свердлова» все сверкало, переливалось мрамором. В наклонном тоннеле, где двумя рядами горели матовые фонари, мощный эскалатор подхватил их вместе с тысячами москвичей и вынес наверх.

Они вышли на площадь у Большого театра. Четверка чугунных коней на фасаде, казалось, готова была сорваться с места и с лихим цокотом промчаться по асфальту. Озабоченные москвичи куда-то спешили, входили и выходили из автобусов и троллейбусов. Над площадью стоял гул, в котором сливались человеческие голоса, шум и гудки многочисленных автомобилей.

— А знаешь, Иван Иваныч, — восторженно сказал Антон, — я никогда не был в Москве, а почему-то всегда представлял ее такой. Вот именно такой, какой сейчас вижу!.. Отчего это?

— Оттого, — сказал Недочет, — что Москва — наша родина, наше сердце. А сердце свое мы всегда хорошо чувствуем.

Недочет легко лавировал в людском потоке и уверенно тащил за собой Антона. Они вышли на Петровку.

— Побродим по магазинам, — предложил Недочет. — Полюбопытствуем. Может, что подходящее для хозяйства попадется. Из Москвы с пустыми руками не уезжают.

На противоположной стороне у большой витрины толпился народ.

Недочет потащил Антона через улицу. Сзади раздался свисток. Антон увидел милиционера: он махал им рукой в белой перчатке.

— Чего нехватало! — проворчал Недочет. — На первых порах — и в милицию!..

Он поклонился милиционеру и нащупал в кармане деньги, чтобы заплатить штраф. Милиционер отдал им честь.

— Почему нарушаете правила уличного движения? — строго спросил он, осматривая их с головы до ног.

— Какие правила, товарищ? — спросил Недочет, вежливостью стараясь умаслить блюстителя общественного порядка.

Милиционер объяснил, что улицу разрешается переходить в положенных местах. Недочет сказал, что они не знали таких правил, так как только что приехали из деревни. Милиционер снова отдал им честь и тепло улыбнулся.

— Прошу больше не нарушать правил, — посоветовал он и на прощание пожал им руки.

— Вот это милиция! — восхищался Антон, когда они снова шли по улице. — Какое обхождение!

— Что ты хочешь? — говорил Недочет. — Московская милиция. А Москва — город всего мира. Значит, и порядок тут должен быть мировой.

Они остановились у витрины магазина на Кузнецком Мосту.

— Зайдем? — предложил Недочет.

— Что там делать?

— Подарочки купим.

— Кому ж мы будем покупать подарочки? Ни у тебя, ни у меня ни одного родственника.

— Были б подарки — родственники найдутся!

У дверей Антон остановил Недочета.

— А деньги-то у тебя есть?

— Деньги у хорошего колхозника всегда есть, — важно ответил Недочет и вошел в магазин.

Антон последовал за ним. Народу в магазине было немного.

— Очень хорошо, — оглядывая полки с товаром, сказал Недочет. — Вижу как раз то, что нам нужно.

Он подошел к прилавку и попросил продавщицу показать серенький платок. Девушка подала два платочка — ему и Антону. Недочет попробовал материал на ощупь и удовлетворенно щелкнул языком.

— Прасковья Григорьевна просила, — сказал он Антону. — Как думаешь, подойдет?

Антон долго рассматривал мелкий желтоватый горошек на сером поле платка. Ему вспомнилось острое лицо Нины Семеновны, окруженное завитушками волос ярче огня. Горошинки на платке показались похожими на веснушки.

Они попросили завернуть им оба платка, выбили чеки в кассе. Потом пошли по улицам Москвы, все рассматривая, всему удивляясь.

В гостиницу вернулись под вечер. В руках у них было много свертков.

Недочет накупил всякой-всячины: веревок, гвоздей, дверных петель и ручек, замков, гаек, болтов, каких-то пружинок…

— Ничего, ничего, Антоша, — ласково успокаивал он тракториста, недовольно ворчавшего на тяжесть покупок. — В хозяйстве все пригодится. А в нашем, колхозном — и подавно! Да и как это можно, чтобы побывать в Москве и ничего не привезти?

Денис лежал на диване и читал книгу. В углу стоял упакованный тюк. Это были книги, которые Денис раздобыл в ЦК комсомола.

Недочет принялся распаковывать покупки.

— А счета взял? — спросил его Денис.

— Какие-такие счета? — не понял старик.

— Оправдательные. Чтоб бухгалтерии колхоза предъявить. Иначе не получишь деньги, которые затратил.

Недочет любовно складывал купленные вещи, намереваясь связать все в один пакет.

— Не получу — и не надо, — сказал он. — Деньги-то не зря брошены. Колхозу от них польза.

Недочет поставил свой сверток в угол, рядом с книгами Дениса. О платочках они, точно забыв, ничего не сказали товарищу.

24

Круглый зал был полон народу. Здесь сидели офицеры и солдаты, партизаны и рабочие. Много было женщин — некоторые в аккуратных военных мундирах. В зале слышался тихий говор, будто гудел огромный потревоженный улей.

Партизаны заняли места. Приподнятое настроение овладело и ими. Они шептались между собой, делились впечатлениями. В эти торжественные минуты ожидания каждый старался казаться спокойным, но за внешней сдержанностью легко угадывалась ключом бившая радость.

Недочет, уверенный, что ордена будет вручать Михаил Иванович Калинин, не проявил особого интереса к вошедшему в зал высокому пожилому человеку в черном костюме. Он услышал, как волной пробежал шопот, и был немало удивлен, поняв, что церемония началась.

— Это, что же, начали? — спросил он рядом сидевшего Антона.

— Начали, — шепнул в ответ Антон.

— А кто ж будет этот товарищ? — показал Недочет на человека в черном костюме.

— Заместитель Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

— Вот оно что! — прошептал Недочет и притих.

Старик был огорчен: ему хотелось получить награду именно из рук Михаила Ивановича. Увлеченный торжественной обстановкой, он вскоре успокоился, решив про себя, что со всесоюзным старостой он еще когда-нибудь встретится.

Первыми получили награды два лейтенанта-летчика. Это были совсем еще молодые ребята. Им было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Недочет смотрел на них во все глаза и старался представить, какие подвиги во славу родины совершили зеленые юнцы.

Он отыскал впереди, в третьем ряду, Арсея и довольно улыбнулся. Рядом с Арсеем, близко прильнув к нему, сидела Ульяна. Недочет видел ее розовые уши и понимал, что она волнуется.

После лейтенантов-Героев по вызову подходили солдаты и офицеры. Потом получили ордена партизаны. Среди награжденных орденом Ленина был Сергей Ильич Потапов.

Вызвали Арсея. Недочет видел, как твердой походкой прошел Арсей к столу и, несколько побледневший, возвратился на свое место подле Ульяны. Она встретила его сияющим взглядом и порывисто пожала руку. Взяв орден, Ульяна долго его рассматривала, а потом прикрепила к гимнастерке Арсея.

Минуты две спустя был вызван Михаил Туманов, а за ним к столу стали подходить незнакомые Недочету люди. Но он одинаково радовался и за них и каждому мысленно говорил спасибо за верную службу народу.

Наконец вызвали Недочета. Подбадриваемый Денисом и Антоном, он встал и, не чувствуя ног под собою, пошел к столу. Шел он, как ему показалось, невероятно долго. Ничего ясно не помнил: ни того, как взял из рук высокого человека аккуратную коробочку, ни того, как пожал ему руку. Пришел в себя Недочет только тогда, когда опустился на свой стул и почувствовал теплое прикосновение руки Антона, поздравлявшего его с наградой.

Все, что потом происходило в зале, утратило для Недочета живой интерес. Он целиком отдался своим переживаниям. Прикрепив Красную Звезду к правому борту пиджака, он вдруг почувствовал прилив гордости. Недочет и раньше считал себя не последним человеком в отечестве, но никогда еще не ощущал этого с такой силой. И никогда раньше не испытывал такого страстного желания жить и трудиться, бороться и побеждать, чтобы оправдать высокую награду родины.

На Красную площадь партизаны вышли из Спасских ворот. Здесь награжденных поджидали бойкие репортеры. Они пригласили партизан к речному спуску. Недочет оказался в центре — с Потаповым по одну сторону и Ульяной — по другую. Достав из-за голенища гребенку, он расчесал бороду, подкрутил усы и горделивым взглядом уставился в фотоаппарат.

На следующее утро они получили медали «Партизану Отечественной войны». Праздновали вместе в ресторане гостиницы «Москва», который поразил всех своими размерами и удивительной росписью на потолке.

Два дня прошли в постоянных хлопотах. Теперь уж Недочет твердо знал правила уличного движения, запомнил, где какие магазины. Совершенно исчезла робость, которая одолевала в первый день приезда, хотя он и старался скрывать ее от друзей. Он ходил по улицам, как хозяин, иногда ловил себя на том, что ему хотелось вмешаться в распоряжения прораба на стройке, покомандовать недостаточно, на его взгляд, расторопными грузчиками.

Друзья побывали в театрах, причем Недочету очень понравилась опера, хотя он часто не понимал слов и громко спрашивал о происходящем на сцене.

На Выставке трофейного вооружения они провели много часов. Недочет замучил экскурсовода подробными и дотошными вопросами.

К ночи уставшие, но веселые они добирались до своих гостиниц, чтобы отдохнуть и утром снова приняться за осмотр родной столицы. Времени было мало, а со многим еще надо было познакомиться.

25

Это было ранним утром 9 мая.

Арсей нетерпеливо постучал в комнату Ульяны.

— Победа! — закричал он на пороге. — Победа!.. Война окончена! Немцы капитулировали!.. Поздравляю тебя, Ульяна, поздравляю с победой!..

Ульяна стояла перед ним неподвижно, точно оглушенная этим радостным известием.

— Ну что ж ты?.. Что ж не радуешься?

Она порывисто обняла его, припала головой к его груди. Он гладил ее иссиня-черные волосы и ласково, взволнованно говорил:

— Уля, родная Улечка!.. Какой радостный день!.. Какой счастливый!.. Как хорошо, что мы сейчас вместе!..

Ульяна отошла к окну. Арсей прошелся по комнате.

— А ты не слыхала? — спросил он, останавливаясь против Ульяны.

— Нет, — сказала Ульяна. — Я почти всю ночь не спала. Все ждала… Еще вчера было заметно — Москва волновалась. А я не выдержала — уснула… И проспала.

Арсей включил репродуктор. Комнату наполнили звуки торжественного марша.

— Только что передавали акт капитуляции, — сказал Арсей. Он снова зашагал по комнате, радостно потирая руки. — Победа!.. Наша победа!.. Свершилось!.. Пришел этот день… Долгожданный праздник… Уля! Ульяна! Пойдем по Москве. Хочется быть вместе со всеми.

— Пойдем, — сказала Ульяна, у которой в глазах стояли слезы. — Мне тоже хочется на улицу. Только… я хочу переодеться… быть нарядной… Ведь это такой праздник!..

— Хорошо. А я позвоню нашим. Поздравлю их.

— И от моего имени.

— Обязательно!

Арсей поздравил Потапова с победой. Потом позвонил в гостиницу «Якорь». Недочет подошел к телефону.

— Поздравляю тебя, Иван Иваныч! — радостно закричал в трубку Арсей. — Поздравляю, дорогой мой, с праздником, с чудесным днем Победы!..

— И тебя также, Арсей Васильич, — торжественно отвечал Недочет. — От души!.. От всего сердца!.. С нашей замечательной советской победой!..

— Где Денис и Антон?

— Убежали Москву смотреть. Арсей Васильич, надо бы поздравление колхозникам послать. Как думаешь?

— Верно, Иван Иваныч! Я так обрадовался, что про все забыл. Сейчас пошлю телеграмму.

— И наши подписи поставишь?

— Обязательно!..

— И матке надо бы отдельную.

— Пошлю, Иван Иваныч. А ты что собираешься делать, Иван Иваныч?

— Тоже пойду на улицу! Вместе с людьми радоваться.

Арсей написал телеграммы, позвонил Потапову, прочитал их.

— Пойдет, — одобрил секретарь райкома. — Только что ж ты наши подписи не поставил — мою и Туманова? Кажется, мы вам не чужие.

— Ставлю и ваши, Сергей Ильич.

Арсей забежал в вестибюль гостиницы — сдать телеграммы.

— Поздравления в колхоз послал, — сказал он, вбегая в комнату к Ульяне.

Ульяна перед зеркалом вплетала в волосы широкую ленту.

— Я готова, — сказала Ульяна, забрасывая косу за спину. — Пошли?..

Они направились на Красную площадь. Над Москвой поднималось солнце. Москвичи — нарядные, радостные, возбужденные — заполняли улицы. Говорили громко, смеялись, поздравляли всех встречных с великим праздником Победы. Были вывешены красные флаги, портреты руководителей партии и правительства. Машины, украшенные первыми весенними цветами, медленно пробирались в людской толпе.

Красная площадь, несмотря на ранний час, была вся запружена народом. Со всех сторон люди спешили сюда, к Кремлю, — к сердцу родины. Они несли сюда свои мечты, нерушимую верность советскому отечеству, всепобеждающую любовь к великой партии большевиков. Матери поднимали на руках детей, показывали на высокие старинные башни, на зубчатые стены:

— Там — Сталин!

— Сталин! — радостно восклицали дети.

— Сталин! — неслось отовсюду, и в этом одном звучном слове были слиты воедино и непобедимая сила народа и его нерушимая преданность вождю.

Арсей и Ульяна, держась за руки, шли медленно. Они двигались вместе со всем людским потоком. Но они не чувствовали себя затерянными в толпе. Нет, они с радостью ощущали в себе необоримую силу, которая вливалась в общий людской поток подобно тому, как вливается быстрый ручей в широкую, многоводную, могучую реку.

У памятника Минину и Пожарскому Арсей и Ульяна выбрались из толпы и остановились. Перед ними был Кремль — простой, строгий, величественный. Над Домом правительства полыхал на ярком весеннем солнце красный флаг.

— Интересно, что сейчас делает товарищ Сталин? — спросила Ульяна; она была возбуждена, черные глаза сверкали. — Как ты думаешь? Давай угадывать.

— Давай, — охотно согласился Арсей. — Что, по-твоему?

— Я думаю, — сказала Ульяна, — сейчас товарищ Сталин стоит у окна, смотрит на Москву и думает…

— О чем?

Ульяна помолчала.

— Вот не могу словами сказать, — созналась она. — Сердцем чувствую, а словами выразить не могу… А по-твоему, что сейчас делает товарищ Сталин?

— По-моему, — сказал Арсей, — сейчас товарищ Сталин стоит у окна и думает о нашем народе — прекрасном, храбром, талантливом, думает о нашей чудесной советской родине, которая стойко выдержала испытания войны и с честью пришла к победе.

— Это так, я это тоже чувствую, — подтвердила Ульяна. — Товарищ Сталин думает о народе… А народ думает о товарище Сталине…

Они вышли к Москве-реке. Вдруг Ульяна спросила беспокойно:

— А письмо? Письмо где?

— Какое письмо?

— Наше… Письмо Зеленой Балки товарищу Сталину.

— Не тревожься: вчера я сдал в приемную товарища Сталина.

По набережной гуляли юноши и девушки. Они пели, смеялись, кричали «ура». Вот строем прошли пионеры. Впереди колонны развевалось красное знамя. Два барабанщика старательно выбивали дробь. Ульяна смотрела на пионеров восхищенными глазами. Когда отряд прошел, она взяла Арсея под руку.

— Хорошо!.. Как хорошо!.. — сказала Ульяна. — Я много в эти дни думала. Я раньше все жаловалась на судьбу, сетовала на горе: судьба обделила, горе окружило. А нынче горе мое показалось мне маленьким-маленьким комочком — взять его и забросить куда подальше. И вот я ругаю себя — какая ж я дура! Отчего все шла под ветер? Отчего панихиды сама себе устраивала?.. Теперь все! Теперь жить буду по-другому.

— Как по-другому? — спросил Арсей.

— По-новому. И жить буду по-новому, и работать буду по-новому. Работать я люблю — люблю, чтобы все в руках горело! — Она заглянула в лицо Арсею. — Ты ведь знаешь!

— Знаю.

— Нехорошо себя хвалить, но тебе скажу — работать я люблю. Да это и не похвальба. Это правда. А правду отчего ж не сказать близкому человеку?

Арсей крепко пожал ей руку.

— И знаешь, чего мне хочется? — продолжала Ульяна. — Больше всего на свете мне хочется, чтобы обо мне узнал товарищ Сталин. Больше всего на свете!.. Такое желание у меня в сердце… Кто такая Ульяна? Кто она такая?.. Неизвестная колхозница, просто сказать — деревенская женщина. Живет там у себя, в Зеленой Балке, и страдает: страдает от горя, от обиды, от плохой личной жизни. Вздыхает, и больше ничего!.. И вот проходит время, и доходит слух до товарища Сталина, что показалась на виду колхозница, Ульяной Петровной зовут. И скажет товарищ Сталин: «Постойте, постойте, да ведь я ж ее знаю! Это та самая Ульяна Петровна из Зеленой Балки, что в письме ко мне обещала на косогоре сто двадцать пудов хлеба собрать». Вот чего мне больше всего хочется!

— Что ж, это от тебя зависит.

— Я так решила, — продолжала Ульяна. — Буду работать, работать, работать! И совсем перестану хлюпать. Пусть не удалась моя личная жизнь, пусть! Я пойду наперекор!..

Мимо проехала грузовая машина: кузов ее был обтянут красной материей. В машине, обнявшись, стояли солдаты. Они громко пели:

Страна моя, Москва моя,

Ты — самая любимая!..

— Это хорошо, — сказал Арсей Ульяне, — что ты так решила. Правильно… Надо смелей строить жизнь. Смелей и круче подниматься. А все, что мешает на пути, ломать, ломать решительно и без всякого сожаления!

Они остановились у Каменного моста, по которому бесконечной вереницей шли люди, двигались машины. Ульяна облокотилась на чугунный барьер и стала смотреть на воду. Москва-река, скованная гранитом, текла величественно и бесшумно. Покачиваясь на легких волнах, плыл белый катер. На катере было шумно: играла гармонь, слышался задорный смех, громкие веселые голоса.

— Я давно ждал возможности поговорить с тобой откровенно, — продолжал Арсей. — И был уверен, что рано или поздно это удастся. Личную жизнь нельзя забрасывать: хорошая личная жизнь помогает человеку хорошо работать, плохая — мешает.

Ульяна вслушивалась в праздничный шум столицы, различая торжественные звуки во всем: в тихом плеске воды и в звонком девичьем смехе на катере; в шуршании машин, проносившихся по асфальту, и в голосе Арсея; в далеком, протяжном заводском гудке и в звучном перезвоне курантов на Спасской башне. Душа ее была переполнена радостью.

Арсей говорил что-то о ее доме, о муже, но она не понимала. Она только слушала его голос: он звучал мужественно, проникал глубоко в сердце. Она любила, любила жарко, всем сердцем, и радость любви, как легкий ветерок молодое деревцо, обнимала, охватывала ее всю, заставляла волноваться, трепетать. Ульяна была счастлива, и жизнь казалась ей такой же широкой и неисчерпаемой, как расстилавшаяся перед ней река.

Ульяна ласково заглянула Арсею в глаза и тихо сказала:

— Не надо… Не говори ничего. Все так хорошо, так красиво…

Она взяла его под руку и прижалась плечом к его плечу. Они пошли медленно, прислушиваясь к возбужденному людскому говору. Солнце, поднявшись высоко, рассыпало над Москвой теплые весенние лучи. Вспыхивали и гасли водяные искры на реке. Радужной позолотой поблескивали купола кремлевских соборов.

Арсей и Ульяна обошли вокруг Кремля и вышли на улицу Горького. Широкая, лоснящаяся отполированным асфальтом, она поднималась на холм. Люди двигались по ней густым потоком. И здесь слышались громкие выкрики, радостные шутки, рассыпчатый девичий смех, звонкая и взволнованная песня. Все сливалось в общий многоголосый гул, поднималось в ясное бирюзовое небо, раскинувшееся над столицей.

На углу Советской площади старик продавал разноцветные воздушные шары.

— Купи, Арсей, — сказала Ульяна. — Купи вот этот…

Арсей исполнил ее просьбу. Ульяна намотала нитку на пуговку кофточки, и красный шар поплыл над ее головой. Москвичи оглядывались на нее, улыбались. Арсей и Ульяна дошли до гостиницы «Якорь».

— Зайдем поздравим наших с праздником, — предложила Ульяна. — И отдохнем немного…

Денис и Антон только что вернулись.

— Целоваться! — закричал Антон и вытер губы. — По всем правилам целоваться!..

Рубибей поцеловал Ульяну. Потом стиснул Арсея в объятиях.

— С великой победой вас, друзья! — сказал Арсей. — С нашей замечательной советской победой!

— Да здравствует товарищ Сталин! — крикнул Антон.

— Да здравствует победа! — вторил Денис.

Ульяна села на диван и вытянула уставшие ноги.

— А где же Иван Иваныч? — спросила она.

— Кто его знает, — ответил Денис. — Должно быть, по Москве бродит.

— Мы тоже только что ввалились, — сказал Антон. — Всё ходили и всё смотрели. И до чего ж хороша Москва сегодня! До чего красива!.. Так и хочется обнять ее всю!..

Антон раскинул руки и закрыл глаза, желая, видимо, представить себе, как обнял бы он Москву. Денис сунул ему в руки стул. Антон стиснул его. Над головой Ульяны раздался резкий хлопок — лопнул шар. Антон выронил стул и, не понимая, в чем дело, растерянно замигал глазами.

Энергия била через край. Шуткам не было конца.

Пришел Недочет. Он старался сохранить спокойствие, но голос его дрожал, глаза под густыми бесцветными бровями блестели. Он положил на стол кульки и свертки, расцеловался с друзьями.

— А теперь заправимся, — сказал он. — Кушать сейчас будем!

— Ой! — вскрикнула Ульяна. — Как я хочу есть! С утра в рот ничего не брала…

— Садитесь за стол, — пригласил всех Недочет и достал пол-литровку. — Для праздничка…

Он развернул покупки — бутерброды, бублики, булки. Старик разлил водку по стаканам, встал, расправил усы.

— Дорогие мои товарищи! — сказал он. — Давайте выпьем за человека, который находится рядом в нами, — за великого вождя нашего, за лучшего нашего друга, за мудрого отца и учителя, за товарища Сталина! Он спас нашу замечательную Советскую Россию, великий Советский Союз, и всех нас от фашистской чумы и вечного рабства. Ему мы с вами обязаны этой нашей победой. Так поздравим же его, нашего дорогого и любимого вождя, с великим праздником — днем Победы — и пожелаем ему много-много лет жизни на благо нашей родины!..

Остаток дня они снова бродили по Москве, не чувствуя усталости. Они побывали в парках, на площадях Свердлова, Пушкина, Маяковского. Как дети взявшись за руки, Ульяна, Арсей, Недочет, Денис, Антон ходили по московским улицам, как по улицам Зеленой Балки, и вместе со всеми пели радостные песни. Они побывали на Ленинских горах и оттуда смотрели на родную Москву, залитую весенним солнечным светом. Они проплыли по Москве-реке на речном трамвае. Недочет, сопровождаемый одобрительными взглядами пассажиров, сплясал под баян камаринского; с ним танцовала молоденькая студентка Московского университета.

Вечером они веселой, шумной ватагой ввалились в комнату Потапова. Сергей Ильич и Михаил Туманов также весь день пробродили по Москве и теперь, сидя на диване, отдыхали. Ульяна обняла Потапова и крепко поцеловала. Другие последовали ее примеру. Все снова поздравляли друг друга, целовались, как родные, и, не стесняясь, вытирали на глазах слезы.

— Хорошо, друзья мои, — сказал Потапов, — очень хорошо, что мы в этот исторический день оказались в Москве, в нашей родной столице!.. Но завтра в путь, до дому.

— Завтра? — сказал Антон. — Так скоро?

— Завтра домой, — повторил Потапов. — Там ждет нас большая работа… Огромная работа, товарищи!..

— Ох, еще бы денька три пожить в Москве! — сказал Антон. — Уж очень тут чудесно.

— В Москве чудесно, это правда, — подтвердила Ульяна. — Но не знаю, как кого, а меня тянет домой. Скорей домой!.. Хочется работать, работать, работать!..

— Скорей домой! — сказал Арсей. Он ходил по комнате, попыхивая папиросой. — Будем строить новую Зеленую Балку… Новую, хорошую, красивую… Я вот отсюда ее вижу всю, отсюда, из Москвы, — веселую, всю в садах, в цветах!..

— Домой, домой! — воскликнула Ульяна. — Завтра домой!.. А сейчас — айда на улицу, на Красную площадь!..

В дверях Антон сказал Недочету:

— Ты, может, устал, Иван Иваныч? Может, полежишь на диванчике, соснешь? Успокоишь старые косточки?..

Недочет сердито посмотрел в добродушное лицо тракториста.

— Ах ты, щенок! — осуждающе проговорил он. — Да за кого ж ты меня принимаешь? Что ж, думаешь, моя душа так уж устарела, что перестала чувствовать великий праздник? Что ж ты думаешь…

Но Антон не дал договорить старику — обнял его за плечи, дружески сжал.

— Прошу прощения, Иван Иваныч, за неуместный совет, — сказал он. — Забираю слова обратно. И останемся друзьями.

Манежная площадь бурлила народом. Отсюда люди медленно, плечо к плечу, двигались двумя потоками на Красную площадь. Потапов предложил держаться друг за друга. Сам он шел впереди, за группой молодых рабочих, которые пели песню о Сталине.

Слово Сталина меж нами,

Воля Сталина меж нас…

Красная площадь была заполнена доотказа. Люди плотно прижимались друг к другу. Казалось, они дышали одним дыханием, жили в эти торжественные минуты одними мыслями и думами. Они стояли и ждали…

И вот в репродукторе раздался знакомый голос. Это был голос вождя, голос великого Сталина. Радостный и спокойный, простой и величавый, голос этот, как сокол, пронесся над торжественно притихшей Красной площадью, победно прозвучал над Москвой, над всей необъятной Советской страной:

— Товарищи! Соотечественники и соотечественницы! Наступил великий день победы над Германией…

— Слушай, слушай, Антоша, слушай, милый, — шептал Недочет со слезами радости в голосе. — Сталин говорит, наш родной Сталин!..

— …Восьмого мая представители немецкого главнокомандования в присутствии представителей Верховного Командования союзных войск и Верховного Главнокомандования советских войск подписали в Берлине окончательный акт капитуляции, исполнение которого началось с двадцати четырех часов восьмого мая…

Люди слушали, затаив дыхание. Говорил Сталин. Каждое слово западало глубоко в душу, наполняло сердце гордостью.

— …Теперь мы можем с полным основанием заявить, что наступил исторический день окончательного разгрома Германии, день великой победы нашего народа над германским империализмом.

Великие жертвы, принесенные нами во имя свободы и независимости нашей Родины, неисчислимые лишения и страдания, пережитые нашим народом в ходе войны, напряженный труд в тылу и на фронте, отданный на алтарь отечества, — не прошли даром и увенчались полной победой над врагом. Вековая борьба славянских народов за свое существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией.

Отныне над Европой будет развеваться великое знамя свободы народов и мира между народами.

Три года назад Гитлер всенародно заявил, что в его задачи входит расчленение Советского Союза и отрыв от него Кавказа, Украины, Белоруссии, Прибалтики и других областей. Он прямо заявил: «Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не смогла подняться». Это было три года назад. Но сумасбродным идеям Гитлера не суждено было сбыться, — ход войны развеял их в прах. На деле получилось нечто прямо противоположное тому, о чем бредили гитлеровцы. Германия разбита наголову. Германские войска капитулируют. Советский Союз торжествует победу, хотя он и не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию.

Товарищи! Великая Отечественная война завершилась нашей полной победой. Период войны в Европе кончился. Начался период мирного развития.

С победой вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы!

Слава нашей героической Красной Армии, отстоявшей независимость нашей Родины и завоевавшей победу над врагом!

Слава нашему великому народу, народу-победителю!

Вечная слава героям, павшим в боях с врагом и отдавшим свою жизнь за свободу и счастье нашего народа!

На мгновенье над Красной площадью стало тихо. Но вот тишину разорвали строгие и стройные звуки Государственного гимна. Люди обнажили головы, солдаты и офицеры взяли под козырек.

Ульяна прижалась плечом к Арсею.

— Какое счастье… — шептала она. — Мы на Красной площади… И Сталин рядом с нами, вон там, в Кремле… Мы сердцем чувствуем друг друга: Сталин — нас, мы — Сталина…

Гимн сменился звуками торжественного марша. Потом над Москвой раздался голос диктора. Он передавал приказ Верховного Главнокомандующего — славная советская родина посылала доблестным воинам Вооруженных Сил социалистического государства поздравление с великой победой.

Тысяча орудий ударила одновременно, Над столицей вспыхнули и повисли многочисленные гроздья разноцветных огней. Мощные прожекторы образовали над городом многоцветный светящийся купол. И тогда высоко в небе взвился алый флаг. Это был красный флаг нашей родины…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Жизнь возрождалась. Люди работали самоотверженно. Лишения и трудности, которые приходилось переносить, не только не ослабляли волю, а, наоборот, разжигали жажду борьбы, пробуждали ярость сопротивления. Все препятствия побеждал замечательный советский коллектив.

Все были заняты, всем хватало дела. На полях шла прополка посевов. Люди, соревнуясь, по стебелькам выдергивали сорные травы. Трактористы поднимали пары. Плотники строили дома колхозникам и общественные здания. За селом уже стояла новенькая конюшня, был построен скотный двор. Вычищены колодцы, выложены новыми срубами. Было закончено строительство моста через реку.

Просторные и уютные, гладко обмазанные глиной и выбеленные известью, новые дома стояли на улицах села. Хозяйки разрисовали наличники синими и голубыми узорами, фундаменты — яркой охрой. Это придало Зеленой Балке вид нарядный и праздничный.

Для больших семей возводились пятистенные дома с двумя легкими перегородками. Для малосемейных — домики из двух комнат с кухней. При постройке учитывалось желание колхозников. Одни просили, чтобы парадное крыльцо выходило на улицу и горница была побольше, другим хотелось иметь ход со двора, а у дома — полузакрытую веранду. Это вносило разнообразие в общий вид.

Арсей на велосипеде, который он купил в Лысогорске, возвращаясь из Москвы домой, ездил по полям из конца в конец, приводя людей в изумление способностью поспевать везде и всюду. Дома он теперь был совсем редким гостем. Прасковья Григорьевна почти не видела сына. Да она, по правде сказать, и сама была увлечена работой. Постоянно окруженная малышами, старуха оживилась и как бы помолодела. Она старалась заменить сиротам мать. Об Арсее мало-помалу переставала беспокоиться: он жив, здоров, много и хорошо работает, люди о нем говорят с уважением и благодарностью — что еще нужно сердцу матери? Радовали письма младшего сына, Тихона, который сулил в скором времени вернуться с чужбины на родину.

— Слава богу, жив остался! Уцелел мой соколик…

С Евдокией Арсей виделся чаще. Невестка работала в поле, с утра до вечера находилась на своем участке. Ее звено раньше других справилось с севом и как передовое было отмечено правлением колхоза. Это наполняло Евдокию гордостью.

К деверю Евдокия относилась теперь подчеркнуто сурово. Она упрекала его, что он больше внимания уделяет звену Ульяны и редко бывает в ее звене.

— Мы будто падчерицы у тебя, товарищ председатель, — говорила она. — Ты у нас, как солнышко в непогодь.

— Да на что я тебе? — шутливо возражал Арсей. — Ты вон и без меня не хуже других управляешься.

— И управлюсь! — с вызовом отвечала Евдокия. — Ты, что ж, думал, что только ты и свет в окне?.. Не об этом хлопоты. Уж чересчур заметно, кому председатель предпочтение оказывает.

Намеки не нравились Арсею. Он хмурился, досадовал.

— Ты уж давай начистоту, — однажды сказал он невестке. — Нечего в прятки играть.

Было тепло. На поле, где рос подсолнух, женщины мотыгами вырубали сорняк.

Евдокия вытерла головным платком лицо и предложила Арсею посидеть.

— Отдохнем, деверечек, трошки, — сказала она с легкой усмешкой в голосе. — Я нынче уже четвертый рядок заканчиваю.

Они сели друг против друга.

— Молва по деревне идет, — сказала Евдокия, весело глядя в глаза Арсею, — будто бы один храбрый молодчик жену у мужа отбил.

— Ну знаешь!.. — сказал Арсей обиженно. — Если ты хочешь говорить серьезно, так, пожалуйста, давай без этих самых… И вообще… Пора бы тебе подумать о своем характере.

— Что, что? — вспыхнула Евдокия.

— Характер у тебя дурацкий — вот что! Грубишь, поддеваешь, смеешься над людьми. А полагается и на себя хоть изредка поглядывать.

Евдокия сощурила глаза, внезапно ставшие злыми, скулы ее показались Арсею более выпуклыми, чем всегда.

— Не знаю, чем это я провинилась, — сказала Евдокия с показным смирением наклоняя голову. — А только про меня никто ничего дурного не скажет. Я хоть и вдова, женщина свободная, а хвостом не треплю перед мужиками, как некоторые другие при мужьях собственных. Вот что, Арсей Васильич!

— Это пустой разговор, а мне некогда, — нетерпеливо сказал Арсей. — Говори, что ты хотела сказать?

— Если некогда, можешь отправляться, — со злостью сказала Евдокия. — Я тебе добра желаю, как родному, а ты на рожон лезешь. — Евдокия расправила кружевные оборки на кофточке. — Люди говорят, что ты неспроста днюешь и ночуешь на поле Ульяны. Говорят, из-за тебя у нее разлад с Демьяном.

— Кто говорит?

— Все. У тебя одного уши заложило.

— Ну, знаешь!..

— Постой, не кипятись, — строго остановила его Евдокия. — Критику не уважаешь.

— Одно дело — критика, другое — брехня, извини, пожалуйста.

— Там, где брехня, там правда — соседка… Все одно не мешает прислушиваться. И ко всем одинаково, по справедливости относиться. Не отдавать одной предпочтение.

Арсей встал. Евдокия тоже поднялась, отряхнула, юбку.

— Благодарю за нравоучение, — сказал Арсей сдержанно. — Но, откровенно сказать, в лекциях таких не нуждаюсь, не мальчишка. К тому ж вины за собой не чувствую никакой. Ясно?.. Ко всем одинаково относился, так будет и впредь. А ты, чем сплетни повторять, подумала бы, какая у нее земля. У нее косогор, и земля хуже, чем, например, у тебя.

— Смерть причину найдет, — сказала Евдокия. — А только думать и тебе не мешает. И, советую, подумай прежде о том, что я сказала. Пока не поздно…

Разговор оставил в душе Арсея неприятный осадок. Все же Арсей поймал себя на том, что действительно больше, чем в каком-нибудь другом, бывал в звене Ульяны. И, должно быть, это давало повод злым языкам распускать слухи.

Погруженный в постоянные заботы о хозяйстве, он скоро выбросил из головы разговор с Евдокией. Он считал себя честным человеком и был убежден, что болтовня рано или поздно смолкнет. Правда, к Ульяне на участок он заглядывал реже — она теперь и без него справлялась. Появились более важные дела, которые требовали постоянного внимания.

Однажды Арсей осматривал сруб школы, уже подведенный под стропила, и неожиданно столкнулся с Дарьей Филимоновной. Мать Ульяны продолжала работать при школе и была незаменимой помощницей Нине Семеновне. Сейчас она собирала щепки, складывая их себе в подол, и была чем-то заметно озабочена.

Она подошла к Арсею, вежливо поздоровалась.

— Посиди со мной, Арсей Васильич. Давно тебя не видела.

Они сели на бревно.

— Ты не знаешь ли, Арсей Васильич, что это такое стряслось с моей Ульяной?

— А что? — насторожился Арсей.

— Да вот ушла от Демьяна. Так — ни с того, ни с сего. А почему это — совсем неведомо. Вот я и решилась спросить, случаем, не знаешь ли?

— Ты задаешь мне такую загадку, Дарья Филимоновна… — сказал Арсей. — Откуда ж мне знать?.. Ты — мать родная, и уж кому-кому, а тебе это должно быть в первую голову известно.

Дарья Филимоновна вздохнула.

— Что — родная мать? Она со мной, как воды в рот набрала. Думала: с тобой она откровенничает. Говорят, она с тобой… дружит.

— Я с ней в хороших отношениях, как с другими, но не всему верь, что говорят, Дарья Филимоновна, — сказал Арсей, смущаясь под ее пристальным взглядом. — Мало ли что наплетут люди! Всему верить — голова вспухнет.

— Да и то правда, — согласилась Дарья Филимоновна. — Ульяну я хорошо знаю. Серьезная она, чтобы позволить что-нибудь нехорошее. А слушать все ж неприятно. Да и вот… от мужа ушла. Законного бросила. Разве так спроста бывает?

Арсею было не по себе от такого разговора, и он старался выбрать удобный момент, чтобы уйти.

— А как вы с Демьяном-то? — спросила Дарья Филимоновна. — Вместе, чай, работаете?

— Да ничего, — ответил Арсей, — работаем, не ссоримся пока что…

— А как он человек, по-твоему, — хороший или плохой?

— Опять же тебе, Дарья Филимоновна, лучше знать. Он твой зятек… А как работник он — ничего. Старается, дело знает…

Дарья Филимоновна снова вздохнула и встала.

— Ну, прости, Арсей Васильич, что задержала, — сказала она. — Вот щепку убираю, на топку заготовку делаю. Школа новая, — топить много придется… — И прибавила, ласково улыбнувшись: — Моя Нина Семеновна-то ждет не дождется, когда все будет отстроено. Беспокойная девушка, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!..

Арсей с тяжелым чувством расстался со старушкой.

«Что за неприятная история! — с досадой думал он. — И когда это все кончится?..»

Он решил немедленно и начистоту объясниться с Куторгой.

Правление колхоза помещалось в новом доме, выстроенном на старом месте — в центре села, против колхозного парка. Железная, выкрашенная в зеленый цвет крыша блестела на солнце. Открытое парадное крыльцо выходило на улицу. Распустились листочки на рассаженных вокруг дома молодых саженцах тополя.

В доме было две комнаты: маленькая, с двумя столами для председателя и счетовода, и большая — для заседаний правления. В прихожей стояла длинная скамья и в углу на табуретке — ведро, наполненное водой, с жестяной кружкой на цепочке. Сюда по вечерам собирались колхозники поговорить о делах.

Куторга сидел за своим столом и что-то подсчитывал на счетах. Увидев Арсея, Куторга вынул изо рта цыгарку и подал председателю бумажку.

— Из райпотребсоюза, — сказал он. — Насчет сельпо.

Райпотребсоюз собирался открыть в Зеленой Балке лавку для продажи товаров населению, просил сообщить, сможет ли колхоз выделить для этой цели помещение и подходящего человека.

Арсей отложил письмо: ему не терпелось поскорее начать и кончить разговор, из-за которого он пришел.

— Вот что, Демьян Харитонович, — начал он, не глядя на счетовода. — Я хотел бы начистоту поговорить с тобой… Ходят слухи, будто бы я причина ваших с Ульяной разногласий. Слухи эти распустил ты. Постой, не торопись, успеешь. Некому больше этим грязным делом заниматься… Вот я и хотел тебя спросить: с какой целью ты занимаешься такими вещами?

— Я ничего не знаю, — злобно сказал Куторга, — и знать ничего не хочу. И прошу оставить меня в покое.

— Не-ет, шутишь, в покое я тебя не оставлю, — сказал Арсей, невольно повышая голос. — За клевету и провокацию у нас полагается расплачиваться. Скажи мне, с какой целью ты меня чернишь?

— Я ничего не знаю и знать не хочу, — упрямо повторил Куторга. — Шурымурничай с ней сколько хочешь.

Арсей смотрел на Куторгу, еле сдерживая поднимавшуюся ярость.

— Ты меня поймал с ней когда-нибудь? А?

Куторга впился в Арсея маленькими жгуче-злобными глазами.

— Поймал!

— Где? Когда?

— Ночью… На берегу речки… Память отшибло?

Арсей задыхался, но усилием воли сдерживал себя.

— Что же ты видел там, на берегу речки? Ну?

— Все видел, — уклончиво ответил Куторга и вдруг сказал примирительно: — И ты брось, Арсей Васильич. Ты виноват. И не вали грех на чужую могилу. Уж кому-кому, а тебе, коммунисту, совесть надо иметь…

Арсей встал, подошел к столу счетовода, сжал кулаки.

— Послушай, ты… — Он грубо выругался. — Отстань от меня! Слышишь? Прекрати разговор! Иначе я тебя… Слышишь?..

Куторга вскочил, попятился к окну, готовый звать на помощь.

— Это тебе так не пройдет, — лепетал он в страхе. — Я этого так не оставлю!

— Трус! — крикнул Арсей. — И подлец!.. Тебя за такие дела убить мало… Провокатор!..

Он прошелся по комнате, дрожа от бешенства, закурил папиросу. Куторга стоял у окна, не в силах подавить животного страха, овладевшего им.

— Ну, имей в виду! — сказал Арсей прерывающимся голосом. — Не прекратишь болтовни — плохо будет! Я с тобой скоро управлюсь!.. — Он быстро вышел на улицу.

Позже, совсем успокоившись, Арсей с горечью думал:

«Чорт дернул трогать эту сволочь! Теперь разнесет всему миру — хлопот не оберешься. Еще приплетет с три короба: за грудки, скажет, цеплялся, с кулаками лез… От такой мрази всего ждать можно…»

О случившемся Арсей рассказал Недочету.

— Худо дело, — сказал Недочет, задумчиво поглаживая бороду. — Сказано: не тронь…

— Не сдержался, понимаешь?

— Понимаю. А только все же надо сдерживаться. Волю давать себе не гоже, даже ежели совсем невтерпеж.

Они шли с поля. Наступал вечер. В воздухе с легким жужжанием носились жуки. Недочет взял Арсея под руку.

— А вы бы плюнули на него, — вкрадчиво сказал он, — на Куторгу то-есть, и поженились бы, чем так вот… И всему бы делу конец.

Арсей был огорошен. Значит, и он, близкий друг и советчик, думал то же самое, подозревал в неблаговидном поступке.

— Иван Иваныч, ты мне верный товарищ и тебе я могу сказать все, что есть на сердце! — с волнением проговорил Арсей. — Я люблю Ульяну, но — верь честному слову коммуниста — ничего между нами нет и не было. Я совершенно, ну, абсолютно чист в этом деле. Все это сплетни.

Горячность, с которой были произнесены эти слова, подействовала на Недочета.

— Ну что ж, я тебе верю, — сказал он после короткого раздумья. — Верю, Арсей Васильич… Да мало одной моей веры, надо, чтоб народ знал правду. Вот что надо!

— Что ж делать? — в отчаянии спросил Арсей.

Недочет не скоро ответил: еще никогда старик не был в таком затруднении.

— Может, на правлении обсудить, — нерешительно предложил он, — и пробрать его, мошенника, как следует? Как ты думаешь?

— Правление не для таких дел создано, — возразил Арсей. — Правление — не суд, чтобы разбирать кляузы всякие…

— Не знаю, что делать, — сознался Недочет. — Право слово, не знаю. Но предупреждаю, Арсей Васильич: остерегайся Демьяна. Чую: на пакость человек способный.

Внизу блеснула речка, послышались звонкие удары колотушки — колхозный сторож дед Макар обходил улицы.

— Прямо удивительная история получается, — в раздумье сказал Арсей. — Какой-то запутанный клубок.

— И ничего удивительного, — мягко возразил Недочет. — Я понимаю Ульяну, очень даже хорошо понимаю. Она женщина строгая, порядочная, не какая-нибудь там вертихвостка, которая с жиру бесится.

— Знаю… Но мне трудно понять ее. Для меня душа ее — непроглядные потемки.

— Ты смотришь в ее душу со своей колокольни. А со своей колокольни человек часто не видит дальше своего носа. Вот так… А что до Ульяны, то ее нетрудно понять. Уйти от мужа, от человека, который знает каждый закоулок ее души, — это тебе не платье сменить. Нелегко. А еще труднее после этого с другим сойтись. Еще труднее жить с другим этим на глазах у мужа, рядом с ним, в одной семье. Ведь колхоз — это одна семья, а не дебри какие, где можно с глаз скрыться. Вот тут какая штука, Арсей Васильич…

Арсей думал над словами Недочета, и они казались ему справедливыми.

— Я забыл тебе сказать… — Арсей тронул Недочета за плечо. — Из райпотребсоюза запрос пришел. Собираются сельпо у нас открыть. Просят помещение и человека.

— Это вот дело! — оживился Недочет. — Что нужно, люди смогут купить. А то за каждой мелочью в район тащиться приходится.

— Так-то так, — сказал Арсей, — только все это в ту же точку… Где мы возьмем помещение?

— Построить придется.

— Значит, за райпотребсоюз работать?

— Так что ж? Они заплатят. Нам деньги нужны.

— Как же, заплатят.

— А не заплатят — и то большой беды не будет. Лавчонку сварганить — не бог весть какая штука. Через два дня стоять будет. А дело — общее и нужное, Арсей Васильич. Нам без этого жить нельзя.

Они решили на следующий же день начать строить лавку сельпо и уведомить об этом районную потребительскую кооперацию.

2

Тихий летний вечер. Григорий Обухов явился домой раньше обычного. Петр Степанович отпустил помощника отдохнуть перед новой работой. Был закончен ремонт первой лобогрейки. Завтра с рассветом решено взяться за другую. Прохор, по приказу Матвея Сидоровича, старшего ездового, на подводе приехал вечером в Зеленую Балку: с рассветом он должен был доставить в бригаду пахарей провизию.

Вера возвращалась с поля. На выгоне ее встретила сестренка Маня — бойкая девочка, с острым личиком, покрытым, как галочье яйцо, крупными конопушками.

— Скорей домой! — потащила Маня старшую сестру за рукав. — Маманя зовет.

— Что там случилось? — встревожилась Вера.

— Ничего не случилось. Маманя зовет… Гриша и Прошка уже дома…

Жили Обуховы на Нижней улице. Огород их, как и все огороды жителей этой улицы, упирался в реку. Анна Сергеевна достала полкружки пшена и, поручив дочери — худенькой беловолосой Полиньке, принести ложки, отправилась к реке. Там на полянке она развела костер, подвесила на рогатки котелок и принялась варить кулеш.

Григорий и Прохор в ожидании ужина решили выкупаться. Они разделись в кустах и одновременно бросились в воду. Ребята долго пробыли под водой, соревнуясь, кто вытерпит дольше. Первым выплыл Григорий. Отфыркавшись, он осмотрелся по сторонам. Прохора не было. Григорию показалось, что он находился под водой неимоверно долго. Не увидев брата на поверхности, Григорий забеспокоился. Волнение увеличивалось с каждым мгновением. Раз… два… три… Еще секунда, и он закричит, будет звать на помощь. Но в эту самую секунду в двух шагах от Григория показалась мокрая, но попрежнему вихрастая голова Прохора.

— Ах ты, чертенок! — радостно закричал Григорий и поплыл к брату. — Я тебе сейчас уши оборву!..

Братья плавали наперегонки, и над спокойной речной гладью раздавались их молодые веселые голоса. Анна Сергеевна ласково смотрела на детей и тихо шептала:

— Милые вы мои детки… Скоро отец приедет… Посмотрит — и не узнает. Скажет: какие большие выросли!..

Через несколько минут семья была в сборе. Когда все уселись вокруг костра, Анна Сергеевна достала письмо:

— Вот, дети, отец прислал.

Она передала Вере конверт:

— Прочти, дочка.

Григорий подбросил в огонь сухих веток. Яркое пламя, обняв черный котелок, взметнулось вверх, рассыпало мелкие искорки. Бережно распечатав конверт, Вера достала из него лист бумаги, исписанный твердым крупным почерком, и прочла первые слова, которыми неизменно начиналось каждое отцовское письмо:

— «Здравствуйте, мои родные жена и дети!»

Всегда при чтении писем от мужа у Анны Сергеевны на глаза навертывались слезы. И сейчас, услышав дорогие сердцу слова, мягко произнесенные старшей дочерью, она почувствовала, как крупная слеза скользнула по щеке.

Вера читала медленно, ровным голосом. Все замерли, боясь пропустить хотя бы одно слово. В огне потрескивали сухие ветки, в котелке бурлила вода. Отец поздравлял родных с победой. Он писал из Берлина. Батарея, в которой служил недавно произведенный гвардии старшина Обухов Алексей Павлович, отличилась в бою за Берлин и была отмечена в приказе товарища Сталина. Командование наградило Обухова орденом Славы первой степени.

Вера оторвалась от письма, посмотрела на мать, на братьев, на маленьких сестер.

— Слышите, отец еще один орден получил!

— Дай ему господь здоровья за хорошую службу, — сказала Анна Сергеевна, вытирая глаза.

— Как хочется посмотреть на него! — мечтательно проговорила Вера, устремив взгляд поверх огня. — Какой он, должно быть, красивый с орденами на груди!

Все посмотрели на Веру. Лицо ее, бледное, худое, в отблесках огня, казалось, сияло каким-то внутренним светом. Вся семья была мыслями там, в разрушенном и поверженном Берлине, где в эти минуты отец, наверное, думал о них.

Вера снова принялась за чтение. Отец писал, что очень скучает и надеется на скорую встречу. В заключение отец передавал односельчанам приветы и пожелания доброго здоровья и счастья.

Вера положила письмо в конверт и передала матери. Анна Сергеевна хранила фронтовые письма мужа. В котелке кипела вода. У берега перекликались лягушки. Где-то надрывно мычал теленок.

— Я хочу видеть папу, — сказала Полинька. — Почему папа не едет домой?

Вера обняла сестренку, порывисто прижала к себе и сказала, гладя ее по курчавой головке:

— Скоро приедет папа, Полинька, скоро мы увидим нашего дорогого отца…

Анна Сергеевна сняла ложкой накипь, попробовала кулеш и бросила в котелок щепотку соли.

— Слава богу, кончилась эта проклятая война! — сказала Анна Сергеевна. — Проучили-таки поганых фашистов наши советские люди. И поделом. Будут знать, как соваться в Россию!

Григорий и Прохор молчали. Они думали о войне, которая так и закончилась без их участия. Осенью Григорий собирался поступить в морскую школу и про себя считал оставшиеся дни. Они тянулись невозможно медленно. Чего бы только, кажется, он не сделал, лишь бы ускорить приближение желанной осени! Он спал и во сне видел себя одетым в форму. Но сон обрывался, и сердце снова ныло от ожидания.

Закат потух. В высоком чистом небе одна за другой загорались звезды. Анна Сергеевна сняла котелок, разломила ломоть черного, черствого хлеба на несколько кусков:

— Ешьте, дети…

В стороне послышались шаги. К огню подошли Арсей и Терентий Толкунов.

— Хлеб-соль! — сказал Арсей.

— Милости просим, — ответила Анна Сергеевна и подвинулась, чтобы дать гостям место.

Арсей и Терентий сели у костра.

— С нами вечерять, — пригласила Анна Сергеевна. — Чем богаты, тем и рады.

— Спасибо, — ответил Арсей. — Я уже вечерял. Может, Терентий Данилыч голоден?

Терентий тоже отказался.

— А наш папа орденом награжден! — похвалилась Маня и в смущении спряталась за спину матери.

— Ну-у? — воскликнул Арсей. — Ты правду говоришь, стрекоза?

— Честное ленинское! — поклялась девочка. — Вот хоть мамку спросите.

— Правда, Арсей Васильич! — подтвердила Анна Сергеевна. — Вот только что письмо читали. Третий орден. Да еще какую-то степень пожаловали.

Григорий усмехнулся, отложил ложку и попросил у Терентия кисет. А Прохор строго, с укоризной глянув на мать, поправил:

— Какую там степень? Это орден такой — орден Славы, — три степени имеет: первую, вторую и третью. Наш отец награжден всеми тремя степенями. Понятно теперь?

— Герой солдат Обухов! — с восхищением сказал Терентий Толкунов. — Пропишите ему и от нас нижайшее поздравление.

— А где он сейчас? — спросил Арсей.

— В Берлине, — сказала Вера. — Домой скоро обещается.

Арсей прикурил от уголька.

— Значит, радость у вас… Это хорошо. А мы к вам по делу. Очередь ваша подошла. Завтра дом начнем строить.

Анна Сергеевна вспыхнула, как девочка.

— Очень вам благодарны, Арсей Васильич.

— Не за что! — сказал Арсей, — Пришли потолковать: где ставить, какую отделку желаете.

Наскоро поужинали. Анна Сергеевна вместе с девочками задержалась, чтобы вымыть посуду. Остальные пошли на усадьбу, к куреню, который, как копна сена, проступал в сумерках.

Вера была в приподнятом настроении. Награждение отца, постройка дома — столько радостных событий! Она шла позади всех по узкой, заросшей молодым подорожником стежке и мысленно отвечала отцу. Она напишет отцу, что, несмотря на далекое расстояние, они, его дети, постоянно, каждый день чувствуют его близость. Они слышат его родной голос, видят его милое обветренное лицо, ласково улыбающиеся глаза. И они ждут его домой, ждут не дождутся счастливой встречи, после такой долгой разлуки…

— А я тоже сегодня получил письмо, — сказал Арсей, точно угадывая мысли Веры. — Из больницы. О Варваре Воронцовой пишут…

— Как она там? — спросил Терентий.

— Ничего… Пишут, что начинает приходить в себя. Но скоро выписать не обещают… Просят сообщить родственникам, чтобы не беспокоились, — лечение идет благоприятно.

— Заботливые люди, — сказал Терентий. — Только родственников-то у нее нету. Муж убит, дочка погибла…

Слова Терентия напомнили Арсею о Татьяне. Он подумал, что последнее время совсем не вспоминает о сестренке.

— Пора бы памятник им поставить, — сказал он. — На первом же заседании правления надо решить это дело…

Они остановились на том месте, где когда-то стояла хата.

— Тут, что ли, будем строить? — спросил Терентий, обращаясь к Григорию.

Григорий прошелся по двору, с минуту подумал.

— Тут, на старом месте.

Терентий смерил площадку шагами.

— Расширять потребуется, — сказал он, подсчитав что-то про себя. — Пятистенный дом — это не то, что ваша прежняя хата… А на улицу не подашься — строй держать надо. Иначе, без строю-то, на что она будет похожа, улица? Яблоньку придется убрать…

Подошедшая Анна Сергеевна, услышав, что яблоню, которая, как ожерельем, была унизана зеленой завязью, придется срубить, всплеснула руками:

— Ах, батюшки!.. Да как же то можно? Да уж либо дом поменьше, чтоб на старом месте уместился?

— Тоже сказала! — возразил Григорий. — Из-за одной яблони — и дом поменьше!

Прохор поддержал брата, хотя ему тоже было жалко яблоню.

— Нет, не тут надо дом строить! — решительно заявила молчавшая до сих пор Вера. — Вон там ему место!

Она пошла в противоположный угол усадьбы.

— Вот здесь будем строить дом. Вот на этом месте.

— Почему на этом? — спросил Григорий.

— Идите ближе, — подозвала Вера. — Дом вы поставите лицом на улицу. Вот так. Ход будет со двора. Вот отсюда… Тут будет крыльцо… Сделать его надо открытым…

Она ходила по площадке и уверенно показывала, где и что должно быть.

— Все это можно сделать и там, на старом месте, — возразил Григорий.

Вера подошла к брату.

— Погляди, Гриша, куда выйдет крыльцо. К солнцу. Весь день солнышко будет.

— Это правда, — сказал Арсей, — так будет лучше.

— Солнца больше! — в порыве воскликнула Вера. — Больше солнца!..

Все согласились с Верой, и яблонька была спасена. Терентий разметил углы, очертил места для стоянов.

— Ямки под стояны, — сказал он, — придется самим копать. Завтра пораньше начинайте.

Анна Сергеевна пошла проводить гостей и уже на улице сказала:

— Вот все думаю и все боюсь: хватит ли духу расплатиться? Дом-то большой, дорого обойдется.

— А ты займи у государства, — предложил Арсей. — Для этого специальные кредиты отпущены.

— А брал кто из нашенских эти кредиты?

— Пока никто. Отказываются. Говорят: неудобно в такое время у государства клянчить.

Анна Сергеевна подумала.

— Нет, уж не возьму и я, — сказала она. — Раз другие обходятся, обойдусь и я как-нибудь. У меня тоже совесть есть. Я понимаю, что у государства нашего, небось, и без того расходов хватает.

— Правильно поступаешь, — сказал Терентий. — Да и зачем тебе в долги влезать? Вся семья работает, трудодней, поди, сотни полторы уже настукали?

— Да уж считай больше. За две перевалило.

— Видали!.. А лето только началось. До осени заработаете раза в три больше того. Урожай, по всему видать, хороший будет. Правду я говорю, Арсей Васильич?

— Надеемся, — отозвался Арсей.

— Так что богатство к тебе порядочное привалит, — продолжал Терентий. — Не то что простой крестьянский дом — царский терем, пожалуй, купишь.

Анна Сергеевна стояла посреди улицы, пока гости не скрылись в темноте.

«Господи, да кого ж мне благодарить за такую доброту? Телку дали, теперь вот дом строить собираются. Кому сказать спасибо?..»

И тогда она вспомнила товарища Сталина: вспомнила, как голосовала за письмо, как ставила на письме свою подпись. Она повернулась туда, где, как думала, была Москва, и тихо, с глубоким чувством сказала:

— Спасибо тебе, родной!.. Большое спасибо за все, что ты для нас сделал!.. Дай бог тебе здоровья и много лет жизни!

Вернувшись домой, Анна Сергеевна увидела все свое семейство за работой. Григорий и Прохор, сбросив пиджаки, копали ямы под стояны. Вера, Маня и даже маленькая Полинька сносили кирпичи в другое место.

Анна Сергеевна счастливо улыбнулась. Постояв с минуту в раздумье, она туже подвязала платок, отыскала возле куреня лопату и начала копать яму в углу площадки по еле заметному кругу, начерченному Терентием.

3

Арсей заглянул к Обуховым, когда сруб дома был выложен под крышу и четверо плотников готовились укладывать потолочные перекрытия — матицы. С плотниками работал Григорий, — кузнец отпустил помощника на все дни домашнего строительства. Анна Сергеевна и Вера подносили на носилках землю для засыпки под пол.

Переговорив с плотниками, Арсей остановил Анну Сергеевну.

— Хотим тебя, хозяйка, — сказал он, — народным заседателем в суд выдвинуть. Как ты сама?

— А что я там буду делать? — спросила Анна Сергеевна, польщенная словами Арсея.

— Дела разбирать. Людей судить и оправдывать.

— Да я ж законов не знаю.

— Законы знают юристы, которые будут с тобой вместе работать, — пояснил Арсей. — А ты знаешь людей и жизнь.

Вера сидела на пороге и платком вытирала потное лицо. Она не слышала их разговора, хотя Анне Сергеевне очень хотелось, чтобы дочь узнала обо всем от самого председателя.

— Ну, что ж поделаешь, — сказал Анна Сергеевна. — Раз нужно — значит надо.

— Хорошо, — сказал Арсей. — На следующей сходке выставим твою кандидатуру.

К дому на волах подъехал Прохор. На двух тележных передках были увязаны стропила и балки. Прохор все время возил из лесу бревна и очень гордился возложенным на него поручением. Сейчас он лихо восседал на возу и грозно размахивал над головой кнутом.

— Цоб!.. Цобэ!.. — кричал он, поворачивая к усадьбе. — Цоб!.. Цобэ!.. Куда прешь, Наполеон!

Из переулка вышел Терентий. Бригадир приехал из лесу вместе с Прохором и по пути забежал домой. Втроем — Арсей, Терентий и Прохор — сложили бревна возле сруба. Анна Сергеевна принесла сыну кружку воды. Напившись, Прохор повернул волов на дорогу в лес.

— Цоб!.. Цобэ!.. — слышался его звонкий задорный голос, постепенно удаляясь и замирая в знойном воздухе. — Цоб!.. Цобэ!..

Вынув из-за голенища складной метр, Терентий смерил длину стропил.

— Нынче, пожалуй, успеем поставить, — сказал он Арсею. — А завтра можно будет и за полы приниматься, ежели к тому времени насыпь будет готова.

— Боюсь не успеть нам, — Анна Сергеевна застенчиво улыбнулась. — Работаем-то двое — я да Вера, а земли вон сколько!.. Нет, не успеть…

— Ты вот что сделай, Терентий Данилыч, — сказал Арсей. — Завтра делайте окна и двери. Притолока готова?

— Готова.

— Ну вот… Окна и двери… И обивайте стены. А послезавтра беритесь за полы. А вы, Анна Сергеевна, завтра на подноску земли поставьте Григория и Прошку. Плотники и без них теперь обойдутся.

Из-за угла показалась Вера. Анна Сергеевна поспешила к дочери. Арсей и Терентий взобрались на подмостки. Там все было готово для подъема перекрытий. Матицы — два толстых, квадратно обтесанных дуба с выдолбленными гнездами для поперечных перекладин — сволочков — лежали на земле. К одной из них была привязана бечева, обоими концами закинутая наверх. Внизу хлопотали плотники, устраивая жолоб для подъема дуба. Терентий проверил все сам и подал команду.

Матица пошла на сруб легко. Арсей, Григорий и двое плотников тянули за бечеву, остальные рычагами подпирали снизу. Терентий, стоя на подмостках, придерживал дерево у последнего венца.

— Ра-а-зо-ом взя-а-али!.. Ай-да-а, взя-а-али!.. Е-е-еще, ра-а-зо-ом!.. — протяжно командовал он.

Анна Сергеевна и Вера наблюдали, как тяжелая матица поднималась выше и выше. Вот ее верхний конец начал перевешивать. Один из плотников внизу привязал за ее конец веревку и повис на ней, тяжестью своего тела удерживая дерево в равновесии. Наверху дерево приняли Арсей и Григорий. Через несколько минут матица лежала на месте.

Плотники взялись за другую. Вначале все шло хорошо. Над срубом раздавались скрип ползущего вверх дерева да монотонный голос Терентия:

— Айда-а, взя-а-али!.. Е-е-еще, ра-азо-ом!..

Но когда матица своей большей частью была уже наверху, неожиданно внизу развязалась веревка. Арсей в это время шел к стене, чтобы помочь.

Вдруг он услышал тревожный крик Терентия:

— Берегись!

Арсей успел заметить, как толстый ствол качнулся в воздухе и полетел вниз…

…Очнулся Арсей на кровати. Над ним был зеленый купол куреня. В лицо смотрели большие черные глаза Ульяны. Вот так же было и там, в лесу, когда он, тяжело раненный, наконец, пришел в себя.

«Где я и что со мной?» — подумал Арсей и почувствовал тупую щемящую боль в голове. Он закрыл глаза, заскрипел зубами. Боль отхлынула, и сознание снова стало ясным. Он открыл глаза и опять увидел Ульяну. «Почему она здесь?»

Он снова впал в забытье. Ульяна прислушивалась к его дыханию. Она сидела у изголовья Арсея и смотрела ему в лицо.

По приказу Терентия, который уехал за врачом, случай этот удержали от всех в секрете. Терентий разрешил сходить за матерью Арсея, но Вера не могла найти старушку: со старшими ребятами Прасковья Григорьевна ушла на луг за цветами.

Посоветовавшись со своей матерью, Вера позвала Ульяну, которая работала на огороде.

— Арсея деревом ударило, — сказала она подруге. — Только никому ни слова. Терентий сказал — не поднимать шума.

Сердце Ульяны сжалось.

— Как же это он? — глухо спросила она. — Где он сейчас?

— У нас в курене.

Ульяна сколола волосы гребешком и пошла за Верой. Арсея она увидела в беспамятстве. Анна Сергеевна прикладывала к его голове мокрое полотенце.

Анна Сергеевна и Вера вышли, оставив Ульяну одну с Арсеем. Она расстегнула ему ворот гимнастерки, подняла повыше голову. Он открыл глаза, посмотрел на нее, точно не узнавая.

— Арсей! — позвала Ульяна. — Как ты себя чувствуешь, милый?

Он ничего не ответил, закрыл глаза и застонал. Потом снова посмотрел на нее, но тотчас утих, как будто уснул.

Он долго лежал, не двигаясь. Но Ульяна не замечала времени. Она ни о чем не думала. Все было решено. Она останется с ним, будет жить ради него.

Наконец Арсей очнулся, попытался встать и застонал.

— Лежи, лежи, — забеспокоилась Ульяна. — Тебе что-нибудь надо?

— Пить, — попросил Арсей. — Пить…

Ульяна дала ему воды. Он окончательно пришел в себя.

— Это что ж?.. Это я так упал? — сказал он, смутно припоминая случившееся. — Здорово!.. Не угадаешь, где голову потеряешь… — Он посмотрел Ульяне в глаза. — А ты что тут, Ульяна Петровна? Или не знаешь, что про нас с тобой и так сплетни ходят?.. — Он закрыл глаза. — Пришли кого-нибудь… А сама… ступай.

Ульяна встала: от стыда загорелись уши. Непослушными руками она подвязала платок.

«Прогнал!» — с обидой мелькнуло в голове. Она выбежала во двор, позвала Веру. Не помня себя, Ульяна добежала до дому. Там она бросилась на постель, зарылась головой в подушку и горько зарыдала.

4

Пролежав пять дней дома, Арсей поднялся. Боль в голове не проходила, но не было времени обращать на нее внимание.

Недочет уговаривал председателя:

— Полежи еще пару-тройку деньков. Управимся и без тебя. Ничего не случится.

Но Арсей и слышать не хотел. Его беспокоила вторая прополка яровых, которая шла медленнее первой. Не успевали и пахари поднимать пар. Норму они выполняли, но этого было мало. Неважно дело двигалось с ремонтом уборочного инвентаря. Лобогрейки приходилось собирать по винтику. Запасные части из района поступали с опозданием и некомплектно.

Арсей был угрюм и раздражителен. Люди думали, что боль от ушиба еще тревожила его.

— Сбитень! — с восхищением говорили колхозники о своем председателе. — Получить такой щелчок — и через пять дней как ни в чем не бывало, это не каждый может. Тут не то что сердиться — бешеным станешь.

Но не боль делала Арсея угрюмым. Преследовала последняя встреча с Ульяной в курене Обуховых. Как нехорошо, как несправедливо поступил он с ней! Второй раз в опасное для него время пришла она к нему! Ее глаза, полные слез, губы, дрогнувшие от обиды, и вся она, вдруг сжавшаяся, точно от удара, — все это неотступно стояло перед взором, и мысли об Ульяне не давали покоя. Он решил, что за работой ему станет легче, и раньше времени встал на ноги. Поскорее зарыться в дела, окружить себя людьми, которые ждут от него указаний, окунуться в водоворот повседневной жизни, поскорее избавиться от навязчивых дум о своих собственных неудачах.

И в самом деле, в постоянной работе он скоро обрел душевное равновесие. Солнце, свежий воздух — все помогало выздоровлению. А главное — люди. Они, точно сговорившись, делали все быстро и хорошо, понимали его с полуслова. Арсей ценил чуткость своих односельчан.

К концу недели в Зеленую Балку приехал Потапов. Секретарь райкома привез радостную новость: совхоз «Трудовик» согласился по государственным ценам продать Зеленой Балке десять коров и двух бычков холмогорской породы. На покупку скота банк предоставил колхозу долгосрочный кредит.

— Надо закладывать настоящую животноводческую ферму, — сказал Потапов. — На следующий год уже породистый приплод получите.

— Нам бы овечек десяточка полтора-два, — сказал Недочет. — Своих-то недавно пригнали, а их, почитай, половина только и осталась.

— Ну, не половина, а больше, — поправил Арсей. — Третья часть погибла.

— А третья часть — мало? — возразил Недочет. — К тому ж просим-то не задаром. Заплатим. В рассрочку, понятно.

Недочет обиделся, что председатель не позволил ему соврать для пользы дела.

Секретарь райкома успокоил старика:

— Будут, Иван Иваныч, непременно будут… Мериносовых достанем. Тонкорунных. Обязательно.

Потапов осмотрел новые дома и остался доволен.

— Все-таки это не то, — сказал Арсей.

— Почему не то? — удивленно спросил Потапов.

— Такие дома — и камышом кроем! Хотели черепичный завод построить, да ничего не получается.

— Почему?

— Надо пресс и привод. А где их взять? Просили директора районного черепичного завода — у них, слыхали, лишние есть, — не дают. Даже мастера, чтобы показал, поучил нас, прислать отказались. Говорят, свободных нет.

— Насчет пресса и привода — не знаю, — сказал Потапов. — Постараюсь выяснить. А что касается мастера, то я сейчас напишу…

Он достал из полевой сумки блокнот и быстро написал записку.

— Спасибо, Сергей Ильич, — сказал Арсей. — Завтра же пошлем подводу, и пусть привезут сюда кудесника.

— Кудесника не получите, — сказал Потапов. — Своих на завод пошлите — одного или двух. На выучку. Я пишу, чтобы приняли. Пускай ребята недельку там поработают, потрутся. Тогда у вас будут свои кудесники.

— Вот до этого-то мы и не додумались, — с сожалением сказал Недочет. — Сколько времени упущено!..

Они подошли к зданию школы. Нина Семеновна встретила их приветливо. Арсей заметил: учительница похудела, лицо ее покрылось тонким слоем загара, веснушки потускнели, но в глазах пуще прежнего горел упрямый огонек. На ногах Нины Семеновны были тапочки, и казалась она совсем девочкой. Арсей слышал, что Антон ухаживает за учительницей. Теперь, мысленно поставив их рядом, он усмехнулся и решил, что это пустая сплетня.

— Как вы тут поживаете? — спросил Потапов.

— Благодарю вас, помаленьку, — ответила Нина Семеновна. — Работаем.

— Не обижают?

— Ну, мы не такие уж маленькие, чтобы дать себя в обиду, — вспыхнула учительница.

Потапов подавил улыбку.

— Работаем, — повторила Нина Семеновна. — Вот с железом и стеклом задержка. Скоро все будет готово, крыть надо будет, окна вставлять, а железа и стекла нету.

— Вам дали и железо и стекло, — сказал Потапов. — Я хорошо помню: неделю назад утверждали.

Нина Семеновна с недоумением посмотрела на Арсея.

— Ничего не понимаю, — сказал Арсей. — Я два раза писал заведующему районо Петропавловскому, — ни ответа, ни привета.

— Удивляюсь! — проговорила учительница, и лицо ее снова вспыхнуло. — До каких пор будут держать этого бюрократа!

— Ого! — воскликнул Потапов. — Не очень-то вы лестно отзываетесь о своем начальстве.

— Какое же это начальство? — негодующе говорила Нина Семеновна. — Сколько работаю — никакой помощи, никаких указаний. Напишешь письмо — ответ получишь такой, что читать тошно. И все: «Запомните, это говорю вам я, Константин Петропавловский», «Имейте в виду: это пишу вам я, Константин Петропавловский». Выпуск учащихся сделала, все сама, на свой страх и риск, отчет послала, — ни слова, как будто меня и нет на свете.

Потапов обещал проверить работу отдела народного образования. На Петропавловского жаловались и другие, но все как-то было некогда им заняться.

«Видимо, и впрямь не все там благополучно», — подумал Потапов.

— Я уж собиралась в сельсовет итти, просить, чтобы правление колхоза подтянули, — продолжала Нина Семеновна. — Только до сельсовета-то — далеко. А погода вон — дождь. А теперь вижу, колхоз ни при чем.

— Это правда, сельсовет у нас далековато, — подхватил Недочет. — Каждый раз не разгонишься. Давно я хотел спросить тебя, Сергей Ильич: а нельзя ли перевести его, сельсовет то-есть, к нам, в Зеленую Балку? Мы бы ему домик приличный поставили. Как, Сергей Ильич? Может, можно перевести?

— Нельзя, — сказал Потапов. — Ваш сельсовет объединяет три колхоза. Колхоз «Борьба» — территориальный центр.

— Жалко, — сказал Недочет. — Страшно неудобно, когда сельсовет и почта на таком расстоянии. Руки у них часто до нас не доходят.

— Руки у них часто до вас не доходят, должно быть, по другой причине, — возразил Потапов. — Должно быть, товарищи там не совсем хорошо работают.

— Нет, нет, — сказал Недочет, — мы не жалуемся. Работники они заботливые — и председатель и секретарь. Бывают у нас, делами интересуются, помогают. Вот на-днях новую перепись населения провели, налоговые списки составили. Стараются. А все же будь он рядом, сельсовет-то, куда было бы сподручней. Там и доктор, и почта, и телефон. Но раз нельзя, значит и разговор окончен.

— Так как же быть с железом и стеклом? — спросила Нина Семеновна, когда Недочет умолк. — Вся работа задержится. А так хочется поскорее школу отстроить. Посмотрите, какая она красивая!

— В ближайшие дни переправим, — сказал Потапов. — Обещаю вам, товарищ Громова. И прошу: чуть что — обращайтесь в райком. Не стесняйтесь.

Нина Семеновна проводила их до реки. Она безумолку говорила о школьниках: какие они смелые, умные и послушные.

Нина Семеновна считала воспитание детей великим делом. Она и сейчас, когда занятия кончились, занималась с ребятами: ходила в лес, в поле, работала вместе с ними в колхозном саду и на огородах.

Попрощавшись с учительницей, они вышли на окраину села.

— Вот здесь думаем строить гидроэлектростанцию, — Арсей показал на отлогий берег реки. — Отсюда пройдет отводный канал, а там будет главное здание станции.

Они шли по лугу, на котором густо рос клевер.

Потапов набил табаком трубку.

— Вот какое дело, товарищи, — сказал он. — Недавно мы обсуждали этот вопрос в райисполкоме, и я приехал к вам с нашим общим мнением. Мы думаем, здесь целесообразно построить гидростанцию межколхозного, так сказать, типа. То-есть такую станцию, которая обслуживала бы всю зареченскую группу колхозов. Понимаете?.. Сделать ее сообща будет легче, да и затрат, конечно, будет меньше, чем на строительство нескольких малых электростанций. Такова наша общая точка зрения. Что вы скажете?

— Что мы скажем? — Арсей посмотрел на Недочета. — Я думаю, мы должны приветствовать такое решение. Как ты смотришь, Иван Иваныч?

— Я смотрю так, — сказал Недочет, нюхая табак, — что нам канители будет по горло — уж больше, чем нашим соседям. Это факт. Поэтому надо с самого начала все точно распределить и разграничить, чтобы всем досталось поровну.

— Прежде всего разговор об идее, — сказал Потапов. — Одобряешь ты или нет такую идею?

Недочет подумал, погладил усы.

— Что ж, идея хорошая. Только из одной идеи, Сергей Ильич, штаны не сошьешь. Надо материал приложить.

— Верно, Иван Иваныч! — смеясь, сказал Потапов и дружески обнял Недочета. — Идея без материи мертва. Постараемся, чтобы материал был подходящий.

Арсей обещал немедленно поставить предложение райисполкома на рассмотрение колхозников.

— Вот что учтите, — предупредил Потапов: — строительство начнем не раньше осени. Сейчас народ занят. Сейчас надо прежде всего за урожай драться. Чем больше хлеба, тем легче будет электростанцию построить.

В полдень они выехали в поле.

— Надо поговорить с людьми, — сказал Потапов. — Очень часто угол зрения председателя колхоза и самих колхозников не одинаков. Вот и приходится учитывать эту диалектику.

Оставив машину на дороге, они пошли по полю.

Недочет задержался, чтобы поговорить с Марьей Акимовной: на озимой пшенице утром она заметила осот и просила разрешения послать туда группу колхозниц.

Потапов и Арсей шли по дороге, разделявшей подсолнечный и гречишный загоны.

— На вашего счетовода Куторгу материал поступил, — сказал секретарь райкома. — Оказывается, он сотрудничал с немцами.

— Что же он делал?

— Точно не помню… Учет колхозного имущества составлял для них, помогал это имущество вывозить. Словом, содействовал грабежу.

— Но он делал это под угрозой оружия.

— Это еще неизвестно, во-первых. А во-вторых, — это не меняет дела. Были разные… Что ж, прикажешь за все миловать?

— Не знаю, — задумчиво сказал Арсей. — Но он как будто вел себя прилично. Красноармейцу жизнь спас.

— Какому красноармейцу?

— Разведчику, сибиряку. У него, у Куторги, документ об этом есть.

— Что за документ?

— Свидетельство самого красноармейца. Уже после освобождения красноармеец заезжал в Зеленую Балку поблагодарить Куторгу и выдал ему такую справку.

Несколько шагов они прошли молча.

— Следствие разберется, — сказал Потапов. — Виноват — будут судить, не виноват — оправдают. Тебе я говорю об этом для сведения. — Потапов набил трубку. — Как у вас с ним отношения? — вдруг спросил он, строго взглянув в лицо Арсею.

Арсей замялся.

— Да ничего вроде… — проговорил он, не решаясь рассказать о ссоре, в которой считал себя виновным. — Работаем…

— Он на тебя заявление подал. Пишет, что ты обругал его и чуть было не избил. Это, конечно, неправда?

— Нет, правда, Сергей Ильич, — сознался Арсей. — Обругал… И чуть было не избил…

Потапов сощурил глаза: это было признаком, что он недоволен.

— А я не верил, — сказал он. — Мне казалось, ты не способен на такие вещи.

— До белого каления довел. Сплетни распустил. Грязная история…

К ним подходил Недочет. Марья Акимовна пошла объявлять обеденный перерыв.

— В таком случае придется вопрос разбирать на бюро райкома, — сказал Потапов, и его тон не предвещал ничего доброго. — Лично мне эта история не нравится. Скажу откровенно, я недоволен тобой, товарищ Быланин…

Женщины и подростки по зову Марьи Акимовны выходили на дорогу, здоровались с секретарем райкома и полукругом рассаживались на траве.

Когда все были в сборе, Марья Акимовна рассказала, как идут полевые работы в бригаде. По ее словам, не все звенья справлялись с нормой. Марья Акимовна жаловалась на сорняк, который не дает покоя.

— Прямо как на дрожжах подходит. Не успеешь озимые прополоть, — глядь, а он уже на подсолнухе зеленеет. Земля запущена. При немцах-то плохо обрабатывали, не хотели на врагов стараться.

Арсей слушал Марью Акимовну рассеянно. Он думал над последними словами секретаря райкома. Что-то его ожидает? Никогда еще его не привлекали к партийной ответственности. Он даже не мог подумать, что это когда-нибудь может случиться. Теперь это становилось фактом. Неужели выговор запишут? Неужели?.. Вот дожил до жизни!.. И все из-за собственной слабости. Но с чего все пошло? Что он сделал? Ведь Куторга сам вынудил на поступок, за который Арсей должен нести ответственность.

Он отыскал глазами Ульяну. Она сидела позади всех и палкой ковыряла землю. Арсей понимал, что она не виновата, но ему не давала покоя мысль, что все это из-за нее. Не стань она на его дороге, все было бы хорошо. Он работал бы спокойно, без волнений, может быть, и в самом деле нашел бы себе по душе девушку, женился бы и жил бы тихо, мирно, как живут другие. А вместо этого — волнения, переживания, и, самое главное, неизвестно, чем все это кончится. Впрочем, конец был ясен: он получит выговор и будет носить его как напоминание о том, к чему приводит излишнее увлечение собственной персоной.

Потапов подробно расспрашивал звеньевых о работе, о соревновании. Звено Евдокии Быланиной шло впереди.

— Скоро подсолнух закончим, — рассказывала она. — Потом овес продернем, за просо возьмемся. А там подсолнух опять подойдет — в третий раз.

Вторым шло звено Веры Обуховой. В звене заболела девушка, и это сказалось на выработке.

— Чем же она заболела? — спросил Потапов.

Женщины молча смотрели на Веру: что скажет?

— Не знаю, — проговорила Вера, — слабость какая-то…

— Отощала, — сказала пожилая колхозница в вышитой украинским узором кофточке. — Харчишки слабые. А работать приходится от зари до зари.

— У всех одинаковые харчишки, — сказала Евдокия Быланина.

— Нет, не у всех одинаковые, — возразила колхозница. — У тебя, к примеру, корова с молоком, а семья — три человека. А у меня — шесть душ, а корова яловая.

— Из твоих шести трое на колхозном молоке сидят, в яслях кормятся, — продолжала Евдокия. — А ты все плачешься…

Но колхозница в расшитой кофточке не уступала.

— За ребят спасибо. А сами что едим? Хлеб сухой — и все. На таких харчах долго не протянешь.

Женщины заспорили: одни говорили, что теперь с едой везде так, другие возражали, доказывали, что с таким питанием работать трудно.

Потапов спросил Арсея:

— На ферме молоко есть?

— Мало, Сергей Ильич, — сказал Арсей.

— Все, что останется от детей, выдавать тем, у кого коровы молока не дают.

— Да и этого не так уж будет много.

— Сколько есть. Выдавать в первую очередь больным, слабым, пожилым.

Арсей тут же объявил об этом решении.

— У меня в звене у двоих, — сказала Евдокия, — у Машки и Соньки, коровы нетельные. Машке я буду молоко давать. Поделимся, что ж теперь делать. А Соньку пусть берет кто-нибудь другой. — Она осмотрела колхозниц своего звена. — Ну, вот хоть бы ты, — обратилась она к Насте Огарковой. — Ты свободно одну продержишь.

Настя заерзала на месте.

— Да моя совсем мало дает, — сказала она. — Совсем на донышке.

— Вот чорт! — хлопнула себя Евдокия по коленям. — Брешет, а в глазу хоть бы росинка! Все видят — ведрами таскает. А семья — мать-старуха да сама. Должно, все кувшины маслом залила.

— А какое тебе-то дело до моих кувшинов? — озлилась Настя.

— А такое мне дело, что ты всю жизнь в колхозе живешь, а по-колхозному жить не научилась. Единоличница! Чуждый элемент!

— Ну-ну, нельзя так, — предупредил Евдокию Потапов. — Это ее частное дело. Никто не может заставить человека отдать свое собственное другому. Она не желает поделиться, и мы не можем принуждать ее к этому.

Люди с осуждением смотрели на Настю. Настя потупилась.

— Я что?.. — сказала она виновато. — Я ничего… Для одной как-нибудь выгадаю. Беру Соньку. Только пусть Дунька не называет меня элементом.

Потапов попросил Евдокию извиниться.

— Что?.. — возмутилась Евдокия. — Чтобы я перед ней, перед Настей то-есть, извинялась? Да никогда этого не было и не будет, хоть повесьте вы меня на осине!

Все же Потапову удалось примирить их. Марья Акимовна предложила помощь Вере Обуховой — они были соседками.

— У меня хоть семья и немаленькая, — сказала она, — но зато корова, слава богу, хорошая.

Примеру Евдокии последовали и другие колхозницы. Следующей отчитывалась Ульяна. Она рассказала, что ее звено заняло третье место в соревновании.

— А ты, Ульяна Петровна, почему отстаешь? — спросил секретарь райкома.

Ульяна молчала, нервно теребя зеленую оборку на фартуке.

— Дело просто объясняется, — сказал Арсей. — Звеньевая не умеет как следует организовать работу звена — вот и вся причина. — Ульяна глянула на него быстрыми, испуганными глазами. — Взять, например, соревнование внутри звена. Сколько по этому вопросу говорили, а воз и ныне там. Работают ровненько, каждая боится забежать вперед, переработать. А боится переработать потому, что участки за членами звена не закреплены, а стало быть, и не организована сдельщина. — Он смотрел в сторону, чувствуя на себе острый, беспокойный взгляд Ульяны. — Или возьмем такое пустячное дело, как мотыги. Ленятся поточить, тупыми рубят.

— Рашпиля нету! — крикнула какая-то женщина.

— Рашпиля нету? — переспросил Арсей. — Да его нету и в других звеньях. А все же у них мотыги острые. Они их камнем точат.

— Это тоже не дело — камнем мотыги точить, — сказала Евдокия. — Подумаешь, достижение нашего правления. — Все засмеялись, но Евдокия серьезно продолжала: — Чем винить других за тупые мотыги, за себя бы взялись. Вон Недочет, который хозяйством заведует, все балабонит, все балабонит, а — последнее дело! — рашпиля достать не может.

— А попробуй достань! — сказал Недочет.

— И достану, — сказала Евдокия. — Ты пошли меня в город, и я достану.

— В город за рашпилем? — с подчеркнутым удивлением крикнул Недочет. — Много будет стоить.

— А ты меня пошли не за одним рашпилем, — настойчиво продолжала Евдокия, — а и за другим за чем-нибудь, что в хозяйстве требуется. Вот и немного будет стоить. К тому же я не возьму с тебя никаких командировочных: завяжу в платок краюху хлеба — и вся недолга! А вы этого не делаете, наши правленцы. Почему? Я отвечу. Все хотите как-нибудь на камне прожить. А как-нибудь в таком хозяйстве не проживешь, на камушке не просидишь. Вот что!

Потапов поддержал Евдокию: правление колхоза, видимо, не учитывает, что иногда, экономя копейки, теряет рубли. Секретарь райкома призвал колхозников почаще беспокоить своих руководителей.

— Ум хорош, а десять — в десять раз лучше! Главное сейчас получить богатый урожай и тем самым создать прочную основу для борьбы за будущие успехи. Я хотел, чтобы вы постоянно, везде и всюду помнили о своих обязательствах, которые взяли в письме товарищу Сталину. Я хотел, чтобы вы постоянно жили этой мыслью. Вы дали слово, и дело вашей чести выполнить это слово. Пока, я вижу, хвалиться вам еще нечем. Работаете вы неплохо, но недостатков у вас уйма. Не знаю, как вас, но меня это тревожит. Я думаю: если вы сразу же не покончите с недостатками, вам потом будет трудно. Это всегда так бывает. Советую: возьмите себя в руки, и руководители и рядовые работники, — все возьмите себя в руки и дружно, всем коллективом навалитесь на неполадки. И вы увидите: дело у вас пойдет наверняка.

Потапов рассказал об опыте других колхозов района на весенних полевых работах, посоветовал, как лучше организовать соревнование между звеньями и внутри них.

Обеденный перерыв кончился. Потапов и Арсей пошли к машине.

— Сергей Ильич, — сказал, запинаясь, Арсей, — я чувствую, что-то такое… не выходит у меня. Может быть, вы пошлете меня агрономом? Думаю, будет гораздо больше пользы.

Потапов долго раскуривал трубку.

— Ну, уж об этом надо прежде всего спросить их. — Он показал на людей, расходившихся по полю. — Они тебя выбирали, и они тебя могут лишить своего доверия. Но я думаю: мы этот разговор оставим до бюро райкома. А пока дружеский тебе совет: работать и не малодушничать. Не забывай, что ты большевик, товарищ Быланин! А большевик не должен отступать перед трудностями, ты сам знаешь… — Он помолчал, и лицо его просияло в улыбке: — Народ какой чудесный! С таким народом не то что колхоз — Сталинград восстановить можно! Между прочим, что-то я ни от кого из них не слышал просьб об освобождении от своих обязанностей. Только один председатель сдает. А что они скажут?

— Не знаю… Наверное, осудят…

— А ты не боишься, что партия тебя осудит? Сколько я помню, ты первый подписался под письмом товарищу Сталину. И первый, значит, в кусты?..

Арсей покраснел и не нашелся, что сказать.

— Что должен чувствовать человек, которого люди избрали своим руководителем, вожаком? — продолжал Потапов после молчания. — Гордость! Гордость должен испытывать человек, возглавляющий таких людей! А у тебя что-то нет этой гордости, не вижу, не замечаю. Ты прости меня, я привык говорить откровенно. Мне кажется, ты не только не чувствуешь гордости, а даже не уважаешь людей.

— Сергей Ильич!

— Да, да! Посмотри на себя, ты, наверное, месяц не брился, зарос весь не хуже Недочета, хотя тебе лет в два с лишним раза меньше. Неужели коммунисту, руководителю не стыдно в таком виде показываться на люди!.. Не уважаешь ни самого себя, ни других, которые на тебя смотрят, слушают тебя, исполняют твои приказы.

Подошел Недочет. По лицу Арсея он понял, что разговор секретаря райкома с председателем колхоза был не из приятных. Потапов посмотрел старику в глаза, улыбнулся и достал из полевой сумки московский журнал. Найдя нужную страницу, он подал журнал Недочету.

Недочет с опаской посмотрел на фотографию. На него глянуло его собственное лицо с лихо закрученными усами и расчесанной бородой. И тогда старик вспомнил Москву, награждение орденами, бойких фоторепортеров на Красной площади.

5

Поздно ночью замолкал в Казенном лесу стук топоров, обрывался протяжный визг пил. Но едва рассветало, как на строительной площадке снова звучали голоса людей, частый перестук молотков, нежное пение рубанков. Обе строительные бригады — и колхозная и комсомольская — работали дружно. Правда, в самом начале плотники Терентия отставали. Но уже к концу первой недели бригады выровнялись, перевыполняли нормы и не уступали одна другой первенства.

Денис часто посещал строителей — он был прикреплен к бригадам плотников. Трактористы работали близко от леса, и это давало возможность Денису отлучаться.

С плотниками Денис проводил беседы, читал им статьи из газет и журналов, рассказывал о боевых подвигах комсомольцев на фронтах Отечественной войны и в тылу — на заводах и в колхозах. Рассказывал он о работе советских людей на восстановлении разрушенного немцами хозяйства. Ребята живо интересовались всем, что делалось на свете. Им хотелось знать, что делается теперь, после войны, в Сталинграде и Севастополе, как восстанавливают свои колхозы Украина и Белоруссия, что слышно о тракторной бригаде Паши Ангелиной и каковы успехи молодых нефтяников Баку. Часто неожиданными и сложными вопросами они ставили Дениса в затруднительное положение.

Он был доволен: такие беседы приближали его к молодым строителям, позволяя узнавать их настроение. Ребята не хотели отставать от строителей Сталинграда и Севастополя, от колхозников в других областях Советского Союза. Они работали хорошо. Многие молодые плотники Зеленой Балки подали заявления о приеме их в ряды комсомола.

Обычно Денис уходил из лесу в хорошем расположении духа. Он не переоценивал своих трудов, но видел и знал, что приносит людям пользу. Но на этот раз он хмурился, возвращаясь из райкомовской бригады. Беседа о молодых шахтерах Донбасса прошла хорошо. Ребята с интересом расспрашивали его о «всесоюзной кочегарке», об успехах ее восстановления. В конце беседы взял слово молодой румяный плотник.

— Это все хорошо, — сказал он. — А вот как быть, если табачку совсем нету? Уже неделю, считай, ребята дубовые листья смолят. Как с этим быть?

Высокий парень со впалыми щеками поднял на Дениса усталые глаза.

— А еда какая? Один хлеб, да и того не вволю. А работа видишь какая — дубы ворочаем!..

— Насчет еды ты зря, Семен, — вмешался техник Костюченко. — Это дело известное. И не так уж плохо, в самом деле… Нынче молоко появилось.

— Правильно! — поддержали техника ребята.

— О еде нечего толковать!..

— Что имеют, то дают!..

— Мы комсомольцы и должны понимать положение!..

Костюченко переждал, пока голоса умолкли, и продолжал:

— Насчет еды — ясно. Не об этом разговор. Вот без табаку худо получается. Мы же рабочие люди. А для рабочего человека табачок — большая помощь. Уходишься — закуришь, и опять, глядишь, силы появились. И дело пойдет. А теперь вот нету табаку, весь вышел. Недочет ваш наотрез отказал. «Что у меня, — говорит, — табачная фабрика?..»

Денис обещал что-нибудь предпринять, хотя решительно не знал, как помочь делу. Однако не это расстроило его. Плотники поддержали Костюченко, когда он возразил высокому парню, но ведь им действительно приходилось не легко. Денис знал, что хлебный паек, который выдавало правление колхоза, был мал. А кроме хлеба правление почти ничего не отпускало.

Не сытно жилось и в тракторной бригаде. Но на тракторе, как считал Денис, работать было легче. К тому же прицепщицы Зина и Надя оказались на редкость изобретательными поварихами. Денис был уверен, что его бригада находится в лучшем положении. А вот на других участках было куда трудней.

Между деревьями мелькнул просвет. Денис сделал еще несколько шагов и вышел на опушку леса. Перед ним бескрайным разливом переливалась яровая пшеница. Легкий ветерок гнал по ней мелкие частые волны. А ведь совсем недавно вместе с Антоном водил Денис по этой земле тракторы… Денис вошел в пшеницу. Крупными колосьями она ласкалась к нему.

— Хлеб! Вот он, наш хлеб! — прошептал Денис. — Вот оно, наше богатство!.. — Денис ловил руками упругие колосья, — Красавица!.. Наша красавица!.. — говорил он, не находя других слов, чтобы выразить охватившее его волнение. — Скоро ли ты поспеешь? Скоро ли выручишь нас?..

И пшеница, словно отвечая на ласку, бежала к его ногам зыбкими волнами. Тонкие усики колосьев зелеными иглами сверкали на солнце. Денис нагнулся, подставил колосьям лицо. Они щекотали ему щеки, лоб, уши, цеплялись за волосы. Он крутил головой и бормотал что-то радостное, охваченный этой волнующей лаской. Так играет человек с ребенком, отдавая свою голову в его мягкие ручки.

В стороне послышался знакомый голос. Денис разогнулся и увидел на опушке леса Куторгу. Счетовод махал ему рукой.

Денис выбрался из пшеницы. Куторга подошел к нему.

— Здорово был, товарищ секретарь комсомола! — сказал он. — Хлебушком любуешься? — Куторга развел руками. — Раздолье!.. Чистое, как стеклышко! Теперь будет расти, помощи не потребует. Аж до самой уборки.

Денису не хотелось поддерживать разговор. Припадая на правую ногу, он пошел по тропинке между лесом и пшеницей. Куторга поплелся за ним. Они дошли до дороги, за которой черной пашней расстилался паровой клин.

— Дело у меня к тебе, Денис Андреич. — Куторга в первый раз назвал Дениса по отчеству. — Давно хотел свидеться, да все не получалось… — Он откашлялся, надвинул картуз на лоб, точно стыдился того, что хотел сказать. — Ты как главный в комсомоле, а комсомол в нашем колхозе заместителем партии является…

— Раньше, помнится, ты был другого мнения о комсомоле, — заметил Денис. — Кажется, ты нас называл «артелью молокососов»?

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — спокойно ответил Куторга. — Мало ли что было раньше? Раньше и войны не было. А она, война-то, нас многому научила.

— Неужели? И тебя тоже?

— И меня. И, может, меня больше, чем других. Скажу прямо, до войны я не понимал, какую роль имеет комсомол в строительстве социализма.

— А теперь понял?

— Теперь понял.

— Слава аллаху! — насмешливо воскликнул Денис. — Выходит, война была необходима.

— А ты не смейся, Денис Андреич, — обиделся Куторга.

— И не думаю. Говорю откровенно. Многое должно было случиться, чтобы ты заговорил по-другому.

— Как у кого голова устроена, — возразил Куторга.

— До войны твоя голова была устроена против комсомола. Это точно. А вот перестроилась ли она теперь — я что-то сомневаюсь.

— Дело твое, — хмуро сказал Куторга. — Только напрасно ты меня отталкиваешь.

— Не отталкиваю. Говори, что ты хочешь?

С минуту они шли молча.

— Вот я хочу спросить тебя, — начал Куторга, — почему в нашем колхозе допускается беззаконие к человеку?

— К кому именно?

— Да хотя бы ко мне!

Денис смерил счетовода недоверчивым взглядом.

— Кто ж это к тебе беззаконно относится?

— Председатель колхоза.

— Арсей Быланин?

— Кто у нас, кроме него, председатель?

— Какое же он к тебе беззаконие допускает?

— А вот слушай…

И Куторга, не жалея красок, нарисовал сцену, которая произошла между ним и Арсеем в правлении колхоза.

— Та-ак… — сказал обескураженный Денис. — Ругался, говоришь? С кулаками лез?.. А за что?

Куторга искоса со злорадством посмотрел на Дениса.

— Совесть у человека запачкана. Вот и свирепствует.

Денис остановился.

— Мне туда, — показал он в сторону, где стоял вагончик тракторной бригады. — Говори ясней, в чем дело?

Куторга медлил. Торжествующая усмешка кривила его губы.

— Говори ясней!.. — насмешливо сказал он. — Тебе только одному не ясно. Тоже политический руководитель! Под носом разложение и разврат, а он, как слепой, ничего не видит.

Денис сжал кулаки.

— А ну, что ты еще скажешь?

Куторга струсил, но виду не подал.

— Все то же — председатель разлагается. Ваш комсомолец и коммунист товарищ Быланин.

— Факты?

— Жена моя Ульяна — вот тебе факт! — крикнул Куторга. — С женой моей спутался!

Денис посмотрел на счетовода так, точно хотел насквозь пронзить его взглядом.

— Ой, брешешь ты, Демьян!

— Собака брешет, — огрызнулся Куторга, — а я человек и говорю правду! Мне Ульяна сама во всем призналась.

Денис, не слушая больше счетовода, зашагал вперед. Куторга скоро отстал, вернулся на дорогу, ведущую в Зеленую Балку.

«В такое время и заниматься такими делами!.. — с возмущением думал Денис, шагая по перепаханной дорожке. — Как только не стыдно!.. Люди жилы выматывают на работе, а он… Уважение народа меняет на бабью юбку».

Впереди одиноко маячил вагончик. Тракторы ушли в дальний конец загонов, и оттуда доносился их ровный приглушенный гул. Денис сошел с дороги и лег на высохшую пашню, подложив под голову руки. Он почувствовал слабость, разлившуюся по всему телу. В голове поднимался шум.

«Ну, а если они любят друг друга? — думал Денис, желая найти хотя бы что-нибудь смягчающее вину товарища. — Если любят, тогда как?.. В каком уставе это запрещается? И разве это мешает быть хорошим руководителем и коммунистом?.. Ну да, мешает… Ведь на него смотрят люди… Как оценят они эту слабость? Не подорвет ли это его авторитет?..»

Широким шатром расстилалось над землей чистое голубое небо. В теплом струящемся воздухе плыли тонкие спутанные нити паутины. Денис закрыл тяжелые веки.

Очнулся от какого-то внутреннего толчка.

«Что ж это со мной? — с беспокойством подумал он, разминая отекшие и опухшие ноги. — Неужели заболел?.. Нельзя поддаваться. Надо побороть слабость, и все будет хорошо».

Он вытер пот с лица, расстегнул ворот рубахи. Из лесу подул легкий ветерок, овеял тело прохладой. Не давали покоя тревожные мысли. С какой целью Куторга рассказал ему эту историю? Конечно, он хочет запачкать председателя, восстановить против него людей. Он хочет поссорить Арсея и Дениса, разъединить их, ослабить их силы!.. Но зачем? Зачем это ему нужно?.. Ах, вот в чем дело!.. Ему нужно, чтобы Арсея не было в Зеленой Балке, чтобы он не мешал, не стоял перед глазами Ульяны. Как этого добиться? Лучше всего клеветой, сплетней очернить человека. Смотришь, снимут, пошлют куда-нибудь по специальности — агрономом, и Ульяна охладеет, вернется к прежней жизни. Денис был уверен, что разгадал ход Куторги, и решил держать ухо востро.

Оба трактора теперь стояли возле вагончика — у заправочного пункта. Антон лежал на земле и жевал какую-то травинку. Зина и Надя заливали баки керосином. Увидев эту мирную картину, Денис вдруг пришел в ярость.

— Какого чорта развалился! — закричал он на Антона. — Почему остановили машины?

Антон, удивленно глядя на бригадира, поднялся.

— Послушай, — сказал он, — какая муха тебя укусила?

— Хватит болтать! — приказал Денис. — Я спрашиваю: зачем остановили тракторы?

— Ты что, с неба свалился? — в свою очередь, рассердился Антон. — Не видишь — заправку делаем!

— Почему здесь? Почему не в борозде?

— Да что ты, в самом деле? — недоумевал Антон. — Два месяца заправляемся таким образом.

— Таким образом! — передразнил Денис. — Тем хуже для нас… Потому что… потому что мы лодыри с тобой. Боимся лишние полчаса проработать.

— Ну, знаешь!.. — рассвирепел Антон.

— Довольно! — крикнул Денис. — С завтрашнего дня заправляться в борозде. Слышите? Чтобы ни одной минуты простоя.

— Значит… — начал было Антон, но Денис снова резко оборвал его:

— Без всяких «значит»! Распустились, безобразничаем. Не успела война закончиться, а мы уже — мирные обыватели. И походка вялая, и слова вразвалку… Довольно!

Девушки испуганно смотрели на Дениса, не понимая, что с ним. Работала бригада хорошо. Почему этот получасовой отдых вызвал такое недовольство бригадира?

Зина вымыла руки, вытерла их чистой паклей. Она вынесла из вагончика бутылку молока и кусок хлеба.

— Возьми, — сказала она, подавая хлеб и молоко Денису. — Недочет прислал… Твоя доля… Мы уже пили.

Денис почувствовал нудную спазму в желудке. Ему стало стыдно за свою вспышку. Товарищи думали о нем, ждали его, чтобы дать ему поесть, а он обрушился на них с руганью. Вот что значит дать волю нервам!..

Отстранив Зину, Денис завел трактор и уехал на свой загон.

6

Вечером с подводой Денис уехал в село. Он несколько часов работал без перерыва, а Зину заставил отдыхать. Теперь она управляла трактором. К полуночи Денис надеялся вернуться и сменить помощницу.

Денис слез с подводы на хозяйственном дворе. Двор был обнесен новой изгородью. Под навесом, собирая лобогрейку, трудились Петр Степанович и его помощник Григорий Обухов. Издали поздоровавшись с кузнецами, Денис, не останавливаясь, проковылял к правлению колхоза.

За столом председателя сидел Недочет. Он что-то сосредоточенно подсчитывал. Денис поздоровался и присел на табурет. Недочет продолжал работу и оторвался от бумаг только тогда, когда подвел итоги и под колонкой цифр написал пятизначное число.

— Прибыл? — сказал он Денису, заложив карандаш за ухо. — Работается-то как? Ничего?.. А мы вам молочка нынче послали. Получили? Вот и хорошо.

— Где счетовод? — спросил Денис.

— В район вызвали, — ответил Недочет и беззвучно зашевелил губами, проверяя правильность подсчета. — Все точно. — Он аккуратно свернул бумагу и спрятал ее в боковой карман. — В район вызвали счетовода. Ни с того, ни с сего вдруг — машина. Пожалуйте, Демьян Харитоныч, в район по важному делу!

— А председатель где?

— В поле, думаю. Где ж ему быть? — Недочет достал табакерку. — Понюхаем, Денис Андреич?

Денис отказался, сославшись на головную боль.

— А у меня нынче преинтересный разговор с Дуняшей Быланиной состоялся, — сказал Недочет, загадочно улыбаясь. — Встречаемся это мы в поле, ну, здрасте — здрасте, как водится. Она мне и говорит, Дуняша-то: «А ты, Иван Иваныч, все мотаешься?» — «Все мотаюсь, — говорю, — Евдокия Захаровна». — «А чего ради, — говорит, — ты, Иван Иваныч, мотаешься? Что у тебя, детей кагал? Один бобыль — ни кола, ни двора, а на месте не посидишь. Как волчок вертишься, а зачем — не пойму. Чего, — говорит, — хлопочешь? На твою жизнь и так хватит. За что, — говорит, — работаешь?» Вот так она мне говорит, Дуняша Быланина. Ну, я ей сразу отпел: «За памятник, — говорю. — Понимаешь ты, — говорю, за памятник работаю. Думаю: когда умру, памятник мне на могиле поставите. С какой-нибудь такой надписью: «Тут покоится раб божий Недочет, доброй ему памяти, который верно и честно служил своему народу…» Вот так ее отбрил, а у нее аж глаза на лоб от удивления.

— Не знаю, как насчет памятника, — сказал Денис, — а портрет твой повесим в клубе на видном месте. В рамку застеклим и повесим!.

Недочет сощурил хитрые глаза.

— Благодарствую, Денис Андреич, — сказал он. — Только не рано ли меня хотите на тот свет сбагрить? Смотри, как бы я всех вас не пережил. Я двужильный.

Он понюхал табаку и вдруг сделался серьезным.

— Хочется до коммунизма дожить. Хоть одной ногой в коммунизм вступить. Чтобы хоть посмотреть, как люди жить будут… — Он поднял голову, и глаза его блеснули в сумерках. — Слыхал, Верка-то наша отличилась, Обухова девка? Не слыхал? Ну, брат!.. Знамя переходящее получает.

— Откуда узнал?

— Из района бумага пришла. Арсей сказывал.

Денис не понимал, о каком знамени говорил Недочет, но не стал расспрашивать.

— Иван Иваныч, — сказал он, — плотники без табаку сидят.

— Знаю, — сказал Недочет.

— Дубняк курят.

— Знаю.

— Ты бы помог.

— А что я могу?

— Тебе видней, — сказал Денис. — Молодого разрешил бы, что ли, малость подрезать?

— Куда он годится, молодой-то? Трава — не лучше дубняка. Терпеть придется — один выход:

— Ребята говорят, весь терпеж вышел.

— Ничего — поговорят и вытерпят. Табак — не хлеб.

В комнату вошел Дмитрий Медведев.

— По какому делу? — спросил Недочет.

Подросток переступил с ноги на ногу, опустил голову.

— Пегая плечо побила, — проговорил он еле слышно.

— Та-ак!.. — угрожающе сказал Недочет. — Гриву из-под хомута забыл выпростать? Так, что ли?

Дмитрий молчал.

— Где Пегая-то? — спросил Недочет.

— Там, — показал Дмитрий в окно, — у крыльца.

Недочет выбежал на улицу. За ним вышли Денис и Дмитрий. У крыльца, привязанная к перилам, стояла высокая и костлявая пегая кобыла. На левом плече ее виднелась рана в каплях запекшейся крови. Мухи роем вились над ней. Отгоняя их, кобыла вздрагивала плечом, часто потряхивала головой.

Недочет осторожно потрогал стертую кожу.

— Куда же твои глаза глядели? До самого мяса освежевал, подлец!.. Задрать бы тебе штанишки да вот так бы!.. Чертенок лопоухий! На словах — что на гуслях, а за дело взялся — напакостил. Веди на конюшню, а сам с завтрашнего дня — к бабам на подсолнух. Ни на что ты больше не способен!

— Прости, Иван Иваныч, — тихо сказал Дмитрий с трудом удерживаясь, чтобы не расплакаться. — Прости, больше не буду.

— Ни за что! Ни за что не допущу к лошади! Ты посмотри, что ты с ней сделал? Ежели бы она, бессловесная скотина, умела разговаривать, что бы она тебе сказала, а? Сосунок ты, а не пахарь, — вот что она тебе сказала бы!

Дмитрий покорно выслушал обидные слова, понимая их справедливость. Он готов был на все, лишь бы избежать позора и из пахарей не попасть на прополку.

— Ну, чего стоишь, как столб посередь дороги? Сказано, веди на конюшню.

Но Дмитрий не двинулся с места.

— Прости, Иван Иваныч! — снова с мольбой произнес он. — Больше не буду…

— Прости, прости! Заладил, как поп на клиросе… Ты у нее проси прощения. Откуда я знаю, что опять ее не изувечишь? Кто будет порукой?

Недочет внимательно посмотрел на подростка и смягчился.

Маленький, худенький, с тонкой жилистой шеей, со спутанными волосами на голове, Дмитрий стоял перед Недочетом, как перед судьей, беспомощно опустив руки. «Ишь ты! — с жалостью подумал Недочет. — До войны вот такие шкеты еще играли в бабки и никаких забот не знали».

— Ну кто ж поручится за тебя, головастый? — спокойнее спросил Недочет. — Вот Денис Андреич, твой секретарь, может, он скажет защитное слово?

Денис подошел к Дмитрию, положил на его острое плечо руку. Мальчик поднял глаза. С минуту они смотрели друг на друга.

— Я ручаюсь за него, Иван Иваныч, — твердо выговорил Денис.

— Ну, хорошо, — обрадовался Недочет, хотя старался быть попрежнему суровым. — Бери Пегую. Скажешь Матвею Сидорычу, чтобы подплечник сделал. Да смотри мне!.. В другой раз пощады не проси. Ну, марш!..

Дмитрий с благодарностью взглянул на Дениса, отвязал Пегую и повел ее вдоль улицы. Пройдя несколько шагов, он заплакал от радости — ему снова доверили трудную работу.

Недочет и Денис вернулись в правление. В комнате было темно. Старик снял со стены лампу-трехлинейку, клочком газеты протер стекло, зажег спичку. Огонек в руке дрожал — старик был расстроен. Недочет повесил лампу на старое место: жидкий бледноватый пучок света упал на середину комнаты, углы попрежнему тонули в потемках.

— Как же насчет табачку, Иван Иваныч?

Это переполнило чашу терпения Недочета. Он весь съежился, точно ощетинился, глаза сверкнули злым огоньком, губы вздрогнули, бесцветные брови нахмурились.

— Что вы ко мне все пристали? Что?.. Тому табаку, тому хлеба, а тому штаны с рубахой! Где я все это возьму? Где?..

Он пробежал по комнате, сердито фыркнул. В слабом отсвете лампы лицо его казалось еще более уставшим и землистым. Изрезанная морщинами кожа на щеках отвисла, оттененные кругами глаза глубоко запали. Даже усы, всегда залихватски торчавшие кверху, теперь беспомощно висели.

— Вот возьму и брошу все к чертям собачьим! — бушевал Недочет. — Что мне, больше всех надо?.. Пойду работать в бригаду — молодому не уступлю. А то и совсем на пенсию уйду. Что ты мне сделаешь? Что?

— Пожалуйста, Иван Иваныч, — спокойно сказал Денис, — твое право на пенсию перейти. Только что тогда Скажет товарищ Сталин?

Недочет испуганно уставился на Дениса.

— Откуда ж он узнает, товарищ Сталин?

— Мало ли откуда? Вот я, например, возьму и напишу. Так, мол, и так, дорогой товарищ Сталин, посмотрите на письмо из Зеленой Балки. Там есть фамилия Недочет. Так вот этот Недочет — и так далее…

Недочет сел за стол. Он был в замешательстве.

— Ты напишешь! — сказал он. — У тебя ума хватит…

В комнату вошел Арсей. Недочет уступил ему место за столом. Взволнованность старика не ускользнула от председателя.

— Все дискуссируете? — сказал он, критически осматривая собеседников.

— Да вот… — поспешил Недочет. — Проблему одну обсуждаем…

Арсей открыл ящик стола, достал оттуда пакет, перевязанный шпагатом, и подал Денису.

— Из райкома комсомола… Что же это за проблема? — обратился он к Недочету.

Старик замялся.

— Да вот… понимаешь… толковали, где бы табачку для плотников разжиться.

Арсей принялся доставать бумаги из ящика.

— Чего ж тут толковать? — сказал он, просматривая документы. — Кроме как в районе, нигде не разживешься. Надо попросить Потапова. Даст — будем курить, не даст — так сидеть будем.

Кроме газет, в пакете было письмо от Туманова. Михаил писал, что звену Веры Обуховой за успешное проведение весеннего сева присуждено переходящее красное знамя обкома комсомола.

— Пишут о знамени? — спросил Арсей, когда Денис просмотрел почту.

— Да! — Денис показал письмо Туманова.

— Мне Потапов сообщил, — сказал Арсей. — А ты с ними беседу проведи.

— Завтра же буду в звене Веры!

— Теперь вот что, — сказал Арсей. — Нас тут три члена правления. Я предлагаю дать людям день отдыха. Очень все устали. А время как раз такое, что можно это сделать без ущерба.

Решили устроить выходной в ближайшее воскресенье. Арсей обещал согласовать вопрос с другими членами правления.

Недочет собрался уходить, у дверей поманил к себе Дениса.

— Завтра посмотрю, — сказал он. — Может, что и выгадаю. Он хоть и молодой, а все крепче дубняка будет… — И наклонившись к уху: — Только о нашем разговоре — ни слова!

Денис молча пожал руку Недочету.

Когда за Недочетом захлопнулась дверь, Денис подошел к Арсею.

— Арсей, — сказал он серьезно, — я хочу знать о твоих отношениях с Ульяной.

Арсей откинулся к стене.

— Разве это не мое личное дело? — сухо спросил он.

— Твое, — сказал Денис, — и не только твое. И наше…

Арсей встал, прошелся по комнате, заложив за спину руки.

— Не знал! — усмехнулся он и продолжал с оттенком раздражения в голосе: — А я-то, по простоте душевной, думал, что это наше с ней дело и никого другого оно не касается. Выходит, ошибался?

— Ошибался, — подтвердил Денис. — Ты не просто Арсей Быланин, как таковой, ты руководитель колхоза, член партии, комсомолец! Мы тебя рекомендовали, ручались. Мы отвечаем за тебя.

— Лекция?

— Нет, лекцию не собираюсь читать, а посоветовать намерен.

— Ну, советуй.

— Прежде хочу знать о твоих отношениях с Ульяной.

Арсей подошел к Денису и с вызывающим видом засунул руки в карманы.

— Так вот еще раз — это мое дело! И никому не позволю вмешиваться.

Денис взял Арсея за рукав.

— Арсей, — сказал он мягко, — не горячись. Присядь и послушай. Я не желаю тебе ничего плохого, верь слову товарища.

Арсей сел, достал кисет, но убедившись, что он пуст, снова сунул его в карман.

— Днем я разговаривал с Куторгой, — сказал Денис. — Жаловался. Говорит, ты его обругал и чуть не избил. Это правда?

— Правда. Жалею, что не разукрасил ему рожу. Было бы за что отвечать.

— За что же ты так?..

— За то, чтобы не клеветал.

— Куторга говорит, что Ульяна сама во всем созналась.

— В чем?

— Ну… в том, что… ну, что она ушла к тебе… Так я понял…

Арсей вскочил, точно ужаленный.

— Сама созналась?

— Да.

— Этого не может быть! — воскликнул Арсей. — Не может быть! Это соврал Куторга!.. Ну, как, ну, как она могла сознаться, когда между нами ничего не было, ну, ровным счетом ничего! — Он устало опустился на табурет. — Ну, слушай же… — сказал он, внезапно решившись. — Я люблю Ульяну. Люблю сердцем, душой… — Он говорил возбужденным, срывающимся голосом. — Сейчас не то время… трудно всем… Я коммунист… должен понимать… Знаю все это… Но ничего не могу поделать с собой… — Он стиснул голову руками. — Это так трудно… так трудно… словами не скажешь… Места, бывает, не находишь… Бежишь, как бешеный, куда глаза глядят, а разве от себя убежишь?.. — И, как бы устыдившись своих слов, он спрятал лицо в ладони.

— А как она, Ульяна? — спросил Денис.

— Ничего, — ответил Арсей. — Она мне ничего не говорила.

Денис был глубоко взволнован словами Арсея.

— Чорт возьми! — сказал он. — Сложная ситуация получилась… Куторга ведь может и дальше распространять клевету…

Долго молчали. По улице прошли женщины с поля. Они о чем-то громко спорили. Среди них выделялся громкий голос Евдокии Быланиной.

Провели лошадей в ночное. Ребячий говор тонул в звонком цокоте подкованных копыт.

Арсей поднялся, стал ходить по комнате.

— Что касается его… — он не хотел произносить имени Куторги, — то он арестован…

— Арестован?

— Да. Сегодня. Уполномоченный приезжал.

— За что же?

— За то, что с немцами якшался.

— Вот что! — сказал изумленный Денис. — Какая подлость!..

— Следствие уже закончено. В ближайшее время будет суд.

Арсей снова достал пустой кисет и снова спрятал его в карман.

— А на меня этот тип подал заявление в райком. Вот то же самое — оскорблял, драться лез… И судя по тому, как говорил об этом Потапов, меня не помилуют. Думаю, всыплют по первое число.

Огонь в лампе слабо мигнул и погас. Они вышли на улицу. Стояла темная ночь. Кое-где догорали костры. На реке дружно кричали лягушки. Денис, простившись с председателем, отправился на хозяйственный двор, надеясь на попутной лошади добраться до бригады. Арсей свернул в переулок и с тяжелым чувством пошел домой.

7

У Быланиных был Недочет. Он и Прасковья Григорьевна вели неторопливую беседу, когда к ним подошел Арсей. Мать сидела на кучке кирпича, старик расположился против нее на траве, поджав под себя ноги. Евдокии не видно было: должно быть, улеглась спать.

Арсей сел рядом с Недочетом.

— Рассуди нас, Арсей Васильич, — обратился к нему Недочет. — Я вот советую куме замуж итти, и она меня за это старым лаптем называет.

— А кто жених? — спросил Арсей.

— Что ты мелешь, Иван Иваныч? — рассердилась Прасковья Григорьевна. — Что перед сыном конфузишь?

— Ну-ну, матушка, ну, что в том плохого? — успокоил старуху Недочет. — Я сболтнул, ты меня поругала: свои люди — сочтемся… Кто жених, спрашиваешь? — Он обернулся к Арсею. — А хоть бы и я? Чем нехорош?

— Что и говорить! — рассмеялся Арсей. — Значит, не зря ты ей платочек подарил?

— Ах, чтоб вам пусто, бесстыдники! — сердито сказала Прасковья Григорьевна и была рада, что темнота скрывала ее лицо. — Ты лучше дело скажи, Иван Иваныч. А то время-то, глянь, уходит, а завтра на заре работать.

— И то правда, кума, — согласился Недочет. — Ночка коротка… — Он встал с земли и присел на кучку кирпича рядом с Прасковьей Григорьевной. — Ребята дом тебе решили строить, Арсей Васильич! Со мной советовались.

— Почему мне? — удивился Арсей. — Я что ж — многосемейный, что ли?

— Вот и я им тоже сказал. А они — против. «Не годится, — говорят, — чтобы председатель был бездомным».

— А ты, случаем, не приложил к этому руку? — спросил Арсей, стараясь в темноте рассмотреть лицо Недочета. — Может, сам уговорил?

— Убей меня бог! Пропади я трижды пропадом! — с жаром проговорил Недочет. — Ни одного слова! Обратное говорил: «Не будет ли нам с вами нахлобучки, ребята?» А они: «Хотим, — говорят, — чтобы председатель дом имел» — и ни в какую!

Арсей был польщен, хотя ничем этого не показал.

— Вот тут мы с Прасковьей Григорьевной думали, как и что, — продолжал Недочет, — и порешили вместе хозяйствовать. Одним словом, чтобы под одной крышей.

— Да вы что, в самом деле жениться вздумали?

— Я что? Я всегда готов, — сказал Недочет полушутя, полусерьезно. — Вот только невеста упрямится…

— Хватит тебе скрипеть, старый плетень! — недовольно сказала Прасковья Григорьевна. — Что срамишь перед сыном? Вот поднимусь и уйду.

— Ну-ну, матушка, извини, больше не буду, — заволновался Недочет. — Я что? Я на вопрос ответил. Вот такое предложение имеем, Арсей Васильич. Под одной крышей…

— А что скажет Дуняша?

— Дуняша согласна, — сказала Прасковья Григорьевна. — А он, — Прасковья Григорьевна показала на Недочета, — что ж он один будет, без призору? Некому ни постирать, ни заштопать. Как бобыль какой… А нам он свой человек, как никак — кум…

— Ну что ж, я согласен, — сказал Арсей. — Вместе так вместе.

— Спасибо, Арсей Васильич! — обрадовался Недочет. — Теперь дальше: порешили мы строить дом на моей усадьбе.

— Почему на твоей?

Недочет закрутил ус.

— Моя-то, чай, получше будет!

— Чем же получше?

— Как же? Огород в речку упирается. Капусту поливать, огурчики, помидорчики всякие — совсем рядом, под боком. И сад хороший.

— Сад и у нас есть.

— А какой? У вас яблоня араповка, а у меня — первосортная антоновка.

— Не та причина, — остановила спор Прасковья Григорьевна. — Тихон сулится, скоро вернется. Может, жениться захочет, отдельно жить…

— Так сразу и жениться?

— Может, и не сразу, а женится. Свой куток захочет иметь. Вот ему и будет наша усадьба.

— Зинке Медведевой каждый день письма шлет, — сказал Недочет. — В первый день, поди, обкрутятся.

«Все знает, старый! — с завистью подумал Арсей. — Все видит… И как это он умеет?..»

Арсей согласился с доводами матери. Обрадованный Недочет оживленно заговорил о том, что дом следует ставить в левом углу усадьбы, что напротив дома надо построить сарай для скота, а двор наполовину урезать и побольше насадить вишни.

Слушая старика, Арсей угадывал, что желание войти в его, Арсея, семью было давнишней мечтой Недочета. И было видно: планы, которые он сейчас горячо и торопливо излагал, им давно и не один раз обдуманы. Арсей был доволен: Недочета он любил, как родного.

Отказавшись от ужина, Арсей выпил кружку молока и, простившись со стариками, пошел в свой курень, улегся на мягкий ворох сухого и пахучего клевера. Некоторое время он слышал тихий говор Прасковьи Григорьевны и Недочета, но вскоре сознание заволоклось туманом и он заснул.

Проснулся Арсей внезапно. В приоткрытую дверь пробивалась полоска света. Спать больше не хотелось. Арсей встал, надел сапоги и вышел из куреня. Полная луна высоко стояла в чистом небе. Спящее село было залито холодным светом и видно, как на ладони.

Арсей потянулся и, застегнув пиджак, не спеша пошел по пустынной улице. Было тихо. Арсей чутко прислушался, но, кроме звука своих гулких шагов, ничего не уловил. Даже молодые тополя не переговаривались обычным своим шепотком — листья безмолвно повисли на ветках.

Арсей вышел на окраину села и завернул на скотный баз. Две больные коровы лежали возле изгороди, лениво пожевывая жвачку. Их лечил Недочет: в таких делах старик не уступал опытному ветеринару. Со дня возвращения из эвакуации колхозное стадо ночевало на пастбище за Белыми горами, возле речки, куда доярки приезжали три раза в день.

Рядом со скотным базом находился хозяйственный двор. Здесь под навесом стояли собранные и отремонтированные лобогрейки. Это было делом рук Петра Степановича и его помощников. Терпеливо разыскивая необходимые детали, они с упорством и удивительной изобретательностью восстанавливали машины. В другой стороне двора стояли брички, телеги — исправные и требовавшие починки. Всюду был порядок. Во всем чувствовалась хозяйская строгость Петра Степановича, который, помимо кузни, заведывал и всем этим разнообразным колхозным имуществом.

Кузнец все время проводил или в кузне, или на хозяйственном дворе. Он и спал здесь, под навесом: дома у него, в курене, жили жена, Ульяна и учительница Нина Семеновна. Постелью ему служили сухая трава, лоскутное одеяло и подушка.

Петр Степанович еще издали заслышал шаги Арсея, встал и вышел ему навстречу. Они сели на толстый обрубок дуба, и Петр Степанович достал табак, наполовину перемешанный с душистым буркуном.

— Как ремонт подвигается? — спросил Арсей кузнеца, с наслаждением затягиваясь дымом.

— Задержались малость, — ответил кузнец. — В колхозе «Борьба» три дня работал, фураж отрабатывал.

— Как у них?

— Думаю, лучше, чем у нас. Они уже почти подготовились к уборке. Да им и легче — меньше пострадали…

Помолчали. Петр Степанович щелчком сбил пепел с цыгарки.

— Конные лобогрейки дня через два закончим, — сказал он. — А за сноповязалку не ручаюсь.

— Что так?

— Не найдем шестеренку. И сами сделать никак не можем — все не получается.

— Без сноповязалки нам будет трудно.

— И потом еще… Для тракторов наши лобогрейки вряд ли подойдут.

— Что ж будем делать?

— Не знаю, — сказал кузнец. — Надо в район ехать, комбайн просить.

Арсей и сам об этом думал, но он помнил слова Потапова, что комбайны вряд ли поспеют к началу уборки.

— В районе сейчас нет ни одного комбайна, — сказал Арсей. — Старые сломаны, а новые не известно когда прибудут.

Он просил Петра Степановича еще раз хорошенько подумать над тем, как приспособить конные лобогрейки, чтобы они могли выдержать тракторную тягу. Кузнец обещал сделать все, что в его силах.

— Молотилку отремонтируем к сроку, — сказал он. — Только одной мало будет.

Это меньше беспокоило Арсея. Молотилку с конным приводом он надеялся раздобыть у соседей. А кроме того, если не к уборке, то к молотьбе, поспеет и комбайн. На худой конец, можно организовать молотьбу цепами. Значительно хуже обстояло дело с тарой для вывоза хлеба. Нехватало бричек, колес. Мешков не было совсем.

Арсей простился с кузнецом, вышел на улицу и остановился, раздумывая, куда итти. Небо только начинало светлеть над лесом. В поле ехать было еще рано. Арсей решил сходить к реке.

Справа от ворот парка, на том месте, где до войны был клуб, стоял Памятник десяти — двухметровый обелиск, сложенный из камня. Поставлен он был временно — его должны были заменить гранитным, — но сделан с любовью: гладко оштукатурен, выбелен, внизу обведен красной полосой. На одной стороне его были имена погибших героинь, на другой — предсмертные слова Тани: «Прощайте, товарищи! За нами — свобода!» Обелиск стоял в центре пятиконечной звезды, края которой были выложены дерном; вокруг пестрели яркие цветы.

Несколько минут Арсей, обнажив голову, неподвижно стоял возле памятника. Потом надел фуражку и медленно пошел в глубь парка. Молодые тополя безмолвствовали. Пятна лунного света сквозь листву деревьев падали на песок аллеи.

Дойдя до реки, Арсей разделся и с разбегу бросился в воду. Она тысячами острых игл впилась в тело.

Вынырнув далеко от берега, Арсей поплыл, широко размахивая руками. Радостное ощущение силы и молодости охватило его. Он встряхивал от удовольствия головой и, касаясь подбородком взбитой волны, звонко фыркал.

Он достиг середины реки и поплыл обратно, перевернувшись на спину. Над ним простиралось огромное небо, усеянное звездами. Он сравнил их блеск с блеском глаз Ульяны и рассмеялся, думая о том, как холодны и равнодушны звезды!..

Арсей плыл легко и медленно. Прохладная вода ласкала тело, мягко шуршала, чуть пенилась. Голова была свежей и ясной, а мускулы наливались упругой живительной силой. Все неприятности отошли куда-то и оставалось лишь радостное ощущение собственного бытия. Вот так бы всю жизнь легонько плыть под звездами, не спеша, ни о чем не думая! Он усмехнулся этой внезапной и нелепой мысли и, перевернувшись, звонко ударил ладонью по воде.

Возле куста, у которого лежала одежда Арсея, сидел колхозный сторож дед Макар. Он курил глиняную трубку и пристально следил за Арсеем. На его загорелом и обветренном лице блуждала улыбка, может быть, старик вспоминал свою молодость, когда был таким же сильным и ловким.

Арсей быстро оделся.

— Что скажешь, Макар Федорыч?

Дед Макар порылся в кармане и достал оттуда письмо.

— Тебе, Арсей Васильич, — сказал он. — Вчера из района нарочный привез. Ну, я день-то проспал — известное дело, ночная работа, а вечером пришел к вам — матка будить тебя не дозволила. Вот и задержал, ты уж прости старика.

Письмо было от Потапова. Секретарь райкома сообщал, что в субботу на бюро райкома партии ставится разбор заявления Куторги. Потапов просил Арсея явиться без опоздания.

— Какой сегодня день? — спросил Арсей деда Макара.

— Какой же? — сказал тот. — Четверг будто бы…

«Послезавтра решится твоя судьба, товарищ Быланин, — с иронией подумал Арсей. — Послезавтра ответ держать будешь…»

Ночь уже не казалось безмятежной и тихой, река ворчала, как надоедливая старуха. Исчезло ощущение собственной силы и полноценности. Теперь он казался себе маленьким и беспомощным. Дед Макар спросил его о чем-то, но он не расслышал и, не простившись с ним, пошел по берегу.

На мосту, опершись на перила, он долго и бесцельно смотрел на воду.

Река, рассекаемая ледорезами, шумела, пенилась, грозно вздымалась. Арсею почудилось что-то зловещее в ее ворчании.

Арсей размышлял о своих поступках. Куда в тот вечер девались рассудок, воля? Человек должен уметь управлять собой. Вот этого умения Арсею недоставало. Он теперь должен понести наказание. Не за то, что оскорбил Куторгу — чорт побрал бы этого человека! — а за свою слабость, за неумение владеть собой.

Заря на востоке загоралась девичьим румянцем. Арсей вернулся домой. Он осмотрел велосипед: камера спустила за ночь. Арсей не стал ее накачивать и отправился на конюшню. Ворон, черный статный жеребец, поднял уши и насторожился. Узнав хозяина, он вытянул морду и радостно заржал. За конюшней послышалось ответное лошадиное ржание. Арсей знал: в деревне, кроме Ворона, других лошадей не было. Пахари уводили их в ночное.

Заинтересовавшись, Арсей обошел конюшню и увидел старую пегую кобылу, привязанную к плетеной кормушке. Лошадь подняла голову, оторвавшись от молодой травы.

У стены, на куче сухого камыша, свернувшись клубочком, крепко спал мальчик. На босых ногах его сверкала роса. Арсей снял с себя пиджак и осторожно прикрыл спящего. Мальчик пробормотал что-то невнятное и натянул полу пиджака на голову. Арсей, стараясь не шуметь, собрал разбросанную вокруг траву, и уложил ее в кормушку.

Оседлав Ворона, Арсей вскочил на коня и выехал на улицу.

Жеребец взмахнул длинной гривой и легкой рысцой побежал по дороге, выбивая частую дробь копытами.

8

Звенья Веры, Ульяны и Евдокии Быланиной работали рядом, со времени сева соревновались между собой. Договор не писали, — может быть, потому, что под рукой тогда не оказалось бумаги, — но обязательства, которые взяли на себя в письме товарищу Сталину, крепко помнили и боролись за их выполнение.

Девушки в звене Веры были энергичными и трудолюбивыми. Вырвавшись из фашистской неволи, они с жадностью взялись за работу: получив участок, стали любовно ухаживать за ним. Копали землю лопатами, руками выбирали сорные травы, на тачках вывозили в поле удобрения. Работали, часто прихватывая большую долю весенней ночи. Никто никогда не видел их без дела. Сев провели в три дня, пшеницу сеяли перекрестным способом. Всходы выдались дружными, и это еще больше воодушевило молодых колхозниц.

Вера была душой маленького коллектива. Девушки уважали ее за умелое руководство и любили за отзывчивость. До войны Вера окончила девять классов средней школы и собиралась поступить в сельскохозяйственный техникум. Но врачи не советовали ей жить в городе: для ее здоровья необходим был свежий воздух. Вера, однако, не отказалась от своей мечты. Готовясь в техникум, она прочитала много разнообразных книг.

Свои знания теперь Вера передавала подругам. В свободную минуту она рассказывала им все, что знала о земле, о законах природы, о жизни растений и насекомых.

Но не только это сплачивало маленький трудолюбивый коллектив. Вера умела помочь в беде, поддержать, ободрить.

Однажды Катя Ремизова, жизнерадостная девушка, пришла на работу подавленной. Она пробовала шутить, смеяться, но Вера чувствовала, что все это было неискренним. В обеденный перерыв девчата ушли купаться. Катя отказалась под предлогом головной боли. Вера подсела к подруге.

— По нем тоскуешь? — спросила она, обняв Катю за плечи.

— По нем, Веруша, — призналась Катя, и слезы потекли по щекам.

Положив голову на плечо Веры, девушка зарыдала. Вера знала всю ее жизнь. Катя любила хорошего парня. Его призвали в первый день войны, и он еще ни разу не подал о себе весточки. Катя мучительно переживала разлуку. И вот он приснился ей — худой, больной, оборванный. Сон этот испугал ее так, что она долго не могла найти себе места. С нетерпением она ждала встречи с Верой, чтобы поделиться своим горем.

Вера успокоила ее, обещала как-нибудь помочь. Она написала в райком комсомола письмо и просила разыскать бойца — жениха Кати Ремизовой. Прошло немало времени, и ответ с адресом сержанта пришел в Зеленую Балку. В письме сообщалось, что сержант храбро сражается на фронте и за боевые заслуги награжден орденом Красной Звезды. Потом Катя и сама получила от жениха нежное письмо, полное упреков за то, что она ему не пишет.

А через неделю после этого Катя принесла Вере заявление.

— Прошу принять в комсомол, — сказала она твердо. — Хочу работать с вами, с комсомольцами.

Вера взяла заявление.

— Ты что же, хочешь этим отблагодарить комсомол за помощь? — строго спросила Вера. — Если так, то ты ошибаешься — мы не нуждаемся в благодарности.

— Нет, — сказала Катя, — я давно хочу быть комсомолкой. Я давно чувствую, что комсомол стал для меня родным.

Заметно подтянулось звено Ульяны. Разговор о недостатках, когда в бригаду приезжал Потапов, не прошел даром. Придя с собрания, Ульяна молча взялась за лопату. С виду она была, как всегда, спокойна, но внутри все кипело. Слова Арсея возмутили ее до глубины души. Верно, у нее не было индивидуального соревнования: работали все рядком, и мотыги были не отточены — тоже правильно. Но почему же председатель не сказал ей об этом раньше, почему носил за пазухой, а потом вдруг ни с того, ни с сего выставил ее народу на посмешище? Зачем ему нужно было позорить ее?

Ульяна захватила четыре рядка и повела их одна, Женщины по ее примеру взяли по четыре рядка и пошли за звеньевой, не отставая. Это молчаливое решение дало свои результаты: к концу рабочего дня звено Ульяны выполнило полторы нормы — больше, чем какое-либо другое звено в бригаде.

На следующее утро Ульяна проверила мотыги: все оказались отточенными.

— Я думаю, бабы, — сказала она, — нас правильно критиковали. Но я думаю, мы не хуже других, и у нас тоже есть своя гордость! Давайте постараемся, бабы, и тогда с удовольствием послушаем, как запоет Дунька Быланина.

В два дня звено Ульяны дало рекордную выработку: четыре дневные нормы. Оно выровнялось со звеном Евдокии Быланиной.

Евдокия рвала и метала. Она сама работала, как вол, и своим подругам не давала покоя. И все было бы хорошо, если бы Настя Огаркова не ленилась. Как на грех, когда надо было торопиться, та жаловалась то на головную боль, то на ломоту в пояснице. Евдокия убеждала колхозницу, стыдила, ругала — ничто не действовало. По просьбе Евдокии бригадир сделал Насте строгое внушение, но и после этого Настя работала все так же плохо. Чтобы не отстать, женщины каждый день делали за Настю половину ее нормы.

И вот в тот день, когда Арсей, возвращаясь из лесу, медленно ехал верхом на Вороне, думая о предстоящем разборе своего дела в райкоме партии, Евдокия решилась. Она остановила председателя и с раздражением заявила:

— Забирай, председатель, Огаркову, пока я не согрешила! Забирай, и чтоб духу ее в моем звене не было!

Арсей спрыгнул с лошади.

— Что, все плохо работает?

— Да уж хуже некуда!.. То болит, другое ломит — прямо измучила. Забирай, или мы прогоним ее с позором!.

— А может, она и в самом деле больна?

— Больна? — презрительно фыркнула Евдокия. — Дай господь всякому так болеть! Рожа, что лохань, натощак не пересигнешь.

— Как знать, а может, и больна, — возразил Арсей. — Мало ли случаев, когда с виду человек здоровый, а на деле никуда не годен. Есть такие болезни.

Евдокия нетерпеливо перебила его:

— Оставь, пожалуйста! Здорова, как чорт! Сколько я за ней смотрю, сколько наблюдаю — лодырь в чистом виде!

— А может, все-таки послать ее к доктору?

— Посылала.

— Ну и что?

— Не хочет показываться.

— Не хочет?

— Ни под каким видом и ни за какие блага!

— Почему?

— Спроси ее, — сказала Евдокия. — Стыдится. Доктор осматривать будет, а она, видишь ли, стыдливая. А только дело-то не в стыдливости: не хочет показываться потому, что здоровая. Симулянтка — и больше ничего!

— Что ж, — сказал Арсей, подумав. — Придется тебе с ней повозиться.

Евдокия насторожилась:

— Как это повозиться?

— Учить, показывать, убеждать, — пояснил Арсей. — И терпения больше. Люди сознательными не родятся. Ты-то, думаешь, с пеленок сознательная?

— Я?

— Ну да, ты.

Прищурив глаза, Евдокия испытующе посмотрела на Арсея и, убедившись, что он не шутит, улыбнулась.

— Чудно, — сказала она смущенно, — право слово, чудно! А мне думалось: я такая дура набитая, что дурей днем с огнем не сыщешь. А тут, нате вам, сознательная!..

Арсей направил Ворона к звену Ульяны, а Евдокия несколько минут стояла на дороге, что-то соображая. Зло усмехнувшись, она достала из кармана карандаш и тетрадку, в которой вела учет работы звена, вырвала чистый лист и села на обочину дороги.

Евдокия вернулась на участок и ничего не сказала Насте, хотя та к тому времени уже порядком отстала от других. Ничего она не сказала ей и потом, как бы не замечая ее. Сначала это озадачило Настю, но скоро она успокоилась, решив, что звеньевой надоело разговаривать.

Во время перерыва Евдокия собрала звено.

— Садитесь, бабы, — сказала она. — Посоветоваться надо… А мы с тобой постоим, Настя.

Настя, оставшись на ногах, удивленно смотрела на звеньевую.

— Нынче опять больная? — спросила ее Евдокия.

— Больная, — плачущим голосом ответила Настя.

— Голова болит?

— Болит.

— Спину ломит?

— Ломит.

— Ноги подкашиваются?

— Подкашиваются.

Евдокия махнула рукой.

— Ясно. Как божий день!.. Ну, так слушай. — Евдокия не спеша достала из кармана лист бумаги и, сурово посмотрев на Настю, стала медленно и выразительно читать:

— «Дорогой наш землячок, Егор Панкратьич! Пишут тебе колхозницы звена Евдокии Захаровны Быланиной. Как ты там, наш дорогой землячок, поживаешь? Слыхали про твое геройство и про то, что ты правительством отмечен наградой. Когда отслужишь, приезжай к нам в Зеленую Балку. Мы тебе очень будем рады. Сообщаем, мы теперь опять свободно работаем на своих полях. Наделали нам проклятые фашисты много горя. Ну, да вы им за все хорошо отплатили. Сейчас мы стараемся, потому как слово большое товарищу Сталину дали. Работают все: и бабы, и старики, и ребятишки. Все хотят быть достойными вас, наших героев. Только твоя баба, жена то-есть, Настя, получилась никудышная. Ленивая, каких свет не видел. Норму выполняет наполовину. И глазом своим бесстыжим не моргнет, когда мы за нее хвосты подгоняем. Письмо товарищу Сталину подписала, обязательство дала, а выполнять не желает. Дорогой Егор Панкратьич! Решили мы написать тебе, чтобы с тобой посоветоваться: как быть с твоей женой непутевой? Позорит она честь нашу. Пропиши, Егор Панкратьич, будь добр, свое мнение. Затем низко кланяемся и желаем всех благ на почетной службе.

Колхозницы звена Евдокии Захаровны Быланиной».

Побледневшая Настя стояла, беспомощно озираясь.

— Дуняша… Милая… — заговорила она, с мольбой протягивая руки. — Не губи… Не посылай… Бросит меня Егорка… Не губите, бабы…

Евдокия положила письмо на мотыгу, достала карандаш и сказала:

— Подписывайтесь, бабы.

Настя со страхом смотрела, как женщины одна за другой подходили к Евдокии и старательно выводили на бумаге свои фамилии. Евдокия бережно сложила письмо и спрятала его в карман.

— Три дня сроку, — строго сказала она Насте. — Не исправишься — пеняй на себя.

Но на вторую половину дня она дала Насте задание поменьше, чем другим.

«Трудно ей сразу-то, — сказала она себе в оправдание. — Втянуться надо».

Настя трудилась прилежно. Норму выполнила; это далось ей с большим трудом, — рубашка весь день не просыхала от пота, — но ни на голову, ни на поясницу больше не жаловалась.

— Будет человеком! — с удовлетворением сказала звеньевая и разорвала письмо, которое и не собиралась посылать: адреса Настиного мужа она не знала.

9

Ульяна встретила Арсея холодно. О работе рассказала скупо. Женщины ее звена кончали третью прополку подсолнуха и сделали больше других звеньев бригады.

Арсей проверил качество прополки и, оставшись доволен, собрался уезжать, Ульяна задержала его.

— Арсей Васильич, — сказала она, — мне в район надо.

— Можно полюбопытствовать — зачем? — спросил Арсей.

— Хочу узнать, что с Демьяном…

Арсей посмотрел Ульяне прямо в глаза.

— Пожалуйста, — сказал он. — Когда хочешь?

— Завтра.

— Послезавтра я еду в райком. Может, со мной поедешь?

— Мне нужно завтра, — настойчиво сказала Ульяна.

Арсей закинул повод на шею Ворона.

— Хорошо. Я скажу, чтобы дали лошадь.

— Не надо.

— Почему? Как же ты доберешься?

— Как-нибудь доберусь. По большаку машины ходят — подвезут.

— Смотри, — сказал Арсей, — дело хозяйское…

Арсей уехал, а Ульяна снова принялась за работу. Она была молчалива и до позднего вечера не разогнула спины.

На другой день она чуть свет вышла на большую дорогу. Утро было ясное, навстречу веял мягкий ветерок. В пшенице задорно перекликались перепелки. Ульяне казалось, что они дразнят ее: «Не успеть!.. Не успеть!..», и она прибавила шагу.

Она шла долго. Солнце поднялось высоко, и становилось жарко. Но Ульяна все шла и шла. Только перед обедом она услышала позади себя гул машины.

Это был грузовик. Шофер остановил машину. Ульяна влезла в кузов. Там сидели три женщины. Ульяна села спиной к ветру и задумалась. Горькие это были мысли. Зачем она едет к нему? Что скажет, о чем спросит? Как встретит он ее? Как бы другая поступила на ее месте?

Женщины громко разговаривали. Они ехали встречать мужей, которые возвращались из армии. Соседка Ульяны, молодая, красивая, с золотыми серьгами в ушах, тронула Ульяну за локоть и спросила:

— А ты, подружка, тоже к своему родненькому?

Ульяна смутилась, покраснела.

— Нет, — нерешительно сказала она, — я по делу…

— То-то и видать! — сказала молодка, сверкая счастливыми глазами. — Радости в тебе нету.

Они снова заговорили между собой — о каких-то гусях, которые у кого-то поели капустную рассаду, о новых узорах вышивки, которые выдумала молодка, но за этими разговорами о пустяках нетрудно было почувствовать большую, ключом бьющую, нетерпеливую радость. Ульяна до боли в сердце завидовала своим случайным спутницам. Как бы счастлива была она, если бы, как они, теперь вот ехала встречать любимого человека, закаленного в боях и походах! Как бы вознаграждена была за долгую и томительную разлуку с милым другом! Она вспомнила свое недавнее возвращение на родную землю. Уж лучше бы совсем не возвращаться! Постылый дом хуже чужбины…

Машина остановилась на городской площади. Женщины пошли на станцию, куда скоро должен был прийти поезд с демобилизованными, а Ульяна — в милицию. Дежурный принял ее любезно и проводил к следователю.

Это был пожилой человек с сединой на висках. Он пригласил Ульяну сесть и внимательно выслушал ее. Потом достал из ящика папку с бумагами, просмотрел их.

— Ваш муж обвиняется по статье… — он назвал номер статьи, который Ульяна тотчас же забыла, — и в ближайшие дни предстанет перед народным судом.

— За что его обвиняют?

— За то, что он помогал немцам грабить общественное имущество.

— Что же ему грозит?

— Мне трудно на этот вопрос ответить. Суду принадлежит последнее слово, он определит меру наказания.

Следователь говорил мягко, но Ульяна чувствовала в его голосе непоколебимую решимость.

— Могу я повидаться с ним? — спросила она.

— Пожалуйста, — сказал следователь, — я сейчас дам указание…

Он по телефону распорядился ввести в приемную арестованного Куторгу и, проводив Ульяну в комнату напротив, оставил одну. Ульяна села на стул и стала ждать. В комнате стояли стол и несколько стульев. Стены были оклеены серыми обоями, которые местами надулись и покоробились. Окно, выходившее во двор, закрывала плотная железная решетка. За стеной глухо стучала пишущая машинка.

Время тянулось медленно. Ульяна нервно сжимала пальцы, с испугом прислушиваясь к шагам в коридоре. Теперь только она почувствовала всю несуразность своего положения: зачем пришла? «Зачем пришла?» — так спросит он ее, и она не будет знать, что ответить. Если бы можно было уйти, сейчас вот подняться и уйти, нет, убежать опрометью, не оглядываясь! Но она продолжала сидеть — какая-то сила удерживала ее.

Наконец дверь открылась, и в комнату в сопровождении милиционера вошел Куторга. Увидев Ульяну, он остановился у порога, точно окаменев, и злость перекосила его худое и заросшее волосами лицо.

— Десять минут, — сказал милиционер и, взглянув на свои часы, закрыл дверь.

Они остались одни. Несколько секунд Куторга исподлобья смотрел на Ульяну, которая все еще считалась его женой. Потом он грузно опустился на стул и недружелюбно спросил:

— Зачем явилась? Что тебе нужно?

— Демьян, — сказала Ульяна, — что ты сделал?

Усмешка скривила губы Куторги.

— Спроси своего дружка Арсея. Он лучше меня знает.

— Скажи мне правду, Демьян, я прошу тебя… Я прошу тебя!

Куторга опустил голову и закрыл лицо руками. Так сидел он долго, слегка покачиваясь, точно убаюкивая себя. Потом поднял на Ульяну мутные глаза.

— Быланин погубил меня. Быланин… Он состряпал это дело. Недаром он грозил мне. Недаром… Аккуратный человек — сказал и сделал. Умеет слово держать… И все из-за тебя!..

— А я при чем тут? — с отчаянием спросила Ульяна.

— Ты всему причина. Совесть заела. Жить так, на глазах у мужа, — люди не обласкают. Значит, убрать лишнего, унизить его, засадить куда-нибудь подальше, чтобы на глазах не вертелся и руки не связывал.

— Что ты говоришь, Демьян? — ужаснулась Ульяна. — Подумай, что ты говоришь?

— Узнаю почерк, — продолжал Куторга. — Его работа… Кто же, кроме него, осмелится на такое дело?..

Ульяна решительно запротестовала:

— Не верю! Не смей так говорить! Я знаю Арсея, хорошо знаю. Не раз видела в бою… Нет, он не такой. Он честный человек. Ты неправду говоришь, Демьян, неправду! Ну, скажи — это неправда?

Куторга будто не слышал ее умоляющего голоса. Сгорбившись, он смотрел в пол, точно видел перед собой свое безрадостное будущее. Но вот он вздрогнул, оживился и пересел на стул рядом с Ульяной.

— Это он сделал, верь мне, Ульяна, — сказал Куторга, стараясь говорить убедительно. — Я знаю это точно. Я даже раньше знал, что так оно будет. Он проболтался, когда лез на меня с кулаками. И теперь по ходу вижу — его рука… Послушай меня, Ульяна. Я знаю, ты любишь его. И только ты одна сможешь предотвратить это дело, которое и тебя сделает несчастной. И ты и он потом будете раскаиваться. С нечистой совестью, я знаю, жить нелегко… Помоги мне, Ульяна, и ты поможешь и себе и ему. А я оставлю вас в покое, оставлю, уеду куда-нибудь, живите, бог с вами!.. Только помоги.

— Чем же я могу помочь? — спросила Ульяна. — Что я могу сделать?

Куторга пододвинул стул так, что они оказались друг против друга.

— Слушай. Тебя знает Потапов. Ты была с ним в партизанах, и, я знаю, он очень уважает тебя. Переговори с ним. Постарайся убедить его, что я не виновен. Расскажи ему, что я все делал не по убеждению, а поневоле. Немцы мне угрожали смертью, угрожали каждый день и на каждом шагу. Меня заставляли делать то, что я не хотел. Меня насиловали… Разве можно за это судить?.. Вот об этом поговори с Потаповым… Скажи, что ты лучше всех меня знаешь. Скажи, что в партизаны я не пошел потому, что был болен.

— А тебя разве в этом обвиняют?

— Нет, но это важно для Потапова…

Ульяна медлила. В глазах Куторги стояли слезы. Жалкий вид его вызывал отвращение. Ульяна не могла дальше выдержать этой сцены.

— Хорошо, я поговорю с Потаповым. Только будет ли толк?

— Потапов здесь хозяин, — убежденно сказал Куторга. — Если он захочет — все будет сделано.

— Но он человек справедливый, — возразила Ульяна. — Его ничем не подкупишь. Он никогда не простит того, кто хоть как-нибудь якшался с немцами. Я это знаю.

— Ты поговори, — снова попросил Куторга. — Скажи, что знаешь меня, что я не злодей какой-нибудь, что это все поневоле.

— До свиданья, — поднимаясь, сказала Ульяна и почувствовала нелепость этого слова.

Она выбежала из комнаты. Но и на улице она не почувствовала облегчения. Неужели правду говорил Куторга? Неужели Арсей способен на такое дело?.. Она отгоняла от себя эти мысли, но они настойчиво лезли в голову. Неужели?.. Нет, нет, не может быть, не может быть, чтобы Арсей сделал такую гадость! Не может быть! Это клевета, сплетня.

Потапов был занят. Девушка в приемной попросила Ульяну подождать. Ульяна села у раскрытого окна. За окном в саду беззаботно заливались птицы. Вспомнилась Москва — веселая, шумная, празднично-нарядная. Вспомнилась прогулка по улицам Москвы под руку с Арсеем. Тогда Ульяна говорила, что будет жить по-новому, неудачам пойдет наперекор. Вспомнилось письмо товарищу Сталину. Может быть, товарищ Сталин сейчас думает о ней, думает о том, что она, неизвестная Ульяна Петровна, вот сейчас трудится в поле, борется за высокий урожай — выполняет свои обязательства. А что она делает? Сидит тут без дела, сидит сложа руки, даром теряет драгоценное время, а ее подруги работают за нее, напрягают все силы, чтобы не отстать в соревновании. Ей стало стыдно. Она посмотрела на девушку, которая разбирала на столе бумаги. Ульяне показалось, что девушка, занятая своим делом, недоброжелательно думает о ней, непрошенной гостье. А Потапов что скажет? Сергей Ильич непременно спросит, зачем приехала, по какому делу? Что она ответит? Приехала выгораживать человека, которому сама не доверяла?..

В приемную вошел Туманов. Увидев Ульяну, он обрадовался, подсел к ней.

— Очень рад видеть! — искренно сказал он. — Зачем к нам? По какому делу?

Ульяна колебалась.

— Так… По личному… — сказала она и твердо решила никому не говорить о свидании с Куторгой.

— А сюда — Сергея Ильича повидать?

— Хотелось… Да он, видать, занят.

Туманов спросил о делах в колхозе.

Ульяна коротко рассказала.

— Передай, пожалуйста, Вере Обуховой и ее девчатам: на-днях приедем знамя вручать.

— Очень приятно. Обязательно передам, — обещала Ульяна.

— Думаю, что и за прополку Вера оставит у себя знамя, — сказал Туманов. — Надеюсь… Как они сейчас-то работают?

— Да неплохо. Стараются.

— Первыми идут в колхозе?

— Нет, не первыми. Но не отстают.

— Кто же у вас идет первой? — удивился секретарь райкома комсомола.

Ульяне не хотелось говорить о себе. К тому же ей казалось: она уже бог знает сколько времени не была дома, и там, может быть, уже многое изменилось. Поэтому она уклонилась от прямого ответа.

— Не знаю точно, — сказала она. — Сегодня подведут итоги. Но звено Веры не на первом месте.

— А на каком же?

— Думаю, на втором, а может, и на третьем. Покажут итоги.

— Это ничего, — сказал Туманов. — Это даже хорошо, что у вас есть такие звенья, которые идут впереди звена, занявшего первое место в молодежном соревновании области. Это делает вам честь!

Туманов позвонил по телефону в райком комсомола и долго слушал, лишь изредка поддакивая. Ульяна внимательно смотрела на него. Бывает ли этот юноша когда-нибудь без работы? Она была уверена, что у таких людей, прямых и честных, не бывает тупиков в жизни, что они хорошо видят дорогу, по которой идут сами и по которой ведут других. Но тут же в голову пришла и другая мысль: а ведь она-то, Ульяна Петровна, тоже прямая и честная женщина. Почему же ей бывает так трудно, так тяжело, что она в мыслях своих порой разобраться не может, не видит правильного выхода?..

Туманов пообещал скоро быть в райкоме комсомола, повесил трубку телефона и опять подошел к Ульяне.

— Ты когда домой? — спросил он ее.

— Сегодня, — сказала Ульяна.

— Почему сегодня? Оставайся на ночь. В театр сходим. Сегодня как раз вечер открытия нашего районного театра. Оставайся. А завтра Арсей приедет. С ним вместе уедешь.

Ульяне очень хотелось видеть Арсея, поговорить с ним откровенно, посмотреть ему в глаза — узнать правду. Заманчивым было приглашение побывать в театре, но она отказалась.

— Нет, мне обязательно надо сегодня быть дома.

Туманов огорченно пожал плечами.

— А зачем Арсей завтра будет здесь? — спросила Ульяна.

— На бюро райкома партии вызывают, — сказал Туманов неохотно. — Одно некрасивое дело.

Туманов смотрел на нее пристально. Она догадалась: это опять связано с Демьяном.

— Ну, так окончательно — не останешься? — еще раз спросил Туманов.

Ульяна покачала головой.

— Спасибо, не могу. Работа ждет…

— А как поедешь?

— Еще не знаю. Может, попутная машина какая попадется.

— Подожди минутку, — сказал Туманов, — есть одна оказия…

Он быстро вышел на улицу и вскоре вернулся.

— Есть полуторка, — сказал он. — Везет вам, в Зеленую Балку, железо и стекло для школы.

Ульяна встала.

— Где она сейчас?

— На складе райисполкома. Пойдем, я провожу тебя.

Ульяна попросила девушку в приемной передать Потапову, что очень спешит и не хочет упускать удобного случая добраться домой, и вышла вслед за Тумановым.

10

Погода в воскресенье выдалась чудесная. С утра прошел сильный грозовой дождь, но к обеду на небе не осталось ни тучки, ни облачка. Ярко светило солнце. В густолистных деревьях резвились птицы, вдоль улиц, над самой землей стремительно носились ласточки. Перед ликующей радостью природы отступали невзгоды, и человек, как бы ни тяжела была его ноша, вдруг чувствовал себя счастливым и сильным.

К полудню в парке молодежь образовала хоровод. Антон широко растянул сизые мехи гармошки, и песня — верная и неизменная спутница молодости — зазвенела стройными многоголосыми переливами:

Звенит звонок, и тройка мчится,

Несется пыль по столбовой.

На крыльях радости стремится

В дом кровный воин молодой…

Из домов, куреней, землянок выходили парни и девушки, со всех сторон сбегались ребятишки.

Он с ними юношей расстался,

Пятнадцать лет в разлуке жил,

В чужих землях с врагами дрался,

Стране, отечеству служил…

На крыльцо правления вышел Денис. Застегнув ворот рубахи и ладонью пригладив волосы, он сбежал по ступенькам.

— Чего глазеете! — крикнул он женщинам, стоявшим у дверей. — Айда до гурта, подтянем!

Нина Семеновна, находившаяся в женском кружке, задорно улыбнулась:

— Идемте, товарищи! Повеселимся!..

— Ступайте, — сказала Евдокия Быланина. — Веселитесь. А мы уж так уж как-нибудь на босу ногу проживем. Наше вдовье дело ясное…

Когда Денис и Нина Семеновна отошли далеко, кто-то из женщин сказал:

— Ничего учительница попалась. Не капризная. Видать, из нашей породы.

— Скромная, — подтвердила Евдокия. — А только отчего такая, еще неизвестно. Может, легкая рука Антона Рубибея облагораживает.

— Ну, уж трепотня, небось! — возразила Марья Акимовна. — Она с первого дня, как приехала, одинаковая.

— Может, и трепотня, — согласилась Евдокия. — А только дыму без огня не бывает…

Звонок замолк, и пар клубится

С коней ретивых, удалых.

Нежданный гость под кров стучится,

Внезапно входит в круг родных…

Из правления вышел Недочет. Он держался прямо, точно у него не сгибался позвоночник. Вид у старика был нездоровый, борода спутана.

— Чего курлычете, индюшки! — сердито прикрикнул он на женщин и со стоном опустился на ступеньку.

— А ты что — рассохся? — спросила Евдокия.

— Угадала, колдунья, расклеился. По всем швам… Ни встать, ни сесть, ни кашлянуть, ни повернуться… — Он прислушался к песне, добродушно покачал головой. — Ишь, как наяривают! Соловьями заливаются. Молодость! А молодость завсегда свое возьмет… А я вот расхворался.

— Да тебе пора уж и за Яшкин двор, — сказала Евдокия. — Уж чужой век жить начал.

— Я с тобой на пару за Яшкин двор-то, — сказал Недочет. — Ежели хочешь — рядом в одну могилку.

— Я себе уж как-нибудь помоложе найду, — фыркнула Евдокия. — А тебе вон Грачиха подстать…

Но не только болезнь беспокоила Недочета. Он волновался из-за долгой задержки председателя в районе. Перед своим выездом Арсей все рассказал старому другу.

Недочет болезненно переживал эту новость и, должно быть, захворал от этого.

«Скажи на милость! — думал он. — Какой зловредный человек этот Куторга! Какую пакость подстроил, чтоб ему лихо!..»

Недочет ждал Арсея прошлой ночью, ни на минуту не сомкнув глаз до рассвета, но председатель не приехал. И вот уже полдень второго дня, а его все нет. Стало быть, по-серьезному дело завернулось. Теперь Недочет жалел, что не поехал вместе с Арсеем в райком. Старик был обеспокоен, что без его участия, чего доброго, допустят какую-нибудь ошибку.

Молодежь веселой гурьбой отправилась в Вершинки — излюбленное место праздничных гулянок. За мостом Вера подошла к Зине Медведевой, обняла ее и шепнула на ухо:

— А у меня для тебя подарочек.

Они свернули по стежке к заливу, зашли в кусты. Вера подала подруге письмо.

— Ульяна привезла. В районе получила.

Снова вспыхнули ладные звуки гармошки, и вместе с ее певучими переливами взвился тонкий голос Нади Бережновой:

В путь-дорожку дальнюю я тебя отпра-а-авлю,

Упадет на яблоньку спелый свет зари-и-и — эх!

Девчата дружно подхватили:

Подари мне, со-окол, на прощанье са-аблю,

Вместе с острой саблей пику подари…

Дрожащими руками Зина разорвала конверт. Прочитав первые строчки: «Дорогая моя Зинуша!», она прижала письмо к груди и закрыла глаза.

— От него, от моего Тишеньки!

Она увлекла Веру за собой, усадила на траву, и стала читать вслух медленно, с наслаждением произнося каждое слово.

А над рекой летел крылатый голос Нади:

…Затоскует го-орлинка у хмельного ты-ы-ына,

Я к воротам струганым подведу коня — эх!

И снова — дружно, стройно, слаженно:

Ты на стремя вста-анешь, поцелуешь сы-ы-на,

У зеленой ветки обоймешь меня…

Старший лейтенант Тихон Быланин писал невесте, что скоро приедет в родные края, скоро крепко обнимет и к сердцу прижмет свою возлюбленную и пойдет с ней рука об руку по дороге жизни. Вера слушала этот восторженный голос чужого счастья, и в душе ее росла, ширилась тоска. Что ждет ее впереди? Смерть от неизлечимой чахотки? Нет, нет, только не это! Только бы не уходить так рано из этого мира, где все живет, радуется, борется. Только бы не расставаться с мягкой, ласкающей глаз зеленью полей и лугов, с этим ясным и необъятным небом, с этой быстрой, сверкающей, неугомонной речкой. Только не это!..

Вера не смогла сдержать себя и заплакала. Зина с тревогой притянула к себе подругу:

— Милая!.. Прости… я не знала, что ты так… Успокойся, Веруша…

На смену слезам пришел кашель. Несколько минут он безжалостно трепал худое, беспомощное тело Веры. Зина растерянно гладила подругу по спине, забыв о недочитанном письме. А когда Вера успокоилась и пошла к реке умыться, Зина вслух произнесла:

— Лечить надо… Обязательно лечить… Что ж это мы до сих пор смотрели?..

— Ты только никому не рассказывай, — попросила Вера, поднимаясь от реки. — Не хочу разговоров. И потом… это все пройдет со временем. Я уверена…

Они вышли на дорожку, которая вела в Вершинки. В стороне под кустом шиповника лежал Антон. Он передал гармонь Григорию Обухову, который играл не хуже, и отстал от компании. Выбрав местечко под кустом распустившегося шиповника, он нетерпеливо посматривал в сторону села. Увидев Веру и Зину, Антон притворился спящим. Они прошли мимо, не заметив его.

Антон лежал на спине и бесцельно смотрел в небо, которое казалось ему знойной пустыней… Чтобы как-нибудь разогнать скуку, он стал считать до тысячи. Вскоре он услышал быстрые шаги, вскочил на ноги. К нему бежала Нина Семеновна. Она была в беленькой блузке, в новых туфельках. Лицо ее дышало свежестью. Еще издали она улыбнулась, и улыбка ее показалась Антону такой же яркой, как ее огненные волосы с завитками вокруг лба.

— Здравствуйте! — сказала она Антону, хотя они уже виделись сегодня. — Простите, что задержалась.

— А я уж думал, обманете!

Нина Семеновна скривила губы.

— Я никого еще в своей жизни не обманывала. И вообще… мне не нравится это слово — обманывать. Давайте не будем его употреблять.

— Согласен, — сказал Антон. — Куда пойдем?

— А куда вы предлагаете?

— Идемте в Вершинки. Там красиво.

— Пожалуй, идемте. Мне там нравится. Я несколько раз бывала в Вершинках с ребятами.

Они пошли рядом.

— А где же все? — спросила Нина Семеновна.

— Они уже в Вершинках, — ответил Антон. — Там у нас испокон веков молодежь гуляет.

Антон старался быть свободным, остроумным, но смущался все больше и больше. Чуть насмешливые глаза Нины Семеновны обезоруживали его, делали неловким, робким. С тех пор, как Нина Семеновна появилась в Зеленой Балке, они много раз встречались. Учительница часто вспоминала их первую встречу у доски колхозных объявлений и в шутку называла Антона милиционером. Но еще чаще она принимала серьезный вид и старалась говорить с ним на серьезные темы. Она, не стесняясь, поправляла его и, не обращая внимания на его смущение, настойчиво учила правильным оборотам речи. К этим, как говорил Антон, «занятиям на ходу», он относился внимательно, решив во что бы то ни стало понравиться ей. И надо сказать, успехи их были почти одинаковы: Антон постепенно усваивал трудные глаголы, а Нина Семеновна все сильнее и сильнее поддавалась обаянию его простоты.

Теперь Нина Семеновна была чем-то возбуждена. Она болтала безумолку, и Антон удивлялся ее умению говорить обо всем интересно. Ему хотелось взять ее под руку, но он не знал, как это сделать. Поэтому он просто сказал:

— Разрешите вас, Нина Семеновна, под ручку!

Она весело рассмеялась, покоренная его простодушием.

— Не стоит… жарко… И вы такой… высокий.

— А я оттуда… под горку…

Антон перешел на другую сторону и робко дотронулся до руки учительницы.

— Ну, уж если вам так хочется… — сдалась Нина Семеновна, — так лучше я вас возьму. Мне так удобней…

По всему его телу пробежала жаркая волна. Он молчал, предаваясь приятному чувству, которое вызывала ее близость.

— Расскажите что-нибудь хорошее, — попросила Нина Семеновна.

Антон не знал ничего такого, что достойно было бы ее внимания.

— Ничего хорошего, Нина Семеновна, не придумаю, — сознался он. — Все какая-то дрянь в голове вертится.

Она опять рассмеялась — громко и непринужденно. Нет, ей положительно нравится этот, как девица, застенчивый Антон Рубибей. Парень — душа нараспашку, и так нетрудно было понять его кроткое сердце.

— Расскажите, как вы на тракторе работаете, — попросила Нина Семеновна. — Это, должно быть, интересно!

— Что ж в том интересного? Обыкновенное дело.

— Обыкновенное? Нет, извините, две нормы в день выполнять — это необыкновенное дело! — Она с ударением произнесла слово «необыкновенное» и глубже просунула руку под его локоть. — Расскажите, как вы этого добились? Я хочу знать… Ну, расскажите, Антон…

Она впервые назвала его по имени. У Антона радостно застучало сердце.

Горячо и просто стал он рассказывать ей о работе тракторной бригады, о тех случаях, когда без сна и отдыха трое-четверо суток приходилось не выпускать из рук баранку. Увлеченная рассказом, Нина Семеновна вместе с ним переживала и радость успеха и горечь неудачи. Он видел ее возбуждение и удивлялся, что их будничная, казалось, ничем не примечательная жизнь может так увлечь и взволновать!

Они не заметили, как прошли косогор и очутились у Вершинок. Снизу, где Вершинки сливались с балкой, нежно струилась девичья песня.

— Где же это мы с вами? — спросила Нина Семеновна. — Тут никого нет… Мы сбились с дороги, Антон?

— Хотите, спустимся вниз, — предложил Антон, — и низом, по берегу ручья, пройдем туда, где все?

Нина Семеновна согласилась, сняла туфли. Затем они осторожно стали спускаться с горки. Несколько раз Нина Семеновна скользила, испуганно вскрикивала, но Антон успевал во-время поддержать ее. Так они спустились на дно оврага, густо заросшее кустарником.

— Я с моими ребятишками никогда так далеко не забиралась, — проговорила Нина Семеновна, оглядываясь по сторонам. — Мне страшно, Антон. Я волков боюсь!

— Смелей, Нина Семеновна, — успокаивал ее Антон. — Со мной не пропадете…

Он шел впереди, раздвигая кусты руками. Пробираясь за ним и сторонясь хлестких ударов веток, Нина Семеновна то и дело толкала его в спину и весело кричала:

— Я за вами, как за стеной, — ничего не вижу! Сколько будет продолжаться эта тайга?..

Но скоро кусты поредели, и они вышли на зеленую полянку. Где-то совсем рядом журчал ручей.

— Постойте, я надену туфли, — сказала Нина Семеновна. — Подойдите ближе…

Положив руку на плечо Антона, она обулась. Взгляд ее упал на ближний куст.

— Смотрите, Антон, смотрите, что это такое? — показала она на свисавшую до земли кисть спелых ягод.

— Это ажина по-нашенскому, — сказал Антон. — Дикая малина.

Антон нагнул куст. Спелые ягоды заиграли на солнце сизым бархатным пушком.

— Не ажина, а ежевика, — поправила его Нина Семеновна.

Она забралась в середину куста, сорвала ветку с ягодами и, держа ее левой рукой, правой бережно снимала спелые ягоды и, смеясь, отправляла их себе в рот. На губах у нее блестели темные капельки сока. Антон с волнением смотрел на нее.

«Нина, золотая ты моя, что ж ты со мной делаешь? Зачем муторишь мою бедную голову?..»

И, не отдавая себе отчета, он подошел к ней, запрокинул ее голову и крепко поцеловал в губы. Сжатая его сильными руками, она слабо сопротивлялась и дрожащим от испуга голосом шептала:

— Антон… Что ты делаешь, Антон?.. Не надо… Не надо…

11

Когда Антон и Нина Семеновна пришли к месту, где обычно собиралась молодежь, там уже никого не было. Над плоскими берегами оврага, заросшими колючими кустами шиповника, стояла тишина.

Они прошли дальше, к балке. Но и здесь не было слышно ни звонких переборов гармошки, ни ладных разливов песни. Над травой порхали бабочки.

Антон хотел было предложить пойти к реке, чтобы берегом вернуться в село, но Нина Семеновна остановила его и показала в сторону.

— Посмотри! — сказала она. — Вон где они!

На косогоре, за кустами боярышника, Антон увидел расположившуюся полукругом молодежь.

— Должно, Денис что-нибудь рассказывает… — сказал Антон и, повернувшись к Нине Семеновне, спросил: — К ним пойдем или как?..

Она не взглянула на него.

— Мне все равно, — сказала она. — Смотри сам, как удобней.

— Я думаю так… — сказал он. — Ты пойдешь к ним сейчас. А я потом… с другой стороны. Согласна?

Накинув косынку на плечи, Нина Семеновна медленно пошла в гору. Антон проводил ее взглядом и, когда она скрылась в кустах, спустился к ручью, прошел в обход к балке, взобрался на горку и присоединился к кружку.

Никто не заметил его появления. Только Нина Семеновна, сидевшая рядом с Надей Бережновой, как бы невзначай посмотрела на него, и в глазах ее вспыхнула искорка.

Антон достал кисет и закурил. В центре круга сидела Вера Обухова и по памяти читала сказку Горького «Девушка и Смерть». Взгляд ее был устремлен перед собой. Там, куда смотрела Вера, лежала широкая балка с быстрой речкой на дне. Вправо от балки отходил зеленый овраг — Вершинки. Дальше ярко желтели подсолнухи. А за ними в синей неподвижной дымке таял Казенный лес.

…Спела песню — начинает злиться.

Уж прошло гораздо больше суток,

А — не возвращается девица.

Это — плохо. Смерти — не до шуток.

Становясь все злее и жесточе,

Смерть обула лапти и онучи

И, едва дождавшись лунной ночи,

В путь идет грозней осенней тучи…

Голос Веры звенел, как ручей на светлых, камнях, плавно переливался, как туго натянутая струна.

…Смерть глядит, и тихо пламя гнева

Гаснет в ее черепе пустом.

— «Ты чего же это, словно Ева,

Спряталась от бога за кустом?»

Вера поднимала руку, мягко опускала ее, улыбка озарила ее бледное, взволнованное лицо.

…Девушка — свое:

— «Обнимет милый,

Ни земли, ни неба больше нет.

И душа полна нездешней силой,

И горит в душе нездешний свет,

Нету больше страха пред Судьбой,

И ни бога, ни людей не надо!

Как дитя — собою радость рада,

И любовь любуется собой».

Смерть молчит задумчиво и строго.

Видит — не прервать ей этой песни!

Краше солнца — нету в мире бога,

Нет огня — огня любви чудесней!..

Вера смотрела на синеватые дали полей, на желтые огоньки подсолнуха, точно звезды, горевшие на зеленом массиве, на темную кромку леса, дрожавшую в знойном мареве дня, на мир, широкий и просторный, полный радостей и забот, трудов и волнений, на мир, который принадлежал человеку.

— «Что ж, — сказала Смерть, — пусть будет чудо!

Разрешаю я тебе — живи!

Только я с тобою рядом буду,

Вечно буду около Любви!»

Вера передохнула и закончила задрожавшим голосом:

…С той поры Любовь и Смерть, как сестры,

Ходят неразлучно до сего дня,

За Любовью Смерть с косою острой

Тащится повсюду, точно сводня.

Ходит, околдована сестрою,

И везде — на свадьбе и на тризне —

Неустанно, неуклонно строит

Радости Любви и счастье Жизни.

Вера замолчала. Глаза ее блестели сильнее прежнего. Товарищи, подруги смотрели на нее с любовью, точно она и была та бесстрашная девушка, которая выдержала поединок со смертью.

— Хорошо, чудесно Алексей Максимович написал свою сказку! — сказал Денис. — Красиво… Наши комсомольцы-герои сражались с фашистами и тоже побеждали смерть. Они побеждали смерть потому, что любили свою родину. А любовь к родине сильнее всего — она непобедима!.. Погибшие не умерли. Они живут среди нас, их пламенная любовь к родине еще ярче горит в наших сердцах!..

Солнце коснулось горизонта. Григорий, окруженный парнями и девчатами, искусно выделывал на костяных клавишах гармошки замысловатые песенные узоры. Надя Бережнова запевала чистым, звонким голосом нежную и протяжную песню. Ей дружно подпевали подруги. Песня, как птица на крыльях, взлетала в синеющую высь, славя широкие русские просторы.

Зина и Денис шли поодаль.

— У нее серьезная болезнь, — тревожно говорила Зина. — Должно быть, чахотка.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела, Денис! — горячо доказывала Зина. — Она так кашляла! А кашель такой, что все у нее из нутра выворачивает. Она серьезно больна, Денис. Ее надо лечить. И как можно скорее…

— Что же делать? — задумался Денис.

— Надо послать ее на курорт, — сказала Зина. — Есть такие санатории для туберкулезников. На комиссию ее надо, на врачебную…

Беспокойство Зины передалось и Денису. Он и сам не один раз думал о состоянии Веры. Но он и не предполагал, что болезнь ее серьезна и опасна.

— Хорошо, — сказал он. — Скоро мы с Антоном едем в район. Райком партии будет разбирать наши заявления: мое — о переводе в члены партии, Антона — о приеме в кандидаты. Тогда мы поговорим с Тумановым, а если этого мало — с Потаповым.

— До этого далеко.

— А пока будем ее поддерживать своими силами… Если у нее действительно туберкулез, тогда надо меду и смальцу достать. И масла сливочного. Масло можно взять на ферме. А вот мед и смалец — где его получишь?

— Может быть, в другом колхозе найдем?

— Давай поговорим об этом с Арсеем и Недочетом. Посоветуемся.

Позади всех шли Антон и Нина Семеновна. Учительница тоже говорила о Вере.

— Как она читает! Господи, как читает! Сколько силы, сколько вдохновения! У меня слезы выступили на глазах… Я думаю, она сама любит, любит глубоко, беззаветно. Я уверена в этом!

— Кого же она любит? — нерешительно заметил Антон. — У нас тут вроде подходящего нет.

Нина Семеновна гневно посмотрела на него.

— Ты ничего не понимаешь. Она, может, любит жизнь, людей, все, все, что ее окружает, — родину! Сильно любит… И какая ж тусклая у нас с тобой любовь!

Антон схватил ее за руку.

— Я тебя очень люблю, Нина Семеновна!

— Оставь, пожалуйста! — недовольно сказала она, сдерживая улыбку. — Ты все по батюшке меня величаешь.

— Ну, Нина… Нина, я тебя люблю, — взмолился Антон. — Честное комсомольское — люблю!

Нина Семеновна усмехнулась.

— Вот-вот, даже сказать о своей любви как следует не можешь.

Антон обиделся.

— Что ж? — сказал он, потупившись. — Не занимать же мне красивых слов?.. Зато в душе я весь твой, весь до капельки!..

Нина Семеновна посмотрела на его хмурое, смуглое и обветренное лицо и почувствовала, как теплом наполняется ее душа. Но она ничего не сказала и продолжала итти рядом, теребя в руках косынку.

На мосту они остановились. Нина Семеновна, облокотившись на перила, долго смотрела в реку. Антон курил цыгарку.

— Мне пора на работу, — сказал он, видя, что Нина Семеновна не намерена разговаривать. — Если что… то прошу прощения… Я ведь человек простой.

Она повернулась к нему, взяла за руки. Ей хотелось поцеловать его, но побоялась, что увидят. Так и не сказав ни слова, она пошла в село.

Антон, проводив ее недоумевающим взглядом, повернул на дорогу, разрезавшую пшеничное поле на два треугольника, и широким, неторопливым шагом направился в тракторную бригаду.

12

Вера еле дошла до дому и без сил опустилась на лавку. Ноги ее точно одеревянели, сердце билось учащенно, в голове шумело. Казалось, внезапный приступ кашля там, на берегу речки, окончательно подорвал ее здоровье.

Обуховы только что перебрались в новый дом. С непривычки все ходили тихо, осторожно ступали по дощатому, чисто выструганному и свежепахнущему дубовому полу. Окна в доме день и ночь были открыты настежь, но стены, обмазанные глиной и выбеленные белилами, еще не просохли: серые пятна сливались в причудливые силуэты.

Вслед за Верой пришел Григорий. Брат был заметно возбужден, хотя и пытался скрыть это.

— Решение райкома комсомола получено, — сказал он. — В нашем колхозе организуется стрелковый кружок. Будем учиться… А осенью — в морскую школу!

Вера слушала брата и удивлялась, как быстро огрубел его голос. Давно ли он был совсем мальчиком? А теперь перед ней молодой мужчина с густой русой шевелюрой и с крепкими мускулами. Скоро он начнет бриться. Как неудержимо течет время!..

Анна Сергеевна принесла коптилку — блюдце с фитилем и маслом, — поставила ее на полку в простенке. Мигающий огонек тускло осветил большую комнату.

— Давайте ужинать, дети, — сказала Анна Сергеевна и позвала со двора Прохора.

Ели нехотя и молча. Григорий и Прохор громко дули на ложки. Вера, чтобы не огорчить мать, с усилием глотала горячую жидкость.

— Послезавтра Куторгу судить будем, — сказала Анна Сергеевна. — Нынче вызов получила…

Все посмотрели на мать.

— А ты, что ж, судьей будешь? — спросил Прохор.

— Народной заседательницей, — ответила Анна Сергеевна. — Первый раз — и такое дело! Своего земляка судить придется…

Григорий отложил ложку, вытер губы.

— Для тебя, мама, никаких земляков там не должно быть, — наставительно сказал он. — Что сват, что брат — закон для всех один. Нашкодил — получай по заслугам.

Вера раньше всех встала из-за стола и вышла во двор. Она села на скамейку под яблоней и стала расплетать косу. С улицы зашел Денис. Он присел рядом, зашнуровал развязавшийся ботинок.

— Скоро привезут тебе знамя, — сказал он. — Со дня на день ожидаем.

— Знаю, — отозвалась Вера. — Мне Ульяна передавала.

Денис закурил. Он был заметно смущен.

— Ты вот что, Вера, — наконец собрался он с духом. — Сознайся — нельзя так дальше… Ты, я вижу, больна серьезно?

Вера выпустила из рук косу.

— Ты скажи откровенно, не стесняйся, — горячо убеждал ее Денис. — Разве такое дело можно скрывать?

Вера тяжело вздохнула и тихо сказала:

— Больна… И боюсь, безнадежно…

— Что значит — безнадежно? — возразил Денис. — Ты сама сегодня рассказывала, как смерть отступает перед волей человека.

Вера покачала головой:

— То сказка, Денис. А это правда. А правда сильнее сказки.

— Это верно: правда сильнее сказки. Но мы сильнее той девушки.

Вера болезненно улыбнулась, но Денис не заметил этого.

— Что у тебя? — спросил он.

— Туберкулез, — с трудом выговорила Вера. — Туберкулез легких.

— Та-ак, — проговорил Денис. — Значит, лечиться надо.

— Теперь уже поздно. Третья стадия.

— Откуда ты знаешь?

— Врач сказал. Он говорил, что у меня поражены оба легких. И я поняла: мало мне осталось жить.

Более всего Дениса поразило хладнокровие, с которым Вера говорила о своей тяжелой болезни.

— Врачи тоже ошибаются, — убежденно сказал он. — Это, во-первых. А во-вторых, да будет тебе известно, что туберкулез — болезнь, вполне излечимая. Даже в третьей стадии. — Он смял в руке цыгарку, выбросил ее. — Одним словом — лечиться! Лечиться — и никаких разговоров!.. Сейчас мы толковали с Арсеем. Он обещал достать мед и смалец. Будешь пить. Потом попросим путевку в санаторий. Я не сомневаюсь, что и райком комсомола и райком партии поддержат нас.

Вера схватила его за руку.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Большое спасибо!

— А ты не теряй воли, — сказал Денис. — Не теряй воли — это главное. Это даже сильнее всяких лекарств.

— Я буду лечиться, — сказала Вера. — Буду… Я хочу жить. Ведь жизнь такая хорошая, Денис, такая хорошая!..

Она задумалась. Денис ближе придвинулся, обнял ее по-дружески, заглянул в лицо.

— И работу переменить надо будет, — ласково сказал он. — Об этом мы тоже говорили… В поле сейчас все равно дел мало. Девчата управятся и без тебя. Катю Ремизову назначим твоим заместителем.

— А я что буду делать? — с беспокойством спросила Вера.

— А ты будешь заведывать колхозным клубом.

— Заведывать клубом? — переспросила Вера. — Да он еще не отстроен.

— Скоро отстроим. А пока подготовку надо будет начинать. Не думай, что это маленькое дело. Работы там — непочатый край. Сперва с учительницей драмкружок организуете. Потом библиотеку создавать придется. А это не легче, чем в поле работать.

Денис долго рассказывал, что нужно будет делать, как наладить культурную работу. Вера жадно слушала, не перебивая, и постепенно убеждалась — и на этой совсем новой для нее работе интересных, живых дел найдется немало. Но она сразу не дала согласия.

— Подумаю, — сказала она. — Потом поговорим…

Всю ночь она пролежала с открытыми глазами. Она рисовала себе будущее села, с клубом, в котором постоянно будут работать самодеятельный талантливый театр, библиотека, разные кружки, кино. В каждом доме колхозника заговорит радио. Широкие улицы зальет яркий электрический свет.

Утром Вера пошла на строительство клуба. Наверху два плотника укладывали последний венец сруба. Еще двое скучали, сидя без дела на подоконнике. Один посмотрел на Веру озорными раскосыми глазами:

— Вам чего, гражданка?

— Интересуюсь вашей работой, — сказала Вера, делая вид, что не замечает холодности приема.

— Ага, интересуетесь? — усмехнулся раскосый. — Кто же вы такая, с вашего, так сказать, позволения? Госконтроль, что ли?

Другой парень, синеглазый, с белым пушком на губах, взял товарища за руку.

— Подожди, Петро, не грубиянь. Она, видать, какое-то начальство. А к начальству надо с почтением. — Он соскочил с подоконника, иронически поклонился. — Мое вам с кисточкой, барышня!

Вера подошла ближе.

— Что с вами, ребята? — спросила она. — Почему вы так разговариваете?

— А потому, — зло ответил раскосый, — что интересующихся много, а порядков мало.

— Что такое?

— А то, что с утра баклуши бьем, а дело ни с места!

— Какое дело?

Раскосый сплюнул за окно и пошевелил губами, должно быть выругался.

— Какое же дело-то? — настойчиво спросила Вера.

— А не все равно вам? — махнул рукой раскосый. — Держитесь-ка лучше сторонкой, а то случаем о горячее слово обожжетесь.

— Пускай, Петро, узнает, — вступился второй плотник. — Может, хоть посочувствует — все легче… — Он повернулся к Вере: — Вот с утра сидим без дела. А почему? Потому, что ни один чорт не знает, с какой стороны делать дверь на сцену, — с правой или с левой.

— А разве это так важно — с правой или с левой?

— Еще бы не важно! — воскликнул плотник. — Вопрос, можно сказать, первостепенный!

— А вы, пожалуйста, объясните, — попросила Вера, — в чем тут дело.

Синеглазый подвел ее к подмосткам.

— Вот вам сцена, где артисты спектакли буду устраивать. А на переднем плане мы должны рамку устроить. А между рамкой и стеной — дверь на сцену. Вот и вся арифметика.

— Ну и что ж?.. Ну и делайте так! — сказала Вера.

— Ишь, какая бойкая: делайте! Где делать-то? В этом вся загвоздка.

— Какая разница?

— А вот какая. Ежели, скажем, дверь будет справа, сцена подвинется налево. И наоборот. Понятно?

Вера прошлась вдоль сцены, подумала.

— Вот что, — решительно сказала она, — делайте дверь справа.

— Почему справа? — в один голос спросили плотники.

— А вот я вам сейчас объясню. — Вера подошла к стене. — Тут надо устроить комнату для артистов — дверь нужна будет для этой комнаты. Понятно?.. И вот еще что… Дверь делайте справа, а сцена должна быть в центре.

— Как в центре? — спросил раскосый, которого покорила уверенность Веры.

— А вот так… — Вера подошла ближе к подмосткам, возвышавшимся над полом. — Смотрите сюда. Тут у вас будет дверь. Она займет приблизительно вот столько… — Вера каблуком провела на полу черту.

— Маловато, — заметил синеглазый. — Толстый застрянет.

— Не застрянет, — усмехнулась Вера. — Теперь идите сюда. — Вера перешла на левую сторону. — А тут вы забейте столько же досками.

— Вроде простеночка? — сказал раскосый.

— Да, вроде простеночка. И сцена получится в середине. Понимаете?.. Тут мы повесим портрет товарища Сталина, а там, над дверью, — портрет Ленина. И будет чудесно!

Плотники смотрели на Веру с уважением.

— Это правильно и даже очень разумно, — сказал раскосый. — Только так мы не можем. Должно быть официальное распоряжение.

— А на что вам официальное распоряжение? — возразила Вера. — Вы же сами говорите, что это правильно и разумно.

— Так-то так, — заметил синеглазый. — Но мы народ подчиненный.

— Вот что, Павел, — сказал раскосый товарищу. — Она права. Давай работать.

— Хорошо, — решился второй плотник. — А все же вы скажите нам, кто вы такая, товарищ? На всякий пожарный случай.

Вера сказала, что она член правления колхоза и, вероятно, будет заведывать клубом.

— Вы уж нас извините, — пожимая руку Вере, сказал раскосый. — Два часа без дела просидели, — зло взяло. На вас сорвали…

Учительницу Вера застала в школе. Нина Семеновна вместе с Дарьей Филимоновной мазала глиной стены. На ней была красная майка; серую юбку, подтянутую выше колен, вместо передника прикрывал кусок рогожи. Руки были измазаны глиной, а на лице, сливаясь с веснушками, засохло несколько желтых комочков.

Нина Семеновна просияла, увидев Веру. Она умылась, отцепила рогожу.

— К новому учебному году готовимся! Два месяца осталось, а работы — хоть отбавляй! Боюсь, всего не успеем…

Новая высокая школа стояла на зеленой площадке. Вокруг ребята разбили палисадник. Кровельщики стучали по крыше деревянными молотками. Терентий вставлял стекла.

Вера и Нина Семеновна отошли поодаль — полюбоваться школой.

— Ну, как она, хороша? — восторженно спросила учительница.

— Очень! — сказала Вера.

— А вот подождите, когда мы ее побелим, крышу покрасим в зеленый цвет — вот тогда она засверкает! А в классах поставим новые парты, новые доски. Не дождусь, когда зазвенит, зальется первый звонок!

Нина Семеновна пригласила Веру к себе. Ее комната помещалась справа от входа, рядом с маленькой кухней, и окном выходила на улицу. У стены стояла деревянная кровать, покрытая тканевым одеялом. Посредине комнаты — столик, застланный белой скатертью. Было чисто и уютно. Кровать, стол и две табуретки сделали плотники райкомовской бригады. Они же сбили для учительницы из досок ящик, в котором цвела яркая гвоздика.

Нина Семеновна усадила Веру на табуретку. Учительница была рада, что Веру назначают заведывать клубом.

— Чудесно! — воскликнула она. — Соглашайтесь, дорогая моя, это ж такая интересная работа!

— Интересная, это правда, — согласилась Вера. — Только боюсь я…

— Чего ж вы боитесь?

— Никогда не работала… И знания у меня маленькие — какие знания?

Нина Семеновна переставила свой табурет поближе к Вере, положила руку ей на плечо.

— Соглашайтесь, Верочка! Да мы с вами чудеса творить будем! Я слышала, как вы читали Горького. У вас талант!

Вера смутилась.

— Какой там талант! Просто прочитала — и все!

— Нет, нет, не говорите! У вас талант! Поверьте мне — я уж знаю. Соглашайтесь непременно. Вместе будем работать — я буду вашей помощницей. Вместе драмкружок организуем.

— Мне Денис уже советовал.

— Вот и хорошо. Я в училище три года драмкружком руководила.

— В училище — там студенты, грамотные, — заметила Вера. — А у нас? По сцене никто не ходил…

— Не бойтесь, Верочка, — сказала Нина Семеновна, всматриваясь Вере в глаза. — Сразу ничто не приходит. Знания добываются трудом. Таков закон жизни. Будьте смелой и настойчивой, а смелость и настойчивость все побеждают.

Вере нравились прямота и деловитость Нины Семеновны. Она с воодушевлением слушала учительницу. А та уже намечала план ближайших работ.

— Первым делом — само здание. Надо, чтобы было похоже, что это клуб. Скоро плотники закончат работу. Надо стены обмазать. Только как с этим справиться? Ваш старик такой неуступчивый.

— Какой старик? — спросила Вера.

— Да этот самый — Недочет-перечет.

Вера рассмеялась:

— Иван Иваныч? Он хороший человек.

— Не знаю… — сказала Нина Семеновна, поджимая губы. — Может, и хороший, а мне на школу женщин пока не дает. Все подожди да подожди. Так может и с клубом случиться.

— А мы без него обойдемся!

— Без него, милочка моя, ничего тут не обходится.

— А мы обойдемся, — сказала Вера. — Устроим молодежный воскресник и сами все сделаем.

Эта мысль понравилась учительнице. Они условились организовать работу в следующее воскресенье.

— Я уже написала домой письмо, — говорила Нина Семеновна, — прошу выслать мои книги. Конечно, этого будет недостаточно, но что же делать?

Они заговорили о драмкружке. Подробно обсуждая достоинства и недостатки юношей и девушек — будущих артистов Зеленой Балки, намечали состав любительской труппы. Вот Зина Медведева. Умная, сдержанная. Подойдет для трагических ролей. Конечно, сама Нина Семеновна. Она любит играть в комедиях. Вера. Героические образы. Катя Ремизова — милая, застенчивая. Чисто русское лицо. Может играть подругу героини. Григорий Обухов, по мнению Нины Семеновны, мог бы представлять романтического героя. Антон Рубибей… Какого мнения Вера о нем?

— Антон мог бы сыграть богатыря в какой-нибудь сказке. Он, конечно, талантливый, его только надо подучить, — ответила Вера.

— Он способный, — сказала Нина Семеновна, опуская голову, чтобы спрятать порозовевшие щеки. — Только высок. Правда, рост его скрадывают широкие плечи и вообще… вся фигура, но все же высок!..

В воскресенье к строительству клуба, замыкавшего вход в парк со стороны площади, собралась молодежь. Туманов, приехав в Зеленую Балку в субботу, остался на воскресник. Вера, руководившая работой, поставила его вместе с Арсеем и Денисом месить глину. Он с трудом подтянул узкие галифе выше колен и, увязая в глине, ходил по кругу за Арсеем.

— Я теперь частенько вот так в селах работаю, — говорил Туманов. — Ничего — управляюсь. А раньше побаивался…

Денис налил в замес воду из кадушки.

— А другие работники райкома как? — спросил он.

— И другие так же, — ответил Туманов. — Из трех командировочных дней — один день заняты физической работой вместе с сельскими комсомольцами.

— И как ребята себя чувствуют?

— Превосходно! Работают за милую душу. И молодежь их больше уважает.

— Я вижу, — заметил Арсей, — урок, который нам преподали девчата в тот раз на огородах, не пропал даром!

— С того и началось, — улыбнулся Туманов. — Тогда я понял, что комсомольский работник должен войти в жизнь молодежи.

К комсомольцам присоединились колхозники. Пришла Евдокия Быланина, потом явились Ульяна, Марья Акимовна, Анна Сергеевна. Не усидела дома и Настя Огаркова. Она стала рядом с Евдокией и не отставала от нее. Украдкой поглядывая на Настю, звеньевая про себя радовалась, как радуется художник, создавший достойное произведение.

Вера работала рядом с учительницей. Нину Семеновну не приглашали на воскресник. Она пришла сама, подавив обиду. Глину подносил Антон. Он таскал ее огромными комьями, и Нина Семеновна восторгалась его силой. В кармане ее лежала записка, которую Нина Семеновна решила передать Антону в удобный момент. В записке она упрекала Антона в том, что он забыл о ней, и приглашала вечером на берег речки.

Арсей был молчалив и подавлен. Он работал быстро и ловко, но делал все без прежнего удовольствия. Неделя прошла с тех пор, как райком объявил ему выговор, а он все еще не пришел в себя. Много раз он вспоминал со всеми подробностями все, что произошло, и в душе поднималась обида. За что он так сурово наказан? За то, что оскорбил человека, который советским судом признан виновным и осужден на два года?

Первым, кому Арсей рассказал о решении райкома партии, был Недочет. Старик слушал его, хмурясь и покусывая ус. Беду, которая стряслась с Арсеем, он переживал как свое собственное несчастье.

— И вот, понимаешь, Иван Иваныч, — жаловался Арсей, — на всю жизнь запятнал я себя. На всю жизнь!

— Ничего, — успокаивал его Недочет. — Пройдет время, поработаешь хорошо, докажешь, и снимут с тебя наказание.

— Что ж, по-твоему, — возразил Арсей, — я теперь должен работать не ради дела, а ради того, чтобы выговор отработать?

— Нет, — уверенно сказал Недочет, — ты работай ради дела, а заодно и ради того, чтобы доказать, что ты человек и коммунист честный и добросовестный.

Недочет ко всему применял свой собственный жизненный опыт. Он не один раз ошибался и был уверен, что не ошибается тот, кто ничего не делает. Да и что это за жизнь, которая стелется гладко, как ледяная дорожка, по которой беззаботно несутся на ледянках дети? Но все же, рассуждая так, он очень переживал неудачу Арсея.

— Не кручинься, Арсей Васильич, — говорил Недочет. — Твое — это и наше. Вместе будем делить и горе в радости… И вместе будем работать, чтобы оправдать тебя перед партией.

Теперь, вспоминая об этом разговоре, Арсей завидовал силе духа старика и сознавал собственную слабость. Он старался заглушить в себе тяжелые мысли, перебороть острое чувство обиды, но это ему не удавалось.

В полдень Недочет привел двух колхозников. Он отыскал Арсея, который работал на подноске глины.

— Явились наши черепишники, — сказал он. — Настоящие мастера-кустари!

Колхозники привезли с собой пресс-форму, и теперь можно было начинать строительство черепичного завода. Решено было строить его под горкой, на окраине села, и колхозники, получив необходимые указания, отправились туда.

— Посмотри, Арсей Васильич, — сказал Недочет, показывая на Веру Обухову. — Видишь, как раскраснелась? Того и гляди перегорит.

— Хорошо работает, — не поняв, ответил Арсей, любуясь Верой. — Молодчина!

— Это правда — молодчина, — согласился Недочет. — А все ж таки… Больна, чай… Отсоветовать бы, уговорить, чтобы ушла, чтобы отдохнула. Может, дело какое придумаешь, чтобы услать ее отсюда? Хоть на время…

Недочет не успел докончить фразу. Поднимая ком глины, Вера вдруг покачнулась. Нина Семеновна поддержала ее. Арсей взбежал на подмостки, подхватил Веру на руки и отнес в дом. Она была без сознания.

13

Вера слегла. Матвей Сидорович привез участкового врача. Врач внимательно осмотрел больную и ничего не сказал ни ей, ни находившейся в комнате Анне Сергеевне. На крыльце он взял под руку Арсея и прошелся с ним по улице.

— Открытая форма туберкулеза легких, — сказал врач задумчиво, — и общее истощение организма. Необходимы серьезные меры.

— Мы со дня на день ждем для нее путевку в туберкулезный санаторий, — сказал Арсей.

— Вот-вот, это и я хотел сказать. Только это может ее спасти, если еще не поздно…

Вера лежала в постели и с ужасом чувствовала подбирающийся к ногам холод. Окно ее комнаты выходило в сад. Перед окном росло вишневое дерево. Ветки его касались раскрытых створок. Вера смотрела на зрелые ягоды и думала: соберут ли их до того, как остановится ее сердце.

Подруги часто навещали Веру, но она принимала их холодно. Она завидовала им — сильным и здоровым, ревновала их к жизни. Одну Ульяну она подолгу удерживала около себя. Ульяна была с ней откровенна. Она рассказывала все, что думала, что переживала. Они часто говорили об Арсее. Слушая Ульяну, Вера оживала: глаза ее загорались лихорадочным огнем, щеки пламенели, голос становился звучным, проникновенным.

Иногда заходил Арсей. Осторожно ступая, он подходил к кровати, садился на табурет и брал Верину руку в свои шершавые и жесткие ладони. Она старалась вырвать руку, потому что считала свою болезнь заразной, но он крепче сжимал ее холодные пальцы и, смеясь, говорил, что нет еще на свете болезни, которая одолеет его. Они подолгу смотрели друг на друга. Она радовалась, радовалась тихо, безмятежно, и будущее, которое рисовалось ей, как непроглядная осенняя ночь, прояснялось, будто в него проникали животворные, согревающие лучи солнца.

Арсей рассказывал ей о делах в колхозе, о том, что волновало и тревожило его. Он делился с ней, ничего не тая, ничего не скрывая, и Вера была ему благодарна за это.

— Вчера я разговорился с дедом Макаром, — сказал он ей однажды. — Старик говорит, что давно уж не помнит в своей жизни такого урожая, какой мы ожидаем теперь. А дед Макар на память еще крепкий человек. А сегодня была у нас комиссия по урожайности. Решили, что пшеница даст вкруговую сто двадцать пудов с гектара. А на твоем участке и того больше! С чем и поздравляю тебя, дорогая Веруша!..

Вера закрыла глаза. Слова Арсея разжигали гаснущий огонек жизни, пробуждали силы, заставляли сердце биться чаще и настойчивее.

— Но урожай хорош, если его во-время уберешь, — продолжал Арсей. — Уборка для нас, можно сказать, — последнее и решающее испытание. Выдержим ли?

— Надо выдержать! — тихо, но твердо сказала Вера. — Должны выдержать, Арсей!

— Должны… — задумчиво повторил Арсей. — Должны… А что для этого нужно? Что… Для такого урожая колхоз не располагает необходимыми средствами. Мы подсчитали: если каждый человек — от четырнадцатилетнего подростка и до деда Макара, самого старого нашего жителя, — если каждый человек будет работать непосредственно на уборке, то и тогда в людях будет недостаток. Даже в том случае, если на время уборки расформируем строительную бригаду. Вот и ходим и ломаем голову, а путного ничего пока что придумать не можем.

Как-то Вера заговорила с Арсеем об Ульяне. Арсей остановил девушку.

— Не надо, Веруша, об этом, — сказал он. — Мне кажется, это какой-то заколдованный клубок, и он никогда не распутается…

— Ты мне скажи, Арсей, — попросила Вера, — ты мне скажи: любишь Ульяну или нет?

Арсей посмотрел в ее горящие глаза и понял, что нельзя не сказать ей правду.

— Люблю, — сказал он, глядя через окно в сад. — Люблю… Но любовь эта какая-то тяжелая, трудная… Люди, когда любят, испытывают радость, счастье. А я — тоску и неприятности…

Они помолчали. Вера погладила ему руку.

— Вы… Как бы сказать? — проговорила она. — Вы как бы заблудились возле своего дома. Ходите вокруг да около, а в дом попасть не можете.

Арсей поднялся: его ждали неотложные дела, Вера попросила его зайти вечером. Она не сказала, что в это время у нее будет Ульяна. Вера вдруг решила помочь им найти дорогу друг к другу. Чем больше она думала об этом, тем сильней овладевала ею эта мысль. Да, это ей надо было сделать для этих людей, которых она искренно любила и с которыми прожила недолгую, но красивую, беспокойную жизнь. Она радовалась внезапной и счастливой мысли. Только бы дожить до завтрашнего вечера, только бы сохранить силы, которые таяли быстрее, чем лед на жарком солнце.

Самыми неприятными минутами для Веры были те, когда мать пичкала ее медом и смальцем. Вера с отвращением пила противную теплую густую жидкость: страстное желание жить заставляло делать это. Сердце Анны Сергеевны сжималось от боли, когда она видела, с каким мучительным усилием дочь принимала доморощенное лекарство. Но Анна Сергеевна верила в него и жила надеждами, что придет тот день, когда Вера избавится от недуга и станет на ноги.

Вечером пришла Ульяна. Она открыла окно, и из сада, омытого теплым дождем, в комнату хлынул яблоневый запах. Ульяна была хорошо настроена. Впрочем, с Верой она всегда чувствовала себя бодро, находя у постели подруги покой и сочувствие.

— Ну, как ты сегодня, Веруша? — спросила Ульяна, поправляя подушку.

— Лучше, — сказала Вера. И это была правда. — Мне стало лучше, как будто силы возвращаются.

— Ну вот! — радостно сказала Ульяна. — А ты падала духом… Уж на тот свет собиралась! Подожди меня, дорогая! Только предупреждаю — ждать придется долго.

Ульяна рассмеялась. На пороге показался Арсей. Ульяна, увидев его, перестала смеяться, замкнулась, точно захлопнула дверь в свою душу.

Арсей подошел к Вере, поздоровался. Вера попросила Ульяну пересесть на кровать и уступить Арсею табурет.

— Я знаю о вас больше, чем вы о себе, — глядя на них сказала она. — Вы любите друг друга, жить друг без друга не можете. Слушайте. Я все знаю. Ульяна мне призналась, что любит тебя, Арсей, а Арсей признался, что любит тебя, Ульяна. Ну-ка, не краснейте. Хорошей любви не надо стыдиться. А теперь… подайте друг другу руки. Ну же, подайте! Я прошу вас…

— Вера! — укоризненно сказала Ульяна.

— Вера! — воскликнул Арсей, стараясь скрыть радость.

— Любите друг друга крепко. И пусть никакая сила не разлучит вас!.. — Вера закрыла глаза. — А теперь идите и без меня поговорите обо всем.

Но они до поздней ночи сидели у ее постели, разговаривая о жизни, о работе, о любви. Вера была им благодарна за то, что они не оставили ее одну и за весь вечер ни разу не заговорили о ее болезни.

Они ушли поздно, и Вера долго еще видела их перед глазами. В душе ее трепетало живое, радостное чувство. Это было желание жить. Оно росло, ширилось, крепло. Умереть? Нет, она не хочет умирать. Не хочет! Она хочет жить! Она хочет жить в этом чудесном мире, хочет работать, трудиться, делать доброе дело! Она хочет итти в ногу вместе с Ульяной, с Арсеем, вместе со всеми друзьями и товарищами.

Приподнявшись на локте, она позвала мать. Анна Сергеевна прибежала, в испуге схватила дочь за руки.

— Мама! Мамочка, милая! — возбужденно говорила Вера. — Я хочу жить!.. Я хочу жить, мама!.. Дай мне лекарства…

Анна Сергеевна плакала и гладила влажные ладони дочери.

— Не плачь, мама, не плачь. Я не умру. Я буду жить. Я это чувствую. Я это чувствую сердцем. Всем сердцем чувствую!..

Успокоившись, Вера думала о том, что она будет делать после выздоровления. Сколько горячих и боевых дел ожидает ее! Она наладит работу в клубе. Потом пойдет учиться на агронома, чтобы на всю жизнь связать себя с родным полем, на котором растет хлеб для родины. Она видела себя идущей в золотом разливе спелой пшеницы, и каждый колосок кланялся ей, приветствовал ее. Жить, жить, жить! — стучало ее сердце, и каждая капля крови билась, звенела в ее жилах. Жить, чтобы трудиться, бороться, побеждать, жить, чтобы творить большое и достойное!..

На другой день к Обуховым забежал Денис. Он был заметно возбужден.

— Анна Сергеевна, — сказал он, — как Вера себя чувствует?

— Да вроде как бы ничего, — ответила Анна Сергеевна. — Вроде как бы полегчало.

— А можно ее повидать?

— Отчего ж нельзя? — Анна Сергеевна открыла дверь в другую комнату. — Веруша, Дениска тут к тебе! Заходи, — сказала она Денису, — можно!

Денис на цыпочках вошел в комнату Веры.

— Здравствуй, Веруша! — тихо сказал он. — Как поживаешь?

— Спасибо, хорошо, — ответила Вера.

Денис присел на табуретку.

— Я к тебе с делом, — с заметным волнением проговорил он. — Тут, понимаешь, Туманов приехал и привез тебе знамя, которое обком комсомола присудил твоему звену. Вот мы советовались сейчас и решили вручить это знамя у тебя дома. Если, конечно, ты не против.

Щеки Веры вспыхнули.

— Как ты, согласна? — спросил Денис.

— Пожалуйста, — сказала Вера, — буду рада.

— Нет, ты скажи по-честному, по-комсомольски, — настаивал Денис. — Может, это тебя обеспокоит?

Вера повторила, что она рада будет видеть у себя комсомольцев.

— Очень хорошо, — сказал Денис, вставая. — Теперь вот что. Ты как, сможешь подняться или кровать перенесем в горницу?

— Я встану!

— Это тебе не повредит?

— Нисколько… Я встану. Я нынче хорошо себя чувствую.

— Ну и чудесно! — сказал Денис, окончательно успокоившись. — Извини… я пойду. Надо приготовиться…

Через час в большой комнате дома Обуховых собрались юноши и девушки. К открытым окнам жались ребятишки. Вера вышла из своей комнаты. Ее поддерживала Нина Семеновна.

Ребята встретили Веру шумными и теплыми приветствиями. Взволнованная, Вера села за стол. На ней было ее любимое сиреневое платье, на груди блестел комсомольский значок. За время болезни она сильно похудела, прозрачная кожа обтягивала тонкие руки.

Арсей, Денис и Михаил Туманов заняли места в президиуме. Антон держал в руках древко знамени, обернутое красной материей. В комнате воцарилась тишина.

Туманов встал. Он заметно волновался.

— Дорогая Вера, — сказал он, — областной комитет комсомола поручил мне поздравить тебя и твоих подруг с победой в соревновании. Поздравление передаю также от райкома партии и от райкома комсомола. И желаю тебе и твоим подругам успехов в будущем. А еще желаю тебе, Вера, поскорее выздороветь, чтобы ты была крепкой и счастливой, чтобы к тебе поскорее вернулись силы, которые нужны нашему делу, делу коммунизма…

Туманов говорил о великой цели соревнования, о трудовых подвигах, о советских людях, восстанавливающих и преобразующих свою страну.

— Вера Обухова является для нас примером. В борьбе она не жалела сил. Она работала, как настоящая советская патриотка, как верная дочь своего народа. Мы гордимся тобой, Вера! И еще раз от всей души, от всего сердца поздравляем!

Ребята дружно захлопали в ладоши. Вера смотрела на товарищей ласковым взглядом. Сердцем она чувствовала, что друзья помогают ей в борьбе за жизнь. Это была ее вторая семья. Вот она вся собралась в ее доме и радуется ее успеху, как своему собственному.

Потом выступил Арсей. Вера слушала его с жадным вниманием. Арсей говорил о долге комсомольцев перед родиной.

— Долг комсомольца, долг колхозника, долг советского человека — вот что придает силы людям и обеспечивает нам победу! — закончил он и, поздравив Веру с успехом, крепко пожал ей руку.

Опять ребята дружно хлопали в ладоши. Вера была взволнована и пыталась незаметно смахнуть слезы.

Денис спросил ее, не хочет ли она выступить.

— Да, я скажу, — ответила Вера, приподнимаясь.

— Сиди, сиди, — сказал Арсей, удерживая ее за руку: — здесь не митинг, а товарищеская сходка.

Вера говорила неровно, сбивалась, не договаривала фраз.

— Спасибо вам, товарищи!.. Спасибо, дорогие друзья, за все… за поздравления, за теплые слова… Я очень рада… Но я должна сказать: чести такой не заслужила… Не одна я работала… Мы все одинаковые — я и мои подруги… Они чудесные девушки… И все наши люди такие, весь колхоз — чудесная большая семья… Это хорошо, радостно, что наше звено — первое в области… Очень радостно… Но в колхозе нашем мы — не первые… У нас есть лучшие звенья — звено Ульяны, звено Быланиной… Соревнование не кончилось… Мы еще можем показать себя… И обязательно покажем… Еще раз спасибо вам, дорогие товарищи!..

Туманов взял из рук Антона Рубибея красное знамя, развернул его перед Верой. Это была торжественная минута. Ребята встали. Вера поцеловала край полотнища, окаймленный золотой бахромой.

— Катя, — сказала она, обращаясь к подруге, сидевшей рядом, — возьми и никогда не выпускай из нашего звена.

— Поклянемся, девушки, — сказала Ремизова, принимая знамя, — что отдадим все силы, чтобы никому не уступить это знамя!

Со всех сторон раздались голоса:

— Клянемся!..

— Клянемся!..

— Клянемся!..

Расходились ребята медленно и неохотно. С Верой остались Арсей, Денис и Михаил.

— Ну, а теперь, Вера, будем собираться в путь-дорожку дальнюю, — сказал Туманов, — в Крым, в Ялту.

— В Ялту? — радостно проговорила Вера. — Когда ехать?

— Сегодня! — Михаил подал Вере конверт. — Это тебе путевка в санаторий. Срок — два месяца. Машина — возле дома. Из района с тобой поедет медицинская сестра.

Вера прижала белый конверт к груди. Она ничего не могла сказать от нахлынувшей радости. В голове настойчиво стучала мысль: жить, жить, жить!

Да, она будет жить! Этого хочет она. Этого хотят они, ее товарищи, ее друзья.

14

Арсей зорко наблюдал за развитием растений, наблюдения заносил в специально заведенную тетрадку. Но работа эта не была систематической. Заботы о колхозном хозяйстве поглощали все его время.

Постепенно Арсей собрал вокруг себя колхозников-опытников, организовал агрономический кружок, выписал необходимые книги и журналы. Это было начало образцового колхозного полеводства, к которому он, молодой агроном, стремился.

Конечно, он сознавал, что знания и опыт его еще далеко не достаточны, ему нужно много и упорно трудиться, совершенствоваться, но тем не менее он решил, что уже теперь сможет сказать свое слово в агрономии. Стесняясь даже самому себе признаться, он думал о славе, о признании своих заслуг перед народом.

Он часто бывал на опытном поле, которое по его указанию было создано в первые дни весеннего сева. Там росла яровая пшеница, посеянная в отлично обработанную землю и тщательно отобранными семенами. Она была густой и высокой, радовала глаз своей свежестью и обещала хороший урожай. Неподалеку от опытного поля, в уголке озимого клина, была у Арсея клетка озимой пшеницы. Сюда он заглядывал каждую свободную минуту. Здесь он производил опыты скрещивания. С самого начала все шло хорошо. Теплая и дождливая весна благоприятствовала работе. Опыление прошло вполне удачно. Пшеница развивалась нормально. Казалось, Арсей был недалек от разрешения проблемы. Казалось ему, вот-вот загремит его имя, имя агронома Арсея Быланина, создателя нового растения.

Часто неудача подстерегает экспериментатора совсем неожиданно, тогда, когда он этого не предполагает. Все рассчитано и предусмотрено, все взвешено, все загадки отгаданы, все ключи подобраны, а результата не получилось и задача осталась неразрешенной. Так случилось и с агрономом Арсеем Быланиным.

Убедился он в своей неудаче уже в период созревания хлебов. Как-то на рассвете он приехал на опытное поле, обошел пшеницу и, довольный, отправился на участок гибрида. И тут его поразило странное явление: в то время как колосья на всем загоне тучнели, наливались, начинали тяжело клониться к земле, на опытной клетке они продолжали тянуться кверху. Арсей выпустил велосипед из рук, упал на колени. Дрожащими руками он жадно ловил колоски, рвал их, тер в ладонях…

Арсей долго сидел на земле. Он был потрясен. Сколько труда, сколько напряженных раздумий пропали даром! Что случилось? Где ошибка? А может быть, и никакой ошибки нет? Может быть…

Арсей внезапно почувствовал страшную усталость. В нем что-то надломилось. Он сделался рассеянным, молчаливым, задумчивым. Он уходил в поле, чаще всего на место своих опытов, и часами просиживал там, думая о себе, о своей неудачной работе.

Не один раз вставало в памяти заседание райкома партии, на котором разбиралось заявление Куторги. Там, настаивая на своем освобождении от работы председателя колхоза, он доказывал, что его призвание — агрономия, что, работая агрономом, он принесет гораздо больше пользы делу. Вот она, ничем не оправданная самонадеянность! Конечно, все они, члены бюро райкома, видели и чувствовали это. Один только он был ослеплен своим заблуждением. Он бил себя в грудь и клялся, что в два счета покорит природу. Он даже не постеснялся заявить, что ведет важные, очень важные опыты над пшеницей и эти опыты были бы куда успешней, если бы ему не приходилось разменивать себя на мелочи.

«О, какой хвастун, какой хвастун! — стонал он, до боли сжимая голову руками. — Тебе мало выговора!.. Тебе бы строгий выговор с предупреждением, чтобы знал, как бахвалиться!..»

Как в хорошей, дружной семье пульс жизни бьется в зависимости от состояния духа главы семейства, так и в колхозе внезапная и необъяснимая перемена, происшедшая в Арсее, вызвала озабоченность людей. Многие приписывали это болезни, которая нежданно-негаданно постигла председателя колхоза, другие объясняли странную рассеянность председателя близко к сердцу принятым и неправильно понятым взысканием райкома партии. Но, так или иначе, а все были искренне огорчены душевным расстройством своего руководителя.

Более других был огорчен Недочет. Он поселился у Быланиных и, по молчаливому сговору, играл роль главы семейства. Он считал, что хорошо знает характер Арсея, и гордился этим. Обычно старик безошибочно угадывал причину внезапной раздражительности председателя и умел быстро успокоить его. Но теперь Недочет терялся. Что вызвало глубокий разлад, откуда затаенная тоска? Куда девалась кипучая, неугомонная стремительность, подчинявшая себе всех и заставлявшая забывать невзгоды и лишения? Ни на один из этих вопросов Недочет не в состоянии был ответить.

«Хандра, — решил он, не придумав ничего лучшего. — Какая-то хандра, лихорадка бы ее затрепала!..»

Болезненно переживала настроение сына и Прасковья Григорьевна. В последнее время — с переходом к ним Недочета — жизнь стала налаживаться, и это радовало старуху. Жили они в аккуратном белом домике, построенном на усадьбе Недочета. Прасковья Григорьевна и Евдокия выбелили этот домик, разукрасили наличники и ставни синими узорами. Недочет сам сложил печь и разделил дом на три комнаты и кухню. Все были довольны. Прасковья Григорьевна даже как бы помолодела — в движениях появилось больше уверенности, морщины на круглом лице сглаживались. И вот случилось это несчастье. Материнским сердцем она чувствовала глубину переживаний сына и, не зная, как помочь ему, мучилась, осаждала Недочета расспросами и упреками. Старик недовольно ворчал и в полном недоумении разводил руками.

Арсей бывал теперь в Зеленой Балке только ночью. Часто видели его в лесу, у строителей, и у трактористов. Подолгу пропадал он в поле, бродил по пшеничным коридорам. Иногда он сидел у поля гречихи, словно залитого молоком, и вдыхал медвяный запах цветения. Но куда бы он ни шел, он неизбежно оказывался на участке пшеничного гибрида. Какая-то могучая сила тянула его туда. Часами он просиживал там, рассматривая колоски и думая о причинах неудачи. Но тайна оставалась неразгаданной.

Так прошло пять дней.

Однажды, опустив, по обыкновению, голову и глядя себе под ноги, Арсей медленно шел в сторону Вершинок и неожиданно оказался лицом к лицу с кучкой ребятишек. Вместе с Ниной Семеновной ребята ходили в Вершинки и теперь с корзиночками ягод возвращались домой.

Школьники окружили Арсея.

— Расскажите нам про Ефимку! — затараторили они вразнобой. — Расскажите!.. Расскажите!..

Не зная, что отвечать, Арсей растерянно посмотрел на учительницу.

— Расскажите, Арсей Васильич, — улыбнувшись, сказала Нина Семеновна. — А то они мне покоя не дают.

Арсей сел на траву, ребята окружили его. Они слушали рассказ с затаенным дыханием. А когда Арсей, поднявшись, стал прощаться с детьми, белокурая Полинька Обухова высыпала ему на ладонь горсть ягод.

— Вот вам! — сказала она. — Только не болейте, пожалуйста.

Арсей торопливо шел по узкой тропе, повторяя слова девочки. Сердце его билось, горло сжимали спазмы. На углу озимого клина он остановился и посмотрел на опытную клетку. И вдруг его охватил жгучий стыд. Арсей сел, закрыл глаза, тряхнул головой, стараясь сбросить тяжесть. Он лег ничком в густую высокую траву и заснул глубоким сном.

Когда Арсей проснулся, ему показалось, что прошло немного времени, но скоро он понял, что проспал много часов. Солнце перевалило далеко за полдень.

Он с удивлением заметил, что накрыт ватником, которым когда-то возле конюшни укрыл спящего мальчика. Он осмотрелся вокруг и увидел Ульяну. Она сидела поодаль и внимательно смотрела на него.

Арсей встал.

— Какой сегодня день? — спросил он Ульяну.

— Четверг, — ответила она, не отводя пытливого взгляда от его лица.

— Спасибо за пиджак! Упарился под ним… И так жарко.

Ульяна молчала, не понимая, за что благодарит ее Арсей. Мало ли странного с ним происходило в последнее время! Развязав узелок головного платка, она достала смятый конверт и подала Арсею.

— Тебе, из армии, — сказала она. — Нынче в сельсовет пришло. Взялась передать…

Арсей разорвал конверт. Это было письмо командира гвардейской батареи, в которой служил старшина Обухов. Командир подробно описывал боевые подвиги своего старшины, сообщал о его награждениях. Потом от имени всей батареи он объявлял Арсею благодарность за заботу о семье фронтовика.

Несколько раз подряд Арсей прочитал письмо. И, сдержав нахлынувшую радость, с напускным равнодушием проговорил:

— Страсть курить хочется, а табаку нет… — Он перекинул пиджак через руку. — Ты что тут делаешь?

Ульяна встала, отряхнула подол юбки.

— Так, ничего… — ответила она, и щеки ее покраснели. — Обходила свои посевы…

Он испытующе посмотрел на нее. Похудевшее лицо, упрямые тонкие морщинки на лбу, темная дымка, затянувшая глаза, — все это лучше самых красноречивых слов рассказало ему о ее тревожных думах.

Они вышли на узкую дорогу, отделявшую пшеницу от подсолнуха.

— Куда мы идем? — спросил Арсей.

— Я к себе на подсолнух, — ответила Ульяна. — Хочу посмотреть, давно не видела.

— Я, пожалуй, пойду с тобой, — нерешительно сказал он. — Мне тоже надо взглянуть на подсолнух. Я тоже давно здесь не был.

Они шли по дорожке, заросшей густым мягким пыреем. Сапоги Арсея были в грязи, шов на рукаве гимнастерки распоролся.

— Нет ли у тебя гребенки? — сказал Арсей, проводя рукой по волосам.

Ульяна вынула из головы гребешок и подала ему.

— Состояние такое, будто неделю беспросыпу пьянствовал, — не поднимая глаз, сказал он. — В голове шумит… в груди сосет.

Они свернули с дороги и пошли прямо по полю.

Ульяна осторожно разводила в стороны стебли подсолнуха, внимательно осматривала белые, еще не отвердевшие зерна в крупных шапках. Арсей шел следом, наблюдая за ловкими движениями ее загорелых рук. Ему хотелось подойти, поцеловать ее руки, но он сдержался, боясь показаться смешным.

Скоро они вышли на зеленую лужайку в середине поля.

— Это что такое? Где мы? — спросил Арсей.

— Хочу горошком тебя угостить, — улыбаясь, сказала Ульяна.

Только теперь Арсей почувствовал, как он голоден. Присев на корточки, он развернул куст. Приветливо глянули на него крупные глянцевитые стручья. Арсей сорвал стручок, ногтем большого пальца расщепил его. В стручке оказалось десять светлозеленых круглых горошин.

— Как же это вы? — спросил Арсей, с жадностью поедая горох.

— Секрет звена, — ответила Ульяна и подала ему несколько стручков.

— Какой же теперь секрет, если председатель знает? — Слово «председатель» прозвучало как-то по-новому, разбудило в нем чувство собственного достоинства. — Какой же секрет, если об этом знаю я, председатель? — повторил он, с удовольствием нажимая на последнее слово.

— Теперь, конечно, — согласилась Ульяна. — А раньше это был секрет. У меня сохранился килограмм семян. Вот мы и посадили три грядки. Ребятам в детский сад…

— А почему здесь, в подсолнухе?

— А вот все потому ж. Чтобы никто не знал — подсолнух высокий, скрывает. В этом-то и секрет.

— И так-таки никто не знает?

— Никто, кроме нас…

Они сидели друг против друга.

— У тебя гимнастерка распоролась, — сказала Ульяна.

— Знаю… Что ж делать? — неохотно ответил Арсей.

Было неприятно, что она заметила его неопрятность.

— Давай я заштопаю.

— А у тебя есть чем?

Ульяна отвернула кромку кофточки, размотала на иголке нитку.

— На мне?.. Или снять?

— Да уж снимай, — сказала Ульяна. — Я не буду смотреть…

Арсей стянул гимнастерку. Ульяна вывернула рукав и принялась зашивать шов. Арсей смотрел на нее — на ее лицо, плечи, руки — и думал: «Она меня любит! Любит!.. Какой же я болван, что до сих пор не показал, что и я ее люблю»…

Арсей обнял Ульяну, притянул к себе, крепко поцеловал.

— Не надо, Арсей, — сказала она, настойчиво высвобождаясь из его рук.

— Прости, — сказал Арсей виновато. — В последнее время я и о тебе забыл. Обо всем забыл…

— А что с тобой стряслось такое?

Арсей долго молчал, мрачно глядя перед собой.

— У меня тоже был свой секрет, — сказал он. — Небольшая клетка озимой пшеницы над Вершинками. Там я проводил опыты. Хотел вырастить новую пшеницу.

Он стал рассказывать о своем неудавшемся опыте. Ульяна смотрела на него не в силах скрыть радости. Она была счастлива, что все дело в случайности. Она радовалась тому, что жив в нем тот беспокойный Арсей, которого она любила.

— И вот все лопнуло, — с горечью закончил Арсей свой рассказ, — все пошло прахом. Все труды насмарку.

— Не тужи, — сказала Ульяна, подавая ему гимнастерку. — Один раз не вышло — в другой получится.

— Этот другой раз надо ждать целый год, — возразил Арсей, горько усмехаясь. — К тому же еще неизвестно, получится ли и в другой раз.

Ульяна не знала, как помочь ему.

— А ты бы посоветовался с кем-нибудь!

— С кем же мне посоветоваться?

— Ну, с теми, которые… — Она хотела сказать «которые умнее тебя», но побоялась обидеть его, — ведь он стал таким обидчивым! — которые лучше знают это дело. Есть же на свете такие.

— Постой, постой! — воскликнул! Арсей, и глаза его ярко загорелись. — А ведь ты права, Ульяна! Что, если написать в Москву. Написать и все рассказать — все, как делал, какие получились результаты? Это может представить интерес. Во-первых, они, может быть, увидят, в чем дело, где ошибка, подскажут, а во-вторых, сами, быть может, извлекут какую-нибудь пользу из моих опытов. Это очень интересно!..

Он решил, что в ближайшие дни напишет письмо в Сельскохозяйственную академию и отошлет им все свои наблюдения.

— А неудача тебя постигла, Арсей, потому, — осторожно заметила Ульяна, — что ты превратил свою работу в секрет. Ты не обижайся, я тебе скажу прямо, как близкому человеку: ты не верил в нас.

— Что ты говоришь, Ульяна!

— Не верил!.. Как ты рассуждал? Я агроном, а они — простые, что они могут? Так ты думал, Арсей. И потому скрытничал, засекретился. В этом твоя ошибка, дорогой мой. Ты работал, как одиночка.

— Одиночка?

— А в одиночку сейчас человек мало что может, если он даже и впрямь талантом одарен. Тот, кто скрытничает от народа, того стережет неудача. Так я думаю. И тебе потому не повезло. Только потому. Расскажи ты людям о своих думках, разве не нашлось бы никого, кто помог бы тебе советом? Люди не трава, они не зря живут на свете, Арсей.

Арсей крепко задумался над словами Ульяны. Они вышли из подсолнуха на дорогу и направились в сторону села. Впереди перламутровой дымкой дрожал горячий воздух. В прозрачном разливе плавали серебряные нити паутины.

Желая вывести Арсея из раздумья, Ульяна сказала:

— Строительная бригада в район уехала, комсомольская.

— Как уехала? — спросил Арсей. — Я же просил повременить.

— Не знаю, как там получилось, а только сегодня утром ребята снялись и уехали. Говорят, приказ такой был из района.

— Чорт возьми! — с досадой сказал Арсей. — Как же это они так?.. Хоть бы еще помогли. Столько еще строить… — Он почесал затылок. — Не успеем в этом году всем дома построить. Не успеем. Придется на зимовку по две семьи в один дом устраивать. Лишь бы до весны продержались.

Поле подсолнуха кончилось. Перед ними простирался огромный клин созревающего золотистого ячменя.

— Ты все у родных живешь?

— Нет.

— А где теперь?

— На своей усадьбе.

— Это, значит, на усадьбе Демьяна?

— Она такая ж его, как и моя.

Арсей сунул руки в карманы, поискал кисет.

— Значит, в землянке обитаешь? — спросил он, так и не найдя кисета.

— В землянке.

— А мне вот дом построили. Я даже и не заметил, как он вырос…

— Мне не нужно никакого дома, — сказала Ульяна. — Я одна. Где хочешь, проживу.

Арсей посмотрел на свои грязные сапоги: «Бездомный бродяга, а не председатель колхоза». Арсей провел ладонью по жесткому, заросшему подбородку и вспомнил, как отчитал его Потапов за неряшливость. Стыд огнем обжег щеки, уши.

— Это вот тебе одна новость — про строительную бригаду, — снова заговорила Ульяна. — Что ж еще?.. Да, вот новость! В потребиловку товар привезли.

— Когда?

— Нынче утром.

— А что привезли?

— Соль, посуду, спички, нитки, иголки и разную такую мелочь, — сказала Ульяна. — Ситцу тоже привезли. Только ситец, говорят, для школы.

— Та-ак… Это хорошо, — сказал Арсей. — Это очень хорошо!

Они вышли на дорогу к Зеленой Балке. У подножья Белых гор в лучах солнца блестели выстроганные доски: там плотники восстанавливали мельницу.

— Вчера репетицию первую провели, — рассказывала Ульяна. — «Русские люди» разыгрывали. Я тоже там участвую.

— Кого же ты играешь?

— Жену старосты…

Дорога свернула на выгон, где когда-то был табор. На том берегу речки были видны белые домики, на окраине строился черепичный завод.

Арсей остановился, подал Ульяне руку.

— До свиданья! — сказал он. — Мне в другую сторону.

Она взяла его за руку и, не выпуская, с тревогой спросила:

— Куда ты, Арсей?

— Мне нужно… тут в одно место… по делу…

— В какое место? По какому делу?..

Арсей не знал, что ответить. Она видела это и решительно заявила:

— Я пойду с тобой. Никуда от тебя не отступлю. Одного не оставлю…

Арсей мягко улыбнулся.

— Ты боишься, что со мной опять это приключится? — спросил он. — Этого боишься, да?.. Не беспокойся, дорогая, все кончилось. Ты протрезвила меня своей критикой. — Он помолчал. — Мне нужно к речке. Сапоги вымыть. Стыдно на люди показываться в таком виде.

— Все равно, — сказала Ульяна. — Я пойду с тобой.

Она взяла его под руку, и они свернули на тропинку, протоптанную коровами к водопою.

15

Недочет возвратился домой, как всегда, вечером. Прасковья Григорьевна встретила его на пороге кухни, многозначительно приложив палец к губам.

— Что? — спросил Недочет.

— Уже час, как дома, — радостно прошептала Прасковья Григорьевна. — В комнате сидит.

Недочет снял картуз, повесил его на гвоздь.

— Как он?

— Слава богу, кажись, пришел в себя. Будто лихоманку эту рукой сняло.

— Разговаривает?

— Разговаривает. Ласковый, — как всю жизнь. «Я, — говорит, — мама что-то по тебе соскучился. Год будто тебя не видел…» Меня аж слеза прошибла…

Недочет закрутил усы.

— Про меня не спрашивал?

— Как же, спрашивал. Всеми интересуется… Да ты присядь, Иван Иваныч, присядь, отдохни.

— Что спрашивал-то про меня? — спросил Недочет, садясь на лавку.

Прасковья Григорьевна поставила чугунок в печку.

— Говорит: «Где ж Иван Иваныч? Теперь, — говорит, — ему — тебе-то, стало быть, — полегчает».

— Это почему же полегчает?

— «Сам, — говорит, — за все возьмусь. Хватит, — говорит, — баклуши бить».

— Так и сказал?

— Так и сказал: «Хватит баклуши бить».

Недочет достал табакерку.

— Выходит, за ум парень взялся. Приветствуем… — Он понюхал табаку. — А что сейчас делает?

— Бреется. Пришел весь в пыли, зарос. А сапоги чистые и сырые. Не иначе — в речке вымыл.

Достав из-за голенища гребенку, Недочет расчесал бороду.

— За ум парень взялся, — повторил он. — Пойти поговорить, что ли? Как думаешь?

— Ступай, ступай, — сказала Прасковья Григорьевна. — Только ты уж, Иваныч, поласковее с ним. А то, не дай бог, опять с ним что случится.

— Будь спокойна, кума, — сказал Недочет, вставая. — Я с ним по душам, как отец с сыном.

Арсей брился, сидя перед зеркалом, висевшим в простенке между окнами. Над столом горела маленькая керосиновая лампа. Арсей был в майке, и Недочету бросились в глаза худые, выдававшиеся лопатки.

Увидев Недочета в зеркале, Арсей, не переставая бриться, приветливо воскликнул:

— Иван Иваныч! Мое почтение! Рад видеть!..

Недочет молчал. Расставив ноги, он стоял позади Арсея и, казалось, весь был поглощен созерцанием его торчащих лопаток.

— Что молчишь, Иван Иваныч? — спросил Арсей, сбривая усы. — Или не признаешь, что ли, своего?

— Та-ак… — протянул Недочет, будто и не слыша слов Арсея. — Та-ак, Арсей Васильич. Погулял, значит, покочерыжился?

— Да уж никому бы не пожелал такого гулянья, — сказал Арсей, намыливая щеки.

Недочет пощипал бороду — он сильно волновался.

— Ах ты, сук-кин сын! — внезапно выпалил он. — Ах ты, подлец непутевый!

Арсей вскочил, повернулся к нему и растерянно замер, держа бритву у щеки.

— Что ж ты делаешь, а? — сурово продолжал Недочет. — Где ж твоя совесть, а? Где она у тебя, я спрашиваю?

Никогда Арсей не слышал от Недочета подобных слов. В первую минуту он не знал, как отнестись к неожиданной вспышке старика. Потом решил, что следует смириться и, повернувшись к зеркалу, миролюбиво сказал:

— Ну, ладно, Иван Иваныч… Если бы ты знал, как мне было худо! Такое, брат, творилось, что недругу не пожелал бы… Душу огнем выжигало…

Недочет вскипел, сорвался с места, пробежал по комнате.

— Недругу не пожелал бы!.. Душу огнем выжигало! — передразнивал он Арсея. — Кисель, вот ты кто! Кисель, а не мужчина!

Взъерошенный, трясущийся от гнева, Недочет бегал по комнате и останавливался перед Арсеем лишь для того, чтобы обрушить на него новый поток обидных слов.

— Душу огнем выжигало!.. Нашел время с душой нянчиться! Стыд и срам!.. Народ из сил выбивается, а он, со своей душой, как теленок шальной, по полю зыкает!..

Кончив бриться, Арсей вытер лицо полотенцем.

— Ну, хватит, разошелся, — хмуро сказал он. — Чай, не отец.

Недочет так и подскочил от злости, будто эти слова подхлестнули его.

— Если бы я был твой отец! Если бы я был твой отец, я бы тебе живо бадюком ребра пересчитал… Ты мне скажи лучше, как ты народу в глаза смотреть будешь? Отцу легче, а вот народу как? Что ты людям ответишь? А они спросят, спросят!..

— Спросят — отвечу, — процедил Арсей.

— Что ответишь? — горячился Недочет. — Что, я спрашиваю? Ну-ка, скажи, почему гулял?

— Я не гулял.

— Ах, не гуля-а-ал! — презрительно воскликнул Недочет. — Работал, трудился… Дом строил или пары пахал?

Арсей начинал злиться.

— Ну, довольно! Не мальчик. Сам знаю, что делать.

— Сам знаешь? — Недочет остановился у стола и вдруг сказал тихо, с укором. — Эх ты, бесстыжие твои глаза! Его руководителем выбрали, а он хозяйство забросил — и в кусты! Народ вон день и ночь работает, старается, а председатель… Что бы ты сделал, ежели бы кто из колхозников вот так загулял? Что? А помнишь, что ты сказал Антону там, на посевах, когда тот на тракторе уснул? Помнишь?

— Довольно! Что, в самом деле, расхорохорился? — сказал Арсей, надевая гимнастерку. — Всему своя норма.

— Вот-вот, норма! — подхватил Недочет. — И по норме тебя надо бы под суд отдать!

— Но-но, легче!

— Под суд! — кричал Недочет. — Прогульщик ты, вот кто! Лодырь!

Арсей шагнул к Недочету.

— Что ты сказал? — спросил он, бледнея. — А ну, повтори.

— Лодырь, я сказал! — кипел Недочет. — Прогульщик!

Ярость обуяла Арсея. Он схватил Недочета за грудь, притянул к себе.

— Бей старика! Бей, щенок! — прохрипел Недочет. — Бей крепче! Не промахнись, сук-кин сын!

Арсей выпустил Недочета, схватил с лавки фуражку и выбежал из дому.

Ошеломленный, Недочет стоял на том месте, где его оставил Арсей.

С порога послышался голос Прасковьи Григорьевны:

— Что ты наделал, Иваныч? Просила поласковее, так нет же!.. Ах, батюшки, что с ним теперь будет!..

Дрожащими от волнения руками Недочет взял ее за плечи, усадил на лавку, сам сел рядом.

— Ничего, мать, не огорчайся… Очухается и с покаянием придет. Я его знаю… И пусть, обормот, не воображает, что он тут и царь и бог и что все ему так, не за понюх табаку, спишется.

Прикрыв лицо передником, Прасковья Григорьевна продолжала всхлипывать.

— А ты не печалься, Григорьевна, — ласково успокаивал ее Недочет. — Не печалься!.. Он за это нас уважать больше будет. Вот посмотришь. И прощения просить придет. Обязательно придет. Вот мы с тобой будем тут сидеть и будем ждать, а он вот откроет дверь и придет. Придет и скажет: простите, виноват, погорячился… И все будет хорошо. И выходит, ты понапрасну печалишься, зря плачешь.

И он нежно погладил седую голову Прасковьи Григорьевны.

16

Еще до восхода солнца, когда на траве алмазной россыпью сверкала роса, Арсей явился на луг. Гимнастерка, старательно вычищенная Прасковьей Григорьевной, ладно сидела на нем, вычищенные сапоги сияли. Он был в приподнятом настроении, и если бы не синие круги под глубоко запавшими глазами, можно было бы подумать, что с ним ничего не случалось.

После ссоры с Недочетом, выбежав из дому, он долго простоял в саду. Арсей раздумывал над словами Недочета. Конечно, если бы Недочет знал причину, он сменил бы гнев на милость. Но Арсей никому ничего не хотел рассказывать. И не хотел оправдываться; малодушию оправдания не находил.

Когда вернулся в дом, Прасковья Григорьевна бросилась сыну на шею. Недочет, нахохлившись, важно ходил по комнате и, стараясь быть попрежнему строгим, говорил:

— Давно бы так!.. Думаешь, нам легко? Как же!.. Сердце разрывается, на тебя глядючи…

Кончилось все миром. Недочет открыл табакерку. Пока он и Арсей толковали о колхозных делах, Прасковья Григорьевна приготовила ужин. На столе появилась дымящаяся картошка, мелко нарезанная редиска в сметане, свежие огурчики.

— Все свое! — с гордостью говорила Прасковья Григорьевна. — Все со своего огорода. Слава богу, дожили!..

— А где же Дуняша? — спросил Арсей.

— Ушла Лыску доить, — сказала Прасковья Григорьевна. — И что-то задержалась. Должно, с бабами лясы точит…

Недочет достал откуда-то пол-литра водки.

— Перед сенокосом полагается, — сказал он. — Испокон веков сенокос встречали чаркой.

— Где взял? — удивился Арсей.

— Пей, не спрашивай, будет вкусней, — шутливо ответил старик и ударом ладони выбил пробку. — В сельпо привезли. Нынче лавку открывали… — Вытерев горлышко полотенцем, он наполнил стаканчик. — Ну-ка, кума, тяпни за здравье!

Прасковья Григорьевна подняла стаканчик.

— Чай, много мне? Захмелею, песни петь стану… Ну, будьте здоровы! За хорошую жизнь!

Она, не поморщившись, выпила до дна. Недочет снова налил стаканчик и подал Арсею.

— Нет, нет, пей сам, я за тобой, — возразил Арсей, отводя его руку.

Недочету это понравилось.

— Благодарствую, — сказал он и опрокинул стаканчик в рот.

Потом выпил и Арсей. Водка приятным теплом разлилась по телу. Он с наслаждением ел молодую сладковатую картошку, хрусткую редиску, огурцы. Недочет почти не притронулся к пище и безумолку говорил. Захмелевшая Прасковья Григорьевна счастливыми глазами смотрела на них — близких и родных людей, которые принесли в ее дом покой и тихую радость…

Когда над лесом взметнулись лучи восходящего солнца, все три отряда косарей были на месте и заняли свои участки. Недочет и Арсей попали в первый отряд, начальником которого был Терентий Толкунов. Его вместе со всей бригадой правление колхоза сняло со строительных работ на время сенокоса.

Несколько раз проведя по лезвию косы песчаной лопаточкой, Арсей первым стал на прогон.

— Может, кого другого пустишь? — спросил Недочет.

— Пойду сам, — сказал Арсей и взмахнул косой.

Легко, почти неслышно чиркнула она над землей, и по ее полукруглому следу опал подкошенный клевер. Давно Арсей не брал в руки косу. Острая, как жало пчелы, она показалась ему игрушкой. Но он знал: впереди целый день, и потому взял умеренный темп. Оглянувшись, Арсей увидел идущего следом Недочета.

«Решил, наверно, оберегать, — подумал он. — Посмотрим, какой из тебя будет сторож…»

Арсей приналег, желая уйти от Недочета, и это ему как будто удалось. Но через некоторое время он заметил, что расстояние между ними опять сократилось. Недочет шел свободно и, как показалось Арсею, многозначительно улыбался.

Недочет угадал мысль Арсея. Вспомнилась молодость, и старик подумал: «А ну, сколько еще осталось силы и ловкости?..» Он скоро подошел к Арсею на прежнее расстояние. Плечи его расправились, спина выпрямилась. Это была его родная стихия, и, попав в нее, он, казалось, намного помолодел. Отводя косу назад, он выставлял правую ногу, а пустив косу впереди себя, передвигал левую. Коса как бы пела, и только он один понимал ее песню.

Одет был Недочет в старенькие, но еще крепкие брюки, в длинную сатиновую рубаху. Ворот был расстегнут. На ногах ладно сидели чувяки, сшитые Прасковьей Григорьевной. Борода старика была расчесана, усы закручены, в глазах светился теплый огонек.

Обширные колхозные луга тянулись по обе стороны реки от Казенного леса до Вершинок. Перед войной здесь был посеян клевер, и в этом году он уродился густой и высокий.

Прогоны ложились поперек луга — от заросшей желтыми цветами тропинки до реки. Триста саженей шли косари, изредка останавливаясь лишь для того, чтобы оселком направить косу. И только на обратном пути, поднимаясь на пригорок, закуривали.

После трех заходов Арсей снял гимнастерку. Он работал попрежнему легко, но расстояние между ним и Недочетом сокращалось. Старик нажимал. Он словно играл послушной косой. Морщинки на его лбу наполнились потом, но в движениях не было заметно усталости.

«Крепкий орешек! — с улыбкой подумал Арсей. — А ну-ка, еще прибавим…»

Он ускорил шаг. Коса чаще сверкала на солнце, звонче врезалась в густой клевер, укладывая скошенную траву в ровный рядок. Руки крепко держали ручку, мускулы набухали, твердели. Арсей радовался ощущению собственной силы. Он не оглядывался назад — Недочет, конечно, остался позади. Куда шестидесятилетнему старику угнаться за молодостью! Но, дойдя до конца прогона и подкосив уголки, Арсей вскинул на плечо косу и, повернувшись, увидел Недочета все на том же расстоянии от себя. Это удивило и-озадачило молодого косаря.

«Неужели я так и не уйду от него? — подумал Арсей. — Да не может этого быть! Еще один заход, и он отстанет…»

Но Недочет не отставал. Он попрежнему работал легко и загадочно улыбался.

Солнце поднялось над лесом. На обратном пути Недочет догнал Арсея.

— Нюхни-ка первачу, товарищ председатель, — сказал старик, раскрывая табакерку.

Арсей взял щепотку табачной пыли.

— Покорнейше благодарю, Иван Иваныч, — подчеркнуто любезным тоном сказал он.

С минуту они шли молча. Потом Недочет, глядя перед собой, сказал:

— Ручку от себя далече отводишь. Круглости мало получается — коса подрывает.

— Это уж как умеем, — прервал его Арсей.

Недочет помолчал, пальцем пригладил усы.

— Ты, малый, не ерепенься, — сказал он обиженно. — Дело говорю. Тебе же легче будет.

— Я сказал — как умеем, — повторил Арсей. — Пока не отстаем.

Недочет усмехнулся.

— Да ведь это еще как сказать… — неопределенно и загадочно произнес он. — Отстать недолго — раз плюнуть, а догнать — трудней.

— Ну что ж, посмотрим, если на то пошло, — сказал Арсей и ускорил шаг.

У дорожки, откуда начинались прогоны, Недочет, спрятав в усы хитрую улыбку, покачал головой:

— Зря ерепенишься, Арсей Васильич, право слово, зря. Таких, которые нос задирают, как сам знаешь, учат.

— Ты хочешь поучить меня?

— Хочу.

— Пожалуйста, спасибо скажу.

— Хорошо.

Недочет поставил косу на ручку молотка и стал неторопливо и сосредоточенно точить ее.

Арсей косил в полную силу. Он был уже далеко от дороги, когда Недочет кончил точить. Старик, видно было, не торопился. Он расчесал бороду, понюхал табаку. Арсей чувствовал: Недочет ждет, пока расстояние между ними еще увеличится. Он догадывался, что замышлял Недочет. Как и все в Зеленой Балке, Арсей помнил старинный обычай, по которому молодого зазнавшегося косаря «сажали на прикол», или, говоря по-иному, «подкашивали». Видимо, Недочет готовился применить к Арсею прадедовскую меру вразумления.

Женщины вилами разбрасывали скошенную траву. Арсей увидел Ульяну. Она шла по рядам от реки. Мысль, что Ульяна следит за ним, любуется его ловкостью, вызвала новый прилив энергии.

Недочет начал свой прогон. Уголком глаза Арсей заметил, что старик попрежнему был точен и размерен в движениях. Но скоро Арсей убедился, что Недочет чаще взмахивает косой.

Арсей понимал Недочета: старик решил наглядно доказать, что к советам старого косаря стоит прислушиваться. Арсей уже ругал себя за самонадеянность, но решил не сдаваться.

Но он скоро убедился, что в соревновании с Недочетом ему придется нелегко. В Зеленой Балке Недочет слыл первым мастером-косарем. За плечами у него был многолетний опыт.

Со стороны казалось, что Недочет не прилагал больших усилий, однако расстояние между ними заметно сокращалось. Арсей уже не берег сил. Единственным его желанием было уйти от старика. «Скорей бы речка!» Но река была еще далеко, а Недочет наседала Уже совсем рядом слышалось журчание его косы.

И вот тогда, будто упругий ремень, хлестнул звонкий бабий голос:

— Гля-ади-итка! Недочет председателя подкашивает!

Арсей увидел: женщины остановились и с любопытством следят за состязанием косарей. Он слышал возбужденные голоса:

— Чай, посадит на прикол!

— Ну, не-ет! Куда там!.. Староват!

— Не лета отвагу красят!

— Верно! Иной старый за милую душу молодому нос подвяжет!

— А тем более Недочет!

— Смо-отри-и! Смо-отри-и! Пош-ше-ел на подко-ос!

— Эй, берегись, председатель! Поднатужься! Не сдавайся!

Коса Недочета визжала рядом. Арсей уже видел ее белую ручку. Через минуту показался и сам Недочет. Теперь с его стороны на траву Арсея посыплется скошенный клевер — так делал каждый, кому удавалось подкосить соперника. Арсей знал: тогда он намного отстанет. Но Недочет не до конца придерживался старого обычая: он попрежнему укладывал скошенный клевер на линию среза.

«Жалеет, — подумал Арсей. — А Ульяна не смотрит… И чего притворяется?»

Минуты две Недочет шел рядом с Арсеем, но потом стремительно вырвался вперед, далеко оставил за собой Арсея. Отойдя на безопасное расстояние, Недочет резко подался влево и вышел на прогон Арсея.

— Подко-оси-ил ми-лягу-у! — возвестил чей-то звонкий девичий голос.

Недочет стал ведущим. Арсей оглянулся. Другие косари были далеко — на первой половине участка, хотя они тоже ускорили темп. Гнаться за Недочетом было уже бесполезно. Арсей остановился, вытер пот с лица и принялся точить косу.

В обеденный перерыв Терентий Толкунов дружески говорил председателю:

— Ему нет равных! Это косарь на всю Россию!.. В молодости он косил за пятерых. Ей-бо!.. Помню, был я еще пацаном, выставили против него пять лучших косарей, а его поставили шестым… И что бы ты думал? Обедать пошел первым. Всех пятерых подкосил… Так что напрасно ты с ним связался, Арсей Васильич!..

Но Арсей был доволен. Теперь он ясно видел, что его соревнование с Недочетом разожгло желание у молодых косарей потягаться, помериться силой друг с другом. До обеда, по мнению Арсея, норма была перевыполнена не меньше чем в полтора раза. Теперь, в обеденный перерыв, молодежь горячо обсуждала приемы Недочета. Нашлись смельчаки, которые с задором утверждали, что не сегодня, так завтра, а уж они не отстанут от старика-мастера.

Недочет краем уха слышал эти горячие споры и добродушно усмехался.

17

Рядом с участком тракторной бригады на подъеме пара работали конные пахари. В большинстве это были ребята-подростки, ровесники Прохора Обухова. Многие из них в этом году впервые взялись за плуг.

Работали с раннего утра до позднего вечера и все же запаздывали. Слишком крепка была запущенная за годы войны земля. Но как бы там ни было, а дело шло к концу, и участок, поросший пыреем, с каждым днем сокращался.

Работали по методу, который предложил Антон Рубибей. Управлял конными пахарями Матвей Сидорович Гришунин. Он заведывал колхозной конюшней и был неумолимо придирчив к молодым ездовым. Впрочем, ребята и без того любили лошадей, берегли их и заботливо ухаживали за ними.

Прохор и Дмитрий работали с Матвеем Сидоровичем. Они чередовались через каждые два часа. Лошади, свободные от работы, тут же подкармливались свежим сеном и отрубями. Это поднимало производительность труда.

Прохор и Дмитрий работали добросовестно и завоевали любовь Матвея Сидоровича. Он разговаривал с ними, как со взрослыми, иной раз даже советовался, и ребята очень гордились доверием.

В этот вечер кончили работать с заходом солнца. Пахоты оставалось на три дня, и Матвей Сидорович решил давать больше отдыха ребятам.

В ночное ехали, как обычно, — всем гуртом, растянувшись длинной цепочкой. Впереди, покачиваясь на круторебром Супруне — буланом мерине с белой звездой на лбу, ехал Матвей Сидорович. Прохор и Дмитрий замыкали колонну. Дмитрий ездил на Пегой. Он любовно ухаживал за кобылой и особенно не жалел труда после того, как провинился.

— Где ж пиджак-то? — спросил Прохор, когда они тронулись в путь.

— Отдал, — сказал Дмитрий.

— Ой, брешешь?

— Чес-слово! — поклялся Дмитрий. — Позавчера ехал из Вершинок, вижу, лежит он, скрючился…

— Кто?

— Да председатель… Вижу, лежит. И вспомнил про пиджак. Слез, значит, подкрался тихонечко и укрыл его. Как он меня тогда…

— Молодец! — по-взрослому солидно похвалил Прохор Дмитрия. — А то таскает чужую одежу — и хоть бы тебе что! Ни стыда, ни совести!..

— Ладно, перестань, — попросил Дмитрий. — Раз отдал — значит всему делу крышка…

Ехали в Бусуновку, за Белые горы. Это был глубокий яр с неровными краями, поросшими редким: низкорослым кустарником. В нем росли высокие травы, но из-за кочек и стлавшегося по земле кустарника травы не косили. Издавна там были пастбища для лошадей. С ранней весны и до поздней осени в яру паслись табуны колхозных коней, и все же целые поляны высокого клевера, пырея, густой повилики оставались нетронутыми и прели под осенним дождем и толстым покровом снега. Однако другой скот сюда не пускали, хотя выпасов в колхозе было в обрез.

Остановив и стреножив лошадей внизу, возле ручья, Прохор и Дмитрий связали уздечки и пошли на гору. На широком выступе — обычном месте ночевки, уже маячили силуэты ребят. Вот вспыхнул костер — сначала маленьким, одиноким язычком пламени, потом взлетел снопом искр и рассыпался под сразу потемневшим небом.

— Знаешь что, Митя, — сказал Прохор. — Хочу тебе тайну открыть. Только ты поклянись, что никому не скажешь.

— Клянусь! — сказал Дмитрий. — По гроб жизни!

— Хочу в ремесленное пойти, — шопотом сказал Прохор. — В ремесленное училище. Вот… Как только осенью объявят набор, так и подам заявление. Хочу учиться.

— А на кого хочешь учиться?

— По электричеству. Электромонтером или еще кем, не знаю, а только чтобы электричеством управлять. Страсть хочу!

— Что ж тебе в Зеленой Балке не нравится?

— Кто сказал, что не нравится?

— Так отчего ж ты хочешь удрать отсюда?

Прохор добродушно рассмеялся:

— Вот чудак! Я ж потому и хочу учиться, что мне Зеленая Балка нравится. Не понимаешь? Ну, слушай… Осенью у нас будет строиться электростанция. Слыхал?

— Слыхал.

— Ну вот. Я выучусь, вернусь домой и буду работать на электростанции. Понял?

— Понял…

Они шли некоторое время молча.

— Слышишь, Проша, — сказал Дмитрий. — А если и я пойду в ремесленники?

— А ты по какой части?

— Ну, если тоже по этой… по электрической, чтобы с тобой на пару?

Прохор подумал.

— Нет, так не выйдет, — убежденно сказал он. — Двоим тут делать нечего будет. Ты давай по какой-нибудь другой.

Они долго обсуждали, куда пойти учиться Дмитрию.

— Мне, знаешь, радио нравится, — сказал Дмитрий. — Есть такие училища, которые по радио готовят?

Прохор сознался, что не знает, но обещал выяснить это у Туманова.

— Только молчок, — предупредил он товарища. — Чтобы ребята не пронюхали. А то не выйдет — смеяться будут. Никому ни гу-гу!

— Вот тебе рука! — сказал Дмитрий.

Они скрепили свою тайну рукопожатием и пошли к огню. Костер горел ярко, и тучи, нависшие над горизонтом, казались неестественно черными и тяжелыми. Примостившись у костра, ребята доставали из карманов картошку и бросали ее в огонь. Прохор и Дмитрий тоже захватили с собой несколько картофелин и закопали их в угли.

Пришел Матвей Сидорович. Ребята потеснились и дали ему место. Матвей Сидорович достал трубочку и не спеша набил ее сухой перетертой листвой. Сидевший возле Матвея Сидоровича паренек взял из кучи хвороста несколько сухих веток, переломил их о колено и подбросил в огонь. Кто-то звонко чихнул, и ребята громко рассмеялись.

Матвей Сидорович, сжав бороду в кулаке, сказал:

— Что ж, ребятки, кончаем с парами. Денька три еще поковыряемся — и шабаш!

— А что потом? — спросил парень в полосатой кацавейке и картузе с оторванным козырьком.

— Потом сено возить будем, — ответил Матвей Сидорович. — А там — хлеба подойдут. Те, которые из вас постарше и покрепче в силе, — косарями пойдут.

Ребята заспорили, загалдели. Каждый, оказывается, был и старше другого и превосходил его силой. Матвей Сидорович слушал молча, хитро сощурив глаза, и, звонко чмокая губами, тянул дым из трубки.

Яков Пронин, которого за крепость и выносливость звали Пудовиком, толкнул Дмитрия Медведева в бок и с ехидцей сказал:

— А тебя определенно не возьмут в косари.

— Это почему же? — возмутился Дмитрий.

— Куда тебе. Мал, как сверчок.

— Уж ты большой. Пудовик! Годов тебе-то столько ж, сколько и мне.

— Может, не столько.

— А сколько же?

— На целых полгода больше! — важно заявил Яков. — А сейчас, брат ты мой, это много стоит!..

— Ничего не стоит, — отрезал Дмитрий. — Сейчас не по годам, а по ребрам считают.

Ребята вытянули шеи, навострили уши.

— А ежели по ребрам, то сколько вас таких на фунт сушеных? — с явным вызовом сказал Яков.

— А ты попробуй, узнаешь, почем дули, — принимая вызов, ответил Дмитрий.

Яков встал, поднялся и Дмитрий. За ними, как по команде, вскочили все ребята. У костра остался только Матвей Сидорович. В молодости он был первым кулачником — не пропускал ни одного боя. Он и теперь еще всерьез считал кулачные бои делом полезным: для развития у ребят смелости, ловкости и выносливости.

«Пускай пошлепаются, — думал он. — Злей будут. А то что ж это за человек, ежели он за себя постоять не может? Курица это, а не человек…»

Так и теперь, усмехнувшись себе в ус, Матвей Сидорович ничего не сказал и остался сидеть у огня. Конечно, ему хотелось посмотреть бой, но он считал это неудобным.

Ребята разделились на два лагеря; одни сгруппировались вокруг Якова, другие — вокруг Дмитрия. Глаза их задорно загорелись, и каждый готов был ринуться в бой с любым своим товарищем, лишь бы только показать силу.

— Сюда давай! Сюда, ребята! — кричал паренек в полосатой кацавейке. — Тут ровно, как на ладошке!.. Сюда…

Яков и Дмитрий стояли друг против друга. Ребята сомкнули вокруг плотное кольцо. Всех захватил предстоящий ход боя.

Прижав левую руку к груди, Дмитрий проворно обежал вокруг Якова. Подавшись вперед, Яков вертелся на одном месте, зорко следил за движениями противника, готовый в любой момент отразить атаку.

— Не робей, Митя-а-а! Смелей напад-да-а-ай! — подзадоривали Дмитрия его сторонники.

— Яша-а! Перехвати забег! Наступа-ай! — кричали друзья Якова.

Яков был сильнее, но Дмитрий подвижнее. Он решил избегать ближнего боя. Но Яков тоже был осторожен, и «затравка», как это называлось на языке кулачников, затягивалась. Ребята теряли терпение. Послышались недовольные, осуждающие возгласы:

— Что, как петухи, носитесь?!

— Тоже боксеры!

— Кончай волынку!

— Давай схватку!

— Поджилки от страха трясутся, что ли?

Подстегнутый криками товарищей, Яков сделал глубокий выпад правой рукой, но раньше, чем его крепко сжатый кулак достиг цели, Дмитрий нырнул под руку Якова и с размаху ударил его по уху.

Послышался смех, одобрительные крики:

— Вот это съездил!

— Аж зашатался!

— Яша-а! Не подгадь, Яша-а!

Удар был сигналом к жаркой схватке. Яков бегал за Дмитрием по кругу. В свою очередь, и Дмитрий старался не остаться в долгу.

Вдруг Дмитрий споткнулся, упал. Яков подскочил к нему и, держа кулаки наготове, ждал, когда Дмитрий встанет.

— Подножка-а! — закричал парень в полосатой кацавейке.

— Не было подножки-и! — взвизгнул другой вихрастый паренек. — Чего кричишь, головастик?!

— Была подножка-а! — подскочил Прохор и угрожающе поднял кулаки.

Вихрастый, став в боевую позицию, задорно крикнул:

— Не была-а!.. А ну, подходь!

Прохор метнулся вперед, и тотчас же послышалось сопенье, частые удары. Теперь бой вели две пары: на стороне Дмитрия был Прохор, на стороне Якова — вихрастый паренек.

Но вот и парень в полосатой кацавейке не вытерпел и крикнул случайно оказавшемуся против него мальчугану в вышитой рубашке и больших, видимо, отцовских штанах.

— А ну, куцый, выходи!

Однако бой неожиданно был прерван. Из темноты появился высокий человек в военном плаще с офицерскими погонами. Сначала он смотрел на дерущихся, не понимая, что происходит. Потом поставил чемодан на землю и стал энергично растаскивать ребят в стороны. Когда ему удалось прекратить бой, он строго спросил:

— В чем дело? По какому случаю драка?

— Это не драка, — ответил Прохор. — Это занятия.

— Какие занятия?

— Кружок боксеров у нас организуется.

— Ах, так! — воскликнул офицер. — Ну, тогда прошу прощения. Можете продолжать.

Но никто не двинулся с места. Все с интересом разглядывали незнакомца.

— Ребя-а! Да это же товарищ Быланин! Тихон Васильич Быланин! — обрадованно воскликнул Прохор и, подбежав к офицеру, подал ему руку. — Здравствуйте, товарищ старший лейтенант!

— Здравствуй! — ответил офицер, вглядываясь в лицо Прохора. — А ты не Прошка ли Обухов будешь?

— Точно, Прошка, товарищ старший лейтенант! — ответил Прохор, польщенный тем, что его узнали.

Спустя минуту гость сидел у костра рядом с Матвеем Сидоровичем. Выгребая из огня печеную картошку, ребята наперебой предлагали ее Тихону.

— Спасибо, друзья! — благодарил их старший лейтенант. — Много не надо… Я недавно ужинал… Я только минутку отдохну. Очень устал: десять километров пешком отмахал.

Обжигая пальцы, ребята, кто ножичком, а кто просто палочкой, скоблили обуглившуюся кожуру, разламывали картофелину на части и, еще горячую, жадно ели. Румяная, твердая корка звонко похрустывала на зубах.

— Надолго, Тихон Васильич? — спросил Матвей Сидорович Тихона, с аппетитом уничтожавшего печеную картошку.

— Насовсем, Матвей Сидорыч, — ответил Тихон. — Кончилась война-то. Вот и демобилизовали.

— А другие наши скоро вернутся?

— Теперь скоро. Многие, думаю, даже к уборке поспеют… — Тихон достал папиросы, предложил Матвею Сидоровичу закурить.

— Спасибо, я своего. Наш крепче, хоть и молодой еще.

Ребята о чем-то шептались.

— Скажите, товарищ старший лейтенант, — обратился к Тихону Прохор, — вы были в Берлине?

— Был.

— А в других городах?

— И в других городах. Всю Германию прошел.

— Вот здорово! — воскликнул Прохор.

— А Гитлера поймали? — спросил паренек в полосатой кацавейке.

— К сожалению, нет, — ответил Тихон, сдвигая брови.

— А куда же он девался?

— Пока неизвестно.

— Куда девался! — солидно сказал Прохор. — Капиталисты, небось, упрятали.

— Какие капиталисты-то? Их вон как разгромили!

— Разгромили германских, дурья голова! А английские да американские остались. — Прохор обвел ребят строгими глазами и многозначительно закончил: — Это надо понимать!..

Тихон слушал разговор ребят и улыбался. Он переживал чувство огромной радости. Он вернулся, и ему решительно все: и ребята с насупившимися лицами, и костер, посылающий в темное небо мелкие искорки, и отдаленное похрапывание лошадей, и тихая ночь перед восходом месяца, — все, что окружало его, что пробуждало воспоминания детства, — все было дорогим, близким. Возвращение домой, в обжитые с детства места, в знакомую среду людей и дел вызывало в нем творческий подъем: желание скорее взяться за работу.

— Ну, мне пора! — сказал Тихон, с добродушной улыбкой оглядывая ребят.

— А у вас ордена есть? — спросил Дмитрий.

— Есть.

— А сколько?

— Три.

— А медали?

— И медали есть.

— А сколько медалей?

— Пять.

Ребята загудели.

— Во! Целых восемь!

— Всю грудь закроют!

— Больше, чем у кого другого из нашенских!

— А за что вы их получили? — спросил Яков.

Тихон поднялся.

— С удовольствием, ребята, расскажу, — пообещал он, — но только в следующий раз. А сейчас побегу до дому, на матку свою посмотреть… — Он пожал руку Матвею Сидоровичу. — Бывайте здоровы, ребята! — сказал он, направляясь к смутно проступавшим в темноте Белым горам.

Поговорив о вернувшемся офицере, ребята угомонились. Прохор и Дмитрий легли спать рядом под стареньким зипуном. Дмитрий долго не мог заснуть. Он слышал, как далеко перекатывался гром, как на дне яра тоненько ржал жеребенок. Где-то заухала сова.

— Слышь, Проша, — тихо спросил Дмитрий, — а ты не знаешь, есть ремесленные училища строителей? Ну, чтобы, значит, строить, строить!..

Прохор заворочался, недовольно замычал.

— Спи ты уж, — сердито сказал он. — Дня тебе, что ли, не будет?..

Дмитрий ближе придвинулся к товарищу, обнял его и, засыпая, подумал: «Обязательно пойду в строители!.. Обязательно!..»

18

Арсей и Недочет вышли из правления поздно.

— Пойду, выкупаюсь, — сказал Арсей. — Ужинайте без меня, я не хочу…

Он прошел через сад, вышел к реке, сел в лодку, спрятанную в кустах, и поплыл вверх. Миновав охранку, он направил лодку к старой, наклонившейся над речкой вербе и выпрыгнул на берег.

Был теплый и тихий вечер — один из тех благодатных вечеров, которыми богато летнее время в период созревания хлебов. Все вокруг: белые домики, зеленые сады, тополя в парке и вербы на берегу речки, — потеряло цвет и форму, потонуло в сумерках и словно погрузилось в дремотную задумчивость. Воздух был чист и неподвижен, река спокойна.

Арсей разделся и вошел в реку. Вода была теплая и ласковая. Арсей торопился: проплыл несколько саженей, окунулся с головой и сразу же, повернувшись, вышел на берег. Едва успел он одеться, как услышал быстрые шаги. Это была Ульяна.

Арсей пошел ей навстречу.

— Фу-у… Бежала… — проговорила Ульяна, с трудом переводя дыхание. — Давно ждешь?

— Нет, — сказал Арсей. — Только что выкупался.

Она взглянула на него, улыбнулась, прищурила черные глаза.

— Я тоже купалась. Не хотелось из воды вылезать — такая теплая! А потом бежала, — думала, заждался…

Она подошла к вербе, схватилась за ветку и легко спрыгнула в лодку.

— Поехали! — предложила она.

Арсей оттолкнул лодку веслом.

— Куда путь держать? — спросил он.

— Вверх… к лесу… Подальше от села.

Арсей повернул против течения и с силой налег на весла. Ульяна правила, держа лодку недалеко от берега. Здесь течение было слабым и преодолеть его не стоило больших усилий.

По берегу тянулись старые кривые вербы, таинственно проступавшие из темноты.

— Хочется вот так плыть и плыть далеко-далеко! — сказала Ульяна. — Чтобы остаться одной, совсем одной…

— И без меня? — спросил Арсей.

— Нет, не так я сказала… Чтобы уплыть от всего: от горя, от муторных думок… От всего, от всего!.. — Но тут же она засмеялась и деланно-беспечным тоном добавила: — Это пустяки. Ты не слушай, я что-то несуразное плету.

Арсею хотелось видеть ее лицо, но было темно.

— Знаешь что, Ульяна, — сказал он ей. — Попроще бы ты жила.

Она подумала над его словами, неслышно вздохнула.

— Эх, Арсей!.. Эх, милый мой!.. Не выходит попроще — уже пробовала. Рада бы в рай, да грехов пропасть…

Лодка шла медленно, вода тихо плескалась. Ульяна опустила руку в воду.

— А мне все же кажется, — сказал Арсей, — что мы с тобой какие-то странные люди… Прямо, прости меня, ненормальные какие-то. Откровенного слова друг другу сказать не можем. Все как-то наоборот выходит. Честное слово! У нормальных так не бывает.

Ульяна рассмеялась. А потом тихонько запела. Это была протяжная партизанская песенка. Ульяна часто пела ее в лесу, сидя где-нибудь под столетним дубом. Арсей слушал ее с удовольствием. Он садился подле Ульяны и иногда просил спеть еще раз. И она повторяла задумчивый и грустный мотив. Так пела она и теперь. Выпустив весла из рук, он слушал. Он хотел угадать, что происходит в душе Ульяны.

Над рекой стояла тишина. По берегам, словно высокие курганы, поросшие мягким ковылем, выплывали из темноты копны сена. Недавно здесь, на широком лугу, звенели косы, слышался девичий смех. Теперь голос Ульяны звучал одиноко и грустно.

— Не могу… Душу выворачивает, — сказала она, внезапно обрывая песню. — И до чего же нескладная жизнь у меня вышла! До чего же постылая!..

Арсей смотрел на нее, не зная, как успокоить. Ему вдруг показалось, что чем больше он ее знает, тем меньше понимает ее характер. Эта мысль показалась забавной, и он рассмеялся.

— Ты чего смеешься? — насторожилась Ульяна.

— Прости, — сказал Арсей. — Мне пришла в голову странная мысль. Мне кажется, что чем больше я тебя вижу, тем меньше понимаю.

— Чего ж тут странного? — возразила Ульяна с обидой. — Раньше ты думал, что я женщина умная, стоящая, а когда ближе присмотрелся, убедился, что ничего хорошего у меня нет, что я смешная и глупая баба.

— Нет, ты меня не так поняла, Ульяна! — горячо сказал Арсей. — Я совсем не то имел в виду…

— Оставим этот разговор, — перебила его Ульяна. — Если ты обо мне так не думаешь, то я так думаю о себе. Сама так думаю о себе…

Платок ее соскользнул с плеча и упал в воду. Она быстро нагнулась, успела схватить его, но чуть было не перевернула лодку. Это рассмешило обоих.

— Ладно! — воскликнула Ульяна с каким-то вызовом. — Какая есть… В кузнице не подкуешь, не отремонтируешь.

Она повязала мокрым платком голову и, придерживаясь за борта, перешла на середину лодки.

— Не прогонишь?

— Рад буду, — ответил Арсей, давая ей место рядом.

Она взяла весло и обеими руками стала грести.

— Давай поговорим знаешь о чем? — сказала она. — О том, чего ты желаешь больше всего на свете. Для самого себя, для своей жизни, — понимаешь? Ну, давай! Говори…

— Нет, уж говори ты первая, — весело сказал Арсей. — Тебе первое слово.

— Хорошо, — согласилась Ульяна. — Чего я желаю?.. Я желаю выполнить слово, данное товарищу Сталину, — собрать сто двадцать пудов хлеба. И потом я желаю, чтобы у меня родился сын и чтобы он вырос здоровый, крепкий, большущий!..

— Как Антон Рубибей?

— Нет, как ты… И чтобы он стал моряком. — Она взмахнула веслом, с тихим плеском опустила его в воду. — Чтобы он был моряком и служил далеко, на Черном море. Я бы тогда получала от него письма, читала бы их и плакала.

— А ты умеешь плакать?

Арсей хотел пошутить, но сам почувствовал, что шутка получилась неуклюжей. Ульяна ответила серьезно, чуть дрогнувшим голосом:

— Умею, Арсей, умею…

Вверху зашумело. Низко над лодкой пролетели дикие утки.

Ульяна вскинула голову и налегла на весло.

— Теперь твоя очередь, — сказала она. — Рассказывай, чего ты хочешь больше всего на свете.

— Чего я желаю больше всего на свете? — сказал Арсей. — Желаю тоже, чтобы колхоз с честью выполнил слово товарищу Сталину… чтобы собрать хороший урожай… чтобы убрать весь хлеб… чтобы хорошо посеять озимые… чтобы построить всем колхозникам дома…

— Вон сколько наговорил! — рассмеялась Ульяна. — Ты скажи про свое личное. Что ты лично для себя желаешь?

— А разве все это не мое личное? Разве это не моя жизнь?

Ульяне хотелось услышать то, что касалось бы только одного его и, может быть, ее.

— А еще чего ты желаешь? — спросила она Арсея, когда тот умолк.

— А еще… желаю жениться… чтобы жена была хорошая… чтобы родилась у меня дочь… чтобы она была такая же красивая, как ты…

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

По реке пробежал теплый ветерок, зашуршал в высоких камышах.

— Мы приплыли к Партизанской бухте, — сказал Арсей. — Вон посмотри туда.

Он показал на противоположный берег, где темнели кусты.

— Так далеко забрались! — воскликнула Ульяна. — Куда же теперь?

— Давай сойдем на берег, — предложил Арсей. — Посидим, пока месяц встанет.

— Хорошо, — согласилась Ульяна и пересела к рулю.

Арсей направил лодку в извилистый проход между камышом.

В бухточке было совсем тихо. В неподвижной воде отражалось звездное небо.

Арсей подогнал лодку к коряге и выбросил цепь. Ульяна отыскала маленькую полянку, с трех сторон окруженную кустами, и присела на густую траву.

— Вот тут меня Недочет встречал, — сказал Арсей, опускаясь рядом с ней, — когда я домой возвращался…

Ульяна показала на восток.

— Видишь тучку? К рассвету она придет сюда. Думаю, гроза будет.

Арсей рассмотрел на горизонте темную тучу.

— Вот уж чего не надо сейчас, так это дождя! — заметил он. — Хлеба зреют… Сено не убрано…

Они заговорили о предстоящей уборке урожая.

— Я одну хитрость придумала, — сказала Ульяна. — Если дадите мне помощницу — какую-нибудь старушку, я буду с ней пять норм вязать, а может, и того больше…

Арсей с сомнением покачал головой.

— Это было бы почти спасением для нас! — сказал он. — Мы бы тогда за счет сокращения людей на вязке выставили еще несколько косарей. Но что говорить! Это утопия.

— Какая такая утопия?

— Как тебе объяснить? Вымысел, несбыточная мечта.

— Я не пустая какая-нибудь мечтательница, Арсей Васильич! — обиженно сказала Ульяна.

Арсей обнял ее.

— Прости, я не хотел тебя обижать. Я ведь не знаю, что ты в самом деле надумала. Но боюсь, что ты плохо рассчитала свои силы.

— Не знаю… Но я уверена — дело пойдет. Вот тогда посмотришь.

— В таком случае, расскажи мне, что ты задумала, — попросил Арсей. — Вдвоем легче разобраться.

Ульяна наотрез отказалась.

— А ну, как и вправду сорвусь? Ты первый тогда посмеешься. Ты такой!.. Помнишь, как поддел меня на прополке за тупые мотыги-то?

— А ты все обижаешься?

— Ничуть, — возразила Ульяна. — И тогда не обижалась. Даже поблагодарить хотела. Твои слова подтянули нас. И помогли первенство завоевать.

— А чего же не поблагодарила?

— Так… Времени не было.

— Спасибо за откровенность, — сказал Арсей. — Но все же скажи, что ты надумала?

— Нет, и не проси. Не скажу. Когда попробую, посмотрю, что получается, тогда — пожалуйста! А до тех пор и не проси!

Арсей лег, подложил под голову руки и, желая переменить разговор, спросил:

— Наверно, пробирали меня бабы на сенокосе, когда я Недочету сдал? Все косточки перемололи, небось?

— Совсем нет, — сказала Ульяна. — Посмеялись — только и всего.

— А ты почему не смотрела, не кричала?

— Я?.. Не всем же…

Туча на горизонте росла. Изредка, рассекая ее поверхность, вспыхивали тонкие кривые линии молнии. Из лесу подул теплый ветерок. В кустах беспокойно зашептались листья. Ульяна посмотрела на тучку и вдруг вспомнила страшную грозовую ночь, когда уходила в партизаны и когда по-настоящему узнала мужа. Тревога охватила ее.

— Арсей, — сказала она, прильнув к нему, — я боюсь…

— Чего ты боишься?

— Грозы…

Он привлек ее к себе, поцеловал.

— Милая, грозы не будет.

— Нет, будет гроза, Арсей, — твердила она. — Я чувствую, будет…

— Все равно… Не бойся. Ведь я с тобой, я, моя дорогая. Я с тобой.

— Да, ты со мной, Арсей.

— И ты не боишься со мной?

— Вот сейчас не боюсь.

— Ничего не боишься?

— Ничего.

Он снова обнял ее, притянул к себе, но она вскочила на ноги и весело закричала:

— Как тебе неудобно лежать! Я тебе сейчас так устрою, так устрою… Вот увидишь, как будет хорошо!.. — Она нарвала целую охапку свежей травы, Затем присела и принялась осторожно подкладывать траву под голову Арсея. — Я тебе такую подушку устрою… — ворковала она над его ухом. — Такую чудесную, мягкую!.. Ты уснешь на ней… А я буду тебя охранять, как верный часовой… — Опустив его голову на траву, она пристально посмотрела ему в глаза. — Вот ты много учился. А скажи мне, пожалуйста, почему так жизнь устроена? Почему, когда сердце твое кричит, надрывается, ты слова вымолвить не можешь? Почему?

Арсей видел над собой ее лицо, горящие глаза, чувствовал дрожь ее тела.

— Нет, скажи, правда, — настаивала она глухим голосом. — Скажи мне, почему жизнь так устроена?..

Он хотел что-то сказать, но она закрыла его рот рукой и тихо, в испуге прошептала:

— Не говори… Я боюсь, ты не так скажешь… — Она склонилась над ним, обдала его горячим дыханием. — Я сама скажу… Потому, что сердце нельзя заставить делать так, как тебе хочется. Оно непослушно, сердце, когда оно любит…

Она схватила его голову руками и крепко сжала ее.

В село они вернулись на рассвете. Ульяна была задумчива. Она рассеянно слушала Арсея, который с жаром говорил, как они будут вместе жить, как вместе будут работать, учиться.

— У нас с тобой, Ульяна, вся жизнь впереди! — восклицал он. — Мы с тобой такие дела будем творить — мир в восторге ахнет!..

У дверей землянки они остановились. Ульяна взяла Арсея за руки.

— Ну что ж? — сказал Арсей, обнимая ее. — Расстанемся? Соснешь малость? А завтра снова увидимся.

— Нет, нет, не уходи, — забеспокоилась Ульяна. — Я боюсь…

Арсей рассмеялся:

— Чего же ты теперь боишься? Грозы так и не было. Ты говорила, гроза будет, а на небе — ни тучки, ни облачка.

— Думала будет… Ошиблась… Мне не привыкать ошибаться.

— Тогда чего же ты боишься? — Боюсь одна оставаться.

— Хочешь, я останусь с тобой, — сказал он, беря ее за руки. — Останусь навсегда… И всю жизнь буду с тобой вместе…

— Нет, нет, не сразу так, — сказала Ульяна. — Подождем… А сейчас… зайдем ко мне. Побудем еще немного вместе…

Она открыла ключом дверь, пропустила впереди себя Арсея.

В землянке было сумрачно, пахло сыростью. Лунный свет через маленькое оконце бледной полоской падал на застланную кровать.

Ульяна закрыла дверь на ключ, обняла Арсея за шею.

— Милый… Родной… — шептала она со слезами. — Ясное солнышко! Как я тебя люблю!.. Как я тебя люблю, мой сокол!..

Арсей гладил ее черные, освещенные луной волосы и чувствовал, как в душе его ширится большое, яркое счастье.

19

Было два часа ночи. Потапов все еще сидел за столом, склонившись над раскрытой книгой.

В кабинете стоял полумрак — горела только настольная лампа. На стене тикали часы. Размеренные удары маятника гулко раздавались по кабинету, и только они одни нарушали покой глубокой ночи.

Дверь, легонько скрипнув, открылась, и на пороге показался Туманов.

— Можно, Сергей Ильич?

Потапов поднял голову и некоторое время поверх лампы смотрел на вошедшего.

— А, это ты, Миша? — обрадовался он. — Заходи, пожалуйста. Садись. Что так поздно? — Потапов, отодвинув книгу, закурил трубку.

— Бюро райкома комсомола затянулось, — сказал Михаил, садясь на стул. — Только что кончили.

Потапов укоризненно покачал головой.

— Это нехорошо — так долго заседать. Что такое случилось?

— Ничего особенного, — ответил Туманов. — Обыкновенный спор с работниками районо. Петропавловский все доказывал, что физический труд мешает воспитанию в школе.

— А указание райкома партии?

— Что ему указания!..

— Странный человек, — с сожалением сказал Потапов, раскуривая трубку. — Никак его не вразумишь. И что они там медлят, в области?

— Нечего ждать решения области, — с горячностью сказал Туманов. — Мы давно предлагали отстранить его своей властью. Мне непонятно, почему райком партии медлит!

— Чем же кончился спор? — спросил Потапов, спокойно поглядывая на Туманова.

— Вправили ему мозги, — ответил Михаил. — Решили организовать четыре отряда учащихся районной средней школы и отправить в колхозы на уборку. Конечно, из старших классов и на добровольных началах… Вот, пожалуйста, просим утвердить.

Туманов подал Потапову лист бумаги, исписанный мелким почерком. Потапов внимательно прочитал постановление райкома комсомола.

— В Зеленую Балку посылаете?

— Да. Я обещал им… Но, Сергей Ильич, трудно с хлебом. У колхозников огороды — картошка, огурцы и всякая зелень. А что будут есть наши ребята?

— Сколько туда намечается?

— Пятьдесят человек — один отряд.

— Пятьдесят человек… — Потапов что-то посчитал про себя. — Хорошо. Завтра скажем, чтобы хлебный паек мукой выдали. Все остальное — картошку, огурцы и, как ты говоришь, зелень всякую — на месте, в колхозе. — Потапов еще раз прочитал постановление. — Остальные отряды едут в колхозы «Первое мая», имени Ворошилова и «Знамя труда», — говорил он самому себе, отмечая что-то в блокноте. — Правильно… Там большая нужда в людях… А как у них с питанием?

— Все будет организовано.

— С председателями разговаривал?

— Сам, со всеми тремя. Все до мелочей обговорили.

— А как же совхозы? — спросил Потапов, откинувшись на спинку стула. — Разве им не нужны будут люди?

— В совхозы мы посылаем вторую Марьинскую и третью Бобровскую школы, — пояснил Туманов. — Это мы отдельно решим и представим на ваше утверждение. Еще не успели договориться с директорами совхозов.

— Надо и в совхозы послать, — сказал Потапов. — А кроме того, в совхозы я бы посоветовал направить два-три отряда комсомольцев из районного центра. На все время уборки.

— Это мы делаем, Сергей Ильич. Уже комплектуем отряды. Оставляем только действительно незаменимых.

— Вот-вот, — одобрил Потапов. — Да соревнование развернуть. Чтобы все молодежные звенья включились в соревнование. В этом сейчас для комсомола самое главное. Соревнование, учет, проверка выполнения обязательств… — Он возвратил Туманову лист бумаги. — Подготовь проект решения райкома партии. Свое постановление также разошли председателям колхозов и парторгам — для сведения. — Он выбил пепел из трубки и снова набил ее табаком. — А заседать так поздно не годится! Ночью полагается отдыхать.

— А сами-то вы, Сергей Ильич, не спите? — улыбаясь, спросил Туманов.

Потапов нахмурился.

— Я — другое дело, — сказал он. — К тому же я не заседаю, а читаю. — Он придвинул к себе книгу, с любовью провел рукой по странице. — «Вопросы ленинизма». В который раз читаю, а как раскрою, оторваться не могу. До чего же замечательные мысли!.. — Он перелистал несколько страниц, которые, видимо, осталось прочесть, и закрыл книгу. — Ну, а что еще у тебя?

— Вы предложили проверить «Заготзерно», — сказал Михаил, подавая Потапову второй листок бумаги. — Это акт «легкой кавалерии»… Две тысячи мешков нашли.

— Так я и знал! — проговорил Потапов, пробежав бумагу глазами. — Скажи, ну, не мошенники, а? Сколько говорил им: посмотрите хорошенько в своих закоулках. Нет же! Все ведомость мне в нос совали… Молодцы, ребята! Где откопали?

— В подвале, под самым кабинетом управляющего. Еще до оккупации были свалены и не зарегистрированы.

Бережно свернув акт, Потапов спрятал его в ящик стола.

— Послезавтра на бюро райкома партии поставим. Пригласишь всех, кто участвовал в проверке. Докладчика настрополи — пусть чиновников разделает под орех… Редактору скажи: в газете как следует распечатать. А ребятам передай: молодцы, райком партии им благодарность выносит. — Когда он заговорил о комсомольцах, глаза его загорелись. — Между прочим, разве «легкая кавалерия» не ликвидирована?

— Ликвидирована, — ответил Туманов. — Но стоит создать какую-нибудь проверочную группу, как комсомольцы сами ее называют «легкой кавалерией». Нравится, — ничего не поделаешь!

— А ничего и не надо делать, — посоветовал Потапов. — Нравится, и пусть. Лишь бы польза была.

Потапов вышел из-за стола, прошелся по кабинету.

— Вы помните, Сергей Ильич, — сказал Туманов, — комсомолку Веру Обухову?

— Как же! Из Зеленой Балки?

— Да. Она получила переходящее красное знамя за весенний сев.

— Так, так…

— Она больна туберкулезом. Мы отправили ее в Крым лечиться. Вчера письмо получил от нее. Поправляется.

— Хорошо, — сказал Потапов. — Очень хорошо. Напиши ей ответ: строгий наказ — лечиться, лечиться, пока не станет совсем здорова. Бели нужно будет продлить путевку — пусть не стесняется, напишет. Обязательно поможем. — Он снова сел за стол. — У тебя все?

— Все, Сергей Ильич.

— Хорошо… Теперь я хочу с тобой посоветоваться, — сказал он и снова набил трубку. — На-днях мы приняли твоего секретаря комсомола в Зеленой Балке Дениса Скворцова в члены партии и Антона Рубибея — в кандидаты. Вчера был у меня брат Арсея Тихон Быланин. Он вернулся из армии и стал на учет.

— Он член партии?

— Да. Член партии. Так вот, в Зеленой Балке теперь три члена партии и один кандидат. Можно создавать партийную организацию. Вопрос о том, кого парторгом? Как ты думаешь?

— Я знаю Дениса и Арсея, — сказал Туманов. — И совсем не знаю Тихона Быланина.

— Молодой член партии, офицер, старший лейтенант. Ордена, медали имеет. Видать, боевой человек. Но вряд ли стоит его выдвигать.

— Почему?

— Он брат председателя колхоза. Конечно, для нас — это не важная причина. Для коммуниста партийные интересы выше всяких иных — так рассуждаем мы. Но ведь не все так рассуждают.

— Кого же тогда? — задумался Туманов. — Арсея? Но, по-моему, неудобно в одном лице совмещать две такие важные обязанности — председателя колхоза и секретаря парторганизации.

— Неудобно. К тому же Арсей Быланин совсем недавно получил выговор, — добавил Потапов.

— Что же, остается Денис Скворцов? — сказал Туманов.

— Остается Скворцов.

Туманов пристально смотрел в глаза Потапову, стараясь разгадать, что думает секретарь райкома партии.

— Да, но Скворцов совсем молодой коммунист, — заметил Туманов, не будучи уверен, что разгадал мысли Потапова.

— В том-то и дело!

— Как же быть? — спросил Туманов.

— Вот об этом я и хотел с тобой посоветоваться, — сказал Потапов. — Как бы ты поступил, скажем, на моем месте?

Туманов долго думал. Потапов неотрывно смотрел в его молодое обветренное лицо.

— Знаете, как я поступил бы? — решился Туманов. — Я остановил бы выбор на Денисе Скворцове. И рекомендовал бы избрать его секретарем парторганизации.

— Так, так… — сказал Потопов. — Молодого коммуниста?

— Да. А там дело покажет. Может, кто еще из армии вернется коммунистом, а если не будет таких, Скворцов научится. Я в нем уверен.

Потапов снова встал, прошелся по кабинету, подумал.

— Ну что ж, придется так и сделать, — сказал он. — Пожалуй, это единственный выход. Спасибо за совет, Миша.

Он распахнул дверь на террасу. В комнату вместе с серым предутренним рассветом ворвался свежий яблоневый запах. Где-то натужно пыхтел движок городской электростанции.

— Давай, Миша, посидим здесь, — предложил Потапов. — Помечтаем на свежем воздухе…

Они вышли на террасу, сели в плетеные кресла у круглого столика.

— Еще один рассвет, еще одно утро… — задумчиво произнес Потапов. — Еще один день… Идут они, дни нашей жизни, бегут, сменяя одни другой, точно телеграфные столбы на большой дороге, и ничто, никакая сила не в состоянии остановить их движения. И приносят они нам, эти дни нашей жизни, раз от разу забот и дел все больше и больше — живых, чудесных дел, таких, которые как-то поднимают тебя, вызывают тревогу, волнение, радость. Чудесные дни!.. Борьба — неутомимая, яростная и благородная борьба за счастье человека, за его будущее, за будущее всей нашей жизни, борьба и победа — радостный итог огромных усилий разума и воли, силы и мысли… Жизнь!.. Как хороша жизнь, Миша, когда она полна борьбы и труда, полна могучего смысла, когда ее яркий свет озаряет людей счастьем, за которое они борются своими трудовыми руками!..

Потапов говорил медленно и тихо, устремив взгляд туда, где загорался рассвет нового дня. Туманов, не отрываясь, смотрел в размеченное мягкими морщинами лицо своего старшего товарища и наставника. Туманов преклонялся перед жизненной мудростью Потапова, перед его смелыми и всегда свежими мыслями, перед его собранным и целеустремленным характером бойца и руководителя. Они узнали друг друга в суровое время борьбы с врагом, и теперь Туманов испытывал счастье оттого, что ему суждено и дальше итти рука об руку с этим человеком.

— У каждого должна быть цель в жизни, — говорил Потапов. — Человек без цели — пустоцвет… Какая же у нас с тобой цель, Миша? Наша цель — коммунизм!.. Наша цель — это цель всей нашей партии, цель нашего народа — коммунизм!.. А что такое коммунизм, Миша? Иные думают, что коммунизм — это сплошной праздник, когда не будет ни забот, ни хлопот, ни тревог, ни волнений. За такой коммунизм я не отдал бы и одного дня своей жизни!.. Нет, я живу не ради такого пустого праздника. Я живу и борюсь за такой коммунизм, который еще выше поднимет человека с его светлыми идеалами, еще ярче развернет в нем все самые лучшие его качества. Коммунизм, по-моему, — это такое время, такое общество, когда полностью сольются физические и духовные силы народа, когда творческий труд, труд созидательный превратится в первейшую и естественную необходимость и потребность человека, когда наука, техника, искусство расцветут и поднимутся на необычайную высоту. Да, да!.. Коммунизм сделает человека еще более красивым — прекрасным! Исчезнут ложь и подлость — неизбежные спутники человека при капитализме, останутся и окончательно восторжествуют любовь к родине, к труду. Воцарится гармония, то-есть полное слияние сознания и поступков, к чему стремился человек на протяжении долгой истории своего существования. Коммунизм — это вершина творческого развития, нового, общественного труда и новой культуры. Вот я за такой коммунизм, я живу и борюсь ради такого коммунизма!

Потапов посмотрел на своего слушателя и тепло, как-то по-детски улыбнулся.

— Это прекрасно!.. — с восторгом сказал Туманов. — Это прекрасно!

Потапов медленно набил трубку табаком. Они долго молчали, отдавшись своим мыслям.

На террасу залетела серенькая длиннохвостая птичка, забилась под потолком, но, увидев людей, выпорхнула в сад. Она уселась на сучок яблоневого дерева, унизанного крупными, начавшими румяниться яблоками, и вспугнула утреннюю тишину звонким жизнерадостным писком.

В кабинете раздался звук передвигаемых стульев.

— Тс-с… Тетя Глаша! — оторвавшись от своих мыслей, сказал Потапов и спросил Михаила. — Ты спать хочешь?

— Нет, — покачал головой Туманов.

— Собственно, уже не к чему, — сказал Потапов. — Уже совсем утро. Давай лучше попросим Глашу поставить самоварчик.

Он отодвинул кресло и вышел в кабинет. Туманову было слышно, как секретарь райкома поздоровался со старухой-уборщицей. Оказалось, самовар уже кипел, посвистывая паром. Потапов поставил его перед Михаилом. Глаша принесла стаканы, сахар, галеты, чайник.

— Ну-ка, Миша, сорви пару яблок, — попросил Потапов. — Страсть как люблю чай с яблоками!..

Туманов спрыгнул в сад и раньше, чем Глаша успела наполнить стаканы янтарным чаем, вернулся на террасу.

— Они еще зеленые, Сергей Ильич! — сказал он.

— Все равно вкусно. — Потапов вытер яблоки полотенцем.

Расставив посуду на столе, Глаша, так и не проронив ни слова, вышла.

— Видишь? — многозначительно сказал Потапов, проводив старуху критическим взглядом. — Видишь, как губы поджала? Рассердилась. Да-с… Теперь во-всю распекает нас с тобой за то, что бодрствуем, когда порядочные люди спят. — Он отрезал от яблока несколько кусочков и положил себе в стакан. — Сегодня думаю поехать в Зеленую Балку, — сказал он, мешая ложечкой в стакане. — Оформлять партийную организацию колхоза. — Он налил чай в блюдечко. — Итак, решено: Дениса Скворцова рекомендуем секретарем парторганизации.

— Решено, — подтвердил Туманов.

— А кого на комсомол?

Туманов бросил в стакан два куска сахару.

— Там много хороших ребят, — сказал он. — Но я бы высказался за Антона Рубибея. Его уважает и ценит молодежь, мне кажется, больше, чем кого либо другого. К тому же он теперь кандидат партии, и эта работа будет для него партийным поручением.

Вошла Глаша и сказала, неодобрительно глядя на собеседников:

— Вас уже спрашивают, Сергей Ильич.

— Кто там, Глаша?

— Кто его знает! — сверкнув глазами, ответила уборщица. — Какой-то шутоломный старик. Как петух, ерошится. Докладывай — и делу конец… Я ему русским языком: «Нету, не приходил еще». А он мне: «Врешь, бабка, сам голос со двора слышал». Я ему: «Подожди секлетаршу», а он грозится двери выломать. И все бабкой погоняет, старый хрыч!..

Потапов быстро вышел и вернулся на террасу с Недочетом.

— И зачем ты, Сергей Ильич, держишь эту старуху? — спросил Недочет, показывая на уборщицу. — У нее ни красоты, ни соображения — одна фикция. Я ей доказываю, у меня дело неотложное, а она завела, как попорченный патефон: «Подожди секлетаршу».

Губы Глаши дрогнули от обиды. Она хотела что-то сказать, но только рукой махнула и ушла, с сердцем хлопнув дверью.

Потапова забавлял спор стариков. Он пригласил Недочета к столу. Туманов принес еще стакан.

— Что ж, я непрочь побаловаться, — заявил Недочет, принимая из рук Потапова стакан чаю. — Да только не чаевничать приехал. Важнее дело у нас к райкому.

— Какое же? — спросил Потапов.

— Насчет уборки урожая, — сказал Недочет, отхлебнув из блюдечка. — Нам нужен комбайн. Без него, хоть зарежь, не управимся…

Туманов допил чай и тихо вышел. На улице он расстегнул ворот рубахи. Лысогорск уже начинал жить своей утренней жизнью: прошли женщины на базар; гремя кузовом, проехал грузовик с пустыми железными бочками; промчался велосипедист с портфелем, пристегнутым к раме велосипеда.

Туманов медленно шел по неровному кирпичному тротуару. Он думал о Потапове. От всего сердца ему хотелось быть похожим на этого умного и простого человека.

20

Днем Потапов отправился в Зеленую Балку. Он поехал не обычной дорогой — грейдерным шоссе, которое проложили воинские части, — а вкруговую, через колхозы «Знамя труда» и «Борьба». Потапов решил посмотреть, как в этих колхозах обстоят дела с подготовкой к уборке урожая.

До обеда секретарь райкома занимался с Недочетом. Старик был на редкость неуступчив. Он требовал комбайн и ни на что другое не соглашался. Потапов и сам понимал, что своими силами Зеленой Балке трудно будет справиться с богатым урожаем. Но секретарь райкома не любил даром обнадеживать людей. Так поступил он и на этот раз. Для нужд района были отгружены четыре «Коммунара»; они уже находились в пути. Один из них Потапов намеревался сразу же отправить на поля Зеленой Балки. И тем не менее он уговорил Недочета рассчитывать прежде всего на свои собственные силы.

Они детально обсудили план уборки, который привез с собой Недочет. Потапов посоветовал вместо трех разбить четыре тока, чтобы таким образом сократить расстояние для подвозки снопов к скирдам. Он приказал «Заготзерно» отпустить Зеленой Балке двести мешков и занарядить из автоколонны две трехтонки для подвоза хлеба на элеватор. Заведующему райземотделом он предложил принять Недочета и выслушать все его просьбы.

Под конец беседы он спросил Недочета:

— А как там себя чувствует ваш председатель?

— Арсей Васильич? — с уважением переспросил Недочет. — Да вроде ничего… Похандрил немножко, а теперь все в порядке.

— Что с ним? Выговор, что ли, подействовал?

— И это и другое… Опыт над пшеницей затеял, а она, родимая, в руки и не далась — осечка вышла. Ну и похандрил малость… Я было маленько погладил его против шерсти, а потом, как узнал от него, в чем загвоздка, пожалел, что погорячился…

Рассказ Недочета насторожил секретаря райкома. Он вдруг понял, в чем причина неудач Быланина: в отсутствии жизненного опыта. Молодость несет в себе и хорошие и плохие качества: кипучую энергию и неумение рассчитать силы. Именно за это часто расплачиваются молодые руководители, среди которых Арсей Быланин не был исключением.

— Знаешь что, Иван Иваныч, — сказал Потапов Недочету. — Он, председатель ваш, — молод, горяч. Это и хорошо и плохо. Его надо сдерживать, где нужно — помогать.

— Да уж помогаем, чем можем.

— И учить его надо. Да-да, учить. У них, у молодых-то, энергия родником хлещет, а у нас, стариков, — житейский опыт. Тебя-то жизнь, наверно, терла и молола больше, чем его?

— Известное дело — никакого сравнения!

— Вот ты и учи его житейскому уму-разуму. Не смотри, что он агроном. Не всякий агроном больше тебя в земле да в хозяйстве понимает.

— Арсей Васильич грамотный человек, — возразил Недочет. — Много знает, правду надо сказать.

— Верно, много знает. Но он не испытал на себе того, что, скажем, пришлось испытать тебе.

— Это известное дело! — согласился Недочет.

— Вот я про это и толкую, — сказал Потапов. — Надо сочетать его знания и твой опыт. В этом ключ. Понимаешь?

— Понимаю, Сергей Ильич.

— Смелей влезай в его работу, проверяй своим опытом, и тогда дело у вас пойдет наверняка. И позволь мне смотреть на вас так: ты и он — одно и то же, так сказать, одно целое. И спрашивать райком будет с вас одинаково. Так, Иван Иваныч?

— Так, Сергей Ильич…

Теперь в дороге, вспоминая этот разговор, Потапов улыбался. Ему нравились непоседливость и житейская хватка Недочета, которого он хорошо узнал в партизанском отряде. Там старик казался излишне суетливым. Здесь же он представлялся Потапову хозяйски расторопным и беспокойным. Всякое растение крепнет на своей почве.

Выехав в поле, Потапов сказал шоферу:

— Я, Ваня, подремлю немного. Укачивает что-то…

Он вытянул ноги, затылком прислонился к спинке сиденья и закрыл глаза. Руки сжали кожаную сумку на коленях, с которой он и теперь, как в дни партизанской жизни, никогда не расставался. Ветерок, залетавший в приоткрытую боковину, ласково овевал его лицо.

Шофер медленно вел машину, на рытвинах плавно притормаживал. Секретарь райкома иногда вот так дремал в машине и всякий раз просыпался бодрым и свежим. Шофер удивлялся, как мало требуется Потапову времени для отдыха.

В колхозах «Знамя труда» и «Борьба» Потапов провел несколько часов. За это время он переговорил с председателями, бригадирами, колхозниками, осмотрел посевы, уборочный инвентарь. На первый взгляд здесь все было готово для того, чтобы дружно и организованно начать уборку урожая, но секретарь райкома знал, что прорехи появляются как раз тогда, когда штопать их нет ни сил, ни времени, и потому заставлял руководителей еще и еще раз все пересмотреть, пересчитать, проверить.

Председатель колхоза «Борьба», крепкий и на вид медлительный человек с черной повязкой на левом глазу, провожал Потапова до окраины села.

— Куда теперь, Сергей Ильич? — полюбопытствовал он, когда Потапов открыл дверцу автомобиля.

— К вашим соседям, товарищ Лукьянов, — сказал Потапов: — В Зеленую Балку.

— Вчера вечером ихний представитель у нас был.

Потапов остановился у раскрытой дверцы.

— Кто это?

— Недочет, заместитель председателя.

Потапов вспомнил, что Недочет приезжал в район на рассвете.

— Старик ночевал в вашем селе?

— Нет, — ответил Лукьянов, — вечером же и уехал. Мы оставляли — не остался.

«Где-нибудь в поле коня кормил, — подумал Потапов. — И холодком примчался…»

— Зачем же он к вам приезжал?

— Подготовкой к уборке интересовался.

— Ну и как?

— Придирчивый человек. И глаз вострый… Пчелок выпросил. Обещали им пять ульев из тех, что отроились. Как вы смотрите?

— Хорошо сделали, — похвалил Потапов. — Надо помогать. Они вам тоже когда-нибудь пригодятся.

— Их кузнец у нас работал. Мастеровой человек!.. Инвентарь отремонтировал, кузницу помог перестроить, ребят немного понатаскал. Правда, мы им за это фуражу дали. А теперь и они нам помогли.

— Очень хорошо! — сказал Потапов. — Вам бы с ними соревнование затеять. А?

Лукьянов помялся, нерешительно сказал:

— Это можно. Только они ж еще слабые с нами тягаться. Их война сильнее потрепала.

— А вы не ошибаетесь, Николай Никитич, что они слабые? — спросил Потапов. — Они вон уже половину села восстановили. Да что я — восстановили! Новое строят, дома, как игрушки. Сил у них много. А потом соревнование — не какая-нибудь азартная игра, в которой один старается облапошить другого. Наше соревнование предполагает помощь отстающим. Вот вы и помогайте своему соседу…

Мысль о соревновании Зеленой Балки с передовым колхозом «Борьба» прочно засела в голове Потапова. Всю дорогу он думал об этом и приехал в Зеленую Балку с твердым намерением уговорить Арсея и Дениса выступить с этим предложением.

Арсей был на хозяйственном дворе. Он помогал кузнецу и Григорию Обухову собирать сноповязалку. В стороне под навесом стояли два трактора. Возле них возились Денис и Антон. Они готовили машины к уборке.

— Вас хвалят соседи, Петр Степаныч, — сказал Потапов Шорину. — И благодарят. Говорят, хорошо помогли.

— Спасибо, — сдержанно сказал Петр Степанович. — Только я их хвалить не собираюсь. Я скорее отругал бы их.

— За что?

— Такой крепкий колхоз, а кузницу имеет никудышнюю. А в большом хозяйстве без хорошей кузни — все одно, что без рук…

— За это стоит поругать, — согласился Потапов. — И вы, Петр Степаныч, непременно сделайте это, если представится возможность… — Он посмотрел на кузнеца — на его густую и курчавую бороду, на обнаженные по локоть, черные от копоти руки и сказал: — А знаете, Петр Степаныч, у меня к вам большая просьба. Не смогли бы вы написать в нашу районную газету о том, как создать колхозную кузницу?

Петр Степанович усмехнулся.

— Не сумею, — признался он. — Чего не сумею, того не сумею. Построить кузницу — могу, пожалуйста, а вот написать о том — не сумею.

— А если вам поможет хороший журналист?

— Ну, ежели поможет… А сам не сумею. Писатель из меня все одно, что из попа святой.

— Я пришлю к вам опытного газетчика, — пообещал Потапов. — Вы ему расскажете все, что надо для создания хорошей колхозной кузницы. И не забудьте сказать о своих соседях для примера — покритикуйте их… А как у вас дела, орлы? — обратился секретарь райкома к трактористам. — Пары уже закончили?

— Закончили, Сергей Ильич, — ответил Антон.

— За день до сроку, — добавил Арсей.

— На ремонт остановили? — показал Потапов на тракторы.

— Подшипники подтягиваем, — сказал Денис. — И так кое-что по мелочи…

Распрощавшись с кузнецами, Потапов вместе с Арсеем и Денисом вышел на улицу. Антон побежал за Тихоном Быланиным.

На улице работали плотники. После сенокоса они всей бригадой снова взялись за свое дело — строительство колхозных домов. Вдоль улицы ровными рядами выстраивались дома. Некоторые из них были покрыты красной черепицей и, радуя глаз, точно огненные маки, расцветали на заходящем солнце.

— Черепичный завод работает? — обрадовался Потапов.

— Работает, — не очень весело ответил Арсей. — С горем пополам… Ребята день и ночь возятся, прямо измучились — и все не могут освоить.

— Ничего, ничего, товарищ Быланин, — успокоил председателя Потапов. — Сразу ничто не дается.

Секретарь райкома осмотрел школу, клуб, с минуту, обнажив голову, постоял у Памятника десяти. На Верхней улице он увидел Ульяну. Она белила свою землянку.

Потапов подошел к ней, поздоровался.

— Ты что ж это, Ульяна Петровна, — сказал он, — никак зимовать собираешься в землянке?

— Да, видно, придется, Сергей Ильич, — ответила она, вытирая раскрасневшееся лицо фартуком.

— Разве колхоз не думает строить тебе дом?

— Думает. Только очередь моя — самая крайняя. На следующий год, должно, останется… Да я проживу и так — много ли мне надо? Поскорее бы вселить людей с ребятишками.

— Да, верно, — согласился Потапов. — Поскорее бы многодетных пристроить. Одиноким легче переждать… — Он погладил усы, улыбнулся. — Ну что ж, партизанка, подожду до следующего года. А в следующем году обязательно приеду чай пить в новом доме.

— Пожалуйста, Сергей Ильич, — сказала Ульяна, — милости просим…

Уже по дороге в правление Потапов спросил Арсея:

— Как настроение Ульяны?

— Ничего, — пряча глаза, ответил Арсей. — Хорошо себя чувствует…

В правлении колхоза их уже ждали Антон и Тихон. Тихон был в военной форме, с орденскими ленточками на груди, но без погон.

— Какую работу ты дал брату? — обратился Потапов к Арсею.

— Пока на черепичном заводе работает, — сказал Арсей. — Он сам выразил желание.

— Значит, товарищ старший лейтенант, — спросил Потапов, — глину месите?

— Так точно, товарищ секретарь! — ответил Тихон. — И это приходится.

— Вы, кажется, электротехник? — садясь за стол, спросил Потапов Тихона.

— Электротехник.

— Осенью будем строить на вашей речке гидроэлектростанцию.

— Ждем не дождемся, товарищ секретарь.

— Вот тогда придется вам поработать.

— С радостью отдам все силы…

— Вот-вот, — сказал Потапов. — А пока что и глину месить, и урожай косить, и снопы молотить! Пока придется делать все, что нужно, что необходимо… — Он взглянул на коммунистов, стоявших вокруг, и удивленно проговорил: — Да вы что же стоите? Присаживайтесь, пожалуйста. — Расстегнув военную сумку, Потапов вынул оттуда тетрадь и две красные книжечки. — Товарищ Скворцов! — торжественно обратился он к Денису. — Вы приняты в члены Всесоюзной Коммунистической партии большевиков. — Он раскрыл тетрадь, отыскал фамилию «Скворцов».

Денис расписался. Потапов передал ему партийный билет.

— Будьте достойным великого звания коммуниста! — сказал секретарь райкома. — Храните это звание честно, служите нашей партии преданно и беззаветно. — Он крепко обнял и поцеловал Дениса.

Потом он подал кандидатскую карточку Антону.

— Товарищ Рубибей, вы приняты кандидатом в члены нашей партии. Разрешите мне выразить уверенность, что вы, проходя кандидатский стаж, будете еще лучше трудиться на общее благо и честным выполнением своего долга завоюете право стать членом партии. Получите кандидатскую карточку…

Секретарь райкома обнял и поцеловал Антона.

— А теперь приступим ко второму вопросу, — продолжал он, садясь. — В вашем колхозе теперь три члена партии и один кандидат. На этом основании райком партии постановил, согласно уставу, образовать в Зеленой Балке первичную парторганизацию и уполномочил меня провести первое организационное собрание.

За окном спускались сумерки. Антон зажег лампу. Слабый свет озарил строгое лицо секретаря райкома. Потапов говорил о задачах партийной организации: возглавить массы на полное и скорое восстановление колхоза, организовать борьбу за своевременную уборку урожая и досрочное выполнение обязательств перед государством по хлебосдаче.

— Программой работы вашей партийной организации, как и всего колхоза, — закончил свое вступительное слово секретарь райкома, — должны быть обязательства, которые вы взяли на себя в письме товарищу Сталину. Всегда помнить эти обязательства, смело и честно выполнять их — вот что требуется от каждого из вас. Райком партии не сомневается, что ваша молодая партийная организация с честью и достоинством выполнит свои боевые задачи.

Арсей в своей речи говорил о предстоящей уборке урожая. Колхоз подготовил все свои силы, но их, этих сил, будет недостаточно. Без помощи районных организаций колхозу трудно будет справиться с этой задачей.

— Должен справиться, — сказал Потапов.

— Я понимаю — должен! — сказал Арсей. — Но надо реально смотреть на вещи. Невозможное нельзя сделать возможным. Из двух не сделаешь четыре.

— Когда надо было, большевики делали из двух не только четыре, а и восемь и шестнадцать! — возразил Потапов. — И невозможное умели сделать возможным: и реальным. Вот я рекомендовал бы вам вызвать какой-нибудь колхоз на соревнование. Это подняло бы людей, мобилизовало бы их волю, создало бы дополнительные возможности.

— Кого же нам вызвать? — спросил Арсей.

— Да хотя бы колхоз «Борьба».

Арсей не верил своим ушам: ему показалось, что секретарь райкома неудачно пошутил.

— А что ж особенного? — продолжал Потапов. — Колхоз крепкий, это верно, но и вы не так слабы. Мне кажется, что вы достаточно твердо стали на ноги. Кроме того, я думаю, гораздо интереснее соревноваться с сильным противником, чем со слабым. Ничего страшного, если вас в первое время опередят.

— Что? — сказал Антон. — Нет, уж извините, Сергей Ильич, а я не согласен. Как же так можно вступать в борьбу, с первой минуты зная, что тебя уложат на лопатки? Нет, это не годится. Я согласен с вами, но согласен с одним условием: вызвать колхоз «Борьба» и победить его.

Денис и Тихон поддержали Антона. Они также были уверены, что Зеленая Балка в состоянии помериться с соседом силами. Но Арсей был решительно против.

— Сейчас с ними соревноваться, — с жаром доказывал он, — это просто невозможно. «Борьба» — колхоз мощный, война, к счастью, меньше, чем нас, задела его. Он имеет много хороших лошадей, полностью обеспечен уборочным инвентарем. Нет, сейчас это, по меньшей мере, неразумно. Я предлагаю вызвать его осенью, когда мы окрепнем как следует.

— Похоже на то, что ты трусишь, товарищ Быланин? — сказал Потапов.

— Я не трус, Сергей Ильич, — сказал Арсей, задетый за живое. — Вы это хорошо знаете…

— В таком случае не веришь в свои силы и в силы людей, с которыми работаешь?

Арсей промолчал. Потапов предложил проголосовать. Денис и Тихон голосовали «за», Арсей воздержался.

— Вынесите этот вопрос на обсуждение колхозников, — сказал Потапов, — как предложение партийкой организации. Решение колхозников будет для вас своеобразным вотумом доверия. А сейчас перейдем к выборам секретаря.

Потапов предложил кандидатуру Дениса Скворцова.

— Он молодой коммунист, но я уверен, что справится с этой большой и ответственной работой, — сказал секретарь райкома. — Само собой разумеется, помогать придется. Крепко помогать. И, прежде всего, с вашей стороны должна быть эта помощь.

Арсей поддержал предложение Потапова.

— Мне, как председателю колхоза, — сказал он, — может быть, больше, чем кому другому, придется сталкиваться с секретарем партийной организации. От наших взаимоотношений будет зависеть многое. Я уважаю Скворцова не только как человека и товарища, но и как работника. И я надеюсь, что между нами и впредь будет принципиальная партийная дружба.

— Я бы только пожелал, — сказал Антон, глядя в глаза Денису, — чтобы он был потверже. — Антон сжал кулаки, как бы показывая, каким крепким следовало бы быть Денису, и под рубашкой вздулись упругие мускулы. — Вот я расскажу — дело прошлое — о себе. Весной я заснул на тракторе. Это было, конечно, безобразие. Я и сейчас готов себе уши оборвать… Правление колхоза объявило мне выговор — справедливо. А что бригадир тракторной бригады? Он даже не пробрал как следует. Почему? Потому, что жалко стало товарища, с которым воевал, с которым вместе работал. Вот такая жалость не всегда уместна. Иногда она приносит вред.

— Правильно, — поддержал Антона Потапов. — Для руководителя мягкотелость — первый камень на пути. Надо этот камень сбросить в канаву. Во всем надо быть справедливым и беспристрастным.

Денис Скворцов был единогласно выбран секретарем партийной организации. Потапов поздравил его, крепко пожал руку. То же самое сделали Арсей, Антон, Тихон.

— А как быть с комсомольской организацией? — спросил Денис.

— Придется провести выборы, — сказал Потапов. — И провести их как можно скорее — до уборки. Товарищу Скворцову, разумеется, как секретарю комсомольской организации, придется отчитаться о проделанной работе.

Так и решили: в ближайшие дни провести комсомольское собрание с отчетным докладом комитета комсомола.

— Кого же будем рекомендовать секретарем комсомола? — спросил Денис.

— А кого бы вы предложили? — в свою очередь, задал вопрос Потапов.

— Я предложил бы Антона, — не задумываясь, ответил Денис. — Товарища Рубибея… И думаю, то же самое скажут комсомольцы. Он среди молодежи большой авторитет имеет.

Арсей и Тихон присоединились к мнению Дениса.

— Хорошо, — сказал Потапов. — Вопросы все. Позвольте закрыть собрание?

— Разрешите, — остановил его Денис. — Я предлагаю обсудить еще один вопрос. — Он обвел глазами товарищей, как бы прося их заранее поддержать его, и дрогнувшим голосом сказал: — Я предлагаю обратиться к райкому партии и просить его разрешить дать нашему колхозу имя товарища Сталина.

В нагрудном кармане Дениса лежал партийный билет.

Молодой коммунист чувствовал необыкновенный прилив сил.

— Всем видно, как работают наши люди, — с подъемом продолжал Денис. — Они работают, не жалея себя. Они борются с трудностями, как полагается советским людям. Результаты нашей работы налицо. Конечно, мы не все еще сделали, у нас много недостатков, но никто не смеет упрекнуть нас, что мы сидим сложа руки. Каждый из нас, колхозников, в душе называет себя сталинцем. Это высокое имя, и я от лица всех колхозников могу сказать, что мы работой оправдаем это почетное название. Мы удвоим и утроим наши усилия, чтобы с честью и по достоинству носить имя дорогого товарища Сталина.

Искренняя и торжественная речь Дениса взволновала Арсея.

— Даю клятву! — сказал Арсей. — Буду работать так, чтобы колхоз в ближайшее время залечил раны войны. Мы сделаем все, чтобы наш колхоз был достоин великого имени.

Потапов долго молчал. Наконец глаза его блеснули, и он сказал:

— Хорошо, товарищи, мы рассмотрим вашу просьбу.

21

Накануне уборки урожая Арсея вызвали в сельсовет. Арсей выругался про себя, но решил ехать.

Недочет, которому Арсей сказал о своем неожиданном вызове, отнесся к этому более спокойно.

— Что ж, поезжай, доложи, что и как у нас тут, — сказал он. — Это полезно. И даже очень хорошо.

— Что ж хорошего? — возразил Арсей. — Перед самой уборкой, когда каждая минута на учете, отрывают от дела.

— Стало быть, нужно, раз отрывают… А для нас это важно, говорю, — про других разузнаешь, как у них там. Хорошо ли подготовились? Одного тебя вызывают?

— Все три колхоза.

— Ну вот… Прислушайся, как у других. Может, что перенять потребуется, пока есть время. А особо присматривайся, как там у них, в колхозе «Борьба». А то ведь люди-то там тоже с умом и разумом — тоже, поди, первенство замышляют завоевать.

Раньше, чем явиться в сельсовет, Арсей зашел на почту. Контора почтового отделения помещалась в одном с сельсоветом домике, только ход был с другого крыльца.

За столом у барьерчика сидела Груня Пастухова — письмоносец. Распухшая щека ее была перевязана белым платком, и вид у девушки был смешной и немного жалкий. Арсей с симпатией относился к быстрой и всегда приветливой девушке.

— Что с вами, Груня? — участливо спросил Арсей. — Вы больны?

Груня болезненно улыбнулась, показала на щеку.

— Зуб… — еле слышно проговорила она и, видимо, от сильной боли покачала головой.

— Ай-ай-ай! — притворно пожурил ее Арсей. — Такая молоденькая и уже на зубы жалуется. Что ж с вами будет через пять-десять лет?

Груня опять улыбнулась одними глазами и подала Арсею почту: газеты и письма. На многих конвертах стояли обратные адреса: номер полевой почты.

Арсей разорвал письмо, адресованное ему. Писала Вера Обухова. Она сообщала о своем здоровье, которое постепенно улучшалось, и собиралась скоро вернуться в Зеленую Балку. «Я очень соскучилась, — читал Арсей, — и по деревне, и по родным своим, и по друзьям-товарищам, и по тебе, дорогой Арсей…» В конверт была вложена открытка. Вся в белом, в широкополой соломенной шляпе, с доброй улыбкой на пополневшем и загоревшем лице Вера стояла у невысокого барьера. В руке у нее была какая-то толстая книга. А позади, за чугунным барьером, было видно казавшееся бесконечным Черное море. На оборотной стороне фотокарточки было торопливо написано: «Моему самому лучшему другу Арсею. В е р а».

Арсей спрятал письмо в боковой карман. Распрощавшись с Груней, он отправился в сельсовет. Лукьянов и Улыбкин — председатель колхоза «Знамя труда» — были уже там и разговаривали с председателем сельсовета Мироновым. Миронов был давно болен астмой — он держался за грудь и тяжело дышал. Кудряшов сидел за своим столом и что-то быстро и сосредоточенно писал.

— Здравствуй, Арсей Васильич! — сказал председатель сельсовета. — Здравствуй, дорогой. Садись, пожалуйста, вот сюда садись.

Арсей поздоровался с руководителями соседних колхозов, сел на табуретку рядом с Мироновым.

— А ты что-то, Ефим Гордеич, неважнецки выглядишь, — сказал Арсей, пристально глядя в лицо председателя сельсовета. — Захворал, что ли?

Миронов безнадежно махнул рукой.

— Одно мучение, — сказал он, прерывая речь частыми вздохами. — Совсем замаялся… Только и живу, что уколами. Видно, скоро конец… — Он обернулся к секретарю сельсовета Кудряшову. — Валентин Владимирович, ты скоро?

— Я готов, — сказал Кудряшов, промокая исписанный лист бумаги. — Можно начинать.

Слово было предоставлено Лукьянову. Он заговорил об уборке урожая в колхозе «Борьба». Хлеб уродился хороший. Сто тридцать пудов на гектар вкруговую ожидают колхозники. К уборке такого урожая люди готовятся с радостью, как к великому трудовому празднику. План, утвержденный общим собранием, доведен до каждого звена, а в звене — до каждого колхозника и колхозницы. Все знают, что им предстоит делать. Лукьянов говорил медленно, глядя поочередно на собравшихся. Чувствовалось, что он был уверен в успехе своего дела. Лишь изредка, чтобы назвать какую-нибудь цифру, он заглядывал в блокнот, лежавший перед ним на столе.

Спокойствие Лукьянова волновало Арсея. Нелегко придется Зеленой Балке в этом соревновании — в неравной борьбе. Но эта мысль лишь минуту владела Арсеем: он отогнал ее прочь и с еще большим напряжением стал вслушиваться в размеренную речь председателя колхоза «Борьба». Хотелось по голосу, по взгляду, по выражению лица угадать, беспокоит ли что-нибудь Лукьянова. Но он, должно быть, умел скрывать свои мысли. Или, может быть, в самом деле у них, у соседей, все так хорошо, так благополучно, что не о чем тревожиться?

— Вы проводили проверку уборочного инвентаря, Николай Никитыч? — перебив Лукьянова, спросил Миронов. — Проверку после ремонта?

— Да, проводили, — ответил Лукьянов. — У нас уже был генеральный смотр.

— Ну и как?

— Все в порядке.

— Жнейки все отремонтированы?

— Все.

— Все до одной?

— Все до одной. А что? — спросил Лукьянов, не понимая, почему так настойчиво спрашивает об этом председатель сельсовета.

— А лишние жнейки есть? — продолжал Миронов, не ответив.

Лукьянов подумал.

— Нет, лишних нету, — сказал он. — Мы рассчитали так, что все как раз, в обрез.

— Вы неправильно рассчитали, — сказал Миронов.

— В чем же неправильно, Ефим Гордеич? — удивленно спросил председатель колхоза «Борьба».

— А вот слушай, — сказал Миронов и глубоко вздохнул. — Вы берете норму, понимаешь? И на норму равняетесь, а надо равняться на большее — на перевыполнение.

— Как же так — равняться на перевыполнение? — еще более удивился Лукьянов.

— Очень просто, — спокойно ответил Миронов. — Ты назови мне хоть один год, когда бы наши люди, степновские колхозники, не перевыполняли нормы на уборке. Ни одного такого года нет и не будет. Всегда больше давали, чем планировали. И это правильно. Так будет и теперь. А кроме того, ты планируешь только день, а работать будут и ночью. Непременно будут прихватывать и ночку.

— Но зато я не планирую простои, — возразил Лукьянов.

— Это какие такие простои? — сердито спросил председатель сельсовета.

— Какие бывают… Ну, например, в дождливую погоду.

Миронов рассмеялся и закашлялся, весь побагровев. Арсею тяжело было смотреть на председателя.

Он принес кружку воды, но Миронов отстранил ее нетерпеливым жестом.

Наконец Миронов откашлялся, вытер вспотевшее лицо, отдышался.

— Надо две жнейки отдать Зеленой Балке, — сказал он: — На время уборки.

— То-есть как это отдать? — изумился Лукьянов. — А мы что будем делать?

Миронов не сразу ответил: он все еще дышал с трудом.

— А вы, Николай Никитыч, пересмотрите свой план, все расчеты и уплотнитесь. Хорошенько уплотнитесь — иначе сейчас нельзя. Каждую машину сейчас надо загрузить до предела.

— Хорошо, — сказал Лукьянов, — допустим, ты, Ефим Гордеич, прав. Допустим, мы дадим две жнейки Зеленой Балке. Но что ж это получается? Мы же с Зеленой Балкой соревнуемся. И выходит — сами же помогать будем себя победить? Так, что ли?

Последние слова обидели Арсея.

— Пожалуйста, не давайте, — вмешался он. — Мы и не просим у вас. И обойдемся.

— Постойте, — сердито остановил их Миронов. — Вы же не дети, а взрослые люди да еще руководители. Разве вы не знаете, что соревнование потому и занимает такое большое место в нашей жизни, что оно строится на основе взаимного доверия и товарищеской помощи?

Арсей смотрел на одутловатое лицо Миронова и проникался к нему все большим уважением. Арсей впервые познакомился с Мироновым до войны, когда приехал в Степновский сельсовет участковым агрономом. Миронов и тогда был председателем сельсовета. С первого же дня он произвел на Арсея впечатление рассудительного и знающего свое дело человека. Тогда же Арсей узнал, что Миронов родился и вырос в Степном, более сорока лет своими руками сеял и убирал хлеб на степных просторах и считался заботливым и рачительным хозяином. Арсей всегда прислушивался к его советам. Вот и теперь он вслушивался в неторопливый, прерывающийся голос Миронова. Председатель сельсовета рассказывал, как надо организовать работу конных жнеек. Арсей старался запомнить все сказанное Мироновым. Теперь Арсей не жалел, что выбрался в сельсовет: каждый приезд сюда оказывался полезным. Он даже пожалел, что утром выразил Недочету досаду по поводу своего вызова.

Под напором Миронова председатель колхоза «Борьба» сдался.

— Это все так, Ефим Гордеич, — сказал он. — Только я не могу решить этот вопрос — о жнейках-то — своей единоличной властью. Тут потребуется согласие правления колхоза.

— Тебя никто и не заставляет сию минуту принимать решение, — сказал Миронов. — Посоветуйся! Если хочешь, я приду, поговорю с членами правления. — Он повернулся к Арсею и строго сказал: — А ты не горячись. В твоем положении надо быть рассудительнее.

Арсей покраснел, как школьник, которому сделали замечание.

— Я это так, — сказал он, оправдываясь. — Сгоряча. Что касается помощи, то ведь и мы тоже кое в чем можем помочь.

— У вас кузнец хороший, — сказал Улыбкин, который все время сидел молча, потягивая дымок из цыгарки. — За такого кузнеца я что бы только не отдал…

Миронов снова закашлялся. Арсей подал ему воду. Миронов выпил, но, видимо, ему не стало легче. Он жадно ловил воздух, обливаясь потом.

— Фу-у, чо-орт его по-бе-ри! — тихо выругался он. — Приступ начался…

— Давайте сделаем перерыв, — сказал Улыбкин. — Нельзя же так, честное слово!

— Нет, нет! — решительно воспротивился Миронов. — Будем продолжать… Рассказывай ты, Арсей Васильич.

Арсей докладывал торопливо, сбивчиво. Для всех ясно было, что урожай в Зеленой Балке под угрозой. Нехватало людей, недоставало жнеек. Арсей надеялся на высокую производительность труда колхозников.

— Да, — заметил Кудряшов, — но как ты ни считай, а выходит почти три нормы на косаря. Это нереально.

— У нас нет другого выхода, — сказал Арсей. — Мы должны будем выполнять по три нормы.

— Это пустые слова, — заговорил было Кудряшов, но Миронов прервал его, постучав карандашом по столу.

— Давайте послушаем колхоз «Знамя труда», — предложил он. — А потом подумаем, что делать с Зеленой Балкой.

Улыбкин встал, одернул белую рубашку. Это был высокий, плотный человек лет сорока двух, с густыми, черными, чуть заиндевевшими проседью усами, со спокойным, несколько холодным взглядом серых глаз. Голос у него был низкий, густой и как бы подчеркивал его уверенность в себе.

Арсей много раз встречался с Улыбкиным. И почему-то всегда вспоминал письмо, в котором Улыбкин вежливо отказывал Зеленой Балке в помощи фуражом. И всякий раз где-то в глубине души поднималась неприязнь к этому самонадеянному человеку. Вот и сейчас, слушая Улыбкина, Арсей испытывал это чувство. Арсей поймал себя на этом и смутился. Что за манера осуждать людей без причин? Быть может, зависть сердце точит?..

Колхоз «Знамя труда», по словам председателя, готов к уборке урожая. Миронов, слушая Улыбкина, хмурился, кряхтел, нервно барабанил пальцами по столу.

— Ты вот упиваешься своими успехами, Гурий Дмитрич, — прервал он Улыбкина. — А меня твой колхоз беспокоит больше, чем Зеленая Балка. Говорю тебе это от чистого сердца.

— Чем же тебя он беспокоит, Ефим Гордеич? — с плохо скрытым раздражением спросил Улыбкин.

— Меня беспокоит: как бы в первые дни вы не сорвались. В первые дни…

— Это почему же?

— А потому, что многие ваши колхозники посеяли пшеничку на своих огородах.

— Ну и что же?

— А то, что она поспеет не позже и не раньше, а в одно время со всей колхозной. Вот что, Гурий Дмитрич!

Улыбкин сел, подкрутил усы.

— И все же я не понимаю, чего ты беспокоишься?

— А это уж совсем скверно, если ты не понимаешь, — рассердился Миронов. — Меня беспокоит: как бы ваши колхозники в первые дни не кинулись убирать пшеничку на огородах. Понимаешь? И я уверен: так оно и будет, если вы, правление колхоза, и дальше будете занимать такую нейтральную позицию.

Он вдруг снова закашлялся, схватился за грудь обеими руками, побледнел. Кудряшов подхватил его под руки и повел к выходу. Остальные некоторое время сидели молча, подавленные случившимся.

— Не жилец он, видать, — сказал Улыбкин и встал. — Ну, я поехал восвояси. Бывайте здоровы, друзья.

Он крепко пожал руки Арсею и Лукьянову и вышел.

— Насчет жнеек мы посоветуемся в правлении колхоза, — сказал Лукьянов. — Думаю, завтра сообщу тебе с нарочным. А вот насчет молотилки могу сказать определенно. Нужна тебе молотилка?

— Нужна.

— Присылай подводы и забирай. Хоть сейчас.

— Исправная?

— Почти. Зубья в барабане немного надо подрегулировать и закрепить. Но это для тебя пустое дело. Твой кузнец делает не такие вещи…

Кудряшов вернулся скоро — председатель сельсовета жил рядом.

— Уложил в постель, — входя, сказал Кудряшов. — С утра чувствовал себя хорошо, а сейчас смотри как разыгралось, — жалко смотреть. Мучается человек… — Он собрал бумаги на столе, спрятал их в ящик. — Я вот что хотел сказать… А Улыбкин где?

— Уехал домой, — ответил Лукьянов.

По лицу Кудряшова скользнула усмешка.

— Спешит, торопится. Как же, деловой, занятый человек!.. Ну, да ладно… Я вот что хотел сказать… Уборка урожая в этом году у нас будет нелегкая. Это, конечно, вы и без меня знаете. И чтобы как можно быстрее и лучше двигать дело, надо все хорошие начинания поддерживать и распространять. Иначе говоря — регулярно обмениваться опытом. Особенно это важно для ваших колхозов, которые соревнуются. Ведь не будете вы держать в секрете друг от друга интересные и полезные начинания?

— Нет, конечно, — сказал Лукьянов.

— А ты, Арсей Васильич? — спросил Кудряшов Арсея.

— Ну, конечно, нет. Что за вопрос! — отозвался Арсей.

— Итак, будем регулярно обмениваться опытом и всеми новшествами, — сказал Кудряшов. — Это решено. Я предлагаю эту работу поручить нам, сельсовету. Мы будем каждый колхоз держать в курсе дел другого, будем передавать все хорошее, что возникнет в процессе работы. Возражать не будете?

— Это вы можете делать и без нашего согласия, — заметил Арсей.

— Я знаю, — сказал Кудряшов. — А все-таки… Когда это будет нашим общим решением, дело пойдет лучше.

Лукьянов, попрощавшись, ушел. Кудряшов задержал Арсея.

— Я хотел спросить тебя, Арсей Васильич, — смущенно сказал он. — Что слыхать о Вере Обуховой?

Арсей, занятый мыслями об уборке урожая, не удивился вопросу Кудряшова.

— Сегодня получил от нее письмо, — сказал он, доставая конверт. — Вот почитай…

Кудряшов прочел письмо, долго рассматривал фотографию.

— Правда, она поправилась, похорошела? — говорил он с радостью. — И взгляд веселый… А шляпа, шляпа какая!..

Арсей внимательно посмотрел на Кудряшова. Смуглый нос с горбинкой немного великоват. Но умные глаза, энергичный рисунок рта придают лицу особую, мужественную красоту.

Почему его так интересует Вера?

— А она тебе-то пишет? — спросил Арсей.

— Кто? — оторвавшись от портрета, сказал Кудряшов.

— Да Вера.

— Нет! — Кудряшов смутился. — Да мы с ней так просто знакомы… И я… интересуюсь не из каких-то… просто так, по-товарищески… не больше… Возьми. — Он отдал Арсею письмо и фотографию, надел фуражку. — Пойдем, я провожу тебя.

Они вышли на улицу. В селе, беспорядочно разбросавшем свои низенькие хаты, было пустынно. На дороге в горячей пыли копошились разомлевшие цыплята.

— Да-а, вот что, — оживился Кудряшов, — чуть было не забыл… Счетовода вашего, Куторгу, осудили?

— Осудили, — сказал Арсей.

— А знаешь, материал-то я раскопал.

Арсей возился у велосипеда, накачивая камеру. Он разогнулся, с недоверием посмотрел в глаза секретарю сельсовета.

— Ты?.. Как же это?.. Где?..

— В архиве немецкого коменданта.

— Что ж это за материал?

— Донесение Куторги старосте об имущественном состоянии Зеленой Балки.

Кудряшов рассказывал, как удалось ему найти бумаги, сколько времени пришлось потратить на расшифровку, а Арсей рассеянно слушал и думал об Ульяне. Она спрашивала, кто узнал о работе Куторги у немцев. Арсей сознался, что ничего не знает, но она, кажется, не поверила. Впрочем, Арсей тут же прибавил, что если бы ему было известно о подозрительном поведении Куторги во время оккупации, он, ни на минуту не задумываясь, все равно сообщил бы в соответствующие органы. Но все же разговор этот был неприятен. Теперь все становилось ясным.

Арсей прикрепил насос к раме велосипеда и подал руку Кудряшову.

— А ты, Арсей Васильич, — проговорил Кудряшов, задерживая руку Арсея, — будешь писать Вере?

— Непременно, — ответил Арсей, — может быть, сегодня же напишу.

— Напиши привет и от меня, — попросил секретарь сельсовета: — Пожалуйста…

22

Стояло погожее летнее утро. Солнце еще скрывалось за Казенным лесом, и на траве искрились прозрачные капли росы. В этот тихий час над разливом спелой пшеницы раздался звонкий перепев кос, стрекот косилок и гул моторов. Началась самая трудная и самая радостная пора в жизни села — уборка урожая.

Ульяна вышла в поле вместе с Прасковьей Григорьевной. Старуха питала особенно теплое чувство к молодой, немногословной, трудолюбивой женщине и решила помочь ей.

Повязав седые волосы платком, Прасковья Григорьевна пошла вперед, отсчитала несколько шагов, скрутила жгут из двух пучков пшеницы и положила его на жнивье. Она перешла на второй ряд, скрутила новый жгут и вернулась на первый. Пройдя вперед еще несколько шагов, она проделала то же самое.

Ульяна следила за быстрыми и точными движениями Прасковьи Григорьевны и думала: «Ну, постарайся, свекровушка, постарайся, милая!..»

Ульяна очень волновалась. Она собиралась держать трудный экзамен. Правда, сомнений в успехе не было. Они рассеялись, как только зазвенела над полем коса. Ульяна не первый раз в своей жизни становилась на ряд скошенной пшеницы, и всегда звон косы вызывал в ней радостное возбуждение и ощущение собственной силы.

Когда Прасковья Григорьевна отошла на значительное расстояние, Ульяна проворно сгребла скошенную пшеницу и быстро связала ее жгутом, скрученным матерью Арсея. Подобрав граблями оставшиеся на жнивье колоски, она связала второй сноп. Потом третий, четвертый, пятый…

Сначала никто не обратил на это внимание. Но вскоре Ульяна и Прасковья Григорьевна вышли далеко вперед, оставив позади себя всех вязальщиц.

— Вот баба! — с уважением сказала Евдокия Быланина, провожая Ульяну завистливым взглядом. — Всех перехитрила. Ну, подожди же, завтра мы тоже так — потягаемся, померяемся…

А Ульяна все шла и шла за Прасковьей Григорьевной. Солнце, поднявшись над лесом, залило все вокруг горячими лучами. Сквозь тонкую кофточку Ульяна чувствовала их обжигающее прикосновение. Хотелось пить, но она знала: сейчас жажду не утолить. Надо было беречь силы, экономно расходовать их, чтобы хватило до вечера. К концу работы она должна дать столько, сколько еще не давала ни одна вязальщица Зеленой Балки. От этой мысли сердце забилось чаще, руки быстрей перевернули связанный сноп. Выдумка удалась! Завтра все будут работать так же, как она с Прасковьей Григорьевной, а это ускорит уборку. От сознания того, что она своей догадкой поможет колхозу, что в большой трудолюбивой семье она не последний человек, у нее захватывало дыхание, кровь прилила к щекам, а руки работали еще проворней.

Утром, как только запела первая коса, Ульяна сказала себе: «Ну, началось!» Так всегда говорила она, услышав первый выстрел партизан, идущих в атаку. В этих словах заключалось все: и желание бороться и желание победить. И теперь утром, сказав себе: «Ну, началось!», она как бы подвела итог всем своим прошлым тревогам. Она знала, что сейчас напряженное желание победить владеет всеми — от малышей до старых, почтенных колхозников, — и была счастлива: жизнь ее сливалась с жизнью других людей!

Вспомнился вечер, когда обсуждались условия соревнования с колхозом «Борьба». Это были суровые, трудно выполнимые условия. Оттого, быть может, люди говорили горячо, взволнованно, перебивали друг друга. Возбуждение передалось и ей, она с надеждой смотрела на Арсея. Он был удивительно спокоен. Хладнокровно и уверенно отстаивал он условия соревнования, которые поставил перед ними соседний колхоз. Каждое сомнение он разбивал со знанием дела, с присущей ему настойчивостью.

— Нет, вы только подумайте! — кричал Терентий Толкунов, размахивая над головой руками. — Нет, вы только подумайте! Три нормы на брата! Три нормы!.. Да когда ж такое было? Когда — кто мне скажет? Кто слыхал такое?

На это Арсей спокойно отвечал:

— А ты, Терентий Данилыч, слыхал когда-нибудь, чтобы люди выстояли такую войну, какую мы выстояли? А на войне-то, думаешь, людям приходилось меньше трудиться?

— То ж война, Арсей Васильич!

— А это тебе что — игрушки? Это тоже война!.. Война за хлеб!

Ульяна слушала, затаив дыхание. Перед взором расстилалось море спелой пшеницы. Целое море! Оно ждет людей, ждет их рук, ждет их труда. Как же лучше справиться с этим неспокойным, волнующимся пшеничным морем?.. Ульяна думала с напряжением, думала мучительно, до острой боли в висках. И вот тогда мысль о работе по-новому окончательно окрепла. Слабосильная, неспособная сама связать сноп, старуха идет впереди и крутит жгуты. Следом за ней она, Ульяна, готовыми жгутами вяжет снопы. Что же будет? Три нормы? Нет, больше! Пять, а может быть, и шесть норм! Шесть норм на одну вязальщицу!.. Ей хотелось выйти и сказать, что она даст шесть норм. Но она не сделала этого. Она глубже забилась в полутемный угол, прислонилась к стене. От радости, от возбуждения у нее кружилась голова. Она высоко подняла руку за то, чтобы принять условия колхоза «Борьба»…

Арсей шел за Недочетом. Перед началом косьбы старик спросил председателя:

— Первым желаешь?

— Нет, уж давай ты первым, — сказал Арсей, вспомнив соревнование на сенокосе. — А я за тобой. Только не обижайся, если загоню.

— Ладно, — усмехнулся Недочет. — Цыплят по осени считают…

Они шли ровно. Арсей не отставал ни на шаг. Ульяна с помощью Прасковьи Григорьевны успевала вязать за ними. Она быстро переходила с ряда на ряд, обвивала снопы скрученными Прасковьей Григорьевной жгутами и бережно, чтобы не обить зерно, укладывала их на жнивье. Со стороны можно было подумать, что это не работа, а забава для нее. На самом же деле труд вязальщицы — тяжелый труд, требующий большой выносливости, ловкости, умения. Чем искуснее вязальщица, тем легче дается ей работа. Ульяна, работала быстро. Не забывая о долгом летнем дне, она рассчитывала и экономила силы. Движения ее были продуманными и точными. Она делала только то, что требовалось. Ни одного лишнего движения — в этом было ее преимущество перед менее опытными и нерасчетливыми вязальщицами.

Первые два ряда она закончила, догнав косарей. На новый прогон переходили вместе с Прасковьей Григорьевной вслед за косарями.

— Уморилась? — спросила Ульяна свою помощницу.

— Нет, что ты, Уля, — торопливо сказала Прасковья Григорьевна. — Только руки маленько трясутся…

— А я думала, еще рядок прихватим, — с сожалением сказала Ульяна.

— Что ж, давай, — согласилась Прасковья Григорьевна.

— А руки как?

— Ничего, — засмеялась Прасковья Григорьевна. — Разойдутся…

Во второй заход они прихватили и рядок Терентия Толкунова. Он шел следом за Арсеем. Бригада плотников была на время уборки расформирована. Сам бригадир теперь соревновался с председателем и его заместителем.

На трех рядках работа шла медленнее. Прасковья Григорьевна бегала от первого ряда ко второму и третьему, от третьего ко второму и первому и точно спиралью связывала их следами своих башмаков. Ульяна не поспевала за ней. Крупная, чистая пшеница выскальзывала из рук, перетягивала тяжелыми колосьями. Но Ульяна была не из тех, которые легко сдаются. Она удвоила усилия. Одним перекатом через правую руку она перекидывала сноп и, придавив его коленом, быстро скручивала. Она берегла время и старалась первым же захватом грабель подобрать все стебли.

Так работали долго. Пузатые снопы устилали скошенное поле. Солнце стояло высоко и сильно припекало. Оно золотило жнивье, отсвечивало в глазах. В конце загона в глубокой лунке под снопом стоял кувшин с водой. Прасковья Григорьевна перед новым заходом жадно пила теплую воду. Но Ульяна ограничивалась одним-двумя глотками, смачивающими пересохшее горло. Она знала, что вода в жаркую рабочую пору быстро переходит в пот, забивает поры тела и вызывает усталость. Лучше томиться жаждой, чем потерять силы.

Беспокоило одно: выдержит ли Прасковья Григорьевна? Ульяна присматривалась к старухе, которую в мыслях называла ласковым словом «свекровушка», с тревогой ждала, что вот остановится помощница и, обессилев, присядет. Но тревога была напрасной. Прасковья Григорьевна все так же бегала от ряда к ряду и, обливаясь потом, проворно крутила жгуты. Глаза ее под седыми бровями задорно горели. Трудная работа точно молодила ее, а желание быть необходимой вызывало бодрость духа, поддерживало силы.

— Знаешь что, дочка, — сказала Прасковья Григорьевна Ульяне на одном из заходов. — Я вот смотрю и думаю: не так мы работаем.

— Как не так, Прасковья Григорьевна? — спросила Ульяна.

— А вот смотри, сколько мы с тобой идем и сколько времени попусту теряем. А надо вкруговую. Вон как косилка ходит. Пшеница хорошая, прямая, с любого боку подходи и коси.

— Это правда, — согласилась Ульяна и удивилась выносливости старухи. — Ты скажи сыну.

Прасковья Григорьевна вытерла лицо платком.

— Я бы сказала, да боязно, дочка.

— Отчего ж боязно?

— Стара я, чтоб молодых учить.

— А они, что ж, молодые-то, такие уж ученые, что их и поучить нечему? — возразила Ульяна. — Ну, уж если сыну стесняешься, скажи Недочету. Он-то не молодой.

— Разве Недочету сказать? — проговорила в раздумье Прасковья Григорьевна. — Да нет, и Недочету не скажу. Они ж сами видят. Должно, нельзя, раз так не работают.

Перед обедом на поле появился грузовик с отрядом школьников из города. Они должны были приехать утром, но старая машина, как на зло, трижды останавливалась в дороге.

Переговорив с руководителем отряда, молодым учителем, Арсей послал Недочета распределить приехавших ребят по бригадам. Ульяна посоветовала Прасковье Григорьевне отдохнуть, а сама подошла к Арсею.

— Можно попробовать? — спросила она Арсея, показав на косу Недочета.

— А ты косила когда-нибудь?

— Нет, — призналась Ульяна. — Пробовала один раз, да что-то, помнится, не получилось.

— А ну, становись.

Ульяна взялась за косу Недочета. Она показалась тяжелой и какой-то громоздкой. Но подрезая пшеницу под корень, Ульяна почувствовала, что коса пошла легко, неслышно. Приятно было ощущать грузно навалившиеся на ручку косы срезанные колосья.

— На пятку нажимай… — учил ее Арсей. — Косу далеко не отставляй… Вот так… Старайся вести ее полукругом.

Ульяна слышала его голос совсем рядом. Она и на расстоянии чувствовала его поддержку, и ей становилось легко. Почему-то она вспомнила его таким, каким видела после неудачного опыта над пшеницей. Но образ этот только на миг задержался в сознании. Его сменил другой, более яркий и близкий, — образ сильного и мужественного человека. Она с облегчением подумала, что то была короткая и несвойственная ему слабость.

Задумавшись, Ульяна на лету случайно передернула ручку косы и вогнала острый конец в землю.

— Осторожно! — услышала она позади тревожный голос Арсея. — Держи косу на вытянутой руке, а то подрежешься!..

Ульяна, обругав себя, решила выбросить из головы посторонние мысли. Прислушиваясь к советам Арсея, она уверенно заносила косу. Ей захотелось стать настоящим косарем. А почему бы и не так? Ведь завтра, когда люди начнут работать по ее методу, многие женщины окажутся свободными. Почему бы нескольким из них не взяться за косы? Да, в Зеленой Балке женщины никогда не косили. Это считается мужским делом. Но почему же это так? Потому, что профессия косаря — трудная профессия. А вязать снопы легче? Разве в колхозе мало трудных и сложных работ, на которых рядом с мужчинами заняты женщины? Так почему же женщина не может стать косарем?

Ей стало весело. «Поломать эту привилегию!» — решила она и вспомнила, что женщины Донбасса заменили своих мужей-шахтеров. А разве там, под землей, в угольной шахте, с отбойным молотком легче работать, чем здесь с косой?

— Поломать привилегию! — сказала она вслух и крепче сжала косу в руках.

Когда прогон кончился, Ульяна пошла рядом с Арсеем. Прасковья Григорьевна, не пожелала отдыхать, когда все работали, и продолжала готовить жгуты на всех трех рядках.

— А ты настоящий косарь! — похвалил Ульяну Арсей.

— Нет, ты правду говоришь? — обрадовалась Ульяна.

— Честное слово! Да ты посмотри на свою работу. Скошено чисто, ряд уложен ровно. Что ж еще нужно?

Над полем журчали косы. Издалека плыл ровный гул тракторов. За пшеничным косяком поднималась песня. Это пели девушки звена Кати Ремизовой.

— А что ж ты ничего не скажешь про мою выдумку? — склонив голову набок, будто бы прислушиваясь к далекой песне, спросила Ульяна.

Арсей посмотрел в ее пылающее лицо.

— Что ж говорить-то? Молодец ты, Ульяна!

— Благодарю за доброе слово.

— Молодец, умница ты моя, — продолжал Арсей. — Завтра все бригады перестроим, старушек призовем.

— А помнишь ты говорил — это утопия?

— Помню, Ульяна, — сознался Арсей. — Помню. Не верил, честно признаюсь, не верил! И еще кое-чему не верил… Ошибался… А тебе спасибо. Завтра будем работать по твоему способу. Многие женщины освободятся.

— И меня освободи, — попросила Ульяна.

Арсей пытливо посмотрел на нее.

— Что ж ты будешь делать?

— Косить.

— Косить?

— Да.

Нет, она не шутила. Он читал решимость во взгляде ее черных глаз.

— Но ведь это очень тяжелая работа! — сказал Арсей. — Косить целый день — это невозможно для женщины!

— А ты пробовал когда-нибудь вязать? — спросила его Ульяна. — Вязать целый день?

— Нет, не пробовал.

— А ты попробуй. Попробуй, и тогда скажешь, что легче: косить или вязать.

— Ну, конечно же, вязать легче! — убежденно воскликнул Арсей. — Это и так известно.

— А вот давай испытаем, — предложила Ульяна. — Ты отдай мне косу, а сам стань на ряд за мной. И посмотрим, управишься ты или нет.

Арсей смутился и сразу не нашел, что ответить.

— Не знаю, может, ты и права, — сказал он. — Только как-то непривычно… Испокон веков у нас уж так заведено: мужик косит, баба вяжет.

— Мало ли у нас неправильного делается испокон веков, — спокойно возразила Ульяна. — Для того мы и молодые, чтобы жить по-новому.

К ним спешил Недочет. Ульяна издали видела его расплывающееся в улыбке лицо.

— Поздравляю тебя, Ульяна Петровна! — кричал он. — Ты уже выполнила три нормы. Три нормы — не меньше! Глазом вижу… — Он подошел к ней, снял картуз. — Разреши маю поцеловать твои золотые руки, — сказал он и, прежде чем Ульяна успела ответить, припал к ее рукам губами.

Арсей почувствовал гордость за Ульяну.

— Вот просится косарем поставить, — показал он на нее.

— А что ж? — одобрил Недочет. — Дело-то не ахти какое сложное. Я издали видел, как она косила.

— Значит, поддерживаешь? — спросил Арсей.

— Вполне. И не только ее одну. Десяток крепких и молодых отобрать и распихать промеж опытных косарей — пускай инструктируют. А кос в сельпо хоть отбавляй.

— Хорошо, — согласился Арсей и поймал благодарный взгляд Ульяны. — Я вижу — завтра нам всю работу придется перестраивать.

— Придется, — подтвердил Недочет. — А сегодня ты уж, Ульяна Петровна, поднатужься. Покажи, как надо работать, дай нам козырь. Постарайся.

— Постараюсь, Иван Иваныч, — пообещала Ульяна.

Они подошли к началу загона. Ульяна передала Недочету косу. К ним присоединилась Прасковья Григорьевна.

— Вот еще что, — сказала Ульяна. — Прасковья Григорьевна хочет посоветовать…

Прасковья Григорьевна смущенно перебила ее:

— Что ты, Уля, какой там совет! Просто так взбрело в голову… Может, и нельзя это!..

Она наотрез отказалась говорить, и Ульяне пришлось самой пересказать соображения старушки.

— Да-а… — почесал бороду Недочет. — Серьезное дело. Не знаю, как и сказать… Традицию нарушает.

— Какую традицию? — спросил Арсей.

— Как же! Косарь пройдет прогон без отдыху, а на обратном пути цыгарку свернет, покурит.

— Ну да, — сердито сказала Прасковья Григорьевна, обидевшись на Недочета. — А пока он будет раскуривать, хлеб перестоится и посыплется.

— Я думаю, это не такая уж серьезная традиция, — произнес Арсей. — Ради дела можно пожертвовать ею. А дело это полезное и, безусловно, выгодное.

— Мне что? — сказал Недочет. — Я могу на заре нос свой табаком начинить и айда до вечера гонять. Я не о себе. Как другие скажут?

Было решено обсудить предложение Прасковьи Григорьевны на вечернем сборе косарей.

23

Дни стояли жаркие. Пшеница поспела вся разом и тяжело клонилась тучным восковым колосом. Она грозила перестоем. Люди работали с рассвета до поздней ночи, на поле были призваны все — от подростков до стариков и старух. Вязальщицы работали по методу Ульяны. Среди косарей пестрели платки, разноцветные кофты женщин. Молодые, крепкие женщины добровольно переменили профессию. Многие из них с первого дня не уступали прославленным косарям. Косили вкруговую, как предложила Прасковья Григорьевна.

Это было настоящее сражение. Не дать пшенице перестояться, во-время скосить, связать, не допустить потерь зерна — таково было желание, охватившее всех от мала до велика. Ровно гудели тракторы, звонко стрекотали косилки, как пчелы, жужжали косы. Сверкая золотом, ложилась в ряды скошенная пшеница, послушно грудилась в тяжелые снопы, укладывалась в крестцы и копны. Лошади, запряженные в мажары, свозили ее к токам. Как великаны, вырастали круглые, островерхие скирды.

Школьники из города подносили и укладывали снопы в копны. Ребята из Зеленой Балки собирали колоски на участке тракторной бригады. Вместе с ними работала Нина Семеновна. Она отказалась от отпуска, желая помочь колхозу в борьбе за хлеб. В короткий обеденный перерыв учительница читала колхозникам газеты или журналы. Люди были очень благодарны — газету самим прочесть нехватало времени, — просили девушку наведываться почаще.

Но сама Нина Семеновна была недовольна. Ей казалось, что она помогает мало. Она хотела стать вязальщицей. Несколько раз она уходила от ребят и в одиночку старалась связать сноп. Ничего не получалось. Она не могла справиться с делом, которое казалось простым и легким. Не удавалось как следует скрутить жгут, — всякий раз, когда она опоясывала им сноп и затягивала в узел, жгут рвался.

Однажды, когда она возилась со снопом, безуспешно стараясь связать его, она услышала какой-то звук. Нина Семеновна разогнулась и увидела рядом с собой незнакомого юношу. Он сидел на корточках и целился на нее фотоаппаратом.

Нина Семеновна смутилась.

— Я корреспондент районной газеты, — сказал юноша. — Как ваша фамилия? — Он достал блокнот и карандаш. — Вы вязальщица?

— Нет, — ответила Нина Семеновна, овладев собой. — Я учительница. А вязать совсем не умею.

— Да что вы! — удивился корреспондент. — Это же совсем просто. — Он снял с плеча фотоаппарат, положил его на землю. — Вот смотрите… — Он ловко скрутил жгут, сгреб охапку пшеницы, перевернул ее и быстро связал. — Видали?

— Видеть-то я вижу, — сказала Нина Семеновна, почувствовав доверие к молодому корреспонденту. — А как возьмусь — ничего не получается.

— Смотрите, — сказал юноша и взял два пучка пшеницы. — Берете две горсти… Колоски к колоскам… Вот так!.. Потом перекручиваете. А здесь перехватываете, как бы переплетаете, чтобы не растянулся… Вот так… И перевясло — у нас так это называется, — и перевясло готово. Теперь накрываете пшеницу. Вот так!.. Переворачиваете. И делаете узел… Вот и готов сноп. Понятно?

— Понятно, — с улыбкой сказала Ника Семеновна. — А вы, что ж, тоже деревенский?

— Деревенский, — засмеялся юноша. — Колхозник с пеленок.

За стеной пшеницы замелькали грабли тракторной жнейки.

— Простите, — сказал юноша и взял с земли фотоаппарат. — Вы не знаете, как мне найти кузнеца Шорина Петра Степановича? В селе мне сказали, что он в поле.

— А на что он вам? — полюбопытствовала Нина Семеновна.

— Я должен написать с ним статью о том, как построить колхозную кузницу.

Тема, из-за которой приехал в поле корреспондент, показалась Нине Семеновне незначительной.

— Вы бы лучше написали, как люди на уборке работают, — посоветовала Нина Семеновна.

— Благодарю вас, — сказал юноша. — Постараюсь. Но прежде всего я должен найти кузнеца и написать статью с ним. Это задание секретаря райкома.

Трактор со жнейками подходил к повороту. Корреспондент распрощался с Ниной Семеновной и побежал навстречу трактору. Над пшеницей плыла широкая фигура Антона. Он стоял во весь рост, а за рулем сидела Надя Бережнова.

Нина Семеновна не хотела, чтобы Антон ее увидел. Она нагнулась и принялась бесцельно вертеть в руках золотистые стебли.

Гул трактора становился отчетливее. Теперь к нему примешивался дробный стрекот жнеек. Трактор взревел на повороте, и тотчас же над полем повис ровный и мерный гул, постепенно удаляясь и затихая. Нина Семеновна услышала грузные шаги. Она обернулась и увидела Антона, который направлялся к ней.

— Ты что здесь делаешь, Нина? — с удивлением спросил Антон.

— А ты что, не видишь? — нелюбезно ответила учительница.

— Вижу, но не понимаю.

— Тем хуже!.. — Нина Семеновна сердито бросила измятую солому. — Тем хуже для тебя!..

Антон озадаченно смотрел на ее злое лицо. Вдруг ему в голову пришла внезапная догадка.

— А это кто такой хлюст, — спросил он мрачно, — который тут с тобой разговаривал?

Нина Семеновна выпрямилась, подбоченилась, сузила желтые глаза.

— Знакомый… — бросила она. — Мой хороший знакомый!

— А-а! — с деланным равнодушием протянул Антон. — Что ж он тут делал, этот твой хороший знакомый?

— Любезничал со мной. Комплименты мне говорил, — какая я интересная и разудалая. Вязать снопы учил…

Она вдруг беспомощно заморгала, закрыла лицо ладонями и заплакала. Антон растерялся.

— Нина, что ты?.. Что с тобой?

Он хотел обнять ее, приласкать, успокоить, но она оттолкнула его и зло, сквозь слезы, сказала:

— Убирайся!.. Тебе бы только это… обниматься да целоваться. А нет помочь мне. Вон другие, даже посторонние, и то учат, а ты — никакого внимания.

Она снова заплакала. Антон глянул на кучку измятой пшеницы, на колосья, зацепившиеся за пуговки ее серенькой кофточки, и все понял.

— Милочка ты моя! — радостно вскричал он. — Да что ж ты мне раньше не сказала?.. Да я тебя в один момент лучше всякой академии выучу!.. — Он взял ее за руку: — Ну, бери — начинай!

— Ты сначала покажи, — попросила Нина Семеновна, кулаком вытирая глаза.

— Нет, ты давай сама, — сказал Антон. — А я буду тебя поправлять. Так скорей научишься.

Нина Семеновна принялась крутить жгут. Легонько прижимая ее к себе, тракторист поправлял неловкие ее движения. Наконец жгут был готов. Нина Семеновна нагнулась над кучкой пшеницы и связала первый сноп.

— Фу, как жарко!.. — радостно просияв, сказала она. — Прямо жжет… — Она улыбнулась. — Как ты думаешь, выгорят мои волосы?

Посмотрев на ее яркорыжие кудри, Антон серьезно сказал:

— Обязательно выгорят. До вечера ничего не останется.

— А какие они будут, когда выгорят?

— Я думаю какие-нибудь серо-буро-малиновые. Она засмеялась и подняла глаза к небу.

— Вот беда, и прикрыть нечему Так спешила, что забыла платок захватить.

Антон будто только и ждал этого. Он вытащил из кармана платочек с горошинками и протянул Нине Семеновне.

— Возьми, — сказал он. — От меня подарок.

Она спрятала руки за спиной.

— Что такое?

— Платочек… — смущенно говорил Антон. — Возьми, пожалуйста… Московский. От солнца вполне прикроет…

— Послушай, Антон, ты что смеешься надо мной? — перебила она его строгим голосом.

Антон приложил руку к сердцу:

— Что ты, Нина! Какой может быть смех? Для тебя купил, для тебя берег… Все ждал удобного момента… Вчера, как узнал, что будешь на поле, решился преподнести… Ну, возьми, обрадуй…

— Хорошо, — сдаваясь, сказала Нина Семеновна и оглянулась по сторонам, — если это доставит тебе удовольствие.

Она повязала платок концами назад, подобрала под него волосы. Антон залюбовался ею — она выглядела совсем девочкой.

— Ты что-то в последние дни меня совсем забыл, — с упреком сказала Нина Семеновна, отряхивая с кофточки колоски. — Глаз не показываешь, знать о себе не даешь…

— Некогда, — оправдывался Антон. — Работы — по горло! Как решили с соседями соревноваться, так день и ночь крутиться пришлось.

— А я думала — зазнаваться стал. Думала — избрали парня секретарем, так он и нос задрал.

Антон рассмеялся.

— Да разве это на меня похоже?

— Кто вас знает, какие вы, мужчины.

Он легонько сжал ее руку, нагнулся к ее уху.

— Я тебя, дорогуша моя, — прошептал он, — до могилы любить буду.

— Это мы уже слышали, — кокетливо сощурившись, сказала Нина Семеновна. — Слова говорить нетрудно. Трудней доказывать на деле.

— А хочешь, я докажу тебе это на деле?

— Буду рада.

— Давай сегодня же поженимся и всем об этом объявим. Согласна?

У Нины Семеновны от радости кровь бросилась в лицо, но она сердито сказала:

— Ты выдумаешь!.. Сейчас только и время, что жениться. Не над чем людям посмеяться, так вот мы, молодожены, появились…

— Я ведь это к слову…

— Да и Петропавловский меня тогда съест. «Вот, — скажет, — полгода не прожила, а уже выскочила…» — Нина Семеновна улыбнулась и, подняв голову, ласково глянула на Антона. — Перенесем нашу свадьбу на осень. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Антон. — Подождем до осени.

— А вечером сегодня приходи. Как совсем стемнеет. Придешь?

— Нет.

— Почему?

— Буду ночью косить.

Нина Семеновна поджала губы.

— Жаль. Но ничего не поделаешь.

— Через неделю, должно быть, управимся.

— Целую неделю ждать?

— Придется.

Нина Семеновна была искренне опечалена. Антон смотрел на нее, радостно улыбаясь.

— Я буду работать за твоим трактором, — сказала Нина Семеновна. — Ты хоть раз в день подходи, хоть посматривай, когда будешь мимо проезжать…

Горячий порыв ветра донес рокот мотора. Это шел трактор Дениса. Антон взял Нину Семеновну за руки, притянул к себе и крепко поцеловал. Она вырвалась, сердито сказала:

— С ума сошел!.. Кругом люди…

— Нету людей, — весело сказал Антон. — Они на той стороне — я осмотрелся… Пока прощевай, моя Нина!

Он побежал по стерне и, когда был далеко, остановился, повернулся и крикнул, сложив ладони рупором:

— Знакомому передай — ноги переломаю!..

Нина Семеновна улыбнулась, погрозила ему и, счастливая, радостная, принялась вязать новый сноп.

24

Обычно до обеда Арсей работал в бригаде. В обеденный перерыв, наскоро закусив, он садился на велосипед и отправлялся в объезд. На месте — в бригадах, в звеньях — он проверял качество работы, выслушивал рапорты бригадиров и звеньевых, их просьбы, жалобы, давал советы, указания. Он прилагал все усилия, чтобы еще выше поднять дух людей, еще сильнее разжечь пыл соревнования. Колхозники работали безустали, старались сберечь каждую минуту. Косари выполняли по три нормы; вязальщицы — четыре, иногда и пять; перевыполняла нормы и тракторная бригада, работавшая днем и ночью. Но время шло, жаркое солнце сушило пшеницу. Крупные золотистые зерна выглядывали из своих уютных гнезд и, казалось, готовы были вот-вот посыпаться на землю. Арсей тревожно осматривал колоски, с надеждой искал на небе какую-нибудь заблудившуюся тучку, которая хотя бы на недолгое время закрыла жгучее солнце. На необозримом пространстве степи стояли копны, острыми макушками тянулись вверх высокие скирды, но нескошенная пшеница волновалась широким золотым морем, и не было видно ей конца и краю. А там поспевали другие яровые культуры. Вот-вот они потребуют руки хлебороба, и тогда совсем не успеть! А вдруг подует суховей, частый гость в степи, дохнет своим обжигающим дыханием, и тогда пропал труд сотен людей! И тогда пропали надежды в первый же год, в первый трудный послевоенный год прочно поставить на ноги обедневших за время войны людей, сделать колхоз, как прежде, богатым и доходным.

Арсей отгонял тревожные мысли, но они настойчиво его преследовали. Он попрежнему был зорким и настороженным, придирчиво относился ко всему, что делали люди, требовал от себя почти невероятных усилий. Он сократил время обеденного отдыха почти наполовину, запретил всем без исключения покидать поле без его личного разрешения; создал в каждой бригаде ударные ночные группы косарей и вязальщиц. Люди спали в полевых станах, на жнивье под копнами, начинали работу — лишь брезжил на востоке рассвет, кончали — темной ночью.

Даже Недочет, который знал цену каждой минуте в страдную пору, может быть, лучше, чем кто другой, беспокойно качал головой и неуверенно говорил:

— А не круто ли, Арсей Васильич? Не круто ли заворачиваешь?

— Ничего, ничего, Иван Иваныч, — успокаивал его Арсей. — Ничего, дорогой мой. Люди наши стойкие, выдержат. Другого выхода нет. Нету другого выхода, понимаешь! Все, все, все: все силы до последней капли, всю волю, всю энергию — все надо мобилизовать, сконцентрировать! Урожай надо собрать весь и во-время!

Ребятишки подвозили воду в бригады, старухи готовили в станах еду. Дед Макар, оставив свою сторожевую колотушку дома, ходил из бригады в бригаду, из звена в звено, отбивая запасные косы. Прибыло из армии несколько человек демобилизованных воинов. Не успев снять свои опаленные войной солдатские погоны, они брались за работу в поле. Они не разучились на войне быстро подрезать пшеницу и, снова влившись в колхозную семью, на деле показали свою любовь к ней. Чтобы ускорить подвозку снопов к токам, Арсей приказал работать на коровах-нетелях. На них работали старики и ребятишки — те, кто не был занят в поле.

По ночам собирались коммунисты и члены комитета комсомола. Они обсуждали итоги работы за день, намечали планы на следующий. В бригадах были введены красные переходящие флажки, которые присуждались лучшим. Выпускались боевые листки. В них отмечались передовые косари и вязальщицы, давшие рекордную выработку, сурово бичевались недостатки. Колхозники работали самоотверженно. Антон и Денис со своими помощницами Надей Бережновой и Зиной Медведевой выжимали из послушных машин все, что могли. Тихон Быланин работал во второй бригаде косарем и был в числе лучших. Ему приходилось нелегко — он и до войны редко держал в руках косу. Но воля и долг побеждали все. Члены комитета на все время уборки были распределены по полеводческим бригадам и звеньям в качестве агитаторов. В короткую минуту отдыха они горячим словом поднимали настроение колхозников.

Имя вождя не сходило с уст, владело думами, в минуты слабости поднимало дух, бодрило, воодушевляло на новые трудовые подвиги. Люди помнили письмо, в котором были даны обещания. Желание выполнить взятые на себя обязательства помогало преодолевать трудности. Чуть только один начинал сдавать, сосед говорил:

— А что ты скажешь товарищу Сталину? Ведь ты обещал в письме сделать все возможное!

Человек, к которому были обращены эти слова, выше поднимал голову, тверже держал косу и побеждал усталость.

«А как ты выполняешь свои обещания вождю?» — эти слова, которые все чаще и чаще слышались отовсюду, как бы раскрывали какие-то новые внутренние тайники, из которых люди черпали силы, поддерживали, помогали в работе. Вера в то, что вождь и учитель думает о них, видит их труд, их неустанную и героическую борьбу за хлеб, за счастье, за новую жизнь, — эта глубокая вера озаряла сердца, наполняла души энергией. Она спаяла людей в единый, монолитный коллектив и, как великое знамя, как символ, звала вперед.

На пятые сутки пришел комбайн: о нем все, не исключая Арсея, перестали думать. Комбайн появился неожиданно, точно выплыл из голубоватого марева жаркого полдня.

Люди встретили его радостными, ликующими возгласами:

— Комбайн, товарищи!..

— Идет!.. Идет!.. Идет комбайн!..

— Ох ты ж, милый, ох ты ж, родимый!.. Да наконец-то ты явился.

— Ну, теперь пойде-ет!.. Теперь захва-атит!..

— Теперь нам не страшен суховей!.. Теперь нам сам чорт не страшен!..

Ребятишки, бросив на время снопы, бежали сзади комбайна, забегали вперед тягача-трактора, неслись по бокам машины с радостным гиком и свистом. Наверху, держась за штурвал, стояла чернявая девушка в голубой косынке. Она улыбалась, показывая белые зубы, и приветливо махала рукой.

Комбайн остановился на углу нескошенного поля. Арсей подъехал на велосипеде, поздоровался с комбайнершей.

— Как вас зовут? — спросил он ее.

— Анна Бородина, — ответила девушка. — Зовите просто Аня.

— Скажите, Аня, вы закусить хотите?

— Спасибо. Мы дорогой завтракали.

— В таком случае, сейчас начнете?

— Сейчас же начнем, — ответила комбайнерша, понимая нетерпение людей. — Вот только покрывало сниму с хедера… И осмотрю… — Она остановилась, подняла на Арсея глаза. — А вы председатель?

— Председатель.

— А где же подводы для приема зерна?

— Подводы? — Арсей виновато рассмеялся. — А про подводы я и забыл. Сейчас будут.

Он подозвал Прохора Обухова и велел ему пригнать две бестарки. Подошел Денис, познакомился с водителем трактора и Аней Бородиной. Вместе они осмотрели комбайн, подкрутили ослабевшие за дорогу гайки, заправили трактор керосином. К этому времени Прохор и Дмитрий пригнали две подводы.

Комбайн пошел легко и уверенно, хедер смело врезался в пшеничную толщу. Сверкая на солнце, полилось в бункер упругое зерно.

— Теперь пош-ш-шел! — крикнул кто-то и тотчас со всех сторон раздалось радостное: — Пош-ш-шел!.. Пош-ш-шел!.. Пош-ш-шел!

Арсей шел за комбайном. Сердце его часто билось. Но он сдерживал радость, зная ее дурманящую силу, успокаивал себя. Еще не все сделано, еще не окончена борьба за урожай. Надо будет формировать транспортный обоз для вывозки хлеба на элеватор. А это значит оторвать лошадей от подвозки снопов. Да и людей на транспорт придется выделять. А где они, люди? Так одна забота сменялась другой, и казалось, нет им конца.

Комбайн работал хорошо. Подводы, одна за другой, очищали его вместительный бункер и отвозили зерно на ближайший ток под навес. Девушка-комбайнер стояла за штурвалом прямо и гордо, и далеко была видна ее голубая косынка. Солнце попрежнему заливало все вокруг своими яркими лучами, но жара уже не беспокоила так, как прежде. Люди еще горячее взялись за работу, точно желая потягаться, померяться с машиной.

Но к вечеру комбайн внезапно остановился. Эту страшную новость передал Арсею Прохор Обухов, прискакавший в первую бригаду на взмыленной лошади. Аня Бородина писала, что неожиданно лопнул упорный болт, и его почему-то среди запасных частей не оказалось.

Арсей сел на велосипед, крикнул Прохору:

— Во вторую бригаду! Разыскать Шорина, Петра Степаныча! Пусть садится на твою лошадь — и немедленно к комбайну!..

Дорогой он думал о проклятом болте, негодовал, что его почему-то не оказалось в запасе. Слово «почему-то» гвоздем долбило мозг, причиняло нудную боль. Как могло не оказаться такой части, которая в первый же день сделала машину бесполезной?

Аня Бородина беспомощно стояла возле комбайна, который неуклюже и громоздко высился над полем. Вид у нее был виноватый, грустный. От сознания своего бессилия она готова была расплакаться, В стороне стоял тракторист — низкий, коренастый парень с большим квадратным лбом. Он перебрасывался невеселыми словами с Денисом. Оба мрачно попыхивали цыгарками.

— Что случилось? — спросил Арсей, спрыгнув с велосипеда.

— Я писала вам, — сказала Аня. — Вот посмотрите…

Она показала Арсею разломанный пополам болт. Арсей осмотрел обе половинки. Разрыв приходился как раз на середину. Очевидно, здесь была трещина.

— Какого же чорта вы приехали без этого самого… запасного болта? — спросил Арсей, сверля девушку злыми глазами.

— Я не виновата, — ответила комбайнерша убитым голосом. — Мне дали комплект.

Она приложила к носу платок и всхлипнула.

— Не распускайте нюни, — сказал Арсей. — Тут не детский сад, нянек нету… — Он подошел к Денису: — Как думаешь, Петр Степаныч сумеет сварить такой?

Денис взял разломанный болт, повертел в руках.

— Сварить-то, может быть, и сварит, — сказал он задумчиво, — будет ли держать — вот что важно. Место такое… нагрузка большая…

— А что же тогда будем делать?

Денис пожал плечами:

— В МТС придется ехать.

— За этой… чертовщиной? — Арсей покосился на комбайнершу.

— Ничего не поделаешь, — сказал Денис. — Без этого работать не будет.

Петр Степанович подъехал нескоро. Почти следом за ним прибежал запыхавшийся Прохор.

Кузнец долго осматривал поломку, вставлял половинки болта в гнезда, соединял их на разрыве.

— Ну как, сделаешь, Петр Степаныч? — нетерпеливо спросил Арсей, измученный долгим молчанием кузнеца.

— Попробую, — коротко ответил Петр Степанович.

— Бери лошадь и поезжай в кузню, — сказал Арсей. — И постарайся, Петр Степаныч. Постарайся!..

Петр Степанович молча спрятал поломанный болт в карман, сел на лошадь и поскакал в село. Арсей подошел к удрученно молчавшей комбайнерше.

— Пишите записку директору МТС. Чтобы отпустил этот ваш болт, будь он неладен!

Комбайнерша написала записку, передала ее Арсею.

— Ну, герой, — сказал Арсей, хлопнув Прохора по плечу, — не зря я давал тебе на велосипеде кататься. Вот тебе записка. Поезжай домой. А завтра чуть свет, с первыми петухами, подмазывай пятки и крути в район. Понял?

— Понял, Арсей Васильич! — бодро выкрикнул Прохор.

— Мчись без отдыху. Если велосипед, случаем, испортится, спрячь его где-нибудь в канаве и пересаживайся на попутную машину. Машины не будет — иди пешком. Понял?

— Понял, Арсей Васильич!

— Записку передашь директору МТС. Он должен отпустить болт для комбайна, какой ты сейчас видел. Если будет задержка — стучись к товарищу Потапову. Если товарища Потапова на месте не окажется, вали в райком комсомола и поднимай ребят на помощь. Понял?

— Понял, Арсей Васильич!

— Ну, валяй, — легонько подтолкнул его Арсей. — Счастливого пути!..

Прохор, гордый таким важным поручением, вскочил на велосипед и, припав головой к рулю, быстро покатил к селу.

Злой и возмущенный, Арсей вернулся в бригаду. На углу пшеничного загона, опершись на косу, отдыхал Недочет. Неподалеку от него, устало взмахивая косой, по ряду шла Ульяна.

— Нынче надо бы людям отдых дать, — сказал Недочет, когда Арсей поточил косу. — Теперь можно, когда комбайн пошел.

— Остановился комбайн, — хмуро выговорил Арсей.

Недочет в изумлении открыл рот.

— Как остановился? Почему?

Арсей не ответил. Оставив старика в недоумении, он с яростью врезался косой в густую пшеницу.

Петр Степанович работал всю ночь. Яркое пламя горна освещало его мощную фигуру, хмурое лицо, крепкие, в крупных жилах, заросшие волосами руки. Молот глухо бил по раскаленному железу, и от каждого удара под темный свод кузни взлетали радужные искры.

В полночь в кузню ввалился усталый Арсей. Он шел пешком, и запыленные сапоги его в отблесках пламени казались сделанными из войлока. Петр Степанович закаливал в холодной воде третий болт. Кузнец не обратил внимания на председателя. Арсей осмотрел готовые болты и решил, что Петр Степанович делает несколько штук прозапас.

Внимательно и долго глядел Петр Степанович на третий болт, изучал каждое пятнышко, каждую еле заметную извилинку. Он ударял по болту молотком, подносил к уху, вслушиваясь в одному ему понятный стон железа, рашпилем снимал с круглой поверхности зазубрины. Наконец он отбросил болт в угол и сунул в огонь новый обрубок железного прута.

Арсей взялся за ручку мехов и стал раздувать в горне мерцающие угли. По тому, как сдвинулись седые брови кузнеца, Арсей понял, что дело еще не сделано.

Арсей вдруг вспомнил, что Прохор еще не уехал, и в душе поднялось беспокойство. Выедет ли Прохор рано, не проспит ли, когда доберется? Вдруг ему показалось неразумным посылать подростка с таким важным поручением. Ведь длительный простой комбайна вызвал бы затяжку уборки, потери зерна. Мысль эта так испугала его, что он был готов немедленно бежать из кузни, отыскать Прохора, взять у него велосипед и самому ехать в район. Но он продолжал раскачивать мехи; он не может, не имеет права отлучаться из колхоза в трудную минуту. Кроме того, надежда, что Петр Степанович добьется своего, также удерживала его.

Пока железо накалялось, Петр Степанович сидел на табурете и молча курил. Взгляд его был устремлен на блестевшую в отсвете огня наковальню, точно на ней он старался прочесть причину своих неудачных опытов. Огонь отражался в его прищуренных глазах; а может быть, это был огонек беспокойства?

Петр Степанович затоптал окурок и длинными клещами взялся за раскаленный добела кусок железа. Арсей схватил молот и принялся бить им по железу. Глухие удары наполнили тесную кузню, лучи искр освещали закопченные стены. Скоро Арсей почувствовал, как утомительна и тяжела работа молотобойца. В другое время он непременно посмеялся бы над собой — над тем, как скоро выдыхаются его силы, но теперь было не до смеха. Он ударял изо всех сил, точно именно от этого зависел успех их совместных усилий.

В кузницу вошел Денис. Он не удивился, застав здесь председателя колхоза. Стараясь не мешать работе, он сел на пороге и воспаленными от бессонницы глазами напряженно следил, как под ударами тяжелого молота послушно вытягивался железный обрубок. Заметив сверкавший на лице Арсея пот, он хотел было сменить председателя, но кузнец снова сунул железо в огонь.

Арсей вытер лицо.

— Нелегкая у тебя работа, Петр Степаныч, — сказал он, как бы оправдываясь за свою слабость.

Кузнец усмехнулся — под усами чуть дрогнули губы.

— Без привычки, — буркнул он, прислушиваясь к шипению воздуха в горящих углях.

— Давай я покачаю, — попросил Денис.

Кузнец уступил Денису место у мехов, сам сел рядом с Арсеем, развернул кисет.

— А эти, что ж, не годятся? — показал Арсей на готовые болты.

— Не знаю, — нерешительно ответил Петр Степанович. — Попробуем…

Арсей смотрел на его крепкую, ладную фигуру, на высокую грудь, и ему казалось, что кузнец сам скован из негнущегося, закаленного в огне и воде железа. Вспомнилась Ульяна. Арсей отметил про себя ее упрямый, молчаливый характер — характер отца. Ульяна была с виду похожа на Петра Степановича, хотя чем именно — уловить было трудно. Арсею захотелось угадать, что думает Петр Степанович об их отношениях, о которых кузнец, конечно, догадывался, как догадывались многие, — одобряет или осуждает? Это желание Арсей испытывал почти всякий раз, встречаясь и разговаривая с отцом Ульяны. Но Петр Степанович был непроницаем. Впрочем, теперь он, несомненно, думал только об одном — как бы выполнить заказ колхоза. Арсей покраснел, стыдясь своих мыслей, — они казались такими неуместными в этот напряженный ночной час.

В дверях появился Недочет. Пламя осветило его спутанную бороду. Переступив порог, он сказал с напускной веселостью:

— Мир честной компании!.. А я-то смотрю, смотрю, куда девались председатель и парторг? А они, извольте, в кузнице жарятся… — Он развязал белый платочек, подал Петру Степановичу бутылку молока и кусок хлеба. — Дарья Филимоновна сказала — ты не вечерял, все ахала да охала: «Муженек мой голодным остался». Ну, я сжалился и вызвался доставить тебе провизию.

Арсей обрадовался появлению старика. Его приход доказывал, что не один он, председатель, волновался и беспокоился за судьбу дела, которое теперь казалось самым важным на свете. Видно, все люди одинаково тревожились и готовы были в любую минуту разделить с ним и радость успеха и горечь неудачи; в кругу этих людей, его помощников, трудная жизнь казалась легче. Они — Недочет, Денис, Петр Степанович, Антон, Ульяна, Терентий Толкунов, Прохор Обухов — понимали его с полуслова, делали все, что он хотел, что требовал, помогали ему. Но тотчас он поймал себя на этой мысли: помогли ему! Нет, это не так. Они выполняли свой долг, каждый делал свое дело; и был бы на его, Арсея, месте другой человек, они так же дружно работали бы, отдавали свои силы, знания, опыт. Они выполняли свой общий долг — долг советских людей. Этот долг был выше всего и призывал их на борьбу с трудностями, вооружал, давал силы для победы.

К рассвету на полке лежали пять болтов. Петр Степанович закалял их по-разному: то сразу, то медленно опуская в холодную воду. Арсей и Денис помогали ему. Недочет, прислонившись к стене, спал, крепко держа в руках бутылку из-под молока. Его не будили ни тяжелые удары молота, ни шипение раскаленного железа в воде, ни скрежет рашпиля. Но стоило Денису прикоснуться к его плечу, как старик вскочил на ноги, встряхнулся, беспокойно завертелся, точно его прижгли горячей головешкой. Он побежал на хозяйственный двор, запряг Ворона в тарантас и с шумом подъехал к кузнице.

Девушка-комбайнер спала возле комбайна на полотне, которым прикрывается хедер. Лицо ее было печальным и заплаканным, словно она и во сне переживала свой неудачный выезд. Разбуженная стуком колес, она торопливо вскочила и, отвернувшись, посмотрелась в зеркальце.

Петр Степанович заправил болт, ключом завернул гайку доотказа. Потом осмотрел комбайн — режущие зубья, барабан, веялку, соломотряс, подкрутил гайки на шкивах. Работал он неторопливо и с такой уверенностью, точно всю жизнь занимался этим делом.

Пока Петр Степанович возился у комбайна, взошло солнце, позолотило теплыми лучами спелые колосья, согнало с них редкие капельки росы. Оно было ласковым, раннее утреннее солнце, но Арсей косился на него, как на неприятеля. Он ходил вокруг комбайна, заглядывал в пазы, трогал колеса, и все это для того, чтобы не стоять на месте, легче скоротать томительное и нудное ожидание.

Наконец Петр Степанович подал сигнал. Тракторист сел за руль, девушка стала к штурвалу, и комбайн тронулся. Засвиристели резцы, загудел барабан, в бункер полилось свежее ядреное зерно. Петр Степанович шел за комбайном. Из карманов его пиджака торчали запасные болты. За ним шли Арсей, Денис и Недочет. Все сурово молчали.

На третьем круге Петр Степанович остановил комбайн, передал девушке запасные болты и, тяжело шагая, пошел по стерне в бригаду. Арсей подал руку Бородиной.

— Извините, Аня.

Девушка зарделась:

— Что вы, не стоит… Я виновата, что недоглядела.

— Сами видите — горячка, — продолжал Арсей. — Деликатничать не приходится. Не замечаешь, как с языка срывается.

Дрогнув громоздким корпусом, комбайн снова тронулся, точно причудливый корабль, поплыл в золотом разливе. За ним потащилась подвода-бестарка. В ней сидел Дмитрий Медведев и руками разгребал сыпавшуюся пшеницу. Соломотряс выбрасывал в сторону кучки обмолоченной соломы.

Арсей, Денис и Недочет долго смотрели вслед удаляющемуся комбайну. Каждый, сам себе не сознаваясь в этом, с опаской ждал, что вот он снова станет, врежется в землю зубчатыми колесами, застынет на месте. Но комбайн все шел и шел — терялся, таял в чистом солнечном пространстве гул трактора, все ниже и ниже опускалась за пшеничный вал девушка в голубой косынке.

25

Колхоз «Борьба» передал на время уборки Зеленой Балке молотилку с конным приводом. Ее установили на току первой бригады. Во второй бригаде работала собственная конная молотилка, налаженная кузнецами. Восемь лошадей сняли с подвозки снопов и перебросили на молотьбу.

Арсей проверил установку молотилок в первой бригаде и напрямик шел ко второму току. На пути его остановила Евдокия.

— Что я тебя хотела спросить, — сказала она. — Молотьбу-то завтра, что ли, начинаем!?

— Завтра начнем, — ответил Арсей. — А что?

— Так. Интересуюсь. Чай, я тут не посторонняя.

Арсей заметил, что невестка похудела, как-то поблекла, потеряла былую свежесть и выглядела уставшей. Под глазами темнела опухоль.

— Я вот что хотела тебе сказать, — проговорила Евдокия, не понимая, отчего так пристально смотрит на нее деверь. — Бабы ноют. Хлеба нового просят.

— Немножко потерпеть придется, — сказал Арсей. — Вот отправим на ссыпной пункт обоз и дадим авансом.

— А когда отправишь?

— Думаю, послезавтра.

— А раньше нельзя?

— Что?

— Аванс выдать?

— А ты что, не знаешь порядка?

— Знаю.

— Чего ж ты тогда спрашиваешь?..

С несвойственным ей смущением Евдокия теребила фартук в руках.

— Я-то знаю, — сказала она. — А вот бабы не возьмут себе этого в толк. Все бубнят и бубнят. «Хоть по пять килограммчиков», — говорят.

— Этого делать нельзя.

— Я им то же самое говорила. Разъясняла: сперва надо перед государством долг выполнить, а потом уж о себе заботиться.

Арсей медленно сворачивал папиросу. Тело ныло от усталости. Хотелось постоять неподвижно, хоть немного забыться.

— А они все не понимают, — гудела рядом Евдокия. — И все жмутся, все ноют. И прогнали меня к тебе. «Иди, — говорят, — проси председателя, он твой родственник, послушается…»

Слово «родственник» кольнуло в сердце. В последнее время он совсем отбился от дому. Люди живут семьями, вместе, сообща строят свое счастье. А он? Даже о матери забыл. Она уже не упрекает его, не ждет от него теплых слов, сыновней ласки. Недочет, чужой человек, и тот больше о ней думает, лучше заботится…

— А может, и вправду можно? Завтра бы пшеничных лепешек напекли. Может, разрешишь килограммчиков по пять на душу?

Что ж мать? Она ведь видит. Она видит, что он не сидит без дела, что у него хлопот по горло. Да и что такое его семья? Разве колхоз не стал его семьей? Разве бурная, горячая жизнь коллектива не приносит ему сладкого удовлетворения?.. Но все же, как можно забыть о матери? Как можно жить с ней рядом и неделями не видеть ее ласковых глаз?

Полагая, что председатель не может решиться, Евдокия усилила нажим:

— А и в самом деле!.. Ведь никто не узнает! Хочется-то свежего хлебца!

Огонь папиросы ожег пальцы. Боль вывела из задумчивости. Арсей бросил окурок, затоптал его в землю. «Странно, как я стал забываться. Отчего это может быть?..» — с беспокойством подумал он.

Евдокия с надеждой смотрела на Арсея, и в глазах ее плясали озорные огоньки. Арсей дружески обнял ее, почувствовав к ней внезапную нежность.

— Знаешь, что я тебе скажу, Евдокия Захаровна? — сказал он с нескрываемой горечью. — Я, должно быть, самый плохой сын у матери.

— Это известно, — сказала Евдокия. — Только ты мне зубы не заговаривай. Скажи ясно — разрешишь или не разрешишь?

— Что разрешать? — спросил Арсей. — Ты про что?

— Вот чорт! — обозлилась Евдокия. — Я ему битый час одно и то же говорю, а он — ноль внимания.

— Ты не злись. Скажи толком, что тебе нужно?

— Хлеб нужен!

— Какой хлеб?

— Возьмите его, родимого! — возмутилась Евдокия. — Какой хлеб! Да известно какой — новый, свежий! Первого урожая на свободной земле! Разрешишь или не разрешишь по пять килограммов на душу?

— Ах, ты все о том же! — протянул Арсей. — Нет, не разрешаю.

— Так бы и сказал. А то морочит мне голову… — Она поправила на голове платок и повелительно сказала: — Пойдем.

— Куда?

— К бабам. Сам скажешь, что не разрешаешь. Мне не поверят.

Они пошли рядом. Сумерки сгущались. Окутанные вечерней дымкой, навстречу выплывали длинные крестообразные копны. Под ногами шуршала жесткая стерня.

— А ты сама-то как думаешь? — спросил Арсей Евдокию.

Она живо обернулась, но ответила все так же ворчливо и холодно:

— Думаю, ничего бы не стряслось. Сто-двести пудов каких-нибудь…

— Значит, для тебя сто пудов дороже чести?

— При чем тут честь?

— Как же? Ты хочешь, чтобы мы изменили своему слову. Ведь ты сама говорила — первые центнеры государству. Помнишь?

— Ну, помню.

— А теперь что предлагаешь? Выходит, наше слово ни гроша не стоит? Так, что ли? Государство не обеднеет, это так, но перед государством полагается быть честным. Дал слово — выполни. От тебя и от твоих подружек что-то единоличниками начинает попахивать.

Эти слова сразили Евдокию.

— Да я разве что? — упавшим голосом сказала она. — Это ж все бабы — гудят, ноют… И потом — сто пудов каких-нибудь.

— Дело не в количестве, — сказал Арсей. — Раз можно сто, почему ж нельзя тысячу? Нет, нет, нехорошо. Напрасно решили запачкать свою совесть. Да и паек на эти дни ведь увеличили. Так что и с этой стороны — никаких оснований…

Из-за копны неожиданно вынырнул Денис.

— Наконец-то, нашел! — сказал он, пристраиваясь рядом с Арсеем. — Надо тебе командный пункт установить и часы для бригадиров назначить.

— Мой командный пункт в первой бригаде, — сказал Арсей. — Я там работаю. Об этом всем известно.

— А может быть, тебе изменить порядок? — посоветовал Денис. — Может быть, кончить самому косить и почаще бывать в других бригадах? Смотреть, контролировать, руководить.

— Ты так думаешь?

— Я уверен, что так нужно, — сказал Денис, сделав вид, что не заметил обидно-снисходительного тона Арсея. — Председатель должен бывать повсюду. А теперь, когда начинается молотьба, вывозка хлеба, — тем более. А ты сейчас, при таком порядке, не в состоянии этого делать. И вообще… мне не нравится такой порядок. Председатель и его заместитель работают в одной бригаде, с утра до вечера махают косами, как будто ничто другое их не касается.

Арсей и сам чувствовал, что, работая рядовым, он не может контролировать, как раньше, все бригады, не в состоянии помогать им на месте немедленно. Почему же он не изменил этот порядок? В первый день он хотел своим примером увлечь косарей, поднять у них дух, дать такую норму выработки, по которой бы потом равнялись. И он достиг цели. Недочет и он в первый день вышли первыми в соревновании и выполнили по три нормы. Другие косари дали по две и две с половиной. На следующий день косарей с тремя нормами было более половины. Задача, которую Арсей поставил перед собой, была решена. Но он продолжал работать. Он чувствовал, что дела в колхозе требуют его постоянного внимания, но оставить косу не мог. Что же мешало? Ложное самолюбие, ложный стыд. А вдруг люди не поймут, подумают, что он оставил работу в бригаде потому, что устал, выдохся.

Арсей ответил Денису сдержанно:

— Я подумаю.

— Да тут и думать-то нечего! — возразил Денис. — Запирать себя сейчас в одной бригаде — это уже не ошибка, а преступление.

— Вот как!

— Да.

— А может, ты все же предоставишь право мне самому решать, как действовать?

— Нет, такого права я не могу тебе предоставить.

— Почему?

— Потому, что твоя работа — это не только твое личное дело. Ты не какой-нибудь удельный князь, а председатель колхоза. А председатель колхоза — лицо, как известно, подотчетное.

Арсей готов был вспыхнуть, но мешала Евдокия, которая внимательно слушала. Да и сам Арсей прекрасно понимал, что Денис прав.

— Я думаю, сейчас не время и не место обсуждать этот вопрос, — желая покончить с неприятным разговором, сказал Арсей.

— Конечно, — согласился Денис. — Мы будем обсуждать этот вопрос сегодня на партсобрании. Я затем и искал тебя, чтобы предупредить об этом.

— Когда собрание? Во сколько? — спросил Арсей.

— Мы все уже собрались. Ждем тебя.

— Сейчас я не могу — занят.

— Чем?

— Ну, мало ли чем… Бабы приглашают на беседу.

— На какую беседу?

Евдокия сдавила руку Арсея.

— Так, кое о чем потолковать, — неопределенно ответил Арсей. — Об обязанностях перед государством, о совести, о чести.

Евдокия внезапно остановилась, на лице ее отразился страх. Арсей и Денис повернулись к ней.

— Чуете? — сказала она.

— Что такое? — спросил Арсей.

— Горячим ветром тянет…

— Суховей? — с беспокойством спросил Арсей, повернувшись к юго-востоку.

— Он, — сказала Евдокия.

Они долго стояли молча. Горячий ветерок гладил им щеки. Но эта ласка вызывала тревогу.

— Знаешь что? — сказала Евдокия Арсею. — Иди по своим делам. А я уж как-нибудь сама поговорю с бабами.

— Хорошо, — согласился Арсей. — Потолкуй сама… А нам надо на партсобрание. Нам нужно что-то придумать. Неужели это суховей?..

Лениво перебрасываясь словами, женщины лежали возле копны, подложив под себя платки, кофты, а под головы вместо подушек — тугие снопы. Они приготовились спать, некоторые уже дремали.

Увидев Евдокию, они оживились.

— Ну что? — спросило сразу несколько голосов.

Евдокия опустилась на помятую стерню, сняла с головы платок и молча стала вытаскивать из волос шпильки.

— Не томи, Дуня, не видишь, что ли, извелись, — жалобно попросила Настя Огаркова.

Евдокия повернулась, строго посмотрела в глаза Насте.

— Это ты истомилась? — спросила она голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

— И я, — сказала Настя. — Все истомились…

Евдокия отбросила волосы назад, вынула изо рта шпильки.

— А ну-ка, подай мне свой гаман.

— На что он тебе? — испуганно спросила Настя.

— Хочу себе такой сшить, — зловеще проговорила Евдокия. — Покрой нравится… Подай-ка, посмотрю.

Женщины насторожились, предчувствуя недоброе.

— Да он у меня совсем неаккуратный, — растерянно отбивалась Настя. — И пояс не развязать — узелок затянулся.

Евдокия приподнялась на коленях.

— А ну, давай гаман, сучка чортова! — грозно потребовала она. — Отвязывай. Не то сама отвяжу.

Дрожащими руками Настя отвязала сшитую из лоскутов сумочку-гаман. Такие сумочки женщины Зеленой Балки наполняют жареными подсолнухами и носят под фартуком или под верхней юбкой. Сумка Насти была вместительна и доверху наполнена пшеницей.

— Что у тебя тут? Семечки? — ехидно спросила Евдокия.

— Пшеничка, — жалобно сказала Настя.

— Пшеничка? На что она тебе?

— Это я заместо семечек грызу…

— Ишь ты! — воскликнула Евдокия. — Грызет пшеничку! Как мышка… — Она расстелила свой головной платок, высыпала на него пшеницу. — Видите, бабы?

Женщины, насупившись, смотрели на кучку пшеничных зерен.

— Вот перед вами воровка, — сказала Евдокия. — Расхитительница общего добра.

— Какая ж тут воровка? — неуверенно возразила худая женщина в вязаной кофточке. — Один гаман — и уж воровка.

— И один — воровка. А дело то еще в том, что не один, — ответила Евдокия. — Уже третий. Еще позавчера я заметила, как она в подол шелушила колоски — рвала и шелушила. И вот он третий! А завтра — четвертый, послезавтра — пятый. Из гамана вырастут мешки. Где научилась ты этому, бесстыжая твоя душа?..

Женщины заговорили все сразу. Они зло ругали Настю, упрекали в нечестности. Евдокия молчала. Она обратилась к Насте, лишь когда улеглось общее возбуждение.

— Что ж с тобой теперь делать? — спросила она. — Опять письмо писать мужу?

— Дуня, что ты? — взмолилась Настя. — Из-за трех гаманов и уж письмо!

— Дело не только в трех гамаках, — сказала Евдокия. — Дело в том, что ты совесть свою променяла на эти три гамана. — Она обратилась к женщинам. — Вот мы, бабы, возмущаемся. Правильно, законно. А сами тоже захотели такую же подлость совершить. Захотели тоже ворами стать. Да еще какими! Государственными! Украсть у своего государства, которое за нас беспокоится, помогает нам выбраться из нужды и разрухи! Где ж у нас стыд-то?

Женщины, потупясь, молчали. Налетел горячий порыв ветра, зашуршали колосья в копнах.

— Да мы же не так совсем, — сказала женщина в вязаной кофточке. — Мы ж не воровать. Под аванс взять трошки…

— Под аванс! — передразнила Евдокия. — Чем это лучше воровства?.. Дешево совесть свою решили продать.

— Да ведь хочется свежего, — сказала все та же женщина.

Но теперь на нее набросились, принялись стыдить, будто только она одна и была во всем виновата.

— Нечего бога гневить, — сказала Анна Сергеевна Обухова. — Все у нас есть: хлеб, картошка, огурцы, помидоры, редька. У многих — вишни, яблоки. Правду сказать, хотелось новенького хлебца отведать. Что ж, потерпим. Надо слово сдержать. Мы советские люди. Все обещание давали.

— А что сказал Арсей Васильич?

— Шел было к нам для разъяснения, — ответила Евдокия. — Да я остановила: уж как-нибудь сами разберемся, что к чему.

— Верно, Дуня!

— Молодчина!

— Правильно, выручила!

— Спасибо тебе за это!

В оживленном разговоре только Настя не принимала участия. Она сидела позади всех, опустив голову. А когда разговор стих и колхозницы начали устраиваться на ночь, она всхлипнула и жалобно проговорила:

— Простите, бабочки милые, вот вам честное слово — никогда этого больше не будет!

26

Жаркая, темная ночь. Небо задернулось мглою, сквозь нее тускло просвечивают редкие звезды. Дует суховей.

По дороге, густо заросшей подорожными травами, медленно шагает Прохор Обухов. В руках у него двуствольное ружье. Зорко смотрит Прохор по сторонам.

Слева поднимается Белая гора. Справа еле виднеется темный Казенный лес. Прямо перед Прохором — широкое поле спелой пшеницы, уходящее в темноту.

Дует суховей. Шумит, беспокойно волнуется пшеница. Тревожно на душе у Прохора. Откуда, зачем нагрянул этот суховей? Почему не переждал, пока пшеница зерном не сольется в закрома? Сколько трудов теперь пропадет даром!

Где-то впереди работают люди. Кажется, пшеница бежит туда зыбкими, беспокойными волнами. Там решается ее судьба — лежать ее крупному зерну в сухих закромах или гнить на земле под осенними дождями. Там сейчас натужно гудят тракторы, урчит барабаном комбайн, стрекочут косилки, звенят косы. Там идет сражение.

А здесь — тишина. Только жалобно шумит пшеница да шуршит под ногами высыхающая трава. Прохор идет медленно, держит наперевес двустволку. В голову приходят тяжелые мысли. До чего ж неудачно сложилась у Прохора жизнь! Он мечтал попасть на войну, грудью сразиться с врагом, прослыть героем, прославиться на всю Зеленую Балку, а может быть, и за ее пределами. Но отгремела грозная война, а Прохор так и остался неизвестным. Теперь вот опять неудача. Там, на той стороне, борются с суховеем. Там теперь проявляются храбрость и мужество. А Прохор без дела ходит здесь, в глубоком тылу, по мягкой столбовой дороге.

Конечно, это интересно — командовать комсомольским постом по охране урожая. И еще важно, что никому другому, а ему, Прохору Обухову, комсомольская организация доверила такое дело — командовать. Но если бы это было в другое время — в тихую, мирную ночь, когда все люди спят, отдыхая после работы, только он, Прохор, стоит на боевом посту. Тогда бы это было настоящее дело, тогда бы оно вызывало законную гордость!

Дует суховей, тихо шелестят колосья. Прохор шагает дальше и, чтобы ускорить время, начинает считать свои шаги:

— Раз… Два… Пять… Восемь…

Под ногами хрустит сухая ветка.

Где-то далеко звонко щелкает перепелка.

Над головой проносится летучая мышь.

Прохор медленно шагает, сжимая в руках тяжелое двуствольное ружье.

— Семнадцать… Двадцать три… Тридцать девять…

Время тянется уныло. Кажется, летней ночи не будет конца. Голова становится тяжелой, будто наливается свинцом. Хорошо бы вытянуть ноги на мягкой, вкусно пахнущей пшеничным хлебом соломе, закрыть глаза, заснуть. Но Прохор гонит прочь эти дурманящие мысли и шагает тверже, отчетливее.

— Сорок пять… Пятьдесят восемь… Шестьдесят три…

Нет, так не годится! От цифр, которые пестрят перед глазами беспорядочными колонками, начинает кружиться голова. Лучше о чем-нибудь думать. О чем же думать?.. Да вот же, о ремесленном училище. Осенью он непременно поедет учиться. Где это будет — в Москве или в другом каком городе? Хорошо, если бы в Москве! Посмотреть бы столицу, походить по ее улицам, побывать в ее театрах. Пройтись в строю по Красной площади в первомайский праздник или в праздник Октябрьской революции да посмотреть с Красной площади на товарища Сталина!.. А потом вернуться в Зеленую Балку, где уже будет построена электростанция, поступить на работу помощником директора станции. Как бы завидовали ему ребята! Впрочем, зависть — это пустое дело. Не ради бахвальства перед товарищами он хочет учиться. Ради того, чтобы быть колхозу полезным, чтобы знать, что такое электричество. Он хочет и будет учиться ради того, чтобы овладеть этой силой, управлять ею, подчинять ее интересам людей. Конечно, приятно будет и товарищам показать, как от его всесильной руки яркими огнями осветится Зеленая Балка, но это между прочим, между делом. Главное, почему он решил учиться, — быть еще более полезным колхозу, людям.

Дует суховей. Шумит, волнуется спелая пшеница. Впереди — шуршащие шаги. Прохор припадает к земле, весь превращается в слух. Совсем близко слышится веселый свист. Прохор отвечает с искусным прищелкиванием. Тотчас возле него, как из-под земли, возникает Дмитрий Медведев с дубинкой в руке.

— Ты что? — спрашивает Прохор.

— Так, — отвечает Дмитрий. — Скучно что-то.

— Ну вот, нашел время скучать, — журит Прохор товарища. — Ты же на посту, часовой. А разве часовой имеет право скучать?

Но он рад приходу друга. Хоть немножко поболтать, на одну минуту развеять думы, прогнать дремоту, которая пеленой застилает глаза.

— Слышь, Проша, — говорит Дмитрий, — а ты не знаешь, зачем это нас поставили сюда?

— Затем, чтобы караулить, — отвечает Прохор.

— А зачем ее караулить?

— Понятно зачем: чтобы не воровали.

— А разве ее воруют?

Прохор не знал, воруют пшеницу или нет, но простаком казаться не хотел.

— Конечно, — сказал он авторитетно. — Некоторые элементы ножничками колоски стригут.

Дмитрий верил, — ведь командир должен все знать.

— Слышь, Проша, — снова спросил Дмитрий, — а что такое суховей?

Прохор поморщился: вопрос этот показался ему посторонним, не касающимся их прямых обязанностей. Но все же ответил:

— Суховей — это сухой ветер.

— Это я знаю, — сказал Дмитрий. — А откуда он берется?

Прохор не знал, откуда берется суховей, но ронять свой авторитет не стал, и сурово произнес:

— Знаешь что, кончим этот посторонний разговор. Ступай на свой участок. А то там, может быть, уже стригут колоски.

Обиженный неласковым обращением, Дмитрий повернулся, потащив за собой дубинку. Но не сделав и пяти шагов он обернулся.

— А скажи, вот ты командир, — спросил он, — а какие твои командирские обязанности?

— Как это — какие? — удивился Прохор. — Обыкновенные. Разводить часовых по участкам.

— А еще?

— Снимать часовых. Вот не сниму тебя, и ты будешь стоять, пока не умрешь.

— А я возьму сам снимусь.

— Не имеешь права.

— А я без права снимусь.

Прохор был озадачен.

— Вот чудак! — сказал он. — Как же ты снимешься, если не имеешь права? На что ж тогда дисциплина существует?..

Дмитрий остался доволен объяснением и, свистнув, растаял в темноте.

Дует суховей. Шелестят колосья. Прохор неслышно идет по траве. Он думает о разговоре с Дмитрием. А так ли он говорил с ним, как должен говорить командир с подчиненным часовым? Не обиделся ли на него Дмитрий, а то, пожалуй, и дружить перестанет. А в самом деле, был ли такой случай, когда колосья стригли, и какой человек решится на такое дело?

В стороне раздастся лошадиный топот. Прохор видит всадника. Он едет по косой дороге. Лошадь бежит быстрой рысью. Копыта звонко хлопают по слежавшейся пыли. Кто это едет? Куда торопится? Может быть, в район по какому-нибудь неотложному делу?

Прохор вспоминает свою поездку в район. Он выехал из села, когда еще было темно и глаза еле различали кочки на дороге. До шоссе добрался к рассвету. Там ехать было легче. Он нажимал на педали и, казалось, летел быстрее молнии. В лицо бил прохладный ветерок.

Но скоро солнце огненным ободком выползло из земли, и Прохор почувствовал, как загудели усталые ноги, а все тело покрылось испариной. С каждой минутой он, жадно глотая воздух, ехал все медленнее и медленнее и, наконец, чуть ли не свалился на дорогу. Вытерев лицо и отдышавшись, он пошел пешком, ведя рядом велосипед. Дорога белой лентой уходила далеко к горизонту, а он шел медленно, медленнее, чем ползет червяк. Солнце заливало все кругом веселыми лучами, а на душе у Прохора было мрачно. Сколько еще итти? Когда он дойдет до района? Когда выполнит поручение? Сколько времени простоит комбайн?

Вспомнилось приказание Арсея: если велосипед сломается, оставить его в канаве и пересесть на попутную машину. А если не сломается? Если его таким вот, целым и невредимым, спрятать и подъехать на попутном грузовике? Прохор обернулся назад и увидел грузовик. Не раздумывая больше, он свернул с дороги, спрятал в кустах велосипед, травой прикрыл сверху.

Грузовая машина шла как раз в МТС. Прохора посадили, и он доехал прямо до места. Ему повезло: он застал директора в кабинете. Прочитав записку, директор сердито выругался и вызвал старшего механика. А через пять минут Прохор держал в руках два болта с гайками; глаза его блестели.

Через час машина, на которой Прохор доехал в МТС, возвращалась обратно. Возле места, где был спрятан велосипед, Прохор постучал в стекло машины. Шофер затормозил.

— Ты почему слезаешь? — спросил шофер, когда Прохор спрыгнул на землю. — Тебе ж в Зеленую Балку?

— У меня тут велосипед, — показал Прохор в кусты.

— А! — сказал шофер. — Ну, давай его в кузов — и поехали. Да поживей, а то некогда.

Домой Прохор вернулся к обеду. Комбайн уже работал. Это обрадовало и в то же время огорчило Прохора: столько волнений и все попусту…

Всадник достиг края пшеничного поля. Может быть, он, этот неизвестный всадник, так же вот спешит в МТС за какой-нибудь важной деталью?

Над головой лошади внезапно вспыхнул огонек.

«Ишь ты, ловкач! — подумал Прохор. — На скаку закуривает…»

Секунду-две огонек мигал, качался и вдруг взвился, описал дугу и упал на землю.

— Эй, осторожно! Запалишь! — крикнул Прохор, и крик его одиноко повис над полем.

Дует горячий суховей. Прохор стоит на месте. Всадник расплывается на фоне темного леса, лошадиный топот постепенно замирает в тишине.

В груди растет, поднимается тревога. Прохор срывается с места и прямиком через пшеницу бежит туда, куда упал огонек. Пшеница хлещет колосьями по лицу, но Прохор не чувствует боли. Он бежит, с трудом прокладывая путь в высокой и густой пшенице. Мысль: «Только бы успеть!» — кнутом подгоняет его. Еще немного. Еще напрячь силы…

Над пшеницей вспыхивает яркое пламя. Огромным снопом, разбрасывая в стороны искры, как огненные зерна, оно поднимается над волнующимся полем, озаряет темную ночь.

Прохор на ходу срывает пиджак и бросается на огонь. А огонь точно смеется над ним, беспомощным мальчиком, — звонко трещат колосья. Прохор тушит огонь пиджаком, топчет ногами. Но пламя еще пуще злится, приходит в ярость. Оно хватает юного смельчака за руки, лицо, уши, душит его едким дымом, тяжелым запахом горелого зерна. Вспыхивают штаны, рубашка. Прохор быстро поднимает с земли двустволку. Грозно звучит выстрел, другой. Тревога! Тревога!

Прохор без памяти падает на черное выжженное пятно.

Зина увидела зарево. Схватив Дениса за руку, она крикнула:

— Смотри!

Там, куда показывала Зина, розовело небо.

— Пожар! — крикнул Денис. — Поднять жнейки!

Зина быстро выполнила приказание.

Денис включил третью скорость и дал полный газ. Трактор взревел, прыгнул и стремительно помчался по стерне.

Держась за Дениса, Зина поднялась на крыло. Горячий ветер охватил ее. Она увидела вдали острые, мигающие языки огня.

— Пшеница! Пшеница горит! — закричала Зина. — Скорее, Денис, скорее!..

Оглушая воздух ревом мотора, трактор мчался вперед. За ним, тарахтя на рытвинах и кочках, неслись жнейки. Зарево поднималось все выше и выше. Ветер нес острый запах жженого хлеба.

Недоезжая до огня, Денис резко повернул трактор в сторону.

— Опускай жнейки! — приказал он помощнице. Зина опустила жнейки. Огонь был еще далеко. На сотни метров расстилалась густая завеса дыма. Когда трактор въехал в завесу, Зина почувствовала, что дыхание ее перехватило. Она зажала рот и нос платком, закрыла глаза, закашлялась, глотая дым. Дышать стало нечем. Голова отяжелела, мысли спутались.

Окутанный густым дымным облаком, трактор быстро продвигался вперед. Денис не сбавлял газ. Он обеими руками держал баранку, слезящимися глазами впиваясь в непроницаемую пелену. Вся сила, вся воля были подчинены одному: преградить путь пожару!

Внезапно дым стал редеть и еще через минуту совсем рассеялся. Зина открыла глаза. Дымная туча осталась позади, в нее уходила полоса только что скошенной пшеницы. Справа, совсем рядом, бушевал огонь. Зина часто дышала. Ей казалось: она пьет, как воду, чистый и теплый воздух.

Денис повернул трактор назад и приказал помощнице сойти.

— Я поеду с тобой, — запротестовала Зина. — Я не оставлю тебя!

Денис покачал головой.

— Приказываю сойти! — крикнул он. — И ждать меня здесь!

Зина повиновалась. Трактор снова скрылся в облаке дыма. Только грабли метались над его плотной поверхностью. Из черного облака доносилось глухое ворчание мотора. Оно сливалось с треском и шипением разгоревшегося пожара.

Зина ходила взад и вперед, в отчаянии ломая руки. Было светло, как днем. Огонь быстро распространялся. Ветер разбрасывал огненные хлопья. Один за другим возникали новые очаги пожара. Мысль Зины лихорадочно работала. «Что будет, когда огонь дойдет до скошенной полосы? Если полоса останется такой же узкой, пламя перекинется на пшеничное поле и пойдет гулять! Надо расширить полосу, пройти еще четыре, пять, шесть раз. Тогда будут гореть только стерня и скошенная пшеница. Тогда легче будет справиться с разбушевавшимся пламенем. Шесть раз! Выдержит ли Денис? Хватит ли у него силы?..»

На пожар бежали люди. Они набрасывались на огонь с лопатами, граблями, косами. Они забрасывали его землей, глушили пиджаками, кофтами. Возле огня уже кто-то распоряжался. Зина узнала — это был Арсей! Он уже здесь, Арсей! Он сразу успокоил Зину своим присутствием — люди одолеют огонь.

Время тянулось мучительно медленно. Отчего так долго нет Дениса? Что с ним? Почему не слышно гула трактора? Почему не видно жнеек? Зина металась у дымной завесы, звала Дениса, сначала тихо, потом все громче и громче:

— Денис!.. Денис!.. Где ты, Денис?!

Прошло много времени. Тревога росла. Зина не знала, что предпринять. Но слух ее уловил ровный рокот мотора. Она бросилась вперед и чуть было не попала под машину. Трактор шел медленно.

Зина на ходу вскочила на трактор, остановила его. Голова Дениса лежала на руле. Зина схватила Дениса за плечи.

— Денис!.. Денис!.. — кричала она над его ухом. — Очнись, Денис!..

Денис приподнял голову.

— Поезжай… — произнес он тихо. — Дальше от огня…

Зина помогла бригадиру сойти с трактора, уложила его поудобнее. Девушка вскочила на трактор и направила его в облако дыма. Дышать на этот раз было еще труднее. Грудь разрывал мучительный кашель. Из глаз катились слезы. Но Зина с напряжением смотрела вперед, еле различая в дыму след колеса прошедшей жнейки. Пламя уже достигло края прокоса и тонкими языками лизало стерню. С этой стороны на огонь дружно наступала Евдокия Быланина с женщинами своего звена. Они засыпали огонь землей, сбивали рушниками, платками, кофтами. Дышалось здесь легче — меньше было дыма. Зато жара стояла нестерпимая. Зина с тревогой смотрела на трактор: вдруг вспыхнет керосин в баке.

Но трактор с ревом проскочил занятое огнем место. Дальше опять едкий, густой дым. Снова кашель раздирает грудь. Сколько это будет продолжаться?

Рядом послышался гул и грохот. У правого края сквозь дым Зина разглядела Антона.

— Держись, Зина! — услышала она ободряющий голос тракториста.

За его спиной стояла Надя Бережнова.

Зина хотела что-то крикнуть, но задохнулась, закашлялась, чуть было не выпустила из рук баранку. Скоро она выехала на свежий воздух. Торопливо поворачивая трактор обратно, Зина часто и глубоко дышала. Во рту все пересохло, запах дыма вызывал тошноту, веки казались тяжелыми. Во всем теле ощущалась слабость, в голове стоял шум.

Но девушка не сдавалась. Она собрала все свои силы и снова направила трактор в густую дымную завесу. Выдержать! Во что бы то ни стало выдержать! Пройти еще один раз, и тогда огню путь отрезан. Еще один раз. Но как он труден, этот последний раз! Боль разламывает все тело, разрывает грудь. Нечем дышать. Кругом дым: в горле, в глазах, в груди… Кругом дым — черная туча. Где конец ей? Может быть, так и не будет конца? Скорей, скорей! Еще немного, еще пять, три, две минуты! Еще одно усилие!

Зина, теряя сознание, упала головой на руль. Она не слышала, как Денис снял ее с трактора, отнес на дорогу, уложил на траву. Девушка долго не приходила в себя. Она не видела, как огонь, дойдя до скошенной полосы, затихал, послушно сдаваясь людям.

Зина очнулась, когда ее лица коснулась чья-то рука. Открыв глаза, она увидела над собой склонившегося Арсея.

— Потушили? — спросила она с надеждой.

— Почти, — ответил Арсей. — Кое-где осталось… Спасибо тебе!..

Она снова закрыла глаза, желая заснуть, но тотчас стук шагов разбудил ее. Мимо шли люди. Они несли на носилках человека, обмотанного тряпками.

— Кто это? — спросила Зина.

— Прохор Обухов, — ответил Арсей.

— Он жив?

— Жив…

Зина снова опустила голову на траву, закрыла глаза и с облегчением вздохнула.

27

Арсей и Ульяна встретились у копны. Ночь была темная и теплая. На радость людям суховей внезапно затих. Небо очистилось от пелены, высоким шатром стояло над миром, яркими звездами вглядывалось в землю. Вот-вот должен был взойти месяц.

Измученные работой люди крепко спали. В поле стояла тишина. Молчаливыми великанами поднимались вверх остроконечные скирды. Скошенное поле было вдоль и поперек расчерчено множеством крестообразных копен.

Арсей снял с копны сноп, усадил на него Ульяну, сам сел рядом, обнял ее.

— А я уж думала, никогда не увижу тебя вот так… наедине, — сказала Ульяна, зябко прижимаясь к нему. — Думала, за работой ты забыл обо мне.

— Это верно — работы пропасть, — отозвался Арсей. — А все же о тебе я не переставал думать. Даже самому стыдно было!

— Отчего же стыдно?

— Не время сейчас для таких думок. О другом сейчас думать надо.

Ульяна помолчала, потом сказала:

— Хорошим, думкам — всегда время. Стыдится человек плохих мыслей…

— О тебе у меня всегда только хорошие мысли.

— Стало быть, и стыдиться их нечего…

Они поговорили о пожаре, который внезапно вспыхнул в прошлую ночь.

— Выяснили, отчего загорелось? — спросила Ульяна.

— Выяснили, — ответил Арсей. — Какой-то человек ехал верхом, закурил и бросил спичку в пшеницу.

— Откуда ж это узнали?

— Прохор Обухов рассказал. Он видел.

— А он как себя чувствует, Прохор?

— Ничего. Ноги и руки немного обгорели.

— А лицо?

— И лицо чуть-чуть. Брови опалил, волосы…

— Геройский мальчик! — сказала Ульяна.

— Да, этот геройский мальчик чуть было богу душу не отдал. Если бы не Митька Медведев — сгорел бы, как свечка. Митька потушил на нем огонь.

— Как же он сумел?

— Пиджаком накрыл Прохора, по земле стал катать его. Не растерялся парень. И спас товарища…

Ульяна смотрела перед собой. Рука ее лежала на плече Арсея.

— А я так испугалась, что с места сойти не могла, — сказала она. — Побежала, когда кто-то сзади толкнул.

— Да-а… Было бы дело, — сказал Арсей, — если бы Денис и Зина с трактором во-время не подоспели. Только бы и видели мы нашу пшеничку…

— А тут, как на грех, ветер. Горячий, сильный и все в эту сторону — в сторону поля…

— Ну, ничего, — сказал Арсей. — «Все хорошо, что хорошо кончается» — так говорится пословица. И пожар затушили, и суховей унялся.

Он достал кисет с табаком, но Ульяна вырвала его и снова засунула ему в карман.

— Не смей курить в поле, — сказала она с дрожью в голосе. — Мало вчерашней тревоги?..

— Я аккуратно.

— Не хочу слушать, — отрезала Ульяна. — Не желаю.

Он пожал плечами, ничего не сказал. «Упрямая… Вся в отца. Захочет — настоит на своем», — подумал он с уважением и нежностью.

— Между прочим, — снова заговорил он, — я сегодня получил письмо из Москвы. Из Сельскохозяйственной академии. Помнишь, ты мне посоветовала написать в Москву о моих неудачных опытах.

— Помню, — сказала Ульяна.

— Ну вот. Я так и сделал. Сегодня получил ответ. Пишет один доктор сельскохозяйственных наук. Хорошее письмо. Любезное. И очень дельное. Много полезных советов. — Забывшись, он снова достал кисет, но, встретив суровый, осуждающий взгляд Ульяны, снова его спрятал. — Теперь я добьюсь своего. Придет весна, и я снова возьмусь за дело…

— Смотри, как бы не получилось, как в прошлый раз, — сказала Ульяна. — Да и рано еще об этом. До весны, считай, целый год.

Арсей чувствовал необыкновенную уверенность в своих силах.

— Запомни наш разговор, — упрямо проговорил он. — Запомни эту ночь, эту тишь, эти копны. Запомни это наше свидание и мои слова. Через год ты скажешь себе, что ты ошиблась, назвав Арсея хвастуном.

— Хорошо, — весело сказала Ульяна. — Я запомню. Хотя я тебя так и не называла.

Он снова обнял ее и поцеловал в обветренные полураскрытые губы.

— А я тоже нынче получила письмо, — сказала Ульяна. — От Веры.

— Что ж она пишет?

— Пишет, что выздоравливает. Еще на два килограмма поправилась.

— Молодец!

— Привет всем передает. Тебе — особый.

— Спасибо.

— Скучает, беспокоится, как тут у нас дела.

— Ты напишешь ей ответ?

— Напишу.

— Напиши, что девушки ее и за прополку удержали красное знамя. И за уборку удержат. Я в этом не сомневаюсь. Так и напиши: звено ее работает хорошо, по-комсомольски.

— Так и напишу.

— А еще напиши — отец ее, Алексей Павлович Обухов, через три дня дома будет. И насчет Прохора напиши, — что он отличился. О том, что обгорел, не пиши — не надо расстраивать. К тому времени, когда приедет, все зарастет, зарубцуется. Напишешь?

— Напишу.

— И о делах в колхозе. Убираем хлеб полным ходом — косим, вяжем, молотим. Помаленьку управляемся. С колхозом «Борьба» соревнуемся. Думаю, пока не отстаем. Что будет потом — не знаю, но пока что не отстаем.

— И потом то же будет.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Хорошо… Напиши, что постараемся не отстать. Постараемся обогнать соседей… Завтра первый красный обоз отправляем. Первый обоз после войны… А потом… потом будем писать отчет товарищу Сталину. Обязательства выполним с честью. В круговую по всему колхозу дадим хлеба сто двадцать пять пудов с гектара. Сто двадцать пять пудов — не меньше. Вот как выполним план хлебозаготовок, так и пошлем отчет в Москву. А сделаем это раньше срока. Все силы приложим, а обязательства перед государством выполним досрочно.

Арсей увлекся и думал вслух. Он говорил о том, что скоро колхоз начнет лущение стерни. Потом подойдет озимый сев, который надо будет провести в сжатые сроки и как можно лучше. А как только спадет страдная пора, колхоз с новыми силами начнет строительство. Он, Арсей, мечтает, чтобы уже в этом году каждый колхозник справил новоселье, чтобы в Зеленой Балке на зиму не осталось ни одного куреня, ни одной землянки, чтобы на улицах строгими рядами стояли красивые белые домики, чтобы людям в них жилось тепло и уютно. Осенью под Белыми горами начнется строительство электростанции; и придет время, — а оно не за горами, — когда в домах и на улицах села загорятся яркие электрические лампочки. Осенью он, Арсей, организует колхозную лабораторию, чтобы заложить основу научной обработки полей, чтобы в будущем достичь еще более высоких урожаев.

Долго мечтал Арсей. Он точно читал список трудных и увлекательных дел, которые ждали своей очереди.

Ульяна слушала ею, затаив дыхание. Его страстная уверенность передавалась ей. Перед глазами вставало, как живое, новое село, новая, красивая жизнь, за которую она, рука об руку с Арсеем, боролась, не щадя себя, на фронте. Теперь эта жизнь, полная беспокойных дней, радостного коллективного труда, снова стала явью. А впереди новое, еще более яркое, неувядающее счастье для людей.

Когда Арсей кончил свой рассказ, Ульяна тихонько сжала его плечо и задумчиво сказала:

— Как это хорошо!.. Как это чудесно!.. Неужели все это будет?

— Будет! — с непоколебимой уверенностью воскликнул Арсей. — Непременно будет! Мы своими руками построим это!..

Они долго молчали. Тихая ночь заботливо накрывала спящее поле теплым и мягким покрывалом темноты. В воздухе разливался легкий и приятный запах пшеницы. Где-то рядом радостно стрекотал кузнечик.

Ульяна тихо рассмеялась.

— Ты что? — спросил Арсей.

— Вспомнила про письмо Вере, — сказала Ульяна. — Что ж, обо всем, что ты говорил, я должна написать ей?

Арсей усмехнулся.

— Нет, нет, — сказал он. — Об этом не надо писать. Вера приедет гораздо раньше, чем все это будет. Она вместе с нами будет работать.

— То-то! — сказала Ульяна. — А то ведь, чтобы описать все, что ты говорил, надо быть писателем. А я не пишу, а царапаю, как курица лапой.

Впереди из-за копны вышел человек. Он шел по стерне медленно, казалось, с трудом передвигая ноги. Голова его была опущена — он о чем-то сосредоточенно думал.

Ульяна сняла руку с плеча Арсея, зачем-то пригладила волосы. Арсей подался вперед, всматриваясь в приближавшегося человека.

— Отец! — шопотом проговорила Ульяна.

Кузнец шел напрямик. Вот он пересек дорогу и, придавливая ногами стерню, подошел ближе.

Арсей и Ульяна притаились. Глаза их были прикованы к мощной и прямой фигуре кузнеца. Петр Степанович в нескольких шагах остановился, поднял голову. Некоторое время он вглядывался в них, потом свернул в сторону и прошел мимо.

Арсей и Ульяна долго сидели молча. Потом Ульяна повязала спавший с головы платок, нервно хрустнула пальцами. Арсей взял ее руку.

— Скоро ли мы перестанем прятаться?

— Теперь уж скоро, милый. Вот кончим дела, и я поеду в район — повезу заявление о разводе с Демьяном.

Арсей смотрел перед собой. Ульяна прильнула к нему, обдала лицо горячим дыханием.

— Не обижайся, родной, — сказала она ласково. — Скоро я стану твоей на всю жизнь. И всю жизнь буду любить тебя, только тебя одного, мой милый!..

Восток светлел, вставал месяц. От леса потянуло свежей прохладой. Кузнечик замолк, точно уснул.

Арсей поднялся.

— Пойдем, — сказал он. — Уже поздно…

Они пошли к току. Ульяна нервно теребила в руках концы платка. За скирдой они остановились.

— Спокойной ночи, — сказал Арсей.

Ульяна взяла его за руки, припала головой к его груди.

— Не серчай, — сказала она со слезами в голосе. — Не надо…

Он погладил ее волосы.

— Спокойной ночи, — повторил он.

Ульяна долгим взглядом посмотрела ему в глаза и медленно пошла к полевому стану.

28

Зина Медведева и Надя Бережнова были утверждены помощниками трактористов. С самой весны они прилежно изучали трактор по учебнику, старательно вслушивались в рассказы и объяснения, с готовностью брались за каждое дело, которое им поручали Денис и Антон, и на все вопросы, заданные старшим механиком МТС, ответили без запинки.

Теперь они с полным правом работали сменщиками и очень этим гордились. Овладеть сложной машиной, уметь понимать ее, чувствовать ее дыхание было их заветным желанием. Впрочем, редко кто из молодых колхозников отказался бы от такой ответственной и почетной работы — управлять трактором. Зина и Надя были по-настоящему счастливы еще и потому, что им первым за Денисом и Антоном в Зеленой Балке удалось осуществить это желание.

Антон работал ночью. Утром его сменила Надя. Свежая и бодрая после молодого крепкого сна, она села за руль и уверенно повела трактор вдоль стены нескошенной пшеницы. Антон вернулся к вагончику, вычистил сапоги, умылся, зачесал назад волосы и отправился на ток первой полеводческой бригады.

На току полным ходом шла молотьба. Дмитрий Медведев в самодельной соломенной шляпе стоял на приводе и погонял лошадей. Размахивая над головой длинным кнутом, он кричал звонко и протяжно:

— Но-о-о-о, пошли, но-о-о-о!.. Но-о-о-о, пошли но-о-о-о!..

За барабаном молотилки стоял Арсей. Он был в гимнастерке с расстегнутым воротом. Попеременно то справа, то слева он подхватывал развязанные снопы, которые ему подавали Ульяна и Евдокия, вскидывал пшеницу над полком и непрерывным потоком посылал в узкий зев, где метались стальные зубья. Арсей сменил Терентия Толкунова, который сидел на земляном валу и, отдыхая, курил цыгарку.

Антон вспомнил горячий спор на партийном собрании, когда обсуждался вопрос о работе Арсея. Тогда было решено, что председатель не должен на весь день забиваться в одну какую-нибудь бригаду и работать там рядовым колхозником. Такая практика лишает колхоз постоянного руководства. Арсей согласился с указаниями товарищей, но оставил за собой право в необходимых случаях становиться в ряд со всеми.

— Я должен учить, показывать, — говорил он. — А кроме того, я и сам должен учиться все делать. Иначе плохой из меня получится руководитель.

Антон обошел ток. Люди работали быстро и слаженно, как живой механизм. Женщины перетряхивали полову. Мужчины и ребята таскали солому в омет. В стороне стучала веялка. Гул человеческих голосов, глухое, прерывистое урчание барабана, мерный воркующий рокот привода — все это сливалось в общий бодрящий гул. И над всем этим взлетал торжествующий звонкий голос Дмитрия Медведева.

— Но-о-о-о, пошли, но-о-о-о!.. Но-о-о-о, пошли, но-о-о-о!..

За скирдами, куда не долетала пыль половы, стояли подводы. Их грузили чистым зерном. Здесь распоряжался Недочет. В стороне лошади мирно пощипывали пожелтевший пырей.

Антон заметил Григория Обухова.

— Как дела? — спросил Антон комсомольца.

— Все в порядке, — ответил Григорий. — Последние подводы загружаем. Скоро запрягать будем.

— Колеса смазали?

— Смазали.

— Хомуты осмотрели?

— Осмотрели. Кое-какие подшили, чтобы холки не терли. Копыта лошадям подрубили.

— Хорошо, — сказал Антон. — Ты поедешь с первой подводой?

— Да.

— Гармошку возьмешь?

— Возьму.

Григорий был чем-то обеспокоен. Это не ускользнуло от Антона.

— Ты что-то, видать, не в своей тарелке? — сказал он.

— Нет, ничего, — поспешно проговорил Григорий. — Только знаешь… Он, — Григорий показал на Недочета, который высыпал зерно в бричку, — собирается вместе с нами.

— С какой стати? — удивился Антон.

— Не знаю. Должно быть, не доверяет.

Антон был озадачен этим известием.

— Не может быть, чтобы не доверял, — сказал он. — Поважней дела доверяются комсомольцам.

— Ты поговори с ним, — предложил Григорий. — А то вся идея насмарку.

— Пойдем поговорим…

Они подошли к Недочету, который руками разгребал крупное зерно в бестарке.

— Здорово был, Иван Иванович! — сказал Антон.

— Мое почтение! — ответил Недочет.

— Скоро, значит, в путь-дорожку?

— Да. Через полчасика тронемся.

— А ты что, тоже поедешь?

— Намереваюсь.

Недочет вскинул пустой мешок на плечо, собираясь итти на ток за зерном.

— Постой, — остановил его Антон. — Ты-то зачем поедешь?

— Хочу своими глазами посмотреть, как там.

— Так ведь же комсомольский красный обоз!

— Ну и что? — спокойно сказал Недочет. — И пускай его будет комсомольский. А я вроде представителя старшего поколения.

Антон был обескуражен ответом Недочета.

— Все равно не годится, — убежденно возразил он. — Как это так — комсомольский обоз, и вдруг на тебе, полюбуйся: на передней подводе — старик седой с бородой.

— А я сяду не на переднюю, а на последнюю.

Недочет говорил весело, восторженно улыбался, и Антон никак не мог понять — шутит он или говорит всерьез.

— Да зачем тебе ехать, я не понимаю! — воскликнул Антон. — Что, они там без тебя, что ли, не управятся?

— А может, и не управятся! Может, их там обсчитают!

— Разве у нас обсчитывают колхозников? — хмуро возразил Григорий.

— Думаешь, таких у нас нету? — внушительно сказал Недочет. — Какие-нибудь тюха да матюха…

— Так уж и обсчитали, — сказал Григорий. — Пусть только попробуют!..

Недочет смерил Григория недоверчивым взглядом.

— А ты вот скажи мне, товарищ дорогой, — обратился он к Григорию, — что такое кондиция, а?

Григорий покраснел до ушей. Он слышал это слово, знал, что оно связано с зерном, с элеватором, но точно объяснить его значение не мог.

— Что — задумался? Что такое кондиция? — наседал Недочет.

— Ну, это значит, когда зерно сухое, а когда сырое, — неопределенно сказал Григорий и еще пуще залился краской.

— Вот-вот! — торжествовал Недочет. — Сухое, сырое! А точно сказать не можешь. Как же тебе доверять такое дело?

Он круто повернулся и мелкими быстрыми шажками побежал за скирду. На лице его блуждала улыбка. Видимо, он был доволен, что неожиданным вопросом поставил юношу втупик. Впрочем, сделал он это без всякого умысла. Он любил комсомольцев, уважал их, часто обращался к ним за советом и, видя, как они цепко и смело берутся за самые трудные дела, доверял им во всели. Но ему нравилось иногда, как он сам говорил, «подбавить жару», растравить их. Вот такое желание возникло у него и сегодня, в этот торжественный и радостный день. Старик сделал вид, что не доверяет комсомольцам ради того, чтобы еще выше поднять в их глазах важность и ответственность дела, которое им было поручено.

К току плавно подкатила легковая машина. Из машины вышли Потапов и Туманов.

— Вы что ж это со скирд молотите? — спросил Потапов. — Или у вас уже все заскирдовано?

— Нет, не все, Сергей Ильич, — ответил Недочет. — Еще порядочно скирдовать.

— Так почему же вы не молотите с подвоза?

— Лошадей сняли, — пояснил Недочет. — Отправляем первый обоз. А подвозить не на чем.

— Что ж вы всех лошадей сняли?

— Не всех. Во второй бригаде молотилка работает на подвозе. А на эту нехватило. Вот и молотим со скирд.

Потапов нахмурился.

— Это плохо, — сказал он. — Метеорологическая станция обещает в ближайшие дни дожди. Надо к этому времени все убрать и заскирдовать. И молотить только с подвоза.

— Невозможно, Сергей Ильич, — сказал Недочет. — Мы это хорошо понимаем. Только подвозить нечем — лошадей на хлебовывоз поставили.

Потапов смотрел, как Арсей подавал в барабан снопы.

— Вот что, Иван Иваныч, — сказал Потапов. — Завтра к вам придут пять трехтонок. Это машины из автоколонны, которую мы получили из области. Они будут у вас до конца выполнения плана хлебозаготовок. А лошадей поставьте на скирдование и подвоз к молотилкам. И молотить только с подвоза. И круглые сутки.

— Хорошо, Сергей Ильич.

— Круглые сутки: и днем и ночью. Объявить ударную неделю. Все подчинись уборке и молотьбе, чтобы до дождей закончить.

— Хорошо, Сергей Ильич.

— Комбайн работает? — спросил Потапов.

— Работает.

— Ему еще много осталось?

— Нет. Думаем, через пять дней кончит.

— Как только кончит, поставить на стационарную молотьбу. И тоже круглые сутки.

— Хорошо Сергей Ильич.

Туманов, заметив Антона и Григория, отошел к ним.

— Как работает? — показал Потапов на Арсея.

— Да ничего вроде, — сказал Недочет.

— Какой там ничего! — воскликнул Потапов. — Превосходно! Превосходно подает! Аж у меня руки чешутся!.. Как ловко подхватывает!.. А как разворачивает, а!.. Молодец! Молодец!..

Секретарь райкома, казалось, весь был увлечен работой Арсея и, сам того не замечая, повторял его движения. Недочет с улыбкой наблюдал за ним.

— Постой, постой, — вдруг сказал Потапов и обернулся к Недочету. — А что ж это у вас полки опущены?

— Как опущены? — спросил Недочет.

— А вот смотри, — показал Потапов. — Они ж у вас на уровне полка барабана. Даже ниже. Ну да — ниже. А надо, чтобы они были чуточку выше. Как крылья, должны приподниматься. Тогда снопы будут легко сползать к барабану.

— Верно, — согласился Недочет. — До чего острый глаз у тебя, Сергей Ильич!

— Обязательно приподнимите, — посоветовал Потапов. — Не думайте, что это мелочь. Из мелочей складывается высокая производительность труда.

На полок поднялся Терентий, что-то сказал Арсею. Арсей уступил ему место за барабаном, поспешно опустился на землю и, отряхнув гимнастерку, подошел к Потапову.

— Тебе, что ж, за это отдельно трудодня пишут? — пошутил Потапов, пожимая руку Арсею.

— Ну, нет! — рассмеялся Арсей. — У нас Иван Иваныч насчет этого такую строгую линию занял, что лишнего на четвертинку не позволит.

Недочет степенно расправил бороду.

— Четвертинка хороша, — сказал он, — когда она за свои трудовые куплена. В другом случае она, чего доброго, колом в горле станет…

Извинившись, он оставил их и ушел к обозу. Здесь комсомольцы уже прикрепили к передней подводе развернутое красное полотнище.

Недочет подошел к ним.

— Все подводы засыпаны? — спросил он.

— Все, Иван Иваныч, — ответил Григорий.

— Запрягать! — скомандовал Недочет.

Возчики побежали к лошадям. Антон и Туманов взяли Недочета под руки и отвели в сторону.

— Я слышал, вы тоже с обозом едете? — спросил Туманов.

— Собираюсь, — сказал Недочет. — А что?

— Да я тоже с ним поеду, — сказал Туманов. — Так, может, я смогу заменить вас?

Недочет с нарочито серьезным видом осмотрел секретаря райкома комсомола.

— Меня, молодой человек, — сказал он строго, — ни в коем разе заменить невозможно. Чтобы заменить меня, надо прожить столько, сколько прожил я.

— Я не в том смысле, — поправился Туманов. — Я в смысле поездки на элеватор.

— А ты едешь как? — спросил Недочет. — По своей необходимости или чтобы только меня спихнуть с подводы?

— По своей необходимости.

— Говори правду.

— Честное слово! Мне райком партии поручил проверить, как там подготовились к приемке зерна.

— Ну, если так, тогда вали, — согласился Недочет. — Только ты не подумай чего-нибудь такого… Я своим ребяткам вполне доверяю и без боязни одних отпущу. Я это так только, чтобы поволновать их маленько. Пускай ответственность хорошенько прочувствуют…

Ребята дружно запрягали лошадей. Недочет ходил от одной подводы к другой, залезал ладонью под хомут, поправлял шлею, пробовал подпругу, чересседельник. Он давал Григорию указания, что ехать надо ровно, скоро, но не рывками, на спуске в балку смотреть в оба, чтобы не перевернуть бестарку. Он был серьезен и говорил уверенно, с полным знанием дела.

Пришел Денис. Он задержался в тракторной бригаде. Там с утра вдруг разладилась одна жнейка: рвала, жевала пшеницу. Пришлось с ней повозиться. Теперь на тракторе работала Зина Медведева. Она вела машину за трактором Нади Бережновой.

Денис пришел как раз ко времени. Обоз готов был к отправке. Помахивая гривами, смирно стояли в упряжках лошади. Остановили молотилку. Колхозники собрались на полянке между скирдой и обозом. Денис открыл митинг. Он предоставил слово председателю колхоза Арсею Быланину.

Арсей вышел на середину. Быстрым взглядом окинул тех, с кем плечо к плечу работал, боролся, побеждая трудности. Глаза его на секунду задержались на милом, родном лице матери. Она счастливо смотрела на него и казалась помолодевшей. Седую голову ее покрывал платочек с мелким горошком. Арсей знал, что это подарок Недочета, и перевел взгляд на старика. Недочет стоял у второй подводы и закручивал усы. В глазах его горел неукротимый огонек. Всем своим видом старик как бы говорил ему: да, да, это я, твой старый друг, иду с тобой рядом, рука об руку.

Арсей увидел Антона: он был выше всех ростом. Денис стоял рядом с Рубибеем. Глядя на них, Арсей вспомнил Зину Медведеву, которая работала на тракторе, Веру Обухову. Это они, будучи уверены в скором возвращении на родную землю, спрятали от гитлеровцев тракторы. Это они — Денис, Антон, Зина, Надя, — самоотверженно борясь с огнем, отстояли колхозный урожай.

Один за другим проходили люди перед его глазами. Тихая и скромная Анна Сергеевна: она заметно осунулась и выглядела почти старушкой; молчаливая и осторожная Марья Акимовна: эта возмужала и теперь тверже, уверенней стояла на земле; безотказный в работе Терентий Толкунов; строптивая, непокорная, горячая в труде и заботах Евдокия. А дальше… там, в сторонке, стояла Ульяна. Глаза ее на похудевшем лице казались еще больше и темней. Сколько тепла, сколько нерастраченной ласки таилось в них!..

— Дорогие товарищи! — сказал Арсей Быланин громко, охваченный волнением. — Друзья мои! От души, от всего сердца поздравляю вас с праздником нового урожая!.. Давайте на минуту, на одну только минуту забудемся и вспомним, что здесь было совсем недавно. Совсем недавно здесь, на этой земле, в нашей родной Зеленой Балке были фашисты, гитлеровцы — самые злые, самые свирепые враги нашего народа. Совсем недавно здесь, на нашей родной русской земле, стоял мрак. Гитлеровцы хотели нас уничтожить. Они сожгли наши дома, как сожгли они дома миллионов советских людей, они разграбили наше колхозное богатство. Они оставили нас бедняками. Они хотели, чтобы мы никогда не поднялись. Но они ошиблись, наши враги. Огонь, который сжег наши дома, разжег в наших сердцах страсть к труду, к трудовым подвигам. Мы славно поработали, скажу вам прямо, товарищи. Но у нас еще много дел впереди, и поэтому не будем успокаиваться и зазнаваться. Нам предстоит еще трудная дорога. На ней немало ухабов. Но, мы поднимемся на вершину! Обязательно поднимемся!.. — Он взмахнул головой, забросил назад спавшие волосы и продолжал: — Сегодня мы отправляем первый красный обоз с хлебом нового урожая — первый колхозный подарок нашему государству. Хлеб этот, который мы добыли нашим трудом, нашей честной работой, ждут рабочие и служащие, студенты и ученые, солдаты и офицеры нашей армии. Мы потрудились на них, так же как они, каждый на своем посту, честно трудятся на благо нашей родины, а стало быть, и на нас с вами. Потому что родина — это они и мы с вами. В этой всенародной взаимопомощи и заключена непобедимая сила нашего советского государства… Хлеб наш пойдет в города, в рабочие поселки, в воинские казармы. Он, может быть, попадет в сердце нашей страны — в Москву. Он, может быть, попадет в Кремль — на стол нашего учителя, нашего лучшего друга, отца и великого вождя! И товарищ Сталин попробует наш хлеб, попробует и, может быть, скажет: «Хороший хлеб, спасибо вам, товарищи колхозники!» А мы ответим: «На здоровье, товарищ Сталин! На многие, многие лета вам, наш друг и учитель! На здоровье рабочему классу, на здоровье всему нашему трудовому народу!» Так пусть же в сердце каждого из нас, как пламень, горит и не угасает бессмертное имя: Сталин. Оно помогало нам побеждать на полях сражений, оно помогает нам трудиться на колхозных нивах. Пусть это славное великое имя зажигает волю каждого из нас и поднимает на новые трудовые подвиги, как зажигало и поднимало нашу волю на подвиги боевые! Да здравствует товарищ Сталин!

Гул голосов, дружные, горячие аплодисменты встретили последние слова Арсея. Потапов выступил вперед, властно поднял руку.

— Товарищи! — сказал Потапов. — Я приехал к вам с радостной вестью. Ваша просьба удовлетворена. Отныне ваш колхоз будет носить имя Сталина.

Эти слова вызвали бурю восторга. Люди кричали, хлопали в ладоши, целовались. Григорий, поднявшись на передней подводе, воскликнул:

— Да здравствует товарищ Сталин!

— Да здравствует товарищ Сталин! — со всех сторон неслось в ответ.

Возле подводы стоял Недочет. Счастливыми, полными слез глазами он смотрел на восторженных людей и улыбался доброй отеческой улыбкой. О чем думал в эту минуту старик? Может быть, он, умудренный житейским опытом, смотрел в будущее и видел новую, еще более радостную трудовую жизнь?

Несколько минут царило возбуждение. Люди поздравляли друг друга, как в день самого светлого праздника. Потом, когда, наконец, возбуждение спало, они снова увидели Потапова, поднявшего руку.

— Носите с честью и гордостью это великое имя! — сказал секретарь райкома партии. — Будьте достойными сталинцами!..

— В добрый путь! — крикнул Арсей возчикам.

Григорий повернул буланого коня. Все увидели красное полотнище и на нем слова:

ЗЕЛЕНАЯ БАЛКА

— Батюшки! — воскликнула Евдокия Быланина. — Да как же это со старым названием!

— Ничего, Дуняша, ничего! — успокоил ее Недочет. — Пускай в последний раз провезут это хорошее название — Зеленая Балка. А имя Сталина было и будет всегда в наших сердцах!..

Первый красный обоз двинулся в путь. На передней подводе рядом с Григорием Обуховым сидел Туманов. Вожжами он сдерживал застоявшегося буланого. Григорий играл на гармошке. Звонкими, ладными колокольчиками звенела по полю песня. Соловьиной трелью переливалась она в знойном мареве летнего дня.

1947—1948 гг.

Content

Большая семья

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28