Миика Ноусиайнен

Перезагрузка

Original edition published by Otava Publishers, 2020

Russian language edition published by agreement with Miika Nousiainen and Elina Ahlback Literary Agency, Helsinki, Finland

Книга переведена при поддержке Агентства по финской литературе FILI (Finnish Literature Exchange)

Дизайн обложки: Otava Publishers

Адаптация обложки для издания на русском языке Анастасии Ивановой

Original text copyright © Miika Nousiainen & Otava Publishers, 2020

© Иван Прилежаев, перевод на русский язык, 2021

© Livebook Publishing House LLC, оформление, 2022

Перевод с финского языка Ивана Прилежаева

Сами

Оседлай тигра

Ты можешь видеть его полоски,

но ты ведь знаешь, что их нет

О, ты же понимаешь, что я имею в виду

Ронни Джеймс Дио [1]

– Соболезную.

– Спасибо. Спасибо большое.

Отец был заядлым болельщиком и всегда говорил, что главное – болеть, желательно сообща, а кто победит не так важно. И вот его мечта сбылась. Все со-болезнуют. Никто не побеждает.

Мы стоим с моей мамой Сейей, сестрой Хенной и ее мужем Эсой под палящими лучами солнца перед входом в церковь и принимаем соболезнования. Отец взял да умер без предупреждения. Сердце подвело. На похоронах должны присутствовать самые близкие и любимые. И даже о них я ничего толком не знаю. Так как же, спрашивается, мне построить близкие отношения с какой-нибудь совершенно незнакомой женщиной?

Ну вот, к примеру, моя подружка Йенни. Она на похороны идти не захотела. Видимо, наши отношения еще не достигли похоронного уровня. Ну а какого достигли – крестильного, помолвочного, свадебного? Вряд ли. Мы вместе ездили в Париж, однажды были на новоселье и ходили в хозяйственный магазин. Однако до похорон нам еще далеко.

Из-за отказа Йенни пойти со мной на похороны отца, я стою перед собравшимися родственниками в одиночестве. В глазах каждого из них читается одно и то же: экий бедолага, неужели он до сих пор не сумел найти себе девушку? Что тут возразить – в моем возрасте у человека уже должна быть семья.

Ко мне подходит какой-то родственник со скорбным выражением на лице, кладет руку на плечо, а другой рукой крепко сжимает мою ладонь.

– Соболезную.

– Спасибо.

– Ваш отец был хорошим человеком. Держитесь.

– Держимся, держимся.

Один за другим текут в неспешном потоке смутно знакомые, опечаленные лица.

– Твой отец был прекрасным человеком.

Почему же он так ловко скрывал это от нас? В первую очередь, от мамы. Если уж он был таким расчудесным, то за сорок лет мог бы раскрыться перед нами. Почему-то его замечательные качества были сразу заметны посторонним, но с близкого расстояния отец вовсе к себе не располагал. Конечно, он не был и монстром, но мог бы хоть раз дать нам понять, что мы, в общем-то, не самые плохие на свете люди.

Я безразлично киваю другому родственнику, который нахваливает моего отца. Боковым зрением стараюсь следить за состоянием мамы. Похоже, напрасно беспокоюсь. Если уж она на протяжении десятков лет выдерживала брак с таким человеком, каким был мой отец, то выдержит и одни похороны. Мама впервые в центре внимания. Теперь она вдова, все взгляды обращены на нее. Всю жизнь мама старалась быть незаметной. Когда приходили гости, она перекусывала в уголке на кухне. Только следила за тем, чтобы всем было хорошо и тарелки не пустели. А теперь она в роли человека, у которого спрашивают: «Ну как ты?»

Вот последние провожающие устроились на деревянной церковной скамье. Они сидят подчеркнуто молча и листают Псалтирь. Ищут псалмы, номера которых написаны на доске перед алтарем, пробегают глазами – знакомы ли им эти строки? Там про ангела, как он ведет младенца домой через лесную чащу. Любимый псалом отца. Его душа с нами. Он и был таким – человеком, бредущим через земные кущи не разбирая пути.

Мы идем по центральному проходу мимо пришедших проститься, направляемся к пустым местам в первом ряду. За нами сидят родственники, друзья и соседи в каком-то подсознательно определенном порядке родства и близости. Сосед приоритетнее дальнего родственника, но дальний родственник ближе приятеля-болельщика или коллеги.

Священник говорит, что Мартин верил в труд, справедливость и Бога. Наверное, так и было. Но назиданий отец не любил. Хотя мама иногда все-таки решалась тихонько сказать ему, что не стоит так много курить. И есть столько масла.

Мартин всегда думал, прежде всего, о других, продолжает священник. Ну, это уже полная чепуха. Матери он определил место в углу на кухне, а нам не уставал бесконечно ставить в пример соседских детей. И откуда только у пастора такие точные сведения о каждом своем прихожанине? Наверное, священникам остается полагаться на интуицию, когда они произносят торжественные речи, и надеяться, что догадки попадут в цель. В их положении – плохой тон критиковать покойника. Возлюби ближнего своего…

Странно, но я как-то ничего не чувствую. А должен бы… Даже «Траурный марш» не может пробиться сквозь мою защитную скорлупу. В нашей жизни бывают дела и более грустные, чем смерть отца. Пожалуй, что так. Мне уже скоро сорок. И никаким потомкам пока что как-то неоткуда взяться. День похорон легче пережить со своей семьей. Дети дают ощущение продолжения. Хотя это продолжение – все равно жизнь, которая когда-то закончится.

Мы опускаем венок на белый гроб. Мама почтила память отца, выбрав не самый дешевый, а чуть подороже. Отец не уставал повторять: никогда не покупай самое дешевое. Бери следующее по цене. Никогда не будь самым плохим, Сами. Будь капельку лучше.

Я придерживаю маму под локоть, когда она начинает рыдать у гроба. Ей сложно себе вообразить, что того, кто бесконечно допекал ее своими советами, больше нет и теперь придется думать самой. Я такое даже представить не могу: мои самые долгие отношения длились чуть больше года. За это время вырабатывается, скорее, раздражение, чем привязанность.

Хенна зачитывает эпитафию, которую мы выбрали потому, что она меньше всего вводит в заблуждение относительно личности усопшего. «Недвижно покоятся надежные и натруженные руки, вечным сном объята голова отца». В этих строках нет ничего особенного, но они удивительно попадают в цель. Отец работал руками и был прилежным трудягой. Он всегда гордился своими запасами дров и плотницким мастерством.

С мужем сестры отводим маму к ее месту на скамье. Хенна протягивает ей бумажные платочки и легонько похлопывает по спине. Это уступка со стороны сестры. Они с мамой не общаются. Я пытался осторожно выяснить, что за кошка пробежала между ними. Хенну, похоже, бесит, что при каждой встрече мама заводит разговор, как ей хотелось бы быть бабушкой – «вон у Синикки уже внуки».

По словам сестры, тут дело в мелких нюансах, но мама все делает через задницу, поэтому так оно и получается. Возможно, со временем ситуация утрясется. Время – лучший лекарь. В нашей семье об этом знают не понаслышке. Мама просто несдержанная, но никому не желает зла. Хорошо, что сестра на похоронах сумела забыть о ссорах.

После нас цветы возлагает отцовский брат со своими домочадцами. Затем папина старшая сестра с детьми и внуками. И младшая сестра с мужем, детьми и внуками.

Все идет как по маслу. Несколько шагов к гробу. Возложение венка. Прощальные слова. Поклон в сторону покойного, кивок родным и возвращение на место. После родственников наступает очередь отцовских коллег по работе.

У отца был один работодатель и одна жена – незамысловатая, как единица, жизнь. Детей, правда, двое, а инфарктов – три, последний его и убил. В отцовском поколении все просто. Не обязательно весело или хорошо, но – просто.

Бывший начальник отца нервничает, опуская венок. «С благодарностью за прекрасные годы, трудовой вклад и дружбу, Мартти. Работники компании „Кровельные работы Йокинена“».

Отец был строителем. Занимался конкретными вещами. А на эмоции времени не оставалось.

Дальше наступает очередь моих товарищей. К алтарю выходят мои друзья детства Маркус и Песонен. С Маркусом трое его дочерей. Он воспитывает их один. Жену Маркуса семейная жизнь достала до печенок. В результате у нее развилась тяжелая депрессия, и она просто сбежала. Теперь Маркус пытается справляться в одиночку.

Младшая дочка Маркуса не решается приблизиться к гробу и остается реветь перед алтарем. Старшая послушно держит отца за руку и помогает ему зачитывать прощальное стихотворение. Однако декламация прерывается, когда Маркус бросается в сторону ризницы догонять среднюю дочурку. По дороге он умудряется сшибить пять свечей и заодно разрушить мечты некоторых из присутствующих о многодетной семье.

Дети – это богатство. Не знаю, думает ли так же мой товарищ, не по своей воле оставшийся отцом-одиночкой. Если это богатство, то, может быть, лучше оставаться бедным. Песонен берет младшенькую Маркуса на руки и стоически ожидает у гроба.

Маркусу удается поймать дочь в середине зала. Он тащит в руках извивающегося пятилетнего ребенка обратно в алтарь. И наконец произносит поминальную фразу: «Я разрешу тебе лишний час поиграть на планшете, черт тебя подери, если ты дашь мне минуту покоя. Покойся с миром, Мартти Хейнонен. Маркус с семьей». Маркус вежливо кланяется гробу, сочувственно кивает нам, как того требует этикет, собирает детей и намеревается уже отойти в сторонку, когда средняя дочка весело заводит:

– Хорошо, что ты умер! Хорошо, что ты умер!

Маркусу не удается заставить ее замолчать. Проходя мимо, он бросает нам извиняющийся взгляд и тащит детей прямо к выходу из церкви.

Дальше наступает очередь Песонена. Его родители давние друзья моих, но состояние их здоровья не позволило им посетить траурную церемонию. Долгая болезнь в итоге оказывается сильнее долгой дружбы.

Песонен дрожащим голосом произносит: «Покойся с миром, давний сосед и хороший друг, Мартти Хейнонен, вечная память. Семья Песоненов». Затем он опускается на колени, чтобы возложить венок на крышку гроба. Пиджак у Песонена слишком короток, а брюки – сползли, поэтому его задница во всем великолепии предстает перед взглядами сидящих в зале. Некоторые из присутствующих не могут сдержать улыбки. Другие опускают глаза в пол, чтобы не видеть открывшейся картины. Такими уж Господь сотворил нас, со всеми нашими недостатками и задницами. И каждая задница равна перед Богом.

У Песонена есть темы для размышления поважнее, чем торчащие из штанов ягодицы. Он работает системным администратором, но в последнее время родители требуют от него больше помощи и внимания, чем любой самый капризный компьютер. «У компьютера есть хоть какая-то логика», – сказал Песонен, когда я спросил, как дела у его родителей.

Мы переходим в поминальный зал закусить. Семейные мероприятия в нашем роду, веселые и грустные, всегда идут по одной программе. За столом обсуждают, кто какой дорогой добирался, были ли по пути пробки, во сколько обошелся бензин и почему же так дорого. Потом переходят к рагу по-карельски. На прошлой неделе праздновали свадьбу моей двоюродной сестры. Были те же люди, такая же еда и, в значительной мере, то же настроение.

На поминках одной тарелкой на столе меньше. И то сказать – хозяевам облегчение. От героя торжества на похоронах уже ничего не ждут, да и программа развлечений скромная.

Отцовских сестер и брата усадили за наш стол. Уж у них-то воспоминаний про папу хоть отбавляй. И все одно и то же дерьмо. Старшая папина сестра Элси не стала дожидаться десерта и сразу перешла к делу. Она посмотрела на нас с сестрой.

– С вашего папки-та получился бы славный дедулька.

Я вежливо киваю. С какого дьявола он стал бы хорошим дедулькой, если все его отцовские достижения ограничились строительством причала и тем, что он изводил близких?

Вижу, сестренка моя закипает от ярости. У нас с ней не принято говорить о неприятном, но я думаю, что они с мужем давно уже стараются сделать ребенка. И мама пристает к ним с этим при каждой встрече.

Обстановка накаляется. Это не мешает другой отцовской сестре развить тему. И она обращается ко мне:

– Ну а ты чаво, еще не нашел себе подружку-та?

– Не нашел. Нет.

– Ну хотя бы предпринимал попытки-та?

– Предпринимал.

Я уже двадцать лет только и делаю, что предпринимаю попытки. Финский союз предпринимателей должен был бы вручить мне вымпел и диплом за эти старания, которые принесли лишь мимолетные встречи и пустые надежды. Недаром некоторые говорят, что Финляндия не лучшая страна для предпринимательства.

Затем тетя переключается на мою сестру:

– У Хенны и Эсы-та все есть, чтобы ребенка смастырить. Своя квартира, работа, отношения крепкие.

Хенна ничего не отвечает. Муж Хенны, Эса, тоже молчит. Довольно неловкая ситуация для не самого близкого родственника. Он тут ни при чем. Вся вина Эсы лишь в том, что он полюбил женщину, не зная о ее душной родне. Никто ведь не предупреждал его об этом на первом свидании, хотя и стоило бы.

Тетя продолжает еще более бестактно:

– Эса, это в тебе, может, дело-та? Детей-та настрогать у нас в роду ни у кого не ржавело-та.

Тетин муж, главный юморист в семействе, приходит Эсе на помощь:

– Может, зайти показать тебе как это делается? Хе-хе-хе.

Вот она, последняя капля. Хенна встает и тянет мужа за собой. Мама пытается восстановить мир:

– Хенна, ты должна зачитать соболезнования…

– Засунь их себе в задницу!

– В какую еще задницу?

– В жопу.

Тут к разговору снова подключается тетя Элси:

– Хенна, ну-ка прекрати, как ты смеешь на похоронах отца такое говорить-та.

– Тебе надо было думать прежде, чем рот открывать.

– Я просто спросила о прибавлении в семействе…

– И какого черта, скажи, ты суешь свой нос в мои дела? Я же не спрашиваю, кто из вас следующим помрет. Веду себя прилично.

Тетя Элси еще пытается защищаться.

– Ну, это уж совсем нехорошо-та. Папашка твой был-та всегда что надо вежливый, толковый мужик-та.

– Хватит глупости молоть, никогда он о приличиях не думал. Разве что ему временами просто надоедало всех изводить.

Я пытаюсь удержать Хенну, но это бесполезно. Она хватает с вешалки пальто и в бешенстве выскакивает вон. Эса сконфуженно семенит следом. Пастор, сидящий за нашим столом, пытается сказать что-нибудь конструктивное:

– На крутых поворотах жизни всегда бушуют страсти…

Вмешивается мама:

– Никогда у нас в роду не было заведено свои чувства напоказ выставлять.

Она своим комментарием попала в точку. Проблема именно в том, что этого в нашей семье никогда не делали. Все негативные эмоции было принято запрятывать поглубже. И когда-нибудь нам придется за это заплатить. Либо у психотерапевта, либо за праздничным столом. Или поминальным.

Я сам себе кажусь печальным недоразумением. И не хочу, чтобы родственники напоминали мне об этом. Просто они люди другого поколения. Раньше было принято брать в невесты сносную девушку из своей же деревни, да и жить с ней.

Возможно, такой вариант не хуже сегодняшнего, когда мы всё бесконечно обдумываем. На первых свиданиях подружки кажутся мне именно теми, кого я ищу. То есть будущими мамами моих детей. Однако в действительности все складывается непросто. Человек устроен гораздо сложнее. Может быть, судьба сводит нас в неудачный момент. Или даже в удачный. Однако какое-то ерундовое обстоятельство вдруг все портит, и выясняется, что мы не можем быть вместе.

Я во всем виню надежду. Стремление человека кормить себя надеждами. Однажды я купил футболку за сто евро – просто поддался желанию. Затем попытался понять, почему же она столько стоит. Качество? Ничего особо качественного в ней не было. Мода? Ничем не примечательная футболка. Этичность? Пожалуй. Остается надеяться, что она произведена с соблюдением этических норм и без вреда для окружающей среды. Не обязательно это так, но не исключено, есть надежда.

Все держится на надежде. Человеку хочется надеяться на лучшее. Неважно, идет ли речь о сверхдорогой футболке или потенциальной жене. Когда я полагаюсь на надежду, то всегда впадаю в отчаяние. Наверное, и мама сорок лет возлагала надежды на свою семейную жизнь. Но это о другом. Мы – семья, члены которой не могут и слова сказать друг другу, чтобы не обидеть.

Уход Хенны с поминок, конечно, произвел на всех удручающее впечатление. Присутствующие быстро закидали в себя торт с клубникой и залили его кофе. Потом они подходили по одному, чтобы повторить утешительные слова, садились в машины и уносились по шоссе номер четыре – бензин оставался неоправданно дорогим, но зато сегодня на дороге не было пробок.

Мои друзья Маркус и Песонен сидели до самого конца. Маркус наслаждался тем редким случаем, когда дети нашли себе в соседней комнате какие-то занятия по душе и их отец мог наконец-то не спеша доесть десерт. А Песонену было просто хорошо от того, что он хотя бы немного отдохнул от своих родителей.

Я предложил ребятам выпить. Они бы и не прочь, но у Маркуса для отказа было целых три причины, разбегающиеся в разные стороны. А Песонен спешил домой, чтобы помочь отцу. «У каждого из нас свой крест», как сказал пастор, и, похоже, он прав.

Маркус

Уходя с поминок, прощаюсь с Сами и еще раз прошу прощения за неудачную импровизацию Сюльви – песню «Хорошо, что ты умер». Сами смеется.

– Ничего. Действительно прилипчивая песенка. Она у меня до сих пор в голове крутится.

– Я хотел извиниться именно за слова. Мелодией обидеть трудно.

– Не уверен, что и на слова в этом случае стоит обижаться. С отцом у нас жизнь была не сахар. Эта песня, может быть, даже и к месту пришлась. А мама успокоится, Сюльви ведь не со зла.

Опять был тяжелый день. Хотя легких давно уже не случалось. Похороны, скорее, внесли хоть какое-

то разнообразие в наше привычное существование. Хотя бы один день не надо готовить еду и заниматься уборкой.

Родительские заботы – это тяжкий груз, даже когда его делишь на двоих. А каково одному! Есть множество способов сделать жизнь детей несчастной. Хотя родители часто преувеличивают свои возможности испортить будущее собственному потомству.

Иногда я злюсь на мою жену Саллу за то, что она сбежала от этой круговерти. Потом напоминаю себе: Салла – больной человек. Надо понимать, что депрессия – это болезнь. Но мы с дочками страдаем из-за этого даже больше, чем сама пациентка.

Человек может быть счастливым или несчастным в любых жизненных ситуациях. Счастье наверняка определяется не тем, есть дети или нет. Я не лентяй, но разок, пожалуй, хотел бы побыть героем праздника. А что, лежишь себе в гробу и ничего не делаешь.

Послал текстовое сообщение матери Сами, попросил прощения за песенку Сюльви. Она ответила: «Дети такие непосредственные. Молодец, что взял девочек с собой. У нас-то пока внуков нет».

Непосредственные, это точно. «Хорошо, что ты умер». Я знаю, откуда это взялось, но в той ситуации объяснить было бы трудно. Перед уходом на похороны Сюльви спросила:

– А что там делают?

Сказал ей, что на похоронах поют.

– А-а-а, грустные песни?

– Может быть, и радостные.

Такие что ли: «Хорошо, что ты умер»?

Песню она сама сочинила. В наше время родителей призывают развивать и поощрять творческие начинания у детей. Даже если это насмешка над памятью об усопшем.

Сами очень скептически относится к своим родителям. А я что угодно отдал бы за таких предков. По крайней мере, у них было время и желание капать ему на мозги. Это уже немало.

Моя мама никогда не работала, но у нее все равно не находилось на меня времени. Мной занималась няня. Мама была домохозяйкой и проводила время в кафе в центре города и в магазинах одежды. Впрочем, она возглавляла общество любителей фигурного катания. От должности председателя мама отказалась всего пять лет назад после того, как переехала жить во Флориду. Мама и отца заставляла ходить на заседания правления общества и выслушивать мнения родителей об одаренности своих детей.

Мама мечтала о дочке, которая увлекалась бы фигурным катанием, но Бог не послал ей такого счастья. И это было грехом бедной неродившейся девочки. Мамины представления о том, что значит быть хорошим родителем, строились на монархической традиции. Она восхищалась принцессой Эстель [2] в ее прелестном шерстяном пальто. «Как прекрасно ребенок умеет двигаться и улыбаться на камеру!»

Если бы мои дети были королевских кровей, то монархия немедленно рухнула бы. Мать всегда считала себя лучше других. Она возражала против моей дружбы с Сами и Песоненом, поскольку они «не из тех семей». «Не из тех» означало «из бедных». У самой матери не было никаких благородных корней, и уж тем более она не была обременена культурой. Просто вышла замуж за богатого человека. Черт побери! Кстати, ее девичья фамилия Мяхёнен [3].

Со стороны матери несколько неприлично давать оценки другим, когда можешь наблюдать за людьми только в кафе за чашкой кофе и всячески избегаешь встреч с рабочим людом. С Сами и Песоненом мы просто жили неподалеку, так получилось случайно. Дети ведь не замечают классовых различий между жителями коттеджей и многоэтажных домов.

По части воспитания маму интересовал только конечный результат, но не сам процесс. Поэтому меня она полностью перепоручила няне. Пару раз она брала к себе с ночевкой внучек, то есть моих детей, и все оборачивалось полной катастрофой.

Она закармливала детей конфетами, не следила за тем, чтобы они чистили зубы, и вообще не имела ни малейшего представления о современных подходах к воспитанию. При этом постоянно твердила, и это было ее единственным указанием относительно внучек: «Отдай своих девочек на фигурное катание, там из них сделают людей». Она даже пообещала оплачивать занятия.

Эх, если бы быть родителем было так легко! Просто оплачивать расходы…

Папа, присутствовавший при разговоре, отозвал меня в сторонку:

– Я знаю, ты никогда не слушаешься моих советов, но этот все-таки возьми на вооружение. Делай со своими детьми что хочешь, но главное – держи их подальше от наркокартелей и секций фигурного катания! А если окажешься перед необходимостью выбирать, помни – в наркокартелях хотя бы честные порядки и какая-никакая человечность. А свихнувшиеся на фигурном катании мамаши не пощадят никого.

Меня несколько озадачила такая жесткая позиция, но совет показался ценным.

– Спасибо, папа, за предупреждение.

Отец говорил так уверенно, что я внял его рекомендации. В нашей семье мы всегда решительно избегали наркокартелей и фигурного катания.

Мои родители были удивлены, когда я сказал им, что собираюсь поступать на гуманитарный факультет и хочу стать антропологом.

Отец задал уточняющий вопрос:

– Что еще за антропология?

Я объяснил, как умел:

– Наука, изучающая поведение человека.

Отец хмыкнул.

– Поведение? Его еще недостаточно изучили? В наше время бизнесом надо заниматься.

Отцу, похоже, и в голову не приходило, что когда-нибудь компании будут искать себе специалистов самого разного профиля. Как руководитель традиционного банковского концерна, он не понимает, что финансовые учреждения теперь предлагают не отдельные продукты, а комплексные решения. И кто лучше гуманитария знает душу клиента?

Я запихиваю пропотевшую в жаркий летний день одежду, в которой мы были на похоронах, в стиральную машину. Моя младшая дочка Хелми расставляет фигурки животных.

– Папа! Смотри, смотри!

Изображаю интерес. Затем опять перевожу взгляд на панель управления стиральной машины. Приходится снова собираться с мыслями. Честно говоря, детские игры мне не очень интересны. А чьи тогда интересны? Жизнь – это социальная игра, и человек на игровой доске – фигура, изображающая интерес.

Если так, то меня не удивляет нежелание моего отца со мной играть. Таков был дух времени – отцы сидели в кресле, курили сигару и читали журнал. Если в каких-то исключительных случаях папа принимал участие в игре, он обязательно включал в нее какой-то месседж из реальной экономики.

Моими любимыми песнями были «У Майи была овечка» и «У деда в Пийппола был дом». Мы иногда пели их с папой. До тех пор пока он не задался вопросами: «И куда же подевалась Майина овечка?» и «Что случилось с дедушкиным домом?»

Отец предполагал, что ферма в Пийппола обанкротилась, потому что там было много разных животных. Дед разводил коров, куриц, лошадей, овец и прочую живность. Папа считал залогом выживания сельскохозяйственных предприятий узкую специализацию.

– Такое допотопное хозяйство удержаться на плаву не может. Немудрено, что дед из Пийппола остался без дома. Наверняка отобрали налоговики.

Затем отец принимался критиковать налоговую систему Финляндии. И даже предлагал исполнять песню со словами «У деда был остров».

– Так сразу видно, что дедушка – настоящий предприниматель и у него солидная собственность. Стоимость острова будет только расти. Как и хорошего строевого леса. И там вдобавок можно соорудить причал для яхты.

В этом я с папой согласен. Животные явно переоцененные и избыточно представленные в детских играх действующие лица. Ну какие животные в городе? Зачем спрашивать у детей «Что говорит корова?» или «Что говорит лошадка?»

С практической точки зрения, ребенку гораздо полезнее было бы знать, что говорит юрист по семейному праву или о чем вещает популярный блогер на ютьюбе. Какой толк ребенку от знания, что лошадь говорит «и-го-го», когда юрисконсульт сообщит, что тот будет видеться с мамой по выходным раз в две недели. Лично меня волнует вопрос, что думает психотерапевт о моем отношении к отцу и не злюсь ли я на родителей или даже на самого себя?

Я хочу воспитывать своих детей иначе. Беру Хелми на ручки и чмокаю в лоб. Малышка сжимает мне щеки ладошками и смеется над дурацким выражением моего лица.

– Что ты хочешь на ужин?

– Хлопья с клубникой.

Почему такие простые проявления нежности казались моим родителям невероятно трудными? Однажды я задал им этот вопрос, мама сказала: «Мы купили тебе долю в паевом фонде и позаботились о твоем будущем». Но деньги не могли меня приласкать. Счет в фонде не радовался моему успеху, когда я забивал гол на футбольном поле. Подростки часто стыдятся своих родителей, но паевого фонда невозможно было даже стесняться.

Отец задерживался на работе допоздна. Мама, хоть и была рядом, но оставалась недосягаемой. Отец хотел, чтобы я продолжил его блестящую карьеру в банковской сфере. Он старался подыскать мне на лето работу у своих друзей-банкиров. Я вежливо отказался. «Хотел бы попробовать что-то свое, найти сферу, в которой смогу добиться успеха собственной головой». Отец огрызнулся: «Не бывает в этом мире так, чтобы все решали личные заслуги».

В самом начале своей учебы я узнал о пирамиде потребностей Маслоу, который стремился понять, что является для человека самым важным. На первом месте стоят физиологические потребности – еда, питье и воздух. Затем – безопасность. Я как отец рискую споткнуться уже на второй ступени. Какую безопасность я могу обеспечить своим детям?

За безопасностью следуют социальные потребности – общение, любовь. Они дают ощущение, что принадлежишь к какому-то сообществу. Затем – потребность в оценке собственной значимости, самоуважении и признании со стороны других.

Конечно, теория должна соотносится со временем. Эпоха социальных сетей принесла с собой необходимость хорошо выглядеть со стороны. И потребности одинокого родителя отличаются от потребностей просто одинокого человека. Эх, не ведал старина Маслоу, что когда-то в Хельсинки появится человек, для которого непромокаемая и дышащая детская одежда в иерархии потребностей будет стоять выше, чем секс.

Все-таки как родитель я какие-то приемы усвоил. Спросил у детей, что они думают о похоронах. Это необходимо, чтобы обеспечить потребность в безопасности. Сюльви пугает необратимость смерти.

– А папа у дяди Сами совсем-совсем умер?

– Да, во всяком случае, тело.

– Дяде Сами грустно?

– Конечно. Но грусть пройдет. Всегда найдется какой-то выход.

– Даже из темной пещеры?

– Ну да.

Только вот сам я понятия не имею, как на протяжении следующих пятнадцати лет буду один справляться с тремя дочерями.

Лучше оказаться в темной пещере. Там я мог бы двигаться на свет или найти выход по потоку свежего воздуха.

Сами

После похорон звоню своей девушке Йенни. Мы встречаемся уже четыре месяца. Хочу поговорить с ней, рассказать, что чувствую после смерти отца. Когда ничего не чувствуешь, это ведь тоже чувства?

Йенни раньше работала в пресс-службе нашей компании. В ее задачи входило разъяснять журналистам, что в бурении нефтяных скважин на Аляске нет ничего плохого. В конце концов ей надоело поступаться собственными убеждениями за зарплату, и она ушла на чуть более этичную работу. Нашла место в пресс-службе крупного лесозаготовительного концерна рядом с нашим офисом.

Еще две недели назад я был уверен, что она будет матерью моих детей. В последние десять лет стук биологических часов заглушал все мои мысли. Каждый раз, когда мне на пути попадался папаша, выгуливающий своего отпрыска, я задавался вопросом, сколько этому папаше лет. И как ему удалось так ловко устроить свою жизнь, чтобы добиться этого замечательного результата? Где он нашел жену, которую готов терпеть настолько, что смог доверить ей продолжение рода?

Я часто пытался выведать этот секрет у своих обремененных семьями друзей. Они обычно отвечают, что все получилось как-то само собой и что «одно повлекло другое». А у меня почему-то ничто ничего не влечет. Во всяком случае ничего постоянного.

У некоторых счастливцев все как-то складывается само собой. Мне кажется, это примитивное объяснение. То же самое можно сказать и о нацистской Германии – так легли карты. Но у меня само собой ничего не получается. Может быть, другие просто ни о чем не задумываются? Живут как придется, и все. Не сравнивают себя ни с кем и не планируют, что в каком возрасте должно произойти.

Однажды я водил младшую дочку Маркуса в поликлинику. Этот визит просто открыл мне глаза! Там в точности знали и даже нарисовали на графиках, что должен уметь ребенок в три года и каких размеров ему следует быть. Хелми укладывалась в среднюю кривую.

Это было настоящим откровением. И в то же время разочарованием. Конечно, тут все дело в финансировании здравоохранения, но, по-моему, поликлиника перестает наблюдать за людьми на несколькодесятков лет раньше, чем следует. А как было бы просто – взглянул на график и знаешь, к чему стремиться.

Я бы с радостью ходил в поликлинику консультироваться о жизни.

«У вас пока нет детей и квартиры в собственности, но зато окружность головы укладывается в средние показатели. Люди развиваются с разной скоростью, не беспокойтесь об этом. Главное, что вы чувствуете себя бодро и хорошо справляетесь с повседневными делами».

«Сами, вы в свои сорок лет еще не испытываете признаков кризиса среднего возраста? Он проявляется в стремлении купить машину побольше, задумываться о смысле жизни и сравнивать себя с другими людьми».

Поступки детей объясняются возрастом, а плохое поведение связывают с переходными периодами. Такому как я, тридцатидевятилетнему, оправдываться нечем. Не придумали для нас переходного возраста, как для подростков, который объяснял бы, почему все летит к чертям.

Можно, разве что, пожаловаться на жизнь в Министерство труда и социального обеспечения или на радио позвонить. Но я для этого еще недостаточно стар. Судя по графикам в поликлинике, эта стадия наступает лишь годам к шестидесяти пяти.

Жаркий летний вечер. Отцу выпал красивый день для последнего путешествия. Хотя при жизни он никогда не любил жару. Мне кажется, я слышал его ворчание из-под крышки гроба. Снимаю пиджак и набрасываю его на плечо, хоть при этом открываются протертые места на рубашке.

Звоню Йенни уже в третий раз, но она не отвечает. Я у самого ее дома. И тут вижу Йенни, выходящую из подъезда. Машу ей, но она меня не замечает. И не слышит моего оклика, потому что перед домом грохочет мотоцикл. На нем восседает красивый молодой парень, который протягивает Йенни шлем и помогает забраться на сиденье. Йенни прижимается к его спине. Мотоцикл стремительно разгоняется и мгновенно исчезает за углом.

Нет, черт побери! Йенни была не готова пойти со мной на похороны, но зато сейчас у нее появилось время прокатиться на мотоцикле. Я, онемев, стою посреди улицы. После короткого замешательства крупными шагами направляюсь домой.

Ну вот и все. Разве и так не пора было завязывать? Если бы можно было задать этот вопрос в поликлинике для взрослых, то там сразу сказали бы, что желание запрыгивать на мотоциклы проходит у девочек к восемнадцати годам. Йенни тридцать шесть. В этом возрасте человек уже должен уметь говорить: «Мы очень разные, и нам лучше расстаться». И вообще, разве это не подростковое поведение – прежде чем кому-то отдаться, взгромоздиться на мотоцикл?

В романтических комедиях главный герой в такой ситуации отправляется поплакаться в жилетку к своему лучшему другу. Но у меня не хватает решимости беспокоить Маркуса и Песонена. Ничего тут нет ни от романтики, ни от комедии.

Должны быть и другие способы справляться с неприятностями, кроме как прятаться от них в баре. В любом случае неудобно идти туда одному. Единственный, кто может быстро сорваться и составить мне компанию, – мой давний приятель Эппу.

Звоню ему и уже через минуту разговора понимаю, что идея мне не нравится. Эппу, напротив, горячо приветствует предложение проболтаться ночь в городе.

– Класс, давно не виделись, нароем движуху и заценим телочек.

Если вернуться к консультациям в поликлинике, то никто старше двадцати лет ни при каких обстоятельствах не должен употреблять выражение «заценим телочек», да и слово «движуха», скорее, следует использовать в смысле дорожного движения. Но ничего не поделаешь. Все другие мои друзья обременены семьями, и им так быстро из дома не сбежать, даже если они и весьма не прочь «заценить телочек».

Ситуация осложняется уже за первой бутылкой пива. Эппу излагает теории, как следует клеить девушек. По-моему, ему следовало давным-давно забыть всю эту чепуху. Он незаметно показывает на женщин за столиками в баре и шепотом размышляет, какими они должны быть в постели.

– Сами, нам надо поделить с тобой сферы интересов.

– Какие еще сферы?

– Ну, как Ике [4] и Хьяллис [5]. Я, конечно, точно не знаю, но, похоже, они договорились друг другу не мешать: Ике предпочитает сочных и пышных дамочек, а Хьяллис специализируется на высоких стройных моделях.

Как правило, я в состоянии выслушивать его дольше, но из-за душевного раздрая после похорон и ухода Йенни терпения у меня меньше, чем обычно.

– Черт тебя подери, Эппу, придурок! Нам уже почти по сорок. В этом возрасте человеку должно хватать мозгов искать себе человека, а не задницу или сиськи.

– В смысле?

– Ну, чтобы было о чем поговорить, общие интересы, создание семьи.

– Это не работает. Уже опробовано. Семейная жизнь никому не идет на пользу.

Вот как у мужчины сорока лет могут быть представления двадцатилетнего? Я утрачу веру в эволюцию, если продолжу слушать Эппу. У него трое детей от двух разных женщин. Но, по его словам, скучная семейная жизнь не для него. Ну нет, Эппу мелет полную чушь, глупости.

– Это же дикость – считать семейных людей самыми убогими представителями рода человеческого.

– Так и есть. У них нет никакой жизни.

– А где тогда жизнь? В этом баре?

– Йес!

– Может быть, это так, когда тебе двадцать. Но в нашем возрасте тусоваться здесь нелепо. Нас тут не ждут, и мы тут никому не нужны. Ты выглядишь просто несчастным мудаком, когда пытаешься продлить давно ушедшую юность в этой рубашке, которая на тебя уже не налезает.

Залпом допиваю пиво и встаю из-за стола. Эппу кричит вслед:

– Ладно тебе! Ты что, совсем растерял чувство юмора?

– Наверное. Но у меня осталось самоуважение.

Сейя

Со своими детьми можно не притворяться. Ну как Хенна могла так вот уйти с похорон? Откуда такая несдержанность? Все у нас в роду спокойные и тактичные. И от кого она унаследовала эту вспыльчивость? Уж во всяком случае не от меня и не от отца. Не иначе в университете научилась дерзить. Опять мне пришлось краснеть со стыда.

Ну и что такого, если я нет-нет да и скажу, как было бы здорово нянчиться с внуками? Я ведь ни на чем не настаиваю и не учу, как жить. Моя мама говорила, что настойчивость хороша в мелочах, а серьезные вопросы каждый решает сам.

Ничего плохого я не хочу. Просто время у меня уже подошло, настала пора стать бабушкой. Я в том возрасте, когда умею и позаботиться как надо, и еду приготовить, но пока еще вполне крепкая и в силах ребенка на руках покачать. Вот, бывает, и осмелюсь спросить. И всегда некстати.

Не идет у меня из головы, как Хенна вспылила. Неужели у матери с дочерью всегда должны быть плохие отношения? Вот Синикка, подруга моя, сказала как-то: дочери часто замечают, что становятся похожи на мать, и не могут с этим смириться. Все, конечно, наладится. Но как мне восстановить отношения, если Хенна даже видеться со мной не желает?

У меня уже и плакать сил нет. Так много ревела, что больше не получается. Даже тут есть какой-то предел. Пойду спать. Лягу на своей стороне кровати. Половина, на которой Мартин спал, пусть так и остается пустой. А может быть, стоит купить кушетку поуже? Как раз место освободится, поставлю туда столик под швейную машинку. Только вот что я там буду шить, если у меня и внучат-то нет?

Выключаю ночник. И сразу слезы потекли. Что ж, должен человек оплакать своего супруга. Еще разок дам волю чувствам. Потом не буду себя корить, что не скорбела.

Сами

Выхожу из бара под дождь. Вижу, как к остановке подъезжает трамвай, идущий в сторону моего дома, и бросаюсь за ним. На бегу достаю из кармана портмоне с проездным. Но трамвай отъезжает. Решаю идти домой пешком.

Вдоль тротуара выстроился целый ряд мотоциклов, припаркованных вплотную друг к другу. Вспоминаю о предательстве Йенни. Проклятые мотоциклы, причина всех бед и несчастий. В приливе ярости пинаю один из них. Он с грохотом падает на проезжую часть, увлекая за собой четыре соседних. Осколки зеркала разлетаются по асфальту.

Слышу шум на террасе ближайшего бара. Пятеро облаченных в жилеты байкеров не меньше, чем по центнеру каждый, вскакивают и бросаются ко мне.

– Стоять, сука!

– Да мы его сейчас просто грохнем!

Молнией бросаюсь наутек, но при этом портмоне падает на тротуар. Наклоняюсь за ним, но погоня уже в пяти метрах, и мне ничего не остается, как расстаться с бумажником. Я бегу по ночным летним улицам Пунавуори [6] и пытаюсь запутать своих преследователей, которые не отстают, выкрикивая угрозы убить меня. Двое мотоциклистов уже наступают мне на пятки.

– Стой! Мы тебя по-любому найдем!

– Трус паршивый!

Иногда стоит смириться со званием труса и постараться смыться. К счастью, за мной гонятся не какие-нибудь очкарики – любители спортивного ориентирования на пересеченной местности, а довольно слабые по части бега личности. За несколько минут мне удается от них оторваться, и я запрыгиваю в свободное такси на Исо-Робертинкату. Называю водителю адрес и пытаюсь отдышаться на заднем сиденье.

Я в безопасности. За исключением того, что у мотоциклистов остался мой бумажник. В нем было удостоверение личности, визитные и банковская карточки – вся моя жизнь. Та самая жизнь, в которой я должен был укладывать детей спать, водить их в поликлинику и записывать в детский садик. Но мотоциклистам достанется только логист нефтяной компании, у которого есть «Мастеркард», библиотечный читательский билет и скидочная карточка сетевого магазина. Уверен, что я услышу об этих ребятах очень скоро.

Звонит Йенни, моя несостоявшаяся невеста. Отвечаю нейтрально, устроившись на заднем сиденье в такси.

– Привет, Йенни.

– Привет. Как у тебя дела? Как прошли похороны?

– Все в порядке.

Какого черта ей надо?

– Как там твоя мама на похоронах?

– Да вроде, норм. Как ты? Звонил тебе.

– Да, я только сейчас заметила. Наверное, не слышала звонка. Ко мне старший брат приезжал из Лохья, ездили с ним кататься на мотоцикле. Почувствовала себя подростком. Хи-хи.

– Хи-хи. Слушай, мне сейчас неудобно разговаривать. Созвонимся попозже.

Как сказал пастор: «На крутых поворотах жизни всегда бушуют страсти». Все-таки не стоит позволять им бушевать так, чтобы сдуру крушить мотоциклы авторитетных байкеров, а потом оставлять им бумажник.

Прошу таксиста остановиться за домом. И понимаю, что у меня нет ни карточки, ни наличных, чтобы расплатиться. Водитель, к счастью, молодой паренек, который соглашается, чтобы я заплатил смартфоном через «Мобил Пэй».

Дома ложусь в постель. Однако сон никак не идет. И тут звонит телефон.

– Сами.

– Мы грохнем тебя! Гребаное чучело!

Я даю отбой, но телефон сразу же заливается снова. Кстати, я не ставил запрета на выдачу своего адреса в телефонной базе данных. Имя мое, правда, весьма распространенное, но у кожаных жилетов не займет много времени меня отыскать. Отель – тоже не вариант. Гостиничный персонал всегда сообщает бандитам, в каком номере поселился клиент. Ну, во всяком случае, в фильмах.

Звоню Маркусу. Он мой хороший друг, поэтому не грех ему и соврать. Маркус отвечает почти сразу. Говорит шепотом:

– Привет, как раз детей уложил.

– Можно у вас переночевать? У меня тут протечка.

– Ну, ты, конечно, можешь прийти, только здесь невозможно выспаться. Первая девочка просыпается часов в шесть.

– Ничего. Я сейчас приеду.

Не включая света, собираю несколько пар белья, зубную щетку, свой ноутбук и прочие необходимые вещи. Осторожно выглядываю в окно. Я был прав. У ворот уже толчется парочка байкеров в кожаных жилетах.

Сбегаю по лестнице, не зажигая света. Через черный ход выхожу в задний двор и перепрыгиваю через забор на участок соседнего дома. Выскальзываю на улицу с другой стороны двора и останавливаю проезжающее такси. Этот водитель тоже готов принять оплату со смартфона.

– На Мусеокату, пожалуйста.

Телефон в кармане дрожит от бесконечных звонков и входящих сообщений. Об их содержании я догадываюсь, но одно сообщение все-таки открываю. «У тебя остается крохотный шанс выжить, если ответишь по телефону и придешь поговорить».

Я помню, что Матти Нюкянен [7] говорил о шансах, но в данном случае это не подходит. Звоню Маркусу в домофон и направляюсь от ворот к его двери. Стараюсь не показывать, что огорчен и взволнован. Лучше Маркусу ничего не знать. Последствия моей глупости никаким боком не должны его касаться.

Песонен

Отцу следовало бы пойти на похороны Мартина. Они были хорошими друзьями. Однако утром отец был так слаб, что вопрос о похоронах отпал сам собой. Думаю, это он мне просто так сказал. Не хотел показываться на людях в виде скелета, отощавшим и изможденным. У людей его поколения никогда не бывает физических или психических проблем. Мама тоже не пошла. Утром пожаловалась на мигрень. Ну не знаю…

Состояние отца очень переменчивое. Иногда он хорошо сам справляется с домашними делами, даже готовит мясной рулет и ползает в ближайший магазин. А временами полностью беспомощен, и без меня ему не обойтись. Но при этом отказывается ехать в больницу.

– Больница – для больных, а я здоровый мужик.

Ну разумеется. Он здоров ровно настолько, насколько может быть здоровым смертельно больной человек. И думаю, по этой же причине не захотел идти на похороны.

– И как, похороны удались?

– Да, вполне.

– Амортизаторы у катафалка не стучали?

– Наверное, нет. Я не обратил внимания, когда он отъезжал.

– Ну, ты никогда ничего не замечаешь. Мамаша твоя такая же.

– Ясно.

– Позорище вышло бы.

– Ты о чем?

– Если бы покойника растрясло. Уж хотя бы последний путь должен быть гладким, раз про жизнь такого не скажешь.

– Ему уже все равно.

– Не умничай. У тебя-то есть идеи?

– Относительно чего?

– Относительно моих похорон.

– Ну, когда время придет, тогда и будем о них думать.

– Да уже пора. И никаких торжеств не устраивай. Все равно одному помирать. Сейя, вон, оставалась с Мартином до самого конца.

На это нет сил отвечать. Когда я был ребенком, мама мне говорила, что у меня впадина между ягодицами в точности как у отца. Мне не хочется сравнивать, когда я стягиваю с него кальсоны, чтобы втереть мазь в поясницу. Медсестра сказала делать такие растирания два раза в день. Почему-то онкологические больные страдают от зуда.

По завершении процедуры иду отмывать руки от липкой массы. Накрываю отца одеялом.

Мой телефон в кармане начинает вибрировать. Вижу, что звонит мама.

– Это мать?

– Да.

– Скажи ей, что она погубила мне жизнь.

– Не буду. Ничего она тебе не погубила.

Мама и вправду ушла от отца, но сделала это слишком поздно. Отвечаю на звонок.

– Привет, мама.

– Мои ключи у тебя?

– Откуда у меня могут быть твои ключи?

– Я не могу их нигде найти.

– Ты где?

– Перед дверью в подъезд.

– Сейчас приеду. Подожди в кафе. Пока.

Отец желает знать, что у мамы стряслось.

– Ну и что эта ведьма глупая опять натворила?

– Ничего. Есть хочешь?

– Разумеется, поел бы. У меня нет прислуги, которая еду готовит.

– В твоем возрасте пора уже научиться стряпать самому.

Открываю отцовский холодильник и извлекаю испорченные продукты.

– Где у тебя ведро для пищевых отходов?

– А его не надо было выбрасывать, что ли? Сам же сказал выбросить биоотходы.

– Ты вместе с ведром выбросил? Ладно, ерунда.

Глупо агитировать умирающего сохранять окружающую среду. В раю отходы сортировать не надо, а в аду их все одно сжигают. К счастью, у отца в холодильнике есть и нормальная еда. Разогреваю вчерашний соус и картошку в микроволновке. Для красоты кладу на тарелку два кружочка свежего огурца, хоть он их и не ест. Соленый огурец отца бы порадовал, но в банке остался только рассол.

– Обед на столе. Мне надо к маме сходить. Она ключи потеряла.

– Она всегда была растяпой. Рассеянной и ленивой. И…

– Ясно-понятно. Я уже много раз все это слышал.

– У меня рак из-за матери твоей.

– Она тебя заразила?

– Из-за того, что бросила меня.

– Ты же слышал, что врач сказал. Не бывает никакого сезонного рака, которым заражаются через прикосновение или из-за переживаний. Но недоброжелательность может отрицательно сказываться на течении болезни. Постарайся просто привыкнуть к мысли, что вы расстались. Представь, что ты холостой мужик. Ну ладно, холостой настолько, насколько может быть холостым изможденный болезнью лежачий онкобольной.

Я всегда стараюсь разговаривать с отцом грубо, чтобы он направлял свою злость на меня, а не на маму. Ничего не получается. Отец видит во мне продолжателя его фирмы. Я унаследую дело его жизни – «Авторемонтную мастерскую Песонена».

Меня совершенно не интересуют автомобили, их ремонт или работа в автосервисе. Но и думать, что делать дальше, у меня нет желания. Считается, что каждый должен найти свое собственное дело и превзойти самого себя. Но мне тоскливо видеть, когда кто-то превосходит самого себя. Я даже не рассматривал других вариантов, кроме как продолжать дело отца и заниматься автомастерской. В этом случае не нужно превосходить себя, но сама эта мысль угнетает. Конечно, классно что-то унаследовать. Не так важно, что именно – компанию «Хьюлетт-Паккард», «Эппл» или «Авторемонтную мастерскую Песонена». Разница невелика. Разве что в амбициях. И это все. Чтобы скрыть раздражение, я прощаюсь с отцом подчеркнуто бодро.

– Пока, папа. Увидимся завтра!

Отец продолжает громко поносить мать, называя ее дурным бессердечным человеком. Закрываю за собой дверь и спешу к маме. От нее я унаследовал не форму попы, а предубеждение против всего нового. Мама похожа на отца, каким он был, пока не заболел раком. Это сходство, вероятно, и удерживало их вместе, покуда они не расстались. Наверное, ради меня они пытались создавать видимость крепкой семьи.

На самом деле меня больше беспокоит то, что она стала все забывать. Вернее, она не забывает, а просто не может ни на чем сосредоточиться, не понимает речь или, возможно, просто не слушает, что ей говорят.

Мама всегда была художественной натурой, хоть и не обладает художественным талантом и чуткостью. В последнее время она изменилась. Вообще-то, я уже пару лет замечаю за ней странности, но объяснял их особенностями характера. Надо бы ее обследовать. Нельзя списывать все на характер.

Иду к маме, стараюсь не думать о потоках дерьма, которые вылил на нее отец. Надо бы поспешить, но как-то не могу себя заставить. Взгляд падает на рекламный щит «Рак кишечника – победа за тобой!». Да, папа уже в курсе, за кем победа…

Забираю маму из кафе, и мы вместе направляемся к ней домой. Из прихожей мама входит в гостиную и неожиданно валится на пол. Она хотела пройти в кухню, но не удержалась на ногах.

– Не чувствую одну ногу!

– Я в «скорую» звоню.

– Не звони. Еще не хватало из-за меня «скорую» вызывать.

Иногда любовь не позволяет прислушиваться к плохим советам. «Скорая» приезжает через десять минут. Парамедики расспрашивают маму о хронических заболеваниях, измеряют давление, делают кардиограмму и решают везти ее в больницу.

Отправляюсь с ней. Нервное ожидание перед дверью приемного покоя. Наконец выходит врач. Кажется, он обеспокоен не меньше меня.

– У вашей матери инсульт.

Сами

Просыпаюсь в гостиной у Маркуса. Спал я беспокойно. По привычке смотрю на экран телефона, хоть и догадываюсь, что я там увижу. Звонки и сообщения с угрозами пришли по всем возможным каналам. Злодеи отметились даже у меня в фейсбуке.

Я было подумал, что обо мне забудут. Подумаешь, какие-то несчастные мотоциклы, их ведь нетрудно починить. Сто семнадцать непринятых звонков и шестьдесят пять сообщений с угрозами указывают на то, что нет, они не забыли. Они помнят.

Младшая дочка Маркуса просыпается в половине седьмого. Мне не заснуть, поэтому, чтобы дать выспаться Маркусу, сажусь с ребенком смотреть детскую передачу. Пластилиновый старичок показывает, как сделать горшок для комнатных цветов, и заодно напоминает нам, что сегодня именины празднуют Райли и Райла.

– У нас в группе есть Райли.

– Это ваша воспитательница?

– Нет, девочка. Воспитательницу зовут Йенна.

Разумеется, Райли это ребенок.

– Поздравь завтра Райли. Что ты хочешь на завтрак?

– Хлопья с молоком. Из тарелки с Малышкой Мю [8]. И воду из взрослой кружки. И шесть виноградинок. Их надо нарезать на половинки.

– Всего шесть или двенадцать половинок?

– Двенадцать половинок. Одну половинку тебе и десять мне.

– То есть одиннадцать?

– Нет, десять.

– И куда же девать еще одну.

– Она ляжет спать.

Несмотря на неопределенность полученного рецепта, делаю что приказано, и заодно готовлю завтрак себе. Постепенно семейство Маркуса пробуждается ото сна. Безмятежное воскресное утро. Сайми, старшая дочка Маркуса, не отрываясь тычет пальцами в свой мобильный телефон, а младшие смотрят детские передачи по телевизору. Мы с Маркусом читаем за столом на кухне «Хельсингин Саномат» [9].

– В ванной?

– Кто?

– Да эта твоя протечка.

– А-а, протечка. Нет… на кухне. Весь пол теперь менять.

Я ненавижу врать, но это благая ложь во спасение Маркуса. Когда все закончится, Маркус меня поймет, и мы вместе посмеемся над этой историей. А сейчас мне не до смеха. И даже не до улыбок.

Утром в понедельник, ничего не поделаешь, надо идти на работу, хоть и с риском для жизни. По понедельникам у нас важное совещание, которое без очень уважительной причины пропускать нельзя. Панический страх смерти – причина, может, и убедительная, но я не могу сообщить о ней своему начальнику. В нескольких сообщениях с угрозами мне ясно дали понять, что следует держать язык за зубами, в особенности с полицией.

Штаб-квартира моей компании расположена поблизости от железнодорожного вокзала Хельсинки. Пробираюсь туда под прикрытием соседних офисных зданий. Правда никаких признаков байкеров, как ни странно, не наблюдается. Их появление – это, конечно, только вопрос времени. К счастью, наш офис так хорошо охраняется, что там я в полной безопасности. Не стоит ли мне перебраться ночевать на диванчик у себя в кабинете?

Перед зданием штаб-квартиры сегодня целая толпа демонстрантов. Наша компания, «Анчор Ойл» – одна из крупнейших в мире нефтедобывающих корпораций и нефтетрейдеров, и именно она удостоилась чести начать бурение на Аляске, которая славится своей прекрасной природой. Это, конечно, оценочное суждение и дело вкуса. Вправе ли я определять ценность природных объектов, если не могу определиться с собственной жизнью?

Помимо своей бездетности и бесхребетности, я начинаю стыдиться еще и места работы. Зарплата у меня, правда, хорошая, и коллеги славные. Под давлением общественного мнения нашей компании постепенно приходится меняться.

В неформальных ситуациях я стараюсь невнятно пробормотать название фирмы, в которой работаю. Рассказываю о разработке безотходных, экологически чистых технологий получения энергии, заостряю внимание на том, что наша фирма рассказывает о себе в рекламе.

Я, разумеется, не о таком мечтал, когда учился. Поступая в университет, не собирался уничтожать природу Аляски. Собственно говоря, учебная программа в 1990-х годах такого и не предлагала. Сейчас наверняка что-то подобное в вузах есть, ведь теперь студентам стараются давать универсальное образование.

Я не планировал свою карьеру. Просто в «Анчор Ойл» было свободно место практиканта, и я устроился туда на лето, чтобы немного подработать. Со своими обязанностями справлялся и на этом месте прижился. Продолжил учиться уже как логист. Формально такой квалификации у меня нет, но какая теперь разница? Ведь многим и без диплома удается справляться с воспитанием детей, устройством личной жизни и созданием семьи.

Я слежу за ценами на рынке и отвечаю за поставки на территории Финляндии и Скандинавии. Моя задача обеспечивать заправочные станции топливом. Но мечтал я о другом.

Поэтому чувствую себя неуютно, заходя в офис, когда столпившиеся перед дверьми митингующие обзывают меня губителем земного шара и убийцей. Как можно называть убийцей человека, который попал на эту работу только из-за собственной лени? Тогда уж обзывали бы просто лентяем.

Прохожу через вращающиеся двери и оказываюсь в холле. Вахтер здоровается и говорит, что мне не оставлено никаких сообщений. Даже от байкеров.

На следующее утро все складывается не так удачно. Еще издали я замечаю в толпе демонстрантов нескольких верзил. Экологические активисты все больше щуплые и лохматые. Нехорошо, конечно, подгонять людей под одно лекало, но я в состоянии отличить мотоциклиста от защитника природы. Разворачиваюсь и направляюсь обратно к Маркусу. Только вхожу в дверь, как звонит мой начальник.

– Сами, доброе утро. Это Юкка.

– Доброе утро. Я сегодня поработаю удаленно.

– Хорошо. Лишь бы дело спорилось. Я просто подумал, не связана ли твоя удаленная работа с бородатыми бугаями, которые торчат у нас в приемной?

– Нет… В смысле?

– Ну, они тебя спрашивают. И выглядят очень возбужденными.

– Вот как… Странно.

– Не стоит ли мне позвонить в полицию?

– Нет!!! То есть… Это ерунда.

– Не похоже, чтобы совсем уж ерунда. Наших посетителей теперь встречают не только экоактивисты, но еще и банда байкеров. Это, в общем, не совсем тот образ, который мы стремимся донести до своих партнеров и клиентов.

– Да, наверное, так.

– Не мог бы ты поскорее решить этот вопрос? Иначе я вынужден буду обратиться в полицию.

– Да, я разберусь. Только не надо звонить в полицию.

Начальник отказывается что-либо обещать. Я стараюсь говорить спокойно, хотя под ложечкой неприятно сосет. Вот же черт! Жизнь моя и цента не будет стоить, если я, даже не по своей воле, напущу полицию на этих громил в кожаных жилетах.

Когда Маркус с детьми возвращается домой, я опять не решаюсь раскрыть ему истинную причину моего затянувшегося визита. Маркус удивляется, почему я не иду к своей маме.

– Тут мои чертовки тебе покоя не дадут. Я тебя не гоню, здорово, когда есть человек, с которым можно перекинуться словечком, но у мамы ты хоть выспаться сможешь.

– Маме нужно время, чтобы свыкнуться со смертью отца.

Объяснение, конечно, глупое. Маркус знает мою маму и понимает, что она очень общительная и никогда никого не только не выгонит, но и постарается задержать подольше. Цепляется за каждого гостя.

Но Маркус почему-то принимает мое объяснение. Дело тут еще и в том, что я для него хороший помощник. Днем, в перерывах между удаленной работой, я прибрал квартиру и приготовил на ужин макаронную запеканку. Все впятером садимся есть сразу после «Двойки для маленьких» [10].

Это кажется таким правильным и естественным! Мы, разумеется, не семья, но, вообще говоря, более гармоничного семейства и представить себе было бы нельзя. Три красивые девочки. Два папы, у которых все спорится: и ремонт, если надо, сделают, и косички заплетут. Я восхищаюсь Маркусом и завидую ему.

Хенна

Даже не знаю, от чего бегу, но все чаще и чаще стараюсь удрать, погружаясь в чтение блога под названием «Перезагрузка» об идеях для ремонта, здоровом образе жизни и красоте. Я наткнулась на него, когда искала советы, как мне обставить квартиру, – тогда мы с Эсой делали ремонт. Сейчас читаю записи и на другие темы. Особенно посты о семейной жизни. Вот как сейчас.

Карусель счастья

Знакомо ли вам чувство, когда кажется, что жизнь – это вращающаяся карусель? Для меня это карусель счастья. Вот и сегодня утром я проснулась, просто светясь от радости. И испытала из-за этого чувство стыда. Прилично ли вслух признаваться в том, что твоя жизнь идеальна?

Если бы мне предложили исполнить три желания, я не смогла бы назвать ни одного. У меня есть все. Красивый дом, прекрасный муж, изумительные здоровые дети, хобби, друзья и все, о чем я могла когда-либо мечтать.

До рождения детей, может быть, мне иногда и казалось, что у соседа трава зеленее, но с началом материнства и эта последняя дырка в заборе исчезла, и я почувствовала полную гармонию. Теперь не могу назвать ничего, чего бы мне не хватало.

Я купаюсь в любви своих детей и мужа. Благодаря вам, моим подписчикам, у меня есть возможность провести с мужем романтический отпуск с поцелуями в Париже…

Заливается телефон. Это мама. Она звонила сегодня уже раз пятнадцать, но у меня не было сил ответить. Она явно не собирается сдаваться, поэтому я отвечаю на звонок с металлом в голосе.

– Хенна.

– Это мама. У тебя все хорошо?

– Разве непонятно, что я не хочу с тобой разговаривать?

– Можно я вам еды принесу, с похорон осталась?

– Нельзя. Нам не надо.

– Так ведь все равно выбрасывать.

– Мама, я сейчас не могу говорить.

– Ты плохо себя чувствуешь? Прими цинк.

– О каком, черт побери, цинке ты говоришь!

– Извини, что я… но не надо обижаться по пустякам. Что из того, если я нет-нет да и скажу, что мне хотелось бы внуков.

– Ну все, хватит. Пока!

Чтобы вести себя как подросток, необязательно быть подростком. Я умный человек с высшим образованием. Занимаюсь академической наукой, и мое мировоззрение опирается на научное мышление. Однако бесплодие наводит на меня ужас, от которого я готова поверить в магию.

Каждый вечер я торчу в интернете, выискивая в гугле волшебные способы забеременеть. Целыми днями у меня в голове крутится только одна мысль – как зачать ребенка. Секс давно перестал быть романтичным занятием и не доставляет ни малейшего удовольствия. Эса, чтобы уклониться от исполнения своих обязанностей в постели, начал придумывать такие оправдания, как уборка, шоу «Телевизионная барахолка» и промывание кишечника.

В принципе мне, чтобы повысить вероятность забеременеть, не нужно делать ничего сложного. Следует есть здоровую пищу, избегать алкоголя, хорошо высыпаться и не допускать стресса.

Последний совет – самый плохой из всех, которые мне доводилось получать в своей жизни. Ничто не способствует развитию стресса так, как попытка его избежать. Нервы натянуты как струны, а стресс, видите ли, не допускается. Остальные рекомендации не лучше. Когда становишься одержимой беременностью, все остальное отходит на второй план, и не хочется ни изысканной еды, ни вина. Зацикленность на этой мысли не дает спать, даже шевелиться нет желания. Все это как раз и приводит к стрессу.

Согласно одной из рекомендаций, мужчина должен воздерживаться от секса в течение нескольких дней до наиболее благоприятного для зачатия периода. Мы это пробовали много раз. Еще я где-то вычитала, что оплодотворение более вероятно, если женщина достигает оргазма чуть раньше мужчины или одновременно с ним. Это уже настолько безумная мысль, что хоть плачь, хоть смейся. О боже! Женщины даже право голоса получили после мужчин. Ни одна женщина никогда не сумела достичь ничего раньше мужчины или хотя бы одновременно.

«Сексуальное возбуждение и спокойное, расслабленное состояние женщины также способствуют успешному перемещению сперматозоидов в полости матки». О черт возьми! Отличный способ достичь возбуждения – это сначала свериться с календарем и убедиться, что настало идеальное время для зачатия. Когда в университете я проходила практикум по работе с электронными таблицами, то и не предполагала, что они мне пригодятся только для планирования беременности.

В студенческие годы мы с Эсой, тогда страстно влюбленные друг в друга, фанатели от группы «Ультра Бра» [11]. И одну их суперскую песню вдохновенно исполняли на каждой вечеринке. В песне [12] перечисляются подвиги лирического героя – по льду Финского залива он дошел на лыжах до Сеурасаари [13], ехал туманным утром в рельсошлифовальном трамвае, видел Кельнский собор, молча стоял на пирсе и наслаждался всеми этими удивительными моментами. В молодости мне казалось, что таких мгновений, которые наполняют нашу жизнь, достаточно, чтобы быть счастливой. Теперь моя песня звучала бы так:

Я пила красное вино после овуляции

и грейпфрутовый сок – до,

Я лежала с ногами, устремленными в потолок,

после соития – вот!

Мой рацион – орехи и сливочное мороженое,

в общем, обезжиренный жир,

Перуанская мака и фолиевая кислота,

корневища и прочий инжир,

Аскорбиновая кислота и всякая мутота,

витамины, масло примулы, цинк,

Бесконечные БАДы за безумные «бабки»,

акупунктура – да, настоящий цирк.

И мужу еще покупала большие трусы, чтобы

не грелись яйца его и всегда были свежи.

Я сдавала анализы на прогестерон

и исследовала из матки слизь.

Делала тесты на овуляцию, и потом мы

с мужем…

В итоге я превращаюсь в развалину. Что еще сказать? В любой другой ситуации я бы просто посмеялась надо всем этим. Но грезы о ребенке сделали из меня идиотку, которая бродит по форумам в интернете и верит во всякую чушь.

Вот, например, недавно прочитала поучительную историю про женщину, которая забеременела благодаря тому, что во время овуляции слушала Адель [14] в позе индианки. От отчаяния я уже верю и в эти бредни.

«Не думайте обо этом». Как можно не думать о том, о чем только и думаешь? Это то же самое, что сказать людям, на которых сбрасывают бомбы, не думать о бомбардировке: «Просто расслабьтесь».

Иногда ученый, еще сохранившийся где-то в глубине моего сознания, вдруг просыпается, и тогда понимаешь, что из всего этого ничего не выйдет. Шанс забеременеть появляется у женщины раз в месяц и составляет около двадцати процентов. А в тридцать пять эта вероятность гораздо меньше. Я бреду с закрытыми глазами, бросая вызов теории вероятностей. И от близкого человека мне не приходится ждать никакой помощи.

Сами

Я продолжаю прятаться у Маркуса и работать удаленно. Все больше убеждаюсь в том, что семейная жизнь создана для меня. Маркус извиняется за хаос, который царит у них дома. И совершенно напрасно. Мы и живем на свете ради хаоса, в особенности – создаваемого детьми.

Никакого другого хаоса мне, впрочем, не надо. Я даже не звонил своей девушке Йенни, чтобы не пришлось врать и что-то придумывать из-за байкеров. Теперь звонит она сама и мне ничего не остается, кроме как ответить.

– Привет, Сами, нам надо поговорить.

– Прямо так, по телефону?

– Да нет, можно у тебя.

– Там… в квартире не прибрано. Вернее, у меня протечка.

Наверное, лучше врать всем одинаково, чтобы не запоминать, кому что наплел. Я ведь ничего не рассказывал Йенни про историю с байкерами. С другой стороны, можно ничего особенно и не объяснять. Я ведь знаю, что она хочет сказать: «Нам надо расстаться».

– А ко мне можешь прийти?

– Хорошо. Скоро буду.

От рева набирающего скорость мотоцикла за спиной душа у меня уходит в пятки. Напуганный до смерти, я бросаюсь обратно в подъезд, но замечаю, что звук исходит от невзрачного мопеда какого-то подростка. У мотоциклов, которые гоняются за мной, звук более низкий, раскатистый.

А может быть, они вообще про меня забыли? В последнее время звонков и сообщений приходило гораздо меньше. Наверное, у них есть дела и поважнее, какие-нибудь там жуткие грабежи или кровавые разборки.

Звоню в дверь. Йенни выходит открывать – на ней толстовка и легинсы. Она меня обнимает. Но язык тела подсказывает, что это прощальные объятия. Мы оба это понимаем.

– Сами, ты самый классный парень в мире.

Вот так. Парень, не мужчина. Любящие женщины говорят о мужчине, а не о парне.

– Но все так искусственно. Поначалу казалось, что у нас получится. Ты слишком напряжен. И поэтому, наверное, не сложилось. Тебе надо расслабиться.

– В моем возрасте и в такой ситуации трудно расслабиться…

Попробуй расслабься, когда на улицу носа не высунуть без непосредственной угрозы для жизни.

– Тут у меня были всякие события.

– Я имею в виду не сейчас. У нас вообще отношения не складываются. Мне тоже хотелось в них поверить. Наверняка мы стремились к одному и тому же, но, мне кажется, мы не подходим друг другу. Ты всегда бежишь впереди паровоза. Стоит мне взглянуть на объявление о сдаче квартиры, как ты сразу начинаешь размышлять, а хватит ли в ней места для детей.

Я не напряжен. Просто более открытый, чем другие. Не умею ни прикидываться, ни строить из себя пылкого влюбленного. Если человек мне нравится, я прямо об этом говорю или даю понять. И рассказываю, чего жду от жизни. Конечно, моя навязчивая идея стать отцом сказывается на моей готовности к отношениям. Разумеется, я стремлюсь общаться так, чтобы обоим было комфортно. Моим детям нужен уютный дом.

Да, с юности я помню советы о том, как следует добиваться интереса к себе. Противоположному полу нужно демонстрировать безразличие и отсутствие плотских желаний. Почему я должен что-то изображать, если с плотью у меня все в порядке? Зачем три дня дожидаться звонка, только чтобы не проявить своего интереса? К чему скрывать свою симпатию, когда она на самом деле есть?

В юности благосклонностью девушек пользовались отъявленные кретины. Мои романтические увлечения всегда заканчивались фразой «Сами, ты прекрасный парень, но давай останемся просто друзьями». А те пацаны, которые натягивали нос своим подружкам, только приобретали дополнительную привлекательность в их глазах.

Если бы и я согласился играть по этим правилам, то давно уже состоял бы в счастливом браке и добился бы всего, чего хотел. Наверное, мне следовало убить и расчленить свою первую возлюбленную, чтобы за моей дверью выстроилась очередь из претенденток. «С какой обворожительной жестокостью и харизмой ты разделал свою бывшую, я хочу быть твоей, возьми меня в жены, ты такой интересный мужчина».

Я ведь тоже вижу, что у нас с Йенни не складывается. И понимаю, что нам лучше расстаться. Но все равно каждый раз мне больно, когда будущее превращается в прошлое. После короткого разговора ни о чем, Йенни все-таки произносит ожидаемые слова.

– Сами, ты прекрасный парень, но, наверное, нам лучше остаться друзьями.

– Пожалуй. Ты тоже славная девушка.

Мы обнимаемся, скорее, потому, что так принято, чем по внутреннему побуждению. Йенни заранее собрала какие-то мои вещи, остававшиеся у нее. Зубная щетка, книга, кальсоны и пара футболок. Все, что нужно для короткой поездки куда-нибудь на выходные.

На этом уровне мои отношения, как правило, и остаются. «Слетаем куда-нибудь на выходные». Пара хороших ресторанов, достопримечательности, которые нельзя пропустить, все мило, но поверхностно, углубиться не успеваешь. Назовем этот мой роман, скажем, поездкой в Берлин. Париж, Лондон и Амстердам уже были.

Эта поездка оказалась не самой лучшей. Посредственные «выходные». Большие ожидания не оправдались. Разумеется, сравнивать любовную историю с путешествием – клише, а с музыкой – и вовсе пошлость.

Но я не могу избавиться от мысли, что супружеские отношения должны напоминать хорошую песню с таинственным, обещающим началом. Достойные внимания музыкальные произведения всегда предваряет вступление – недолгое пиликанье или загадочная протяжность. Нельзя сразу бросать карты на стол. В песне «Stairway to Heaven» [15] у «Лед Зепеллин» лестница в небо впервые упоминается только минуте на восьмой.

Ни в одной ставшей истинной классикой композиции не переходят прямо к сути. Но я не мог бы писать классику. Поскольку сразу раскрываюсь как человек эмоциональный, который хочет иметь троих детей и дом на берегу озера.

Начинать знакомство нужно с чего-то интригующего. Например, бросить вскользь – «люблю читать эпитафии на могильных плитах» или «честно говоря, мне нравится группа "Ночь"» [16]. Что-то безобидное и будоражащее воображение. Но ни в коем случае не депрессивное, типа «в нашем роду все рано умирают от инфаркта». Это вряд ли положительно охарактеризует вас как источник генетического материала для будущих детей.

С Йенни отношения зашли в тупик меньше, чем за полгода. Мы привязались друг к другу, но этого недостаточно. И вот настает минута прощания.

– Сами, ты очень славный. И заслуживаешь гораздо большего.

– Ты тоже. Удачи тебе.

Всегда все заслуживают больше, чем имеют. Редко кто-то заслуживает меньше, чем у него есть. Может быть, в порядке исключения это можно сказать о каком-нибудь оплывшем жиром музыканте, которому досталась хрупкая юная модель. Пожалуй, он действительно заслуживает несколько меньшего. Но, как правило, человек все-таки достоин большего. Вот, например, я.

Наши отношения начались столь стремительно, что им было некуда развиваться. Сжимая в руках собранный Йенни пластиковый пакет с обломками нашей совместной жизни, я, направляясь к дому Маркуса, ненадолго погрузился в воспоминания. Из забытья меня вывел треск мотоцикла. Он напомнил, что мне следует остерегаться будущего, а не предаваться грусти о прошлом.

Зависть охватывает меня, когда я думаю о тех, кто преуспел в личных отношениях. Хотя следует, конечно, радоваться за других. Это ведь так здорово, если кто-то нашел себе вторую половинку. Я много раз наблюдал, как такое случалось с моими друзьями. Когда товарищ приходит на встречу, сияя от счастья. «У тебя новая девушка?» – «Да. И кажется, я искал именно ее. У нас все складывается так легко и естественно».

Почему-то этих женщин всегда зовут Рийкка. Сначала с Рийккой летят на несколько дней в Берлин. Поездка подтверждает первоначальное предположение, что это та самая Рийкка, которая нужна. Потом с Рийккой съезжаются в одну квартиру. Ну и так далее. Почему у других все получается так просто? Где же прячется моя Рийкка?

Я довольно прочно обосновался у Маркуса. Похоже, это всех устраивает. На трудовом фронте я продолжаю сражаться удаленно. Байкеры, по-видимому, это тоже поняли, потому что мой начальник больше не жалуется на то, что они болтаются перед офисом «Анчор Ойл». Несколько раз я тайно пробирался на работу еще до шести утра. Бонусом за свое партизанское поведение я рискую заслужить славу прилежного работника.

Мне на телефон опять стали поступать сообщения с угрозами. Это не скрылось от внимания Маркуса.

– У тебя новая подруга? Сообщения так и блямкают.

– Э-э-э, нет… Это по работе. Коллеги пишут.

Остается только снять шляпу перед упорством мотоциклистов. Довольно часто мой телефон начинает сотрясаться от сообщений с угрозами прямо с утра. Похоже, у байкеров очень напряженный рабочий график. Их ежедневник выглядит как-то так: «7:30 – отправить ссыкуну сообщение с угрозой; 9:00 – ограбление».

Вероятно, я преувеличиваю подвиги байкеров на ниве криминала. Большинство из них наверняка честные любители мотоциклов. Но мне трудно представить вещь, из-за посягательства на которую я устроил бы многомесячную охоту на человека. «Ублюдок, ты помял мой велосипед! Я убью тебя! Урод, ты поцарапал мне мойку на кухне! Гори в аду!»

С другой стороны, я являю собой пример ужасного труса, который боится собственной тени. В вопросах чести мне наверняка есть чему поучиться у своих преследователей.

Что же делать? Сменить номер телефона? Интересно, они могут по местонахождению смартфона найти меня в квартире у Маркуса? Нельзя же из-за моей глупости подвергать его опасности или портить ему жизнь. Но и отключить телефон я тоже не могу; это рабочий номер, и коллеги не поймут.

Маркус сидит дома с младшей. Хелми поправилась, но требование детского сада – оставаться дома «еще один день после того, как исчезнут симптомы болезни». Мне уже и самому хочется подышать свежим воздухом, а детская площадка, к счастью, не то место, где любят проводить время байкеры. Хотя наверняка и у них есть дети – одетые в маленькие кожаные жилеты веселые озорники с бороденками на крохотных мотоциклах.

– Может, мне сходить погулять с Хелми?

– Справишься с ней?

– Ну уж с крестницей-то своей как-нибудь найду общий язык. Ты хоть поработаешь пару часов не отвлекаясь.

В течение получаса Маркус читает мне лекцию об одежде и прочих вещах, которые он упаковывает нам с собой в парк.

– На детской площадке есть туалеты, сводишь ее, если понадобится. Это непромокаемая куртка на случай, если пойдет дождь. Вот, еще я кладу непромокаемые штаны.

Подготовка к двухчасовой прогулке с ребенком напоминает сборы одинокого мужчины в многомесячное путешествие по далекой Азии. Высказываю свои сомнения Маркусу.

– Не многовато ли вещей, чтобы просто заглянуть в ближайший сквер?

– Как отец троих детей одно я знаю точно: с детьми никуда нельзя «заглянуть». Такого понятия просто не существует. Каждый, даже самый незначительный, выход из дома требует подготовки не менее серьезной, чем высадка в Нормандии [17].

– Нам что, предстоит сражение со странами гитлеровской коалиции?

– Страны гитлеровской коалиции – мелочь по сравнению с родителями детей из Эту-Тёёлё [18].

Маркус продолжает паковать вещи и все еще смеется над удачным сравнением с военной операцией. Наконец сумка готова, и мы с Хелми направляемся в сторону ближайшей к дому детской площадки. Я беру ее за руку, когда мы переходим дорогу. Нет в мире прекраснее картины. Взрослый и ребенок, рука в руке. Доведется ли мне когда-нибудь испытать это счастье с собственным отпрыском?

В сквере гуляет пара десятков детей со своими родителями. В основном это мамаши, хотя, если послушать всякие официальные речи, отцы в не меньшей степени принимают участие в уходе за потомством. Хелми направляется прямо к знакомой ей песочнице, где другая маленькая девочка строит крепость из песка. Кивком приветствую остальных родителей и, следуя их примеру, усаживаюсь на ограждение песочницы. Красивая мамочка, сидящая в метре от меня, заводит разговор:

– Сколько ей?

Стараюсь судорожно вспомнить, когда же родилась Хелми, и быстро произвожу в уме вычитание. Было бы стыдно осрамиться с самого начала.

– Хелми скоро четыре, в ноябре будет четыре.

– На год старше нашей. Лемпи в декабре исполнится три. Хелми ходит в садик?

– Да, завтра пойдет в сад. Вчера была немножко простужена.

– Сейчас они все в соплях. В какой садик она ходит?

– Да тут… сразу за углом…

Я, хоть убей, не помню названия детского сада, в который ходит Хелми, хоть и забирал ее часто, когда Маркус задерживался на работе. Сказать по правде, сам не понимаю, почему я стал делать вид, что знаю, как он называется. Мама Лемпи приходит мне на помощь.

– А-а, «Птичка»?

– Да, точно.

– Там есть подготовительная группа? Мы думали записать в этот садик Лемпи.

– Вроде бы, пока рано думать.

– Ну да, время еще есть.

– Говорят, надо отдавать в ближайший детский сад. Тогда, если ребенок по утрам капризничает, можно просто завернуть его в одеяло и отнести. Пусть профессионалы успокаивают.

– Ха-ха! Ну да. Хелми в два годика сильно упрямилась? Считается, трудный возраст.

– Пожалуй, да… То есть нет. В общем, как обычно. Да у кого из нас не трудный возраст? В мои тридцать девять тоже кризис. Не всегда хочется есть полезные овощи и тащиться на работу. Но меня можно утешить тайской кухней на обед.

Мама Лемпи снова смеется моей шутке. Пока что я неплохо справляюсь. Не уверен, что все в моей болтовне правда, но разве мне когда-нибудь удавалось так непринужденно начать беседу с представительницей противоположного пола? Дети увлеченно играют, а мы с мамой Лемпи беседуем уже целых полчаса. Она переходит к невероятно интересной теме:

– У меня эти выходные свободны, Лемпи забирает ее отец.

Удивительно, как быстро человеческий мозг… Ну, в данном случае мой собственный мозг способен строить воздушные замки.

В мыслях я уже съехался с этой очаровательной мамочкой. Она обладает всем, что мне нужно: уже один готовый ребенок, и дальше появится общий. Выходные старшей девочки мы с ее папашей поделим поровну.

Может ли быть что-то красивее и гармоничнее, чем новая семья, где все живут душа в душу? Через пятнадцать лет раны на сердце от предыдущих отношений уже затянутся, и мы будем встречать Рождество все вместе, еще более широким составом. Папа Лемпи придет к нам на праздник со своей новой женой и их общими детьми. Смех и веселье! Это, конечно же, станет традицией.

Замечаю, что я несколько углубился в свои мысли, одновременно насыпая лопаткой песок в ведерко Хелми.

– Хелми с тобой живет?

– Да, со мной… Ну разумеется.

– А как вы поделили выходные? В смысле, когда Хелми бывает у мамы?

– Э-э, довольно-таки поровну. Ну, то есть мама Хелми умерла.

Что? Надо было честно сказать, что Хелми просто моя крестница. Когда разговариваешь глаза в глаза, уже невозможно сослаться на авторедактор в телефоне и объяснить все тем, что он исковеркал твое сообщение.

– Боже, мои соболезнования.

– Спасибо. Ну, что поделаешь. Уж как есть. Да…

До этого момента Хелми не слышала ни одного произнесенного мной слова, но тут крошка уловила то, что я почти шепотом сказал про ее мать, и неожиданно заявляет:

– Мама у себя дома. Или в магазине.

– Да, ребенку ведь трудно объяснить… Мы сказали Хелми, что мама на небесах пошла за покупками в магазин.

– Мама ходит в «Лидл» [19], у нее денег мало.

– Мы объяснили, что небо похоже на «Лидл». Там все вкусно, и можно купить дешево. Песто и манго. И хумус.

– Мама на выходных придет к нам.

Хелми убегает к сетке для лазания, а мы смеемся в один голос.

– А твой муж? Он жив? Ну, то есть жив, конечно, раз забирает ребенка на выходные.

– Да, вроде как. Он начал мне изменять, когда я еще была беременна. И мы развелись. Ну да ладно. Он выполняет то, что от него требуется.

Мне удается перевести разговор на более нейтральные темы. Хелми с головой уходит в игру и больше не обращает на нас внимания. А мне хотелось бы остаться здесь навсегда. Впитывать это ощущение и наслаждаться красотой матери-одиночки, с которой мы только что так счастливо познакомились.

Но, к сожалению, пора возвращаться домой. Маркус сказал, чтобы мы приходили обедать не позже двенадцати, иначе мне придется тащить на руках плачущего ребенка.

– Нам с Хелми надо идти. Было приятно побеседовать. Вы с Лемпи здесь часто бываете?

– Ха-ха. Каждый день. По утрам. Увидимся.

Когда мы приходим домой, Хелми забирается на колени к Маркусу, заканчивающему разговор по работе. Маркус снимает с дочки верхнюю одежду, отправляет ее мыть руки и обращается ко мне.

– Как погуляли?

– Очень хорошо. Только вот что такое «елда» и еще какая-то «попка»?

– Ха-ха, поздравляю, в нашем полку прибыло. Это бренды детской одежды, кстати, довольно хорошие. Вот этот демисезонный комбинезон – от фирмы «Поларн О. Пирет», сокращенно – «Поппи». Кто это тебя экзаменовал?

– Одна мать-одиночка. Мама Лемпи.

– А-а, понятно. Я ее, наверное, знаю. И как ты, выглядел полным идиотом?

– Да нет. То есть, наверное, да. Всегда попадаю впросак.

После ужина Маркус раздает детям умную электронику. Хелми достается планшет, и она сразу уходит в него с головой. Сюльви получает смартфон Маркуса, а старшей, Сайми, Маркус загружает на телефон при помощи специального приложения один час игры. Квартира погружается в тишину.

– У нас так заведено – по четвергам девчонкам отводится час на игры и просмотр ютьюб. За это время я успеваю хоть как-то прибраться и оплатить счета. Драгоценные минуты, когда можно заняться своими делами.

Маркус шутит? «Драгоценные минуты» личного времени для него – это уборка и оплата счетов? Не решаюсь спросить. Лучше помогу ему. Личное время, разделенное с другом, вдвойне прекрасно.

– Я приберусь. Посмотри пока новости. Обычно они такие скучные, что собственная жизнь сразу кажется веселее.

Час проносится стремительно. Время, отведенное на игры, заканчивается, и Маркус предупреждает об этом детей.

– Девочки, осталось пять минут.

– Ну почему так мало!

– Час еще не мог пройти!

– У вас пять минут. Потом займемся тоже чем-нибудь не менее интересным. Можно в «Кимбл» [20] поиграть.

Таймер на телефоне у Маркуса пищит, сообщая, что время истекло. Девочки реагируют на это нервно. Одна закрывается с телефоном в туалете. Приложение для родителей отключает телефон у старшей, и ей остается только в бешенстве проорать отцу в лицо:

– Идиот! Я видео не досмотрела!

После двадцати минут яростной борьбы, попыток вырвать электронику из рук детей и невероятных воплей, Маркусу наконец удается отобрать планшет и телефоны у дочек и спрятать их. После этого девчонки распахивают шкафы и вываливают все наружу в попытке найти изъятые у них устройства. Проходит как минимум час, прежде чем у последнего ребенка заканчивается истерика, вызванная окончанием «времени перед экраном».

– Вот тебе, Сами, образчик семейной идиллии. Вчера прочел в газете, что от компьютерных игр в особое неистовство приходят мальчики. Так что, наверное, очень даже неплохо, что у нас не родился сын, о котором так мечтала Салла.

В моем детстве мы играли в настольные игры и, как мне во всяком случае кажется, только и делали, что лазали по деревьям. Маркус укладывает девчонок спать. Я пытаюсь найти в интернете какие-нибудь советы, которые помогли бы ему справляться с дочками по окончании отведенного на игру времени. На эту тему множество статей. В конце концов я оказываюсь на сайте какой-то блогерши. Блог называется «Перезагрузка».

О времена, о нравы…

Я решила поговорить на эту тему по просьбам читателей. «Время перед экраном» в наши дни вызывает чуть ли не больше всего раздоров в отношениях с детьми. В нашей семье мы ценим время, проведенное вместе, без смартфонов и планшетов, любим что-нибудь делать своими руками и любоваться природой. Но и у нас, бывает, всплывает в обсуждениях эта тема.

Ребенок может задать вопрос: почему я никогда не играю на компьютере, если у нас в классе все только об играх и говорят? Я не хочу осуждать тех родителей, которые позволяют своим детям сидеть с телефоном или за компьютером с утра до вечера. Они тоже наверняка любят своих отпрысков, хоть и совершают серьезную ошибку. Говорю это не для того, чтобы продемонстрировать, что я умнее всех. Просто хочу попытаться помочь тем, у кого возникают подобные проблемы.

Мне удалось решить вопрос с играми, и я горжусь этим, хотя и знаю, что следующая проблема воспитания не за горами. И еще понимаю, что родитель никогда не должен слишком зазнаваться.

Тем не менее сегодня я как мать испытала некоторую гордость, когда разговор зашел о том, сколько времени ребенку следует проводить перед экраном. Я разрешила детям знакомиться с моим смартфоном по пятнадцать минут в месяц. Все-таки будущее за технологиями, и невозможно спрятать детей от реальности.

На этот раз нашей шестилетке было трудно вовремя оторваться от телефона. Она отказалась его отдавать. Приложение, в котором требуется знание чужих культур, традиций и математики, оказалось таким интересным! Я поступила как обычно в таких случаях – глубоко вдохнула, выдохнула и сосчитала до десяти. Затем сказала мягко, но решительно: «Ты помнишь, о чем мы говорили, когда я рассказывала тебе о воздействии этих игр и видео на неокрепший детский мозг?» Ребенок протянул мне телефон и сказал: «Вот, мама, ты ведь обо мне заботишься, когда ограничиваешь время на игры. Я люблю тебя, мамочка».

У меня слезы брызнули от умиления. Наконец-то я могу пожинать плоды ясного и последовательного воспитания, принятого в нашей семье. И, дорогие мои читатели, помните, что в такие минуты самое время поощрить ребенка. Я дала дочке диетическое печенье из пшена, а себя вознаградила чашечкой соевого латте и кусочком клюквенного торта. Иногда ведь можно капельку согрешить.

Маркусу от этого текста никакого толку. Хотя некоторые читатели и оставили поощрительные комментарии: «Спасибо за совет». Тем не менее рекомендация помогла не всем. Мамаша под ником Какашка написала: «У нас не сработало. Нашей тоже шесть, и она в такой же ситуации сказала: „Иди в жопу, шлюха!“ По своему опыту могу сказать, что „Фортнайт“ [21] и вправду затягивает».

Блогерша посоветовала и этой читательнице не опускать руки и специально отметила, что в воспитании следует продвигаться мелкими шажками. Книги о Ристо Ряппяйя [22], в отличие от игры «Фортнайт», привносят в жизнь детей радость и позитив. Может быть и так. В какой-то момент «шлюха» в детских устах под воздействием прекрасной литературы превратится в «проститутку», а потом постепенно и в «любимою мамочку» – важно только последовательно и неуклонно заниматься воспитанием.

Пусть уж лучше Маркус сам решает, сколько времени давать детям играть и как их воспитывать.

Когда дети заснули, садимся с Маркусом на балконе выпить пива.

– И каково это – быть отцом?

– Ну… Это… Как тебе сказать… Постоянно все вверх дном. И все время боишься, что с детьми что-то случится. Кажется, это невозможно, чтобы все было хорошо. Да так оно и есть.

– И что тебе не нравится?

– Да все как-то не так, как я себе представлял.

– Ты про Саллу?

– Ну да. В одночасье я остался один на один со всем этим хаосом. Мне отцовство виделось совсем по-другому. Думал, буду сидеть летним вечером на берегу озера на камешке с удочкой. Но что-то пока так не получается.

– Может, это еще впереди.

– Или так вообще не бывает.

– Как сложится, так сложится.

– Жизнь – странная штука. Чем дальше, тем яснее понимаешь, что она проходит неправильно. Весь мир сам по себе предсказуем, каждый день на работе распланирован, и любая поездка, и все остальное происходит именно так, как и должно. Но жизнь в целом складывается совершенно иначе. Как правило, хуже, чем предполагаешь.

Мне понятны переживания Маркуса из-за матери его девочек, но кажется, он неплохо справляется. И заслуживает того, чтобы ему об этом сказали.

– По-моему, ты отлично ладишь с девчонками, если не считать попыток ограничить их с компьютерными играми.

– Ну да, пожалуй. Спасибо. В общем-то, это довольно просто. Нужны только еда, любовь и чистая одежда.

– «Елда» и «Попка»?

– Ха-ха. Именно

Тема увлекает Маркуса, и он решает прочесть мне небольшую лекцию о детской одежде.

– Кстати, от этих шмоток есть и польза. На прогулке по одежде можно подбирать подходящую компанию.

– В смысле?

– Ну, по крайней мере, у нас в сквере бренды имеют большое значение.

– Не понимаю, о чем ты?

– У наших детей одежда от двух производителей – «Поппи» и «Рейма». Для людей осведомленных и практичных. Конечно, качество высокое и денег стоит немалых, но приемлемых. «Рейма» еще вдобавок и финская фирма. Так что можно объяснить патриотичностью цену в сто сорок евро за куртку из гортекса, сшитую на самом деле в Китае. Потом и продать реально за приличные деньги. Особенно если приврать, сколько раз ты ее стирал.

– А при чем тут стирка?

– Каждый раз, когда ты стираешь одежду, ее водоупорные свойства ухудшаются. Обычно верхнюю одежду нужно просто протирать тряпкой, если этого достаточно, чтобы убрать грязь.

Маркус явно разбирается в теме. Мне же всегда казалось, что одежда – это просто одежда.

– Есть еще такие – как правило, они живут в Улланлинна [23], – которые покупают «Мини Родини», «Гуггуу» и тому подобные марки. Это вполне неплохие вещи, но некоторые считают, что они, скорее, свидетельствует не о заботливости родителя, а о его идиотизме.

– Почему?

– Никакой вменяемый человек не станет за сотню евро покупать джампсьют, из которого ребенок вырастет через месяц.

– Какой еще джампсьют?

– Это такая штука, в которую замучаешься запихивать ребенка. Но в целом очень практично. Комбинезон. И наконец, главный критерий – водонепроницаемость.

– Водонепроницаемость чего?

– Всего. Все должно быть водонепроницаемым и надежным. В смысле, верхняя одежда. Должен быть железный баланс между рациональностью и внешним видом. Например, к нам в парк лучше не заходить, если на ребенке «Джонатан», «Боги», «Эйч энд Эм» или «Кубус». В порядке исключения разрешаются «Минни Маус» и «Щенячий патруль», хоть они дешевые и плохого качества.

– Почему же тогда в них можно?

– Ну, потому что они нравятся детям и те их вечно выпрашивают… Но за «Эйч энд Эм» надо не забыть попросить прощения.

– А в нем что не так?

– Экологичность! Не справляются с переработкой. И еще есть бренды, о которых я не могу ничего сказать.

– Это какие?

– Например, торговая марка «Нэйм» – довольно тяжелый случай. В принципе, неплохое соотношение цены и качества, да и выглядят вещи красиво. Но их вечно не найти, когда нужно. Например, демисезонные комбинезоны заканчиваются за два месяца до срока.

– То есть их просто не купить?

– Не совсем так. Если успел их отхватить, то имеешь шанс заработать толику всеобщего уважения – ведь это означает, что ты заранее побеспокоился и сходил в магазин. Быть родителем – значит ловить момент.

Я делаю глубокий вдох и поворачиваю голову. Маркус явно испытывает облегчение от того, что ему удалось облечь это безумие в слова.

– Мне еще многому нужно научиться, чтобы стать хорошим отцом. Кстати, я мог бы и завтра сходить с Хелми в сквер, чтобы, так сказать, продолжить обучение.

– Так Хелми ведь, вроде бы, уже идет в детский садик.

– У нее еще оставались сопли.

– У них всегда сопли. В детсад нельзя идти, если температура. Это еще одно искусство – уметь разобраться в симптомах самому и правильно описать их в садике так, чтобы ребенка взяли. Густые сопли и жидкие сопли – это совершенно разные вещи. Так же, как ночной кашель и дневной кашель. Но про больные уши ты наверняка уже слушать не в состоянии.

Очень даже в состоянии. Мне главное не дать Маркусу свернуть с разговора о нашей с Хелми завтрашней прогулке. В мире есть множество мест, куда не пускают с детьми. Но на детскую площадку было бы очень подозрительно заявиться без ребенка.

И я ведь ничего не знаю об этой прекрасной женщине. Мне известно только имя ее дочки.

– Ты случайно не знаешь, как зовут маму Лемпи?

– Разумеется, нет. Там, на детской площадке, у людей нет собственных имен и даже индивидуальности, они всего лишь папы и мамы. Папа Сюльви, мама Сийри, папа Лемпи, мама Аарни, папа Валто и мама Кауко.

– Но ведь взрослые там иногда разговаривают друг с другом?

– Да, но только как родители, а не как люди. Будь ты хоть Генеральным секретарем ООН и лауреатом Нобелевской премии мира, если ты ежедневно кормишь ребенка полуфабрикатами – ты чудовищная мать, которая скармливает бедной крошке Онни тонны соли. Я размышлял на эту тему как антрополог. Это напоминает древние времена, когда из суеверия медведя нельзя было называть медведем: назовешь его так, и он утащит у тебя скот. На детской площадке тот же принцип. Не буди на детской площадке зверя, то есть медсестру или главного экономиста. Там другой объединяющий фактор – все мы родители.

– Какое-то безумие.

– Точно. Мы даем там друг другу клички – наподобие индейцев. «Тот, который подсаживает ребенка на турник». «Та, которая кормит дочку полуфабрикатами». «Счастливица, которой ребенок дает выспаться по ночам». «Папаша, который только и думает о своей диссертации».

Я поднимаюсь и начинаю складывать посуду в посудомойку.

– Ладно, пора спать. Для первого раза многовато информации об этом параллельном мире. Спокойной ночи, Маркус. Ты всегда можешь обращаться ко мне за помощью, если что-то понадобится. Пока живу тут у тебя, смог чуть более реалистично взглянуть на свои мечты о большой семье.

– Да в принципе все не так страшно. С детьми важно помнить, что все это этапы развития. Они проходят. И трудный возраст тоже заканчивается.

Маркус подходит к шкафу и достает пакет с чипсами. Он старается не шуметь, но упаковка издает хруст на всю квартиру. Маркус прислушивается, не проснулись ли дети.

– Погрызть чего-нибудь вкусненького – очень успокаивает. Надо только подождать, когда дети как следует уснут. Чтобы не разбудить их шуршащей упаковкой. На вкусное у них особый слух. Производителям тут еще есть над чем поработать.

– В смысле?

– Почему-то всю самую вкусную еду фасуют в шумную упаковку, а полезную – в тихую. То есть можно втайне от детей сколько угодно есть кашу, но попробуй проделать то же самое, скажем, с чипсами или конфетами!

– Мир несовершенен.

– Во всяком случае по части семейной жизни. Спокойной ночи, Сами. Здорово, что ты тут с нами. Это хороший этап в жизни.

Мой нынешний этап жизни, холостяцкий, затянувшийся уже на 20 лет, что-то никак не заканчивается. Я по-прежнему остаюсь мужчиной, мечтающим о создании семьи. Чтобы что-то изменить, на следующий день я, рискуя своей жизнью, выхожу на улицу, невзирая на страх перед байкерами.

Бреду по скверу. Вдруг я неожиданно повстречаю Лемпи с мамой и смогу попросить у нее номер телефона? И назначить свидание. Если мы поладим, то она, разумеется, поймет, почему я нагородил эту историю со своим отцовством. И почему врал про умершую маму Хелми. Запаниковал и удочерил свою крестную дочку. Я серьезно отношусь к роли крестного отца. Это хорошее объяснение. А может быть, и плохое. Но в любом случае единственно возможное.

Я уже по десятому разу обхожу детскую площадку по кругу, но их не видно. Несколько папаш, гуляющих с детьми, подозрительно косятся на меня. Мне ничего не остается, как уйти и позабыть маму Лемпи. Вообще-то, и поработать надо. Не забывая о необходимости сохранить свою жизнь.

К приходу Маркуса с детьми готовлю еду. Накрываю на стол, и мы все вместе едим пасту болоньезе. Мы – как семья. Гармония нарушается, когда в телефоне у Маркуса громко блямкает сообщение. Сюльви не упускает возможности нанести ответный удар:

– Папа! Телефону за обеденным столом не место!

– Так и есть. За это на сладкое будет мороженое.

– Ура-а-а-а-а-а!

Дети остаются за столом наслаждаться сорбетом из фруктового сока. Убираю посуду со стола в машину. Маркус хохочет, прочитав сообщение.

– Смотри, что пришло по ватсапу в нашу родительскую группу с детской площадки.

Маркус протягивает мне смартфон.

К сведению всех родителей с детской площадки. В нашем сквере снова появлялся извращенец. Возможно, это тот самый педофил, который полгода назад пытался заманивать детей пойти с ним. Мы обсудили ситуацию с мамами Сийри и Матильды и решили, что стоит начать патрулирование сада в часы работы детской площадки. Обо всех подозрительных личностях сообщайте в полицию.

Будьте бдительны!

Папа Вейкко и Аарни

Возвращаю телефон Маркусу. Он явно считает избыточными меры, предпринятые озабоченными родителями:

– Понятно, надо немедленно сформировать народное ополчение.

– Ну конечно страшно, сразу ведь думаешь о собственном ребенке.

Маркус все равно считает, что это уж слишком. А он провел на детских площадках тысячи часов.

Но мне без ребенка туда путь закрыт. Я один. Я сам, и только сам, отвечаю за все свои дела и за то, что заварил эту кашу. Часто пишут, что многим семьям приходится пережить трудные годы, когда подрастают дети. А я вот страдаю без семьи. Может быть, я не один такой? Может быть, просто на разговоры о трудных годах у одиноких людей наложено негласное табу? По крайней мере, я легко в это поверю. Ложь самому себе – самая благородная форма лжи.

Хенна

Загорелые дети с льняными волосами бросаются обнимать свою маму Сини, как только она открывает дверь в квартиру. Доносящийся из кухни аромат возвещает о том, что оставшийся на хозяйстве муж Сини, Яркко, главный врач и по совместительству мастер на все руки, напек целый противень булочек из полезной для здоровья полбы. Их любят и родители, и дети.

«Именно такие моменты объединяют семью, наполняют ее настоящей жизнью», – замечает Сини, снимая в прихожей кожаные сапожки, которые сразу обращают на себя внимание своей стильностью. Она купила их в Милане, решила побаловать себя. А латунная подставка для обуви 50-х годов прошлого века – замечательная находка с «блошиного рынка». Освобождение от сапог – это своеобразный ритуал, который отделяет Сини-блогера от Сини-человека. Теперь с работой покончено, и она на сто процентов мать и жена.

Жизнь преуспевающей блогерши, пишущей на тему здорового образа жизни, и матери двух маленьких детей тяжела, но интересна. «Дети научили меня очень многому. Только они дали мне почувствовать себя полноценным человеком и главное – женщиной», – говорит Сини, улыбаясь и нежно поглаживая по головкам своих безупречно воспитанных детей.

Если где-то и надо думать о том, какие журналы оставлять на столике в холле, то это клиника репродуктивной медицины. Здесь приходится что-то читать, ведь никто не хочет встретиться друг с другом глазами.

Я стараюсь взять себя в руки. «Не нагнетай, Хенна. Все хорошо». Пытаюсь расслабится. «Ничего страшного не случилось». Не исключено, что я услышу что-то обнадеживающее. Спальня лучащейся счастьем блогерши, пропагандирующей здоровый образ жизни, выкрашена в ультрамодный цвет лайма. Такого же цвета стены и тут, в холле больницы. Может быть, он успокаивает или стимулирует? Во всем есть свой смысл. И в том, что стена цвета лайма, и в том, что у нас никак не заводится ребенок.

– Хейнонен.

Врач расспрашивает меня о здоровье и хронических заболеваниях. Хронических заболеваний нет, если не относить к ним отчаяние. Доктор просит снять штаны. Он осматривает меня изнутри и делает все то немногое, что в его силах, чтобы мне помочь.

– Вы состоите в половых отношениях?

– Да, в браке.

– Где ваш муж?

– На работе, наверное. Его не очень интересуют подобные обследования.

– Придется заинтересоваться, если он, конечно, хочет стать отцом. Вам уже почти сорок, и это медицинский факт, что с каждым годом у вас ухудшаются шансы на успех.

– Я знаю.

– У мужчин фертильность с возрастом тоже снижается.

Но пофигизм никуда не девается. Я натягиваю джинсы, благодарю врача и обещаю постараться в следующий раз заманить на прием Эсу. Уже открываю дверь, когда врач кричит мне вслед.

– И помните, вовсе необязательно, что у кого-то из вас что-то не так.

Слова доктора эхом мечутся у меня в голове. Да черт подери! Есть в нас какое-то дерьмо, раз функция, обеспечивающая существование всего человечества, не срабатывает именно с нами, хоть мы и из кожи вон лезем ради нее.

Мои замужние подруги пытаются меня утешать. Убеждают радоваться путешествиям, свободному времени, ужинам в ресторанах и всему тому, чего лишили их малыши, явившиеся в этот мир. Они желают мне добра, но я совершенно с ними не согласна. Я отдала бы все что угодно за утреннюю суету, мокрые простынки, невзгоды переходного возраста и бессонные ночи.

Вчера за обедом замужняя коллега решила подбодрить меня, зайдя с другой стороны. «Если в семье есть дети, это не жизнь, а бесконечный хаос. Ты, Хенна, очень разумно поступаешь, сохраняешь себе руки свободными». Внутри у меня все закипело. Если даже я и рациональна и не выпускаю вожжи из рук, это не означает, что я стремлюсь быть такой.

Я хочу рехнуться на материнстве. Хочу быть нерациональной, трясущейся над ребенком, вымотавшейся от забот сумасшедшей львицей, жизнь которой подчинена безумию. Лучше не спать ночи напролет от любви, чем от жажды этой любви. Я не знаю, чего жду от материнства, но мне кажется, это что-то очень значимое. Почему же ничего не получается? Только бы найти причину, пусть даже это будет болезнь. С ней легче смириться. Обычно болезни все-таки довольно просто лечатся. Врач определяет состояние больного и назначает лекарства или покой. Но тоску по ребенку не вылечишь аспирином.

Когда я прихожу домой, Эса уже приготовил еду. Своим видом он выражает недовольство из-за того, что ему пришлось заниматься стряпней, но я сейчас хочу обсудить более важные вещи, чем песто и козий сыр.

– Я сходила на обследование.

– Хорошо.

– Ну так тебе интересно, что мне сказали?

– Ну да.

– Во всяком случае никаких анатомических или физиологических отклонений нет.

– Отлично. То есть, значит, причина во мне?

– Я этого не говорила.

– Но ты имела это в виду.

– Не имела, но тебе действительно нужно сходить и сдать сперму на анализ.

Эса целиком погружается в разгрузку чистых тарелок из посудомоечной машины и непонятно, слышал ли он, что я сказала.

– Ты слышал?

– Слышал… в смысле, что?

– Так когда ты пойдешь сдавать сперму на анализ?

– Ну, схожу как-нибудь. Но на этой неделе на работе завал.

– Не будь ребенком. Тебе просто надо сходить туда подрочить. Ты сам рассказывал, как вы в армии соревновались в мастурбации – кто быстрее кончит. И скорее всего с твоей спермой все в порядке.

– Ну и зачем тогда идти?

– Надо исключить возможные причины, почему у нас нет детей. И не засирай мне, черт возьми, голову своим цейтнотом на работе! У нас нет и не может быть более срочного дела, чем зачать ребенка. Мне вот-вот стукнет сорок. И хотя Мадонна и прочие гребаные суперзвезды рожают и усыновляют детей даже в пятьдесят, для обычных людей это недоступно.

Эса, ни слова не говоря, уходит в ванную. Уже два года мы всерьез стараемся завести ребенка. И на обстоятельное обследование нам остается не больше года, а может, и того меньше, учитывая возраст. Но когда я намекаю на это Эсе, он злится. Я не хочу загонять его в угол, он не выносит конфликтов. Я заговариваю с ним через дверь туалета.

– Милый, но это же просто формальность. Убедимся, что у каждого из нас все в порядке.

– Если ребенку суждено родиться, он родится. Неужели, черт подери, ты не понимаешь такую простую вещь?

– Нет ничего стыдного в том, чтобы обратиться за помощью.

– Есть!

– И тебе это совсем не трудно. Просто сходишь сдать анализ, и неизвестный тебе лаборант исследует образец.

– Ну посмотрим.

– Я тебя уверяю, что в этих делах женщине все дается гораздо труднее.

– Не все.

– Что «не все»?

– Чувство вины.

Задним умом все крепки. Ну почему, почему мы не заделали ребенка лет десять назад? Сначала нужно было покончить с учебой. Потом – встать на ноги на работе. Предложили грант на два года, потом какую-то временную ставку. Но самой серьезной причиной отложить рождение детей была «жизнь». В смысле, что до рождения детей надо успеть еще и пожить. Интересно, что это значит?

В конце концов Эса соглашается записаться на исследование, но обсуждение этой темы в тот вечер полностью испортило настроение. Тысячу раз я гуглила причины бесплодия. В десяти процентах случаев ее не находят вообще. Стресс особенно мешает зачатию. Или плохие яйцеклетки. Видимо, в этом и дело. У меня плохие яйцеклетки. Звучит красиво!

Сейя

Так, куда я должна отправить эту бумагу? После смерти близкого человека появляется куча хлопот. До самых похорон я только тем и занималась, что бегала из одного учреждения в другое, разнося бесконечные бумажки.

С Мартти в жизни было нелегко, но и после смерти он не дает расслабиться. Оказывается, надо выяснить, не осталось ли у него других детей в придачу к нашим общим. По счастью, нет. Мне, во всяком случае, и своих предостаточно. Не хватает только, чтобы меня избегали и считали сумасшедшей еще какие-то неизвестные мне люди.

Все время одолевают воспоминания. В том числе, и приятные. Мартти не был тем мужем, о котором стоило бы мечтать. Думаю, он был как раз таким, какого я заслужила. Глупо во всем винить другого.

Я аккуратно складываю фланелевые рубашки Мартина в пакет, чтобы отнести в «Красный крест». Многие годы он носил один и тот же фасон. Был похож на Линколу [24], хотя природа его не интересовала. Какое-то время Хенна и Сами стали одеваться так же, как и Мартин, вслед за какой-то неопрятной рок-звездой, признававшей только одну единственную полосатую рубашку. Решила позвонить Сами, предложить что-нибудь забрать.

– Я тут собираю отцовскую одежду. Может, возьмешь себе что-то?

– Да нет, это не совсем мой стиль.

– Ну хотя бы на память.

– Я своего старика и без рубашек хорошо запомнил. То есть… Прости, мама. Мне не надо, спасибо. Как ты?

– Я – хорошо. Что мне сделается? Ты бы, может, зашел?..

– Да, при случае. Но сейчас немного занят на работе.

Вот так. Хотя у них и вправду полно дел. Отнесу рубашки Мартина в благотворительный фонд, просто в ящик там положу. Лучше сразу с этим покончить. Вроде ведь, нет никакой такой традиции, через какое время можно отдавать вещи усопшего? Оттуда не возвращаются. Хотя Мартти был таким упрямым, что, чего доброго, еще и заявится.

Удаляю номер Мартина из памяти телефона. Чтобы не было соблазна позвонить ему из магазина, если там не окажется балканской колбасы и надо будет решать, какую купить взамен. Обычно он просил ветчинную, «Готлер». Сама я ни ту, ни другую не люблю. Кстати, теперь можно взглянуть на это по-другому. Ничто не мешает покупать то, что мне самой нравится.

Я все никак не привыкну к тому, что я – вдова. Каждое утро ставлю на стол две чашки для кофе. В магазине набираю слишком много продуктов – я ведь десятки лет покупала одно и то же. И «Хельсингин саномат» по-прежнему делю на две части – сама начинаю читать газету с рубрики «Культура». А Мартти всегда требовал себе страницы со спортом. Не то чтобы культура меня сильно интересует, просто это уже привычка.

Каждый вечер я стараюсь ничем не прогневать Мартти, хотя теперь уже трудно вызвать у него раздражение. Да, дух Мартина по-прежнему витает в этих стенах. Когда варю кофе, чувствую, как он бросает мне в затылок: «Взрослому мужику можно бы сварить и не такой жидкий». Он всегда об этом напоминал. А когда кофе получался крепким, Мартин выговаривал за расточительность и жаловался, что деньги вот-вот кончатся. Такая была жизнь. Во всяком случае моя жизнь. Постоянный компромисс. Теперь война окончена.

После того как одежда Мартина была вынесена из дома, протерла полки от пыли. Появилось место, чтобы прикупить что-нибудь для себя. Скажем, какое-нибудь симпатичное платье. Хотя зачем мне в таком возрасте наряды? Может, и не стоит забивать шкафы барахлом, чтобы Сами и Хенне потом не пришлось с ним разбираться.

Скоро, наверное, и моя очередь подойдет. Хотя я совсем не чувствую себя старой. Когда стою перед зеркалом, то, конечно, замечаю в себе что-то от пенсионерки. Кстати, у нас в роду немало долгожителей. Мама прожила до девяноста. И сестры ее тоже. Если из этого исходить, то время еще есть.

Примеряю перед зеркалом свое лучшее платье. Кажется, пока влезаю в него. Только вот стоит ли вдове идти куда-нибудь в таком наряде? Какой смысл? Вешаю платье обратно в шкаф.

Стыдно признаться, но я испытываю облегчение. Должна бы быть разбитой горем заплаканной вдовой, но после смерти Мартти я буквально летаю. И все время ловлю себя на том, что улыбаюсь.

А вдруг жизнь только начинается? Я думала, что она приходит с рождением, но, оказывается, может и со смертью.

Песонен

Я иду в больницу на встречу с маминым лечащим врачом. Перед входом в стационар – дорожные работы, две машины не поделили дорогу и громко сигналят. Водители поносят друг друга на чем свет стоит, и каждый из них уверен, что преимущество проезда именно у него.

Это кипение страстей кажется комичным. И в то же время – вполне разумным. У меня вот нет этого качества – самолюбия. Желания пролезть первым. Урвать что-то для себя. В газетах то и дело обсуждают здоровые и предосудительные проявления чувства собственного достоинства. А у меня оно просто отсутствует. Интересно, это плохо?

Наверно, его можно как-то развить. Иногда я думаю, что мне следует более толково построить свою жизнь, найти женщину и какие-то джинсы поприличней, но я никак не могу определиться, с чего начать. Похоже на игру «камень, ножницы, бумага», которые побеждают друг друга. Но без самоуважения ничего не получится.

Однако сейчас не время рассуждать о любви к себе. Невролог, который наблюдает маму, приглашает пройти к нему в кабинет. После инсульта маму обследовали, оценили ее состояние, провели реабилитацию и свозили к разным специалистам. Я сопровождал ее везде, силясь одновременно понять сложные рассуждения врачей и строение мозга.

– У вашей матери обнаружилось заболевание, связанное с памятью, которое развивалось уже давно. На снимках, сделанных при проведении магнитно-резонансной томографии, видны последствия кровоизлияния в мозг. Это проблемная зона в лобной доле.

Я молча сижу на стуле, и врач дает мне время спокойно собраться с мыслями.

– Это лечится?

– Если заболевание, которое мы с наибольшей вероятностью подозреваем, подтвердится, то лечение не приведет к восстановлению. Хотя симптомы болезни действительно можно облегчить.

Врач излагает скучно, но в то же время его слова успокаивают. Понимаю, что уже на протяжении нескольких лет замечал у мамы нарушение памяти, но пытался отгонять эти мысли. Возможно, я подсознательно сконцентрировался на болезни отца? Ну, хоть какое-то разнообразие. Теперь моя жизнь состоит не только из рака. Панораму дополняет расстройство памяти. Кажется, это называется многозадачность – думать сразу о разном.

Врач подробно расспрашивает о маминых симптомах. Те же самые вопросы он задавал и ей, но мама отрицала все проявления болезни.

– Ваша мать давно страдает мигренями?

– Да, у нее, вроде, бывают мигрени. Но у нас существует неписаное правило не жаловаться ни на какие недомогания, от которых не умирают. Хотя да, она иногда говорила про мигрени. И еще чаще было видно, что они ее мучают.

– А вы не замечали у нее нарушений координации пальцев?

– Трудно сказать. У нас в семье не увлекались рукоделиями, так что особая ловкость пальцев никогда и не требовалась. Пожалуй, иногда у нее что-то падает из рук, но разве не со всеми такое случается?

– Ну… Пожалуй. Хотя я немножко о другом. Это заболевание может развиваться довольно быстро. И наступит время, когда ваша мать уже не сможет справляться сама. Вы ее единственный близкий родственник?

– Да, получается, что так. Братьев и сестер у меня нет, родители в разводе.

– Вам следовало бы встретиться с координатором, занимающимся пациентами с нарушениями памяти. Или с социальным работником. Они вам расскажут о различных вариантах организации ухода в таких случаях.

Доктор советует мне серьезно обсудить ситуацию с мамой и другими близкими. Но чувство личной ответственности – это все, что у меня есть вместо близких. Вернее, остается одна лишь мама. Чем скорее мы поговорим, тем лучше. На прощание врач пытается меня подбодрить:

– Вполне возможно, что ваша мать будет жить еще долго и счастливо.

– Спасибо на добром слове. Это… утешает.

Я не сказал врачу, но задумался, жила ли вообще моя мама когда-нибудь счастливо? Это относится и ко мне. Если заглянуть в какой-нибудь справочник типа «Как устроить свою жизнь?» или руководство по обеспечению счастьем, то, скорее всего, у меня все окажется наоборот. Но я не уверен, что идеальная жизнь на самом деле такая уж счастливая.

Маркус

Сами живет у нас уже так долго, что я даже не стараюсь при нем сдерживаться. Наши обычные вечерние процедуры перед отходом детей ко сну превращаются в дикую свару. Строгим голосом говорю:

– Да черт вас побери, быстро раздевайтесь!

– Папа, не ругайся!

– Это не ругань, а педагогическая терминология. Дьявол! Немедленно доедай свою чертову плюшку и в ванную!

Звонок в дверь, когда я пытаюсь унять ребенка, орущего громче всех, и загнать его в ванную. Сами вздрагивает от звука звонка и прячется в гостиной. Открываю дверь. За ней стоит сосед снизу.

– Мне завтра рано на работу, можно как-то убавить громкость в этом вашем цирке?

– Вы думаете, я не пробовал этого сделать? Поверьте, все, что вы слышите из нашей квартиры, бесит меня в разы сильнее. Пусть вас это утешит!

Я недвусмысленно захлопываю дверь перед носом у соседа. Хотя он, конечно, ни в чем не виноват. Наверняка ужасно жить рядом с нами. Но нам-то самим еще труднее.

После всего этого бедлама я пуще прежнего ору и ругаюсь на детей. Дети и сами понимают, как далеко зашло дело, когда у меня вдруг безудержно начинают литься слезы.

Сюльви и Сайми отправляются делать свои дела, а Хелми подходит и принимается гладить меня по голове.

– Папочка, что случилось?

– Ничего, любимая, ничего. Вы такие изумительные, что иногда я просто не могу сдержаться, ругаюсь и плачу.

– Папочка, а почему ты кричишь?

– Кричу, чтобы успокоиться и больше не кричать.

– Почему ты всегда сердишься?

– Чтобы потом радоваться.

После моей истерики дети ложатся спать более послушно, чем обычно. Сами помогает с уборкой и затем читает Хелми книжку, в которой Сийри находит ракушку [25].

Моя ругань при детях начинает давать свои плоды. После вечерней сказки перед сном они хотят обсудить слова, которые я бормотал себе под нос или орал во время эмоционального всплеска.

– Что такое «манда»?

– Ой, это вообще грубое слово, его нельзя говорить. Но оно означает то же, что писька.

– Кто такой «дьявол»?

– Ну, это такой черт. Гнусное существо, которого на самом деле не существует. Такие слова бывает вырываются, когда человеку очень больно.

– Что такое «ад»?

– Там живет черт. В аду очень жарко, он предназначен для плохих людей.

– А-а, это как Пхукет [26]?

– Смешно. Ну нет, на Пхукете не так плохо. Хотя сейчас, когда ты сказала, я думаю, что, пожалуй, да, только в аду еще жарче. И там нет бара с мороженым. И косички не заплетают.

– Что такое о-о-осподи божемой?

– Это тоже ругательство.

– А кто такой божемой?

– Это не божемой, а «боже мой». Когда обращаются за помощью к богу, говорят «о боже мой!» В общем, я точно не знаю.

– А почему планшет называют «таблеткой»?

– Давай-ка уже спать.

– Ты не любознательный?

Сами с сочувственным видом встречает меня в гостиной, когда я возвращаюсь туда, уложив детей спать. Открываем какое-то ультрамодное пиво, которое опять принес Сами. В изнеможении плюхаюсь в кресло.

– Я самый дерьмовый папаша в мире.

– Я как раз подумал, что ты самый лучший отец в мире. И соседу ответил именно так, как надо.

– Они считают меня буйнопомешанным, который только и может, что непристойно ругаться.

– В смысле соседи?

– Нет, дети. Да и соседи наверняка тоже.

– От детей не надо скрывать эмоции. Да и ругательства они ведь все равно где-то узнают. Это ведь то же самое, что с алкоголем и сексуальными отношениями. Хорошо, когда дома можно поговорить обо всем.

– Не могу понять, почему я превратился в такое крикливое бешеное чудовище.

– Ну, для этого много причин. Ты – герой. Лучший в мире папа. И уж точно не самый дерьмовый. Вспомни хотя бы австрийского маньяка с его подвалом [27]. Уж он-то стопроцентно папаша похуже тебя.

Мы посмеялись. Да, действительно. Как отец я буду получше этого психа. Если уж сравнивать, то желательно с тем, кому точно не проигрываешь.

Сами по телефону все время приходят сообщения. Поначалу я думал, что это выяснение романтических отношений с Йенни. Но они расстались, а телефон продолжает звонить, пищать и блямкать в неурочное время. И это длится уже несколько недель. После каждого сообщения Сами прямо бледнеет.

– Сами, ты мой лучший друг и очень здорово, что ты живешь тут. Оставайся сколько хочешь. Но что это за сообщения?

– Не обращай внимания.

– Может, тебе нужны деньги на ремонт?

– Какой ремонт?

– Ну, протеч… Погоди, у тебя вообще была какая-то протечка?

Сами замолкает и делает глотательное движение.

– Я скрываюсь от банды байкеров. Извини. Черт, извини! Я не рассказывал, чтобы не впутывать тебя в это дерьмо.

– Бандиты-байкеры?

– Да. Хотя я не знаю, бандиты ли они. Но во всяком случае угрожают меня убить за то, что я случайно уронил их мотоциклы. Вернее, намеренно.

Сами плачет и рассказывает, а я слушаю. Где уже есть трое детей, там и четвертый найдет утешение. Цепь событий настолько невероятная, что это могло случиться только с Сами. Причина – самая трогательная из возможных: дела сердечные. Сами показывает полученные сообщения и объясняет, как он скрывается все последнее время.

– Спасибо, что пустил меня. Я переберусь обратно домой. Будь что будет.

– Ты останешься здесь столько, сколько сам будешь в состоянии терпеть наши вопли.

– Это не вопли, а жизнь. Я никогда не видел ничего более прекрасного с такого близкого расстояния. Утром я наблюдал, как ты причесывал Хелми. Девочка сияла от удовольствия. В иллюстрированном словаре такой картинкой можно объяснить слово «любовь». А моя мышиная возня описывается словом «идиотизм».

Единственное «преступление» Сами – его желание стать отцом. Стоит ли того отцовство? Даже самой примитивной профессии надо учиться, а эта сложнейшая и почти непосильная задача сваливается на плечи дилетантам.

В распоряжении родителя множество способов загубить ребенку будущее. И довольно мало средств гарантировать хоть какой-то успех. Если бы родительство было коммерческим предприятием, оно обанкротилось бы, не дотянув до конца первого же финансового года.

Предпринимательство – в принципе дело нехитрое. Нужно, чтобы денег приходило больше, чем тратилось, прибыль должна превышать инвестиции. Доходы от родительства труднее измерить, однако первые десять лет с детьми – это сплошные убытки. Бывают и хорошие моменты. Но пара трогательных детских выступлений на рождественских утренниках и сочувственная шутка – слабая компенсация за весь тот кромешный ад и хаос, который длится годами.

Все, что может воспалиться, обязательно воспаляется. Уши, горло, бронхи, мочеиспускательные каналы, аппендиксы, отношения между супругами. Почему группы в детских садах, вместо «земляничек» и «черничек», прямо не называют «вшами», «ленточными червями» и «ветрянкой»? Или «вымогателями», «надоедами» и «кривляками»?

Я был преуспевающим специалистом в своей области, но ради семьи мне пришлось отказаться от командировок, и зарплата уменьшилась. Сейчас я настолько никчемный сотрудник, что, будь я работодателем, ни за что не взял бы такого на работу. Кто-то из детей постоянно болеет, другого нужно везти в поликлинику, третьего – на занятия к логопеду, на уроки танцев или еще куда-то.

Когда человек становится родителем, он совершенно меняется. Так и должно быть. Но нужно отличать изменения хорошие и плохие. Я, конечно, и не думал, что все останется по-прежнему. Разумеется, понимал, что должна быть разница. Но чтобы настолько существенная?

Пока не было детей, в отпуске я успевал восстановиться от накопившейся на работе усталости. Теперь все наоборот: восстанавливаюсь на работе от усталости, накопившейся за время отпуска. Принято считать, что на работе устают. Какая глупость! Работа – просто отдушина.

Одно я знаю точно. Взрослый не должен отказываться от себя. На вопрос «как дела?» не следует всякий раз пускаться в перечисление новостей своих детей, используя местоимение «мы». Если я перестану существовать, дело плохо.

Это случилось с моей женой Саллой. Она перестала быть собой. Превратилась в маму Хелми, Сюльви и Сайми. Салла полностью посвятила себя материнству. Но опыт показывает, что не следует посвящать себя чему-либо полностью. Если зациклиться на чем-то, не останется ничего. И вот теперь я тоже на полном газу несусь в ту же стену.

Однако мои заботы отходят на задний план, когда я думаю о ситуации Сами. Надо ему как-то помочь. Знать бы только – как.

Сами

Я испытал облегчение, рассказав Маркусу о своей кошмарной ситуации. Да и с точки зрения безопасности хорошо, что кто-то в курсе дела. Быстрее найдут мой труп.

Маркус хотел позвонить байкерам, но я запретил. Он даже готов оплатить новые мотоциклы для всей этой компании. Маркусу досталось крупное наследство от бабушки с дедушкой. Это невероятно практично. Пожалуй, стоит дополнить «полезные советы» магазинов «Пиркка» [28] рекомендацией: «Наследуйте побольше денег – и не пожалеете, ведь жизнь – чертовски сложная штука».

Проблема не в деньгах, а в принципе. И причиной большинства проблем в мире является какой-нибудь принцип. Без принципов мы были бы просто идеальным видом живых существ.

В последнее время я перестал думать о байкерах. Видимо, и страх за свою жизнь обладает свойством притупляться. Мои мысли занимает совсем другое. Я никак не могу забыть одинокую мамашу, сидевшую на краю песочницы. Воспоминание о ней из вечера в вечер крутится в моей голове. К счастью, у меня много крестниц. Я звоню своему однокашнику, у которого дочка примерно того же возраста, что и Хелми. Не думаю, что мама Лемпи так уж хорошо запомнила девочку. Все дети на одно лицо. Детали оседают в памяти через привязанность.

– Калле, привет! Как у вас дела?

– Все хорошо. Анья растет просто стремительно. Ей уже скоро четыре.

– Вот ведь! Я плохой крестный папа, очень редко встречаюсь со своей подопечной. Может, мне погулять с Аньей в парке и угостить ее мороженым? Вы с Рийккой побудете наедине и сможете, например, пообедать вдвоем.

– Отличная идея. Я сейчас спрошу.

Калле отправляется разговаривать с дочкой, и я слышу, как девочка радуется предложению погулять в парке и съесть мороженое со своим крестным. Теперь остается надеяться, что мама Лемпи окажется в нужное время на детской площадке.

Я снова получаю подробные инструкции по обращению с ребенком. Нынешние дети – это самоценные личности, желания которых родители должны учитывать. В моем детстве ребенку для счастья достаточно было просто продержаться до вечера живым.

Счастье мне улыбается. Мать-одиночка моей мечты сидит на краю песочницы и кажется даже более красивой, чем образ, сохранившийся у меня в памяти.

– Привет, мы тут встречались как-то… Рад видеть!

– Привет.

– Меня, кстати, зовут Сами.

– Эсси. Хотя здесь до имен родителей никому нет дела. Мы утратили свои личности и человеческое достоинство, пожертвовали ими ради детей.

Эсси несколько озадаченно смотрит на Анью.

– Это что, у Хелми новый демисезонный комбинезон?

На мгновение я теряюсь. Сколько же времени длится это чертово межсезонье? И как она может помнить, во что была одета Хелми?

Тем не менее мне удается взять себя в руки.

– А-а-а. Да. Вчера купил.

– Такие комбинезоны были, вроде, в магазине «Скиди» в Камппи?

– Где-где? А, ну да. Там и взял. Не промокает, если не слишком часто стирать. Я чищу тряпочкой. – Руками изображаю осторожные движения тряпкой по ткани.

– Нам надо тоже искать новый комбез. Этот у Лемпи девяносто второй, ей уже коротковат. Наверное, возьму «Рейму». У «Поппи» штрипки сразу вытягиваются, это меня просто бесит. У «Реймы» они силиконовые.

Несмотря на обстоятельный вводный курс, прочитанный Маркусом, не понимаю ни слова, но киваю с умным видом.

– Да! Совсем другое дело. Силикон – надежность и комфорт. В смысле, силиконовые штрипки. Хотя я про штрипки не знал.

Эсси сдержанно усмехается в ответ на мою неудачную реплику. Девочки играют в песочнице, а мы с Эсси болтаем о жизни. Она сейчас в отпуске по уходу за ребенком, но вообще работает менеджером по маркетингу. Это мне тоже нравится. По-моему, в менеджерах по маркетингу всегда что-то есть. Понимает в маркетинге, да еще и менеджер.

Почему-то Эсси в этот раз ведет себя более настороженно, чем в прошлый, и внимательно разглядывает Анью. Лучше, наверное, попросить у нее телефон, придумать какой-то повод и смыться, пока моя затея не раскрылась.

– Нам, пожалуй, пора идти обедать. Было приятно повидаться. Может, сходим при случае куда-нибудь, обсудим свои «взрослые дела»…

– Да мне как-то не до того…

– Нет, ну детские дела, конечно, не менее важны.

– Слушай, Сами. Я понятия не имею, что тебе нужно, но с тобой сегодня какой-то совершенно другой ребенок, а ты мне тут вешаешь на уши лапшу, что он тот же самый.

– Тот же самый ребенок, Хелми.

– Не может быть. У этого, сегодняшнего, темные волосы и карие глаза. Или ты ее перекрасил и вставил линзы?

– Пожалуй, мы пойдем. Хелми, уходим, пора съесть мороженое.

– Я Анья!

Мы крадучись выбираемся из парка. Я веду девочку в «Хесбургер» и покупаю ей мороженое. Потом звоню Калле, который приходит за дочкой. Анья бросается к отцу на шею, а тот высоко подбрасывает и ловит смеющуюся от счастья девочку.

Я смотрю на эту сцену с восторгом. Мне никогда не приходилось никого подбрасывать в воздух. Может быть, человек – это такое животное, которому необходимо швырять в воздух маленьких человечков? Эта базовая потребность у меня не удовлетворяется.

Иду к Маркусу, чтобы поработать из дома. Маркус со своим потомством возвращается около пяти. Вчерашнего обеда хватит на всех, поэтому я просто ставлю еду разогреваться в микроволновку. Нарезаю огурцы в качестве гарнира и накрываю на стол.

– Они окончательно свихнулись. Мама Лемпи с детской площадки написала в группу, что в сквере болтается какой-то странный тип. У него все время разные дети, и он клеится к одиноким матерям.

– Чего только не бывает в наше время. Смех, да и только…

Я пытаюсь изобразить смех. Клянусь себе, что это было в последний раз, и я больше не буду использовать ложь из благих побуждений для поисков матери своих будущих детей. Больше никогда не стану врать кошатницам, что у меня есть кошка. Не скажу любительнице йоги, что всерьез интересуюсь культурами Востока. Не посмею пудрить мозги банковской служащей, что у меня имеется внушительный инвестиционный портфель. На все эти грабли я уже наступал, как и на многие другие.

Нет такой малой лжи, на которой можно построить настоящие отношения. Ни разу, говоря неправду, я не желал никому ничего плохого. Просто старался ускорить развитие событий на пути к главной цели. С этого момента я буду строить отношения, так сказать, с открытым забралом.

Сегодня я получил урок: оказывается, дети и в самом деле обладают индивидуальностью. Это не просто неотличимые друг от друга существа. И от глаз супервнимательных родителей с детской площадки не скроется ничего. Теперь в их группе в ватсапе объявлена охота на меня. Ну вот как может один и тот же человек настроить против себя и бандитов-байкеров, и безобидных родителей с детской площадки? Я даже не знаю, кого мне следует опасаться больше.

Песонен

Я превратился в настоящего бойца бюрократического фронта. Мамино самочувствие ухудшается с каждым днем. От реабилитации толку никакого, и сама она уже не справляется с повседневными делами. Я обратился в социальную службу, но ответ чиновников из области – «казнить нельзя помиловать». Общество всеобщего благополучия ответило мне: «Ваша мать больна, вам следует за ней ухаживать».

За деньги все можно было бы устроить, но нам, беднякам, приходится вести бумажную войну. Однажды я даже в сердцах раскидал эти чертовы документы по всей квартире, винил маму и желал проклятой бюрократии гореть в аду. Только нет гарантий, что и туда попадешь, если не будешь соответствовать строгим критериям социальной службы.

Мне назначили прием у муниципального социального работника. Он пытается как можно понятнее разъяснить возможные варианты.

– Для того чтобы фонд социального страхования оплатил уход в доме престарелых, нужно решение муниципалитета о необходимости такого ухода. Ну и, разумеется, есть частные учреждения, куда вы можете обратиться.

– И сколько это стоит?

– Место в частном доме престарелых с полным обслуживанием – не меньше пяти тысяч евро в месяц. Прямо скажем, цены они назначать умеют. Но уход там мало чем отличается от того, что социальная служба может предоставить на дому или через свои программы помощи пожилым людям.

Меня мутит от бюрократии, когда я пытаюсь разобраться во всех хитросплетениях, связанных с организацией ухода за мамой. Одновременно просматриваю документы, которые показывает соцработник. Может быть, в моей ситуации проще всего оформить на себя попечительство и получать пособие? Все равно я и так всем этим занимаюсь. Излагаю идею чиновнице.

– Знаете что, может быть, мне самому стоит ухаживать за мамой. Да и вряд ли она согласится куда-нибудь ехать. И еще не факт, что дом престарелых ее возьмет.

Чиновница усмехается, но не считает, что могут возникнуть какие-то препятствия.

– Не беспокойтесь, они всех берут. Хотя оформить уход за близким родственником – действительно вариант. Но для этого нужно, чтобы ваша мать нуждалась в помощи во многих повседневных делах, например, не могла сама одеться, помыться или поесть. И если все это отвечает необходимым критериям, то муниципалитет заключает с вами договор. Еще законодательство предусматривает обязательное прохождения курса обучения по уходу за родственником. Правда он займет всего несколько дней. В этих вопросах помогает и Ассоциация лиц, страдающих нарушениями памяти. Но все-таки для оформления ухода за родственником нужно соответствовать всем критериям.

Опять эти критерии. Звучит как издевательство. Я никогда не соответствовал никаким критериям ни в профессиональной сфере, ни на личном фронте. Да и мама вряд ли им соответствует. Она действительно в плохой форме, но наверняка в недостаточно плохой, чтобы этого хватило бюрократам.

– Спасибо большое за помощь. Я все изучу и подумаю.

Запихиваю буклеты и листовки в рюкзак. Мне не привыкать к серьезным изменениям в жизни. Вот только почему после них жизнь всегда меняется только в худшую сторону?

Еду на автобусе домой. Просматриваю красочные брошюры. «Достойная старость для страдающих нарушениями памяти». Вот к чему мы стремимся в жизни, к достойной старости. Улыбающиеся старики с фотографий живут в геронтологических центрах, на которые у меня наверняка не хватит денег, даже если бы маму туда вдруг согласились принять.

Ни в одном буклете не рассматривается вариант, когда родственнику приходится самому разгребать проблемы и как-то выплывать. Разумеется, ведь в цивилизованных странах так не бывает, хоть общество в них и стремится обеспечить свободу выбора.

Да, я могу и хочу сделать так, чтобы у мамы была достойная старость. Что бы это ни значило. Боюсь только, мне придется принести в жертву себя. Свое будущее. Которое тоже не безгранично.

Маркус

Никак у меня не идет из головы вся эта история с Сами и мотоциклистами. Я просто обязан помочь. На всякий случай я запомнил номер телефона, с которого приходят сообщения с угрозами, и записал его в свой смартфон. На работе выхожу из общего офиса в специальную комнату для телефонных переговоров. Здесь у нас полная звукоизоляция.

Я купил телефонную сим-карточку с предоплаченным тарифом, при покупке назвал вымышленное имя. Всегда ведь есть вероятность, что эти ребята окажутся неспособны к переговорам. Дрожащей рукой набираю номер. Вообще-то, я антрополог и моя работа – изучение чужих культур. Но эта культура кажется мне уж слишком чужеродной.

– Вяянянен слушает!

– Это Яри Ниеминен, здравствуйте. Звоню по поводу своего друга Сами Хейнонена. Я без разрешения залез к нему в телефон. Он запретил мне обсуждать ситуацию с кем бы то ни было. Так что я действую на свой страх и риск. Сами наделал дел и сам это понимает.

– Похоже, мозги еще остались. Скажи ему позвонить!

– Да я говорил. Но я мог бы вам оплатить, скажем, новые мотоциклы, если вы оставите его в покое.

– Дело не в деньгах. Мотоциклы для нас – это образ жизни, они охрененно символизируют наш мир. Короче, пускай звонит, если хочет разрулить вопрос.

– Он не решается. И я не могу его за это корить, вы неоднократно угрожали его убить, причем самыми разными способами.

– Ну, может, немного погорячились.

– Мы можем договориться? Я уговорю Сами вам позвонить, а вы, со своей стороны, пообещаете, что не убьете его и не изуродуете. Он чертовски честный парень, просто оказался не в том месте и вляпался в историю. Ну нельзя же за это лишать человека жизни. И между прочим, у меня есть ваши телефоны. Если с Сами что-нибудь случится, я немедленно позвоню в полицию.

– Короче, слушай сюда! Я не знаю, что ты за хренов очкарик, но тебе не стоит ставить нам условия.

– Извините, я вовсе не хотел угрожать.

– Но я оценил, что ты вписался за друга. Скажи ему позвонить.

– А вам можно доверять?

– У нас не принято кидать, если мы договорились.

На этом разговор завершился. Руки у меня после этого еще долго тряслись. Но я был горд собой. Может быть, я напрасно гублю свои истинные таланты на нынешней работе? И мое настоящее призвание – мафиозные разборки? Или, работа переговорщика-миротворца, например?

Вечером завожу разговор с Сами:

– Я тут обдумал твою ситуацию с байкерами.

– Есть о чем подумать, это точно.

– Мне кажется, тебе стоит им позвонить.

– Они меня убьют!

– Не убьют. Во всяком случае по телефону. Наверное, и вообще не убьют. Если это настоящие бандиты, то не могут же они совершать преступления бесплатно. А если они не бандиты, то, значит, и не станут никого убивать. Подумай сам.

– Уже думал. Мне кажется, я в своей жизни только и делаю, что все время думаю. Вообще, было бы здорово хоть пять минут в настоящем не думать о прошлом или о будущем.

Сами

Я не могу скрываться до конца своих дней. Здесь моя жизнь, моя работа, будущая семья. Мои сестра, мама и друзья. Маркус тоже здесь, и он совершенно прав. Собственно, он почти всегда прав. Еще ребенком Маркус понял, что не стоит забираться на верхотуру по перилам подвесного моста.

Этот телефонный звонок – самый тяжелый в моей жизни. Он труднее даже звонков любимой девочке в те времена, когда еще не было мобильных, и трубку могла снять ее мама или, того хуже, папа.

Мамы все-таки не так ужасны. Их можно даже переманить на свою сторону, вежливо представившись полным именем и пожелав приятного вечера. «Какой милый молодой человек», – слышится из глубины комнаты голос мамы, когда трубку берет дочка. Но отцы отличаются недоверием. Они относятся к тебе как к чужаку, который собирается отобрать у них что-то ценное.

С этого незнакомого номера мне поступило полторы сотни непринятых звонков и сотни сообщений. Содержание их не отличалось разнообразием: «ВЫЛЕЗАЙ, ЧЕРТОВ ТРУС!»

Я не чертов трус, а чертов идиот. Мне следовало бы подобно Аку Анкка [29], который серьезно опростоволосился, сбежать на Северный полюс на подледную рыбалку. Но вместо этого я беру телефон и набираю номер.

Сердце мое стучит громче, чем на всех моих первых романтических свиданиях или когда нужно бить по волану в бадминтоне. Телефон успевает издать три гудка, прежде чем из него доносится грубый мужской голос, который я и ожидал услышать.

– Вяянянен слушает!

– Это Сами Хейнонен, здравствуйте.

– Здорóво. Ждал твоего звонка.

– Да, ну вот… Я получил ваши сообщения. Знаете, я был тут немножко занят, но вот сейчас у меня есть минутка позвонить насчет этого недоразумения, когда слегка попортились ваши мотоциклы.

– Это нельзя назвать «попортились»!

– Я просто хочу сказать, что не могу скрываться до конца своих дней. Что вы хотите? Денег? Побить меня? Еще чего-то? Можно я объясню, почему совершил такой идиотский поступок?

Он соглашается меня выслушать. Излагаю ему, как все было. Рассказываю о похоронах отца, о том, какая тоска меня охватила, когда я увидел, как моя девушка запрыгивает на мотоцикл незнакомого мне парня. Вместо слова «тоска» я употребил слово, похожее на «кабздец». В ситуациях социального общения надо стремиться подбирать слова, подходящие для целевой аудитории. Вяянянен даже немного посмеялся над моим объяснением.

– У тебя когда-нибудь был хотя бы какой-нибудь драный японский мопик?

– Что?

– Ну, гребаный пластиковый мопед.

Я не могу припомнить ничего подобного, но понимаю, что появляется возможность как-то разделить ярость Вяянянена.

– Да-да. Это был такой жуткий японский мопик.

– И какой придурок станет на нем ездить?

Ну, во всяком случае не я, у меня ведь даже прав нет. Пожалуй, лучше не углубляться в дискуссию о мопедах. Перехожу к делу, то есть к компенсации ущерба.

– Так что будем делать?

– Молодец, что позвонил. За это тебе респект и уважуха. Я поговорю с парнями. Найдем какое-нибудь решение. Перезвоню вечером.

Вечер у них оказался не ранним. Телефон зазвонил около двенадцати ночи, когда я как раз собирался ложиться спать. Маркус смотрит на меня вопросительно. Я вышел разговаривать в прихожую, закрыв за собой дверь.

– Короче, так. В общем, мы не можем на это дело просто забить. Но парни оценили, что ты решился позвонить. Мы тебе придумали справедливое наказание. Завтра придешь к нам в мотоклуб, там и перетрем этот вопрос.

– Вы меня убьете!

– Не убьем, мы же не животные. Вернее, может и они, но не хищные. Не ссы. Приходи. И никому ничего не говори. Если не хочешь настоящих неприятностей.

– Я понял.

Записываю адрес. Это место, вроде бы, проскальзывало в криминальной хронике. Мне надо явиться одному. Нет, черт подери, нет! Ну вот почему я не пнул, скажем, фонарный столб? С городским садово-парковым управлением наверняка было бы проще разобраться, чем с байкерами. Хотя что я на самом деле знаю о садовниках? Палкой для сбора мусора с гвоздем на конце можно ведь без особого труда выколоть глаза.

Песонен

У мамы действительно оказалось именно то заболевание, которого опасались врачи. Вернее, чего им опасаться, они просто ставят диагнозы. У мамы редкая наследственная болезнь, «синдром аутосомно-доминантной артериопатии». В Финляндии это заболевание встречается в ряде семей, проживающих, главным образом, на юго-западе страны. Мама родом именно оттуда. И ее неразборчивую речь больше не списать на региональный диалект.

Мама всегда говорила, что она ничем не примечательный человек, но именно на ее долю выпала такая редкая болезнь. Все ее странности, онемение одной стороны тела, плохая координация и даже подавленность – не просто черты характера, а проявления той самой болезни, которая дошла до очень тяжелой стадии. На протяжении многих лет у мамы было несколько инсультов. Врач показывает снимки МРТ, обращая мое внимание на белые участки – последствия перенесенных кровоизлияний в мозг.

Мама больше не может справляться одна. Теперь это не только мое мнение, но и точка зрения государства. Мама отвечает критериям беспомощности. Я официально назначаюсь ее попечителем, который должен за ней ухаживать и будет получать предусмотренную законом помощь. На самом деле я уже давно ухаживаю за близкими родственниками как наставник по урегулированию супружеских отношений, завхоз и еще множество специалистов разных профессий. Я не имею квалификации ни в одной из них, да и не хотел бы иметь.

К сожалению, кровь не вода. И я тоже в группе риска, то есть высока вероятность заболеть тем же. Может быть, даже уже болею. «Эта болячка не обычное нарушение памяти, которое приходит только в старости. Первые симптомы могут появляться уже в вашем возрасте», – говорит врач. Он протягивает мне брошюру и листок с рекомендациями.

– Вам следует проконсультироваться в клинике наследственных болезней. Там выяснится, страдаете ли вы тем же заболеванием. Могу выписать направление.

– Спасибо. Сразу не пойду, сначала разберусь с делами. У меня сейчас… много всякого. Надо все устроить.

Прежде чем, судя по всему, почти неизбежно выяснится, что и у меня та же болезнь, мне нужно пройти курсы и получить квалификацию сиделки. Тогда мне щедро отвалят сотню евро в месяц в награду за то, что мама не будет занимать место в доме престарелых. Это такая игра с нулевым результатом между индивидуумом и обществом. Почему я должен играть в такую никчемную игру, а не, скажем, в «Звезду Африки» [30] или «Кимбл»? Мы с мамой раньше так их любили.

Я сижу в классе, где, кроме меня, еще человек двадцать. Большинству из них за семьдесят, но есть и помоложе, примерно моего возраста. Лектор для начала напоминает, что мы не одни столкнулись с такой проблемой. В Финляндии двести тысяч человек страдают нарушениями памяти. То есть в этой ситуации нет ничего такого уж особенного.

Я получаю много полезных знаний. Любая активность помогает при нарушениях памяти. Нужно включать больным их любимую музыку, навещать с ними любимые места, кормить их любимой едой. Лектор бесконечно повторяет слово «любовь». А что, как не любовь, заставляет приносить на алтарь свою жизнь ради мамы? Любовь – это то, что не обосновать рациональными причинами. Здравый смысл нашептывает валяться в шезлонге в Таиланде.

Мы разбиваемся на небольшие группы и выполняем задание: вспомнить, что больше всего любят наши подопечные. Приятная сторона работы в группе – то, что кто-то один, активный, выполняет работу за других. В нашем небольшом коллективе это семидесятилетняя дама, которая рассказывает о своем муже, страдающем болезнью Альцгеймера.

– Мой муж буквально оживает от знакомых запахов. Когда я готовлю его любимые блюда, он сразу приободряется.

Откровения дамы вносят в беседу непринужденность. Кажется, все осведомлены о слабостях своих родителей или супругов. Я же не знаю о маме ничего. Что она любит? Она никогда не говорила, что ей нравится. Возможно, не решалась, ведь отец все равно только посмеялся бы. Может быть, она любит меня? И просто мое присутствие помогает ей лучше всего? У нас не принято было обсуждать чувства, включая любовь. В нашем роду проживали скучные, ничем не примечательные жизни. Успокаивает, конечно, то, что жизнь, судя по всему, довольно коротка.

Учебный курс состоит из четырех частей. Темы – обыденные дела человека, у которого проблемы с памятью: занятия по реабилитации, общение и питание. Полезные сведения, многие из которых и так известны или их подсказывает здравый смысл.

Когда я служил в армии, к нам должен был приехать генерал для проверки батальона. Ротный готовил нас к этому визиту: «Когда генерал поприветствует вас, не отвечайте: „Пошел на хер, мудила, какого черта ты сюда приперся!” В ответ вы должны проорать: „Здравия желаем, господин генерал!”»

Так мы должны поступать и с нашими больными. Хотя довольно часто и хочется ответить: «Как же все затрахало, мама! Ну за что мне это?»

Уход за мамой, наверное, мало чем отличается от ухода за маленьким ребенком. Приходится говорить строго или сюсюкать и все повторять по много раз. Отличие в том, что за развитием ребенка приятно наблюдать. Наблюдать за маминым угасанием безрадостно. Но надо мыслить позитивно. Если одна дверь закрывается, значит какая-то другая открывается. Хотя с чего бы это? Они могут закрыться и все одновременно.

На самом деле мамина болезнь пришлась на удачное время. Онкология у отца зашла уже так далеко, что остаток дней он вынужден будет провести в стационаре. То есть у меня на руках остается всего один подопечный.

Отец переезжает в больницу сегодня. Собираем у него дома самые необходимые вещи – это, в основном, сигареты и журналы с головоломками судоку. В дверях отец оборачивается и окидывает взглядом свое пустынное холостяцкое жилище, но не произносит ни слова. Наверняка думает о том, что больше сюда не вернется. Мне придется очищать квартиру от хлама и воспоминаний, когда его уже не будет.

Помогаю исхудавшему, с пожелтевшей кожей отцу устроиться на заднем сиденье такси.

Автомобиль разгоняется, и отец улавливает звук, который не смог бы услышать ни один человек в мире.

– Ремень ГРМ! [31] На этой модели, если он порвется, на капитальный ремонт двигателя попадешь. И щетки на дворниках пора менять.

Водитель такси воспринимает эту информацию бесстрастно.

– Я тут только баранку кручу, надо будет сказать хозяину.

Все мы в конечном счете лишь крутим баранку ради кого-то. Я должен довезти своих родителей. И в наследство мне достанется только риск проклятой болезни. Пожалуй, надо все-таки пройти это генетическое обследование, но я не знаю, хочу ли узнать правду.

Мысленно тестирую себя. У мамы все началось с мигреней. С одержимостью параноика перебираю в памяти все свои головные боли. Интересно, вот сейчас у меня мигрень с аурой или просто реакция на погоду? Дело к грозе. Выпью-ка я кофе. Пожалуй, даже со сливками. Какая разница, ведь скоро меня накроет амнезия и никакого Песонена уже не будет.

Хенна

БЛОГ «ПЕРЕЗАГРУЗКА»

Твое тело – храм, а твой дух – его жрец

Я получила от своих читателей много комментариев о материнстве. Это главная моя ценность в жизни и далекая мечта для многих. Поэтому хочу утешить тех, кто грезит прибавлением в семействе. МЫ ТОЖЕ много лет пытались завести ребенка прежде, чем нам это наконец удалось.

Помогли две вещи. Бережное отношение к собственному телу и спокойное, естественное состояние души, исключающее стресс. К счастью, муж сумел мне в этом помочь. С приближением срока овуляции он стал баловать меня небольшими сюрпризами. И дал мне почувствовать себя королевой. Муж ценил меня такой, какая я есть. Я просто забыла о том, что мы пытаемся зачать ребенка.

Тот зимний вечер, когда удача улыбнулась нам, был настоящим чудом. Уставшая, я пришла домой. Во всех комнатах мерцали свечи, а кухню наполняли ароматы прекрасных восточных блюд. Муж завязал мне глаза шелковым платком и отнес в постель. Он сделал мне изумительный массаж и отвел за стол.

Из-за стола открывался вид на футбольное поле. И мой любимый написал на снегу: «Ты бесподобна». Эту надпись окружали свечки. Мы ели вкуснейшую еду и ласкали друг друга глазами. А потом занялись любовью. Я была полностью открыта для мужа и всей Вселенной.

В юности я стыдилась своего тела. Стеснялась показаться обнаженной даже перед мужем. Но он дал мне почувствовать себя совершенной, а тело – безупречным. Через девять месяцев мы были в роддоме и держали на руках нашего прекрасного первенца.

Каждому человеку необходимо помнить о связи души и тела. Ваше тело – храм, оно красиво и бесценно. Но за ним нужно ухаживать и прежде всего щадить его. А для этого необходима добрая душа. Будьте милосердны к себе. Вы владелец своего храма, его хранитель и восхищенный гость.

Какой-то путь в качестве гармоничной супружеской пары мы с Эсой действительно проделали. Однажды он и вправду нежно погладил меня в период овуляции и, кажется, даже назвал довольно красивой. И сходил за пиццами.

Боюсь, что Эса и не знает, что такое овуляция, массаж или душа. Да я его и не за это выбрала. Думала, достаточно того, что он обычный парень. Но, видимо, этого недостаточно. Каждое тело – это храм. Может быть, и так. Но бывают и такие дрянные храмы, которые сгнивают, не успев принести никакой пользы.

У меня был всего один выкидыш. Знаю, что этого мало. Если почитать форумы, то жаловаться на судьбу можно, если их штук пять подряд. Но когда ты эту одну единственную беременность ждала полтора года… Да еще и проходила она так тяжело, что теперь я, кажется, нового выкидыша боюсь больше, чем хочу забеременеть. Привычная ко всему медсестра в утешение мне сказала только: «Ничего не поделаешь. Со всеми это бывает».

Ну разумеется. Все бывает со всеми. Вторая Мировая война и гибель парома «Эстония» произошли со всеми, но больше все-таки с теми, кто потерял своих близких. Хотя если мне удастся забеременеть, то я выдержу девять месяцев страха.

Надо только как-то все устроить красиво и без стресса во время овуляции. В крайнем случае попрошу нашего дворника написать под окном пару слов о моем совершенстве. И может быть, стоит заодно попросить его заглянуть ко мне в спальню… А Эса пока сгоняет за пиццами на всю нашу компанию.

Но это если на пиццы останутся деньги. Мы обратились в частную клинику по поводу бездетности, и расценки там не способствуют уменьшению стресса. Очереди в муниципальную поликлинику такие долгие, что в моем возрасте ничего другого не остается, чтобы ускорить процесс.

Женщина на стойке в регистратуре улыбается дружелюбной, соответствующей ситуации улыбкой, и приглашает нас подождать в холле. Еще одна пара устраивается в этой тесной комнатушке как можно дальше от нас. Рядом со стульями в ящиках лежат журналы, чтобы ими можно было отгородится от окружающих. Это «Анна», «Мы – женщины» и, самый идиотский, «Наша семья». Я не хочу показаться грубой, но чья это, блин, «наша»?

Холл в частной клинике репродуктивной медицины выкрашен светло-зеленой краской. В муниципальной поликлинике стены были такие же. Здесь освещение помягче, и без мертвенно-бледных люминесцентных ламп цвет кажется немного более темным.

Наверняка колеровка выбрана неслучайно. Может быть, она стимулирует яичники активнее вырабатывать яйцеклетки? Или просто у маляров была только зеленая краска? Какая, в конце концов, разница, среди каких стен будут сидеть отчаявшиеся люди. Тем не менее, я уверена, что цвет подобран специально для нас. В частных клиниках думают о людях. Холл обставлен красивой мебелью и есть даже кофейный автомат с самым разным кофе. «Ты не такой, как все, и даже кофе пьешь особенный».

В большой миске на столе шоколадные конфеты «Омар». Вряд ли они способствуют выработке спермы или яйцеклеток. Просто вкусные. Беру столько, сколько прилично взять в общественном месте, может быть, восемь. Небольшая компенсация за дорогое обслуживание. На этот раз обследования и консультации обошлись нам в две с половиной тысячи евро. На эти деньги можно было бы купить двести пятьдесят килограммов «Омаров». Это еще один способ подорвать себе здоровье. Мы выбрали медицинские услуги и, вполне возможно, новые разочарования.

Врач открывает дверь и приглашает на УЗИ. Под рубашкой у меня открываются синяки, оставшиеся от инъекций гормонов. Я втыкала их в свое тело по выданному мне графику. Когда дома, когда в туалете на работе. Всегда втайне, даже от Эсы. Его не порадуют изменения в моем теле. Он и так уже беспокоится о том, чтобы фигура у меня оставалась, как прежде.

Доктор наносит гель, чтобы приступить к исследованию. Скоро выяснится, помогли ли уколы гормонов моим яичникам наполниться фолликулами.

– Так, весьма неплохо, – восклицает врач.

Он кивает с довольным видом. Может быть, в этом и дело – проблему надо решать деньгами? Это то же самое, что ремонт. Просто бросаешь в топку сотни и тысячи.

К счастью, у нас есть сбережения. Эти деньги были отложены на ремонт квартиры. Но пока что мы тратим их на ремонт здоровья. Некоторое время можно пожить и среди старых обоев.

Мечты требуют жертв. А их предостаточно. Я упустила три места работы потому, что скоро уйду в декрет. Хорошенькое дельце! На меня уже посыпались неприятности материнства, хотя я совершенно лишена его радостей.

Сами

Я выхожу из автобуса в угрюмой, серой и дождливой промзоне. В кино бандиты обычно убивают своих жертв в мрачную погоду где-нибудь на окраине. Тем не менее мне не так страшно, как могло бы быть. Вяянянен произвел впечатление надежного человека. Конечно, настолько надежного, насколько может быть надежен тот, кто неоднократно угрожал убийством, то есть серьезнейшим насильственным преступлением.

И вот наконец один из трусливейших логистов-планировщиков Финляндии приближается к бандитскому логову. Я изучил маршрут на карте в телефоне. Прохожу от остановки несколько сот метров и оказываюсь перед зданием, обшитым листами гофрированного железа. На дверях – логотип мотоклуба.

Стучу в дверь, и вскоре качок в жилете открывает дверь. На ногах у него фирменные тапки «Рейнот». Интересно, таким образом бандосы стараются смягчить свой образ? У самых отъявленных негодяев в фильмах про Джеймса Бонда часто оказывается милая кошечка или симпатичная акула. Но стоит только пришедшему потерять бдительность, как его сокрушает кулак или раздается выстрел. Я не успел внимательно разглядеть тапки.

– Заходи давай, дождь!

Я думал снять уличную обувь в прихожей, но бугай останавливает:

– Не разувайся. Тут засранные полы.

Поднимаюсь по металлической лестнице. Меня усаживают в своего рода переговорной комнате. Заходят четыре мужика – видимо, владельцы поваленных мной мотоциклов. Слово берет Вяянянен, он тут явно за главного. На кожаном жилете под логотипом мотоклуба красуется надпись «Президент».

Из известных мне президентов, Ниинистё больше к себе располагает. Возможно, он добивается этого за счет маленького ребенка, милой собачки и телефонных звонков на радиопередачу о природе. Наверняка за столом переговоров и Ниинистё ведет себя жестко и внушает страх. Но, в отличие от президента Финляндии, Вяянянен переходит сразу к делу.

– Так, Хейнонен. Мы это дело обмозговали и приняли решение.

– Что ж, хорошо.

– Ты можешь пока что заниматься уборкой тут, в клубе. Чертовски трудно найти настоящего специалиста, а у нас все время уходит на возню с мотоциклами.

– Вот как. Ну, нормально.

– Ты же умеешь убираться?

– Да, разумеется. Пару раз летом я устраивался работать в клининговые компании, поэтому основными приемами владею. Да и у себя в берлоге сам убираю. У меня есть рекомендации с работы…

– Не надо. Будешь приходить по четвергам в шесть вечера и убирать, только не жуя сопли. И не суй нос в комнаты, которые закрыты, не задавай лишних вопросов, а главное – держи язык за зубами обо всей этой истории. Ситуация такая, что я не могу тебя спрашивать о пожеланиях по зарплате, отпуску и прочем социальном пакете. На исправительных работах отгулов не полагается. Наши трудовые отношения остаются в силе до особого распоряжения. Мы тут соблюдаем конфиденциальность, примерно как врачи или священники. Ты должен быть горд оказанным доверием. Трудовой договор у нас устный, но его придется соблюдать.

Итак, меня отправили на принудительные работы. Странно, но я испытал облегчение. Обратно к автобусу летел как на крыльях и был счастлив, как может быть счастлив человек, приговоренный к рабству с неполной занятостью. До этого моя участь представлялась мне в более мрачных красках – таких как серьезно пошатнувшееся здоровье или даже смерть.

Мне больше не нужно ни от кого прятаться. Я могу вернуться домой. Больше не придется шарахаться от шума каждого проезжающего мотоцикла и от любого мужика весом больше восьмидесяти килограммов.

Направляюсь к Маркусу, чтобы забрать свои вещи. Прощаюсь с девочками, по очереди их обнимая. Хелми явно ко мне привязалась. Она удерживает меня в объятиях дольше других и спрашивает:

– Зачем ты переезжаешь?

– Мне надо обратно домой. Но я буду часто вас навещать.

Девочки остаются смотреть мультфильм «Мой маленький пони». В сотый раз благодарю Маркуса за все.

– Я позвонил им. Спасибо, что уболтал меня.

– И как прошло? Они, наверное, сказали, что ничего не надо.

– Ну… Не совсем. Но мы сумели обо всем договориться. Лучше тебе не знать подробностей.

– Хорошо. Приходи в любое время, даже если тебе ничто не угрожает. Девчонки тебя любят, а лишняя пара рук всегда в хозяйстве пригодится.

– Как Салла, ничего не слышно о ней?

– Старшие девочки пробыли у нее часок в субботу. И позвонили в слезах, чтобы я приехал их забрать. У Саллы нет сил ни на что.

– Ну, может в этом и дело.

– Может, и так.

Убираюсь у себя в квартире, вытирая накопившуюся за время моей эвакуации пыль, и разбираю ворох корреспонденции. Но самое главное – активирую профиль в тиндере [32]. Возможно, там я найду свое семейное счастье.

Из страха я вынужден был временно удалить страницу. Мое воспаленное воображение нарисовало мне, как мотоциклисты прикидываются интересной женщиной, выманивают меня на свидание и затем убивают. Хотя через тиндер случались у меня свидания и похуже этого сценария. «Дорогой Сами. Ты не виноват. Все дело в мобильном приложении».

Песонен

Папа умер. Больше мне не придется выслушивать трудные вопросы про амортизаторы и неприязненные высказывания о маме. Время конкретных дел. Организация похорон, решение вопросов в банке, оповещение родственников. «Ах, умер? Что, вообще умер?» Да, тут нет промежуточных форм.

На смертном одре отец наказал как следует заботиться о его автомастерской. И неожиданно попросил передать маме, что просит у нее прощения.

– За что ты хочешь попросить у нее прощения?

– За все. Попроси за все, и тогда уже ничего не останется недосказанным.

Перед самым концом отец сказал мне и вовсе странную вещь:

– Ты всегда был мне сыном.

– Так я и есть твой сын.

– Да, сын. Самый лучший сын.

Я забираю из больницы отцовские вещи. Пачка «Мальборо» осталась недокуренной. Сколько раз папа говорил, что бросает курить. Наконец ему это удалось. В момент смерти отцовские привычки претерпели существенное изменение в лучшую сторону. Отдаю приютившемуся в уголке цыгану-попрошайке последние папины сигареты.

Смерть обладает удивительным эффектом. Сразу же в моей голове появляется целый рой хороших воспоминаний. Папа не был плохим. Просто у него был такой характер.

Недоброжелательность была присуща ему как температура погоде. Настроение не поднималось выше нуля. Да и дней с нулевыми отметками выпадало слишком мало для того, чтобы можно было рассуждать хотя бы об устойчивом нуле. Не говоря уж о стабильном переходе к положительным температурам. Трудно винить в этом отца. Просто он был таким. Глупо злиться на погоду. Не уверен, что не буду скучать по отцу. Он все-таки отец. Папа.

Я плачу впервые после его смерти. Не могу точно сказать почему. Может быть, от тоски. Или соринка попала в глаз – так сказал папа, когда Финляндия впервые выиграла золото на Чемпионате мира по хоккею.

Если жизнь запутанна и трудна, то смерти следует присудить очки за конкретность. Если не вдаваться в вопросы, остающиеся без ответа после смерти, то все довольно ясно. С отцом у нас никогда не было полного понимания. На пути сближения всегда возникало какое-то препятствие, ссора. Теперь все ясно. От отца остался только прах. Нейтральный как ноль. Он не может сказать ничего плохого. Как и хорошего.

От сумятицы грустных мыслей меня отвлекает звонок телефона. Это мамина сиделка. Муниципалитет выделил мне ее на подмену на несколько дней в месяц, чтобы она присматривала за мамой.

– Ваша мать что-то кричит, я не понимаю!

– Сейчас приеду.

Оставляю папу в больнице. Глажу его по руке и целую в лоб. И мчусь к маме. Что в таких случаях говорят врачи? «Следующий пациент!»

Сейя

Наконец-то я увиделась со своими дорогими детьми на процедуре описи наследства Мартина. Конечно, я их люблю, хоть эта любовь и не всегда заметна. Сами дает себя обнять, но Хенна снова встречает меня в штыки.

– Золотце, ну неужели мы не можем…

– Мама, оставь.

– Как у вас с Эсой дела?

– Давай займемся документами.

– Ну неужели мы не можем помириться.

– Мама, у меня сейчас нет сил на разборки.

Сами тоже пытается убедить Хенну восстановить со мной мир, но я его останавливаю.

– Не вмешивайся, тебе не надо занимать ничью сторону.

Еще не хватало, чтобы они из-за меня испортили отношения.

Опись наследства проходит просто и быстро. Никакой серьезной собственности для раздела нет, и вскоре с формальностями покончено. Управляющий наследственной массой просит расписаться в бумагах, и жизнь Мартина теперь заканчивается еще и в юридическом смысле.

Я снова пытаюсь заговорить с Хенной, но она отправляется по своим делам. Сами соглашается со мной пообедать. От него тоже давно не было никаких известий. У Сами грустные новости.

– У Песонена отец умер.

– Когда?

– На прошлой неделе.

– И я узнаю об этом только теперь. Даже соболезнования не послала. И о чем они думают?

– Да ничего. Это было желанием Йормы – не устраивать никаких торжественных похорон.

– Как же маленький Песонен? Бедный мальчик.

– Думаю, с ним все в порядке. Это же не скоропостижная смерть, скорее, избавление от страданий.

– Все равно очень неожиданно.

– Думаю, мама доставляет ему сейчас больше хлопот.

– А что с Рийттой?

– Какое-то нарушение памяти.

Что творится в мире? Мы были с Песоненами так близки. Когда они развелись, мне было трудно выбрать, на чьей я стороне. Потом и вовсе перестали общаться. А за это время один умер, другая заболела.

Еду к Песоненам, везу цветы. Я ведь не знала, в какой ситуации оказался несчастный мальчишка. Они с Рийттой дома, втроем садимся пить кофе. Говорю слова соболезнования.

– Вот ведь, теперь и Йорма…

– Да, вот так…

Песонен не знает, что еще сказать.

– Йорма ведь не старый еще был, сколько ему?

– Да, семьдесят. Весной исполнилось. Но он не стал праздновать день рождения.

Рийтта сидит за кофе с несколько отсутствующим видом. Где-то не с нами моя старинная подруга. И нет в ней привычной живости.

– Как себя чувствуешь, Рийтта?

Рийтта ничего не отвечает. Как будто не слышит меня, хотя вряд ли у нее еще и со слухом что-то.

– Так как ты?

– Хорошо, я хорошо. Только устала.

– Надо поспать.

– С чего это?

– Ну, если устала.

Рийтта мгновение медлит с ответом.

– Да. Я тоже что-то устала.

– Мама, пойдем, отдохнешь немножко?

Пока Песонен отводит мать в спальню, убираю чашки в посудомойку. Песонен вскоре возвращается, остаемся с ним вдвоем.

– Извините. Мама немножко не в себе.

– Всегда мы, матери, немного не в себе. Ну, конечно, не настолько. Сами говорил что-то про нарушение памяти.

– Да, у мамы проблемы с памятью из-за сосудистого заболевания. У нее были инсульты и приступы мигрени. Ну и устает она, конечно. И раздражительная. А в остальном, в общем, как раньше.

– Ты молодец, держишься.

– А что еще остается?

– Может я могу чем-то помочь? Давай, хоть приду убрать в квартире или еду приготовить. У меня нет никаких дел после того, как Мартти умер Сами некогда мать проведать, а Хенна и не хочет меня видеть.

– Разве что, может, иногда, скажем, уху сварить? Мама ее любит. Да и я. Но только если это совсем не затруднит. И я, разумеется, заплачу за продукты.

– Ох, мальчик мой, даже не думай о таких пустяках.

Я с удовольствием помогу Песонену всем, чем смогу. Они были такими хорошими соседями. Всегда можно было одолжить у них сахара, если кончался среди готовки. И было с кем перемолвиться словечком, если становилось скучно. Хоть кому-то, может, буду еще полезна. После смерти Мартти я ведь никому не нужна. Конечно, от Мартти редко можно было услышать что-нибудь хорошее, но он, по крайней мере, держал меня в тонусе. Мне ведь даже с Синиккой не повидаться, она замотана с внуками.

На прощание обниманию Песонена. Он благодарит за то, что заглянула.

Дома замечаю в телефоне сообщение от Синикки. С фотографией. Синикка и все ее четверо внуков уселись в ряд на диване и едят мороженое. Милая карточка. Просто прелесть.

Вот что значит – жить насыщенной жизнью. Мне тоже хочется послать в ответ фотографию. Но что сфотографировать? Полки в шкафу, опустевшие после смерти Мартти? Себя? Вымазать физиономию мороженым и сделать мимимишное селфи? И Синикка скажет «Ах, как мило!»? Глупость, конечно. Я вдруг поняла, что чувствует Хенна.

Сами

Круговерть с удаленной работой заканчивается после того, как я уладил дело с мотоциклистами. Как славно шагать в офис, гордо расправив плечи и не озираясь по сторонам! Даже демонстранты перед нашей штаб-квартирой, которые обзывают меня убийцей, кажутся добрыми знакомыми. Я радостно приветствую их, невзирая на то, что мы на разных сторонах баррикад. Не успеваю включить компьютер, как меня просит зайти начальник.

– Ну что, Сами, у тебя, похоже, теперь все в порядке?

– В каком смысле?

– Ну, с байкерами?

– Да, дело улажено, все в порядке.

– Хорошо. Может, стоит обратиться в полицию?

– Нет!!! То есть… все в порядке. Проблем больше нет.

– Отлично. Но у нас тут все никак не успокоятся экоактивисты, борцы за климат.

– И как с ними помириться?

– Мы начинаем несколько проектов, чтобы продемонстрировать свою ответственность перед природой. Ты мог бы в них поучаствовать.

– Здорово. Ответственность – важное нынче слово, на слуху.

– Вот-вот, и надо постараться, чтобы оно стало важным не только на слуху, но и на деле.

– Конечно.

– Для начала ты можешь рассказать о компании нашему новому амбассадору, «лицу бренда».

– И кто это?

– Сильва Фриландер.

– Спортсменка, виндсерфингистка?

– Да.

– И она согласилась стать лицом нашей фирмы?

– Ей нужны спонсоры для подготовки к следующим олимпийским играм. Ну и вообще, со спортсменами всегда можно договориться за деньги. Очень гибкие ребята по части выбора ценностей.

Мои мысли снова срываются в галоп. Если сегодня утром у меня спросили бы, с кем из известных людей я хотел бы пойти на свидание, я сразу назвал бы Сильву Фриландер.

Правильно говорят: никогда не найдешь того, что специально ищешь. Наткнешься на искомое в совершенно неожиданном месте. В примерочной кабинке, в канализации, на рабочем совещании. Обычно начальник терзает меня скучными квартальными отчетами и цифрами объемов реализации, но вот сейчас, совершенно неожиданно, он, возможно, преподнес на блюдечке мое будущее. Хотя не стоит забегать вперед. Мне ведь поручили всего лишь рассказать Сильве о нашей компании. Это нельзя назвать свиданием.

Еще со студенческих времен я помню, как следует действовать. Нельзя навязываться, нужно демонстрировать свою неприступность, даже отчасти высокомерие. Тогда девушки начинают бегать за тобой толпами. Мне, правда, никогда не верилось в эти мудрые советы. Например, что больше внимания следует уделять девушке, которая тебя меньше интересует. Тогда обделенная вниманием начинает за тебя сражаться. Нет. Я всегда сразу выкладываю карты на стол. Моя мечта – создать семью. И никаких компромиссов.

В «теории поколений» [33] поколения обозначают буквами. Но их можно ничуть не хуже описать словами. Свое я назвал бы «отложим на потом». Если что-то и приведет к вымиранию человечества, так эти простые слова – «отложим на потом». Чарльз Дарвин, разрабатывая свою теорию эволюции, не обнаружил ни одного животного, которое посылало бы другому сигнал «отложим на потом».

После традиционного совещания по итогам месяца прибывает наша спонсируемая спортсменка. У нас большие надежды на Сильву Фриландер на предстоящих олимпийских играх. Она – мировая звезда виндсерфинга, а ее прелестное личико должно улучшить репутацию нашего концерна. Образ Сильвы будет использоваться в кампаниях «Анчор Ойл» по продвижению экологически чистых видов энергии.

Нефть – не оливковое масло, соединять «черное золото» и ответственность за окружающую среду всегда непросто. Не удивлюсь, если скомпрометировавшее себя название нашего концерна поменяют на какое-нибудь со словом «solutions» [34]. Всегда хорошо, когда есть решение.

Судя по всему, Сильве тоже непросто отдаваться спонсорам за деньги. Виндсерфинг – это отчаянность и свобода в гармонии со стихией, но для того, чтобы попасть на спортивные сборы, в жертву этой отчаянности и свободе придется принести некоторое количество природных ресурсов. Перелетов много, а самолетам нужно топливо.

Сильва ждет меня в холле на первом этаже. Это настоящая спортсменка. По телевизору даже не понять, какая она на самом деле подтянутая и атлетичная. Гораздо харизматичнее, чем в «Спортивном обозрении».

– Добрый день, Сильва. Я Сами Хейнонен.

– Сильва Фриландер.

Рукопожатие крепкое, спортивное. Сначала рассказываю о своей работе.

– Обычно я занимаюсь логистикой поставок, но мой руководитель, похоже, доверяет мне настолько, что дает и другие ответственные поручения. Вероятно, вы с руководством компании уже поговорили о ценностях, которые исповедует наш концерн, и о новых видах продукции.

– Да. То есть нет. Но мой менеджер сказал, что этот контракт – вещь стоящая.

– Думаю, он выгоден обеим сторонам. Ваш имидж поможет нам улучшить репутацию нашего бренда. То есть… в смысле… поможет нам спасать земной шар. Я еще не очень хорошо освоился с терминологией.

Она смеется.

– Вот поэтому нам, спортсменам, и не дают говорить ни о чем, кроме спорта.

– Главное – сохранение нашей планеты. Вот что я хотел сказать.

Я провожу Сильве экскурсию по офису и горд своей миссией. Она – одна из самых известных спортсменок Финляндии, и многие мои коллеги хотят с ней сфотографироваться.

Показываю разные отделы и в своем рассказе не скрываю проблем. Тех самых, из-за которых наш двор заполнен демонстрантами. Имидж компании надо подправить, и для этой цели выбрана популярная спортсменка.

Мы садимся в пустом конференц-зале. Расспрашиваю Сильву о ее спортивной карьере и впечатлениях от Чемпионата мира. Вероятно, она отвечала на эти вопросы уже тысячу раз, потому что переводит разговор на меня.

– Как вы оказались тут?

– «Оказался» – хорошее слово. Студентом попал сюда на практику. Ну и пошел по этой специальности. Обычный человек вроде меня не ставит цели добиться блестящих побед, как это бывает в большом спорте.

– Да и я не знаю, как так получилось. Брела с закрытыми глазами, а тут и Олимпиада. И где она, настоящая жизнь… Наверное, еще впереди. Ну и не хочется обмануть ожидания всей страны от олимпийских игр. Впрочем, вам тоже приходится дерьмо хлебать.

– Это да… Отчасти, наверное, за дело. Я много раз пытался сменить работу, потому что все время вынужден оправдываться за своего работодателя. Надеюсь, у нас в компании все-таки что-то поменяется. Эти разговоры о переходе на возобновляемые источники энергии не пустые слова. По-моему, здорово, что вы своим имиджем взялись помочь нам в этом.

– Мне нужно как-то спортивные сборы оплатить, это довольно дорого. Менеджер сказал, чтобы обязательно соглашалась на контракт с вами, если надеюсь на призовое место на Олимпиаде. Все дело в деньгах.

– Ну, в конечном счете, разумеется. Тем не менее каждый из нас хочет оставить своим детям чистую планету.

– У вас есть дети?

– Нет! Ну, то есть пока нет. Живу один.

Трудно сохранять благоразумие. Как только я ее увидел, так сразу у меня в голове завертелись картины будущей идиллии. Наши красивые детишки на спортивных состязаниях, а мы болеем за них, сидя на трибуне вместе с другими родителями. Пытаюсь соблюдать приличия. Сильва, разумеется, не хочет злоупотреблять своим авторитетом знаменитой спортсменки. Все должно быть в первую очередь так, как хотят дети.

Я честно стараюсь думать о женщинах не только как о матерях моего будущего потомства. Но тут она сама начала. Первой спросила, есть ли у меня дети. Тем не менее я сделаю все, чтобы оправдать оказанное мне доверие и выполнить поставленную начальством задачу.

Через пару часов вверяю Сильву заботам нашего исполнительного директора. Прощаемся с ней за руку, вручаю свою визитную карточку.

– Звоните в любое время, если у вас появятся какие-то вопросы. В смысле, о нашей фирме. И по любым другим тоже. По части виндсерфинга я, к сожалению, посоветовать ничего не смогу.

Она смеется шутке.

– На этот случай у меня есть тренер. И спасибо за интересную экскурсию. Надеюсь, еще увидимся.

Сильва, безусловно, обучена хорошим манерам. Наверняка моя экскурсия показалась ей убийственно занудной. Уверен, начиная свою спортивную карьеру она и представить себе не могла, что ей придется выслушивать подобную тягомотину. Но что поделаешь, если нужны деньги. Так Сильва и сама сказала.

Тем не менее, похоже, я оказался не самым скучным экскурсоводом. Уже вечером от Сильвы приходит сообщение по ватсапу. Сердце мое начинает бухать в груди от каждого звука из телефона, хотя дела с байкерами уже улажены. «Спасибо за экскурсию. Было славно поболтать о мировых проблемах. Может, сходим куда-нибудь кофе попить?»

В голове моей взрывается целый фейерверк мыслей. Сильва – не просто мать, она знаменитость. В интервью журналу «Анна» [35] Сильва рассказывает о том, как трудно соединять спортивную карьеру и материнство. «Спасибо моему мужу Сами». Я тоже присутствую на интервью и говорю, что сейчас полностью посвятил себя выполнению отцовских обязанностей. «После ухода из большого спорта наступит очередь Сильвы всерьез заняться семьей».

Но пока что мне надо решить самую трудную проблему. Следует действовать, просчитывая каждый шаг.

Стараюсь ответить как можно более нейтрально. «Да, можно кофе попить, когда у тебя будет минутка между тренировками. Классно, что ты выдержала мой скучный рассказ».

Раз сто я перечитываю это сообщение, чтобы убедиться, что в нем нет и намека на мою излишнюю заинтересованность ее приглашением. Я терпеть не могу все эти интриги при построении отношений, но с человеком, известным на всю страну, надо выдержать дистанцию.

По-моему, текст сообщения хороший. Самым последним делом было бы написать правду: «Ты – мой идеал, не хочешь ли нарожать от меня детей». К счастью, авторедакторы до такого еще не дошли.

Песонен

Отец не хотел, чтобы кто-нибудь приходил на его похороны. Тем не менее я позвал Сами поддержать меня на случай, если не смогу справиться с чувствами. Хотя при жизни в отношениях с отцом проблема была, скорее, в бесчувственности. Сейя, мать Сами, тоже захотела прийти проститься с отцом.

В Ассоциации лиц, страдающих нарушениями памяти, мне на этот день выделили работника, чтобы он сводил маму на еженедельную реабилитацию. Нас, провожающих отца в последний путь, всего трое, если не считать персонала из часовни при кладбище. Похороны проходят в соответствии с последней волей отца. «Никого не обременять, дешевый гроб, еды не надо, достаточно кофе и сухариков. Ни приторных речей, ни приторных пирожных».

Священник произносит несколько избитых фраз, благословляя отца в последний путь. На все про все ушло не больше четверти часа. Папа не любил долгих торжеств и пустой болтовни. Я прощаюсь с мамой Сами перед часовней. Она крепко обнимает меня и долго не отпускает.

– Бедный мальчик. Как ты?

– Все хорошо. Спасибо, что пришли.

– Звони мне, если какая-то помощь понадобится. Я недавно прошла через всю эту бумажную волокиту с документами Мартти, так что в целом представляю себе, что чиновники от тебя потребуют.

В объятиях Сейи хорошо. От нее исходят тепло и нежность, которых не было у моих родителей. Я бы провел весь день у нее на груди. Сейя гладит меня по голове и заглядывает мне в лицо, в глазах у нее стоят слезы. Сами выглядит смущенным.

– Ну ладно, мама. Пойдем уже. Созвонимся.

– Созвонимся.

Мне не хочется, чтобы Сейя меня отпускала. В ней есть что-то, чего я не могу объяснить. Я и в детстве об этом думал. Мне нравилось в доме у Сами больше, чем у нас. В ласковых глазах Сейи таилась какая-то красота и защита. А теперь прибавилось и что-то другое. То, что мне хотелось бы разгадать.

Сами поворачивает голову к своей маме. Я киваю ему, хотя мне и не нравится, как он смотрит на нее.

Я точно, до запятой, выполняю последнюю волю отца. С кладбища мы с Сами отправляемся ко мне. В ближайшем магазинчике я купил упаковку сухариков. Завариваю кофе.

– Эти сухари похожи на папину жизнь.

Сами смеется моей шутке. Он знал отца и хорошо понимает, что я имею в виду. Сами спрашивает, как я себя чувствую. Считает это своей обязанностью, хоть и знает, что разговаривать о конкретных вещах трудно. Мы всегда старались избегать разговоров о чем-то конкретном.

Отвечаю обтекаемо.

– Да ничего так. Ну, ты сам знаешь, каково это – когда умирает отец.

– Это все-таки несколько разные случаи. Наш старик умер скоропостижно, от инфаркта. Не успел уладить свои дела, да и было бы время – ничего не привел бы в порядок.

– Пожалуй, такой внезапный конец и лучше. Этот вариант с болезнью – реально дерьмовая штука. Конечно, можно утешаться тем, что есть время высказать все свои мысли. Но ведь болезнь длилась целых пять лет, а все важное можно сказать за пять минут. И вот до этих пяти минут – пять лет гнетущей тишины.

Какое-то время, приличествующее обстоятельствам, мы сидим молча. Затем Сами спрашивает о том же более прямо.

– Ну как ты, Песонен, справишься?

– Справлюсь. Такие уж они, эти отцы.

– Какие?

– Да вот такие… Сначала они тридцать лет орут и поносят тебя, а потом умирают как раз тогда, когда вы готовы наконец поговорить друг с другом о важном.

– О чем?

– Ну, о том, почему ты был таким кретином. Да что уж теперь… Вряд ли отец доставит еще какие-то неприятности из могилы. Сейчас мама не дает расслабиться. Вернее, не она, конечно, а ее тяжелая болезнь.

Сами натягивает куртку и, уходя, прощается, как это принято у нас, финских мужиков, – что-то среднее между объятием и похлопыванием по плечу.

Ну вот, один уже в могиле. Наверное, родители испытывают что-то подобное, когда дети взрослеют и съезжают от них. Меньше забот, меньше хлопот. С живыми принято встречаться на Рождество за праздничным столом, а с мертвыми – на кладбище.

Я задумался о родителях. Из-за их затянувшегося брака и у меня жизнь не сложилась. Отец спрашивал про амортизаторы на катафалке. Я был тем самым амортизатором в их отношениях. Пытался переводить на понятный язык невнятные послания родителей друг другу и разрешать конфликты между ними.

Они сказали, что не расставались из-за меня. На момент развода мне было тридцать четыре. Говоря формально, я не рос в неполной семье, но на самом деле нет такого возраста, после которого человек не может получить детскую травму.

Мама захотела что-то поменять – ну и хорошо. Потом папа заболел. Причиной, разумеется, была плохая наследственность, но решающую роль сыграли его привычки и образ жизни. Он ел красное мясо, не признавал овощи, курил и терпеть не мог физкультуру. И при всем этом уверял, что в его онкологии была виновата мама – развод, который она затеяла.

С последствиями их развода пришлось разбираться мне. Я должен был расхлебывать все накопившееся дерьмо. И имел удовольствие надышаться этими миазмами, оставив отца умирать дома.

Мне придется обмануть его ожидания относительно автомастерской. Двое слесарей, которые давно уже работали у отца, готовы выкупить ее у меня. Продажа принесет немного денег на лекарства и сиделку для мамы. Наверняка это самое правильное решение и для меня, и для работников. Сползающих штанов и сдерживаемых проклятий в адрес своей работы недостаточно для того, чтобы быть толковым хозяином автосервиса. Компьютеры, которыми я занимаюсь, – современная сфера деятельности. Мы ведь тоже ремонтируем нужные для людей вещи, которые облегчают им жизнь. Качество работы – важнее того, как сидят брюки, и унаследованной от отца комплекции. Отец, правда, всегда говорил, что компьютеры и интернет – явления временные, а автомобили будут всегда.

Возможно, у меня последний шанс начать собственную жизнь? Найти себе кого-то. Или чем-то наполнить свое существование. Чем? Не знаю. Что-то поменять? Ганди сказал: «Если хочешь изменить мир, изменись сам». А Пате Мустаярви [36] высказался еще проще: «Стоит долгое жаркое лето, и я собираюсь прожить его».

Маркус

Сами здорово мне помогал, когда жил у нас, да и сейчас помогает. Девчонки к нему привыкли, он им нравится. Вот и сегодня Сами придет с ними посидеть, когда я пойду вечером на родительское собрание к Сайми в школу.

На родительском собрании всегда обсуждаются одни и те же темы. Поведение на уроке, отношения с друзьями и буллинг. Учительница говорит, что все еще только изучают общие «правила игры» и что во втором классе обычно становится легче.

Некоторые родители горой стоят за своих отпрысков. Вообще, родителей можно разделить на две категории – тех, кто защищает свое гениальное чадо от других, и тех, кто защищает других от своего ребенка.

Это вопрос позиции, как c подстилками в сауне. У нас в доме есть общая сауна. Там на стене висит объявление: «Не забывайте подкладывать салфетку, когда садитесь на полок». Я всегда думал: пользуясь салфеткой, я предохраняю собственную задницу от чужих бактерий или чужие ягодицы от моих микробов?

С попой все просто – ее можно изолировать от окружающего мира куском ткани. Как антрополог, я заметил, что метафорическая задница лучше описывает человеческое сознание, чем, скажем, представления о душе или семейных отношениях. Философское направление «диалектический идиотизм», малоизвестное в академических кругах, но широко распространенное за барной стойкой, делит мужчин на ценителей сисек и задниц. При этом мужчин как-то не принято классифицировать по признакам духовности и красивых глаз.

И та же мысль о собственной заднице применима к жизни в целом. Это вопросы владения оружием, голосования или ядерного потенциала государств. Мир был бы лучше, если бы люди чаще задумывались о том, что они могут сделать для других.

Вот и большинство родителей на собрании думает только о том, что школа может сделать для их детей. Одна мамаша поднимает руку и спрашивает учительницу:

– У нашей старшенькой было очень серьезно поставлено обучение искусству и театру. А какую внеклассную программу можете предложить детям вы?

Учительница обтекаемо отвечает что-то насчет музыкального воспитания и навыков общения. Родители недовольны, еще одна мать выступает за культурное развитие.

– Культура – это очень серьезно, не менее важно, чем математика. У нас еще в подготовительной группе в детском саду организовали поездку в Берлин, в которой дети делали пост-иронический разбор спектакля по Бертольду Брехту. Это было очень полезно для их культурного роста.

Учительница из всех сил старается держать себя в руках.

– У нас нет средств на зарубежные поездки, но творческие способности уже заложены в детях совершенно бесплатно. Поэтому, если есть желание, мы можем организовать театральный кружок.

– Насколько вы учитываете интересы учащихся?

– Они в самом фокусе нашего внимания.

– Предоставляются ли меры поддержки детям с хрупкой психической организацией?

– Конечно, школа и муниципальные органы предоставляют всю возможную помощь.

– Какие педагогические ценности исповедуете лично вы?

Учительница, на мой взгляд, умудряется блестяще отвечать на неделикатные вопросы. По мне так достаточно и того, что педагог научит моего ребенка буквам и цифрам и как-то оградит от вступления в криминальную группировку. Мне и в голову не приходит требовать чего-то в дополнение к школьной программе.

С собрания мы идем с мамой подруги Сайми, она живет неподалеку, и нам по пути. По выражению ее лица на собрании я догадался, что и она не ждет от школы поездок в Берлин, а хотела бы просто хорошего начального образования для своей дочки.

Хвалю нашу классную:

– Учительница производит очень приятное впечатление.

– Да. Повезло с ней.

В хорошем настроении возвращаюсь домой. Пройден немалый путь, за одного ребенка ответственность со мной теперь делит и учительница. Спешу, чтобы поскорее отпустить Сами.

– Как прошло родительское собрание?

– Отлично. В ближайшие годы у меня таких собраний будет много. Ну, я-то хоть могу считать их антропологическими экспедициями. Но не понимаю, как другим удается высиживать на подобных мероприятиях. Родители ведут себя как капризные клиенты.

– Разве все мы не находимся с кем-то в клиентских отношениях?

– Пожалуй, что так.

Сами

Из няньки я на лету превращаюсь в уборщицу. Впервые отправляюсь выполнять исправительные работы, назначенные мне за поругание чести мотоциклов и их владельцев. Колочу кулаком в дверь.

Здоровый громила в фирменном жилете байкерской ассоциации открывает дверь. Протягиваю ему руку для приветствия.

– Я – Сами Хейнонен, пришел убрать…

– Заходи давай.

– Спасибо. Куртку, наверное, я могу… Спасибо.

Громила уходит, чтобы продолжить свои занятия. Возможно, он был вынужден отвлечься на меня от планирования каких-то особо тяжких преступлений. Ситуация напряженная. Наверное, мне следует немедленно смыться, чтобы сообщить о происходящем в полицию. Но тогда я снова вернусь к исходной точке.

Не знаю, что обо мне сказали членам байкерского клуба. Внутреннее информирование неважно налажено даже в нашей крупной корпорации энергетического сектора, чего уж ждать от этой кустарной организации. Впрочем, откуда у меня уверенность, что местные байкеры связаны с криминалом. Наверное, можно хранить и использовать оружие и наркотики и в каких-то законных целях. Снова поражаюсь, своей подверженности стереотипам. Я ведь не видел тут ни наркотиков, ни автоматов.

Никто мне не улыбается и даже не здоровается. Атмосфера гнетущая, но домашняя. Примерно такая же, как у меня в детстве в родительском доме. Правда, там не было угрозы физического насилия.

У родителей и преступников много общего. У тех и других имеются средства, а часто и желание психологически подавлять людей. К счастью, хоть один байкер, оказывается, знает, почему я здесь.

– Все, что надо для уборки там, в углу.

– Спасибо. Вам все равно, откуда мне начинать?

– Без разницы, только давай пошустрей.

В мои планы тоже не входит тянуть резину. В кладовке нахожу две окаменевшие тряпки, ведро, швабру, пару бутылок с моющими средствами, промышленный пылесос и совок для мусора. Для начала неплохо. Я не в том положении, чтобы требовать эргономичный инвентарь.

Приступаю к уборке с холла. Выгребаю из-за диванов пустые пивные банки и презервативы, наполненные содержимым. Если бы в этой организации был профсоюзный представитель по безопасности труда, он немедленно потребовал бы выдать мне резиновые перчатки. Я и сам мог бы сообразить, что именно в первую очередь требуется уборщику для работы. Вряд ли моя компания отправилась бы на Аляску бурить нефтяные скважины без бурового оборудования.

Несколько нервничаю из-за того, что мне приходится заниматься тут уборкой без перчаток. Я мало что знаю о своих работодателях, но они не производят впечатление людей, отягощенных представлениями о гигиене. К счастью, в свое время я подрабатывал летом уборщиком, и полученный двадцать лет назад опыт дает себя знать.

За пару часов мне удается навести порядок, и я спрашиваю разрешения уйти у развалившегося на диване байкера.

– Я тут все убрал. А что делать с той запертой комнатой?

– Она для того и заперта, чтобы в нее не заходили.

– То есть ее убирать не нужно?

– Ее убирать нельзя!

– Тогда можно мне идти?

Мужик ничего не говорит, но бровями дает команду проваливать. Перед уходом я все-таки вежливо прощаюсь.

– До следующей недели!

Мне никто не отвечает, но я и сам прекрасно понимаю, что однократной уборкой мне не заслужить прощения за столь грубое обращение с мотоциклами.

На обратном пути перед станцией метро стоит активистка в жилете с надписями организации, защищающей права человека. Ей уже явно за тридцать, она постарше, чем обычно бывает подобная братия. И красивее любого представителя рода человеческого.

Я прохожу мимо, уткнувшись в телефон, но, не удержавшись, заглядываю ей в глаза. Тут-то она и обращается ко мне:

– Вас интересуют права человека?

Вообще говоря, следует всегда избегать ситуаций, которые начинаются со слов «Вас интересуют…».

«Вас интересуют права человека?» «Вас интересуют наркотики, хотите попробовать?» «Вас интересует аргентинское танго?» «Вас интересует Иисус?»

Не остановиться невозможно, хоть она и начинает общение именно с этих слов. Попросту говоря, она очаровательна. Я онемел и не могу выдавить из себя ни слова. Просто смотрю на нее с идиотским видом, а она ждет, сжимая в руке папку.

– Нет… То есть они у меня уже есть.

Я хочу разрядить обстановку, но мне это не удается.

– Хамить обязательно? Мне тоже не доставляет большого удовольствия тут торчать.

– Простите, я просто хотел…

– …пошутить. Шутка не удалась. Пока.

– Пока. То есть… до свиданья. То есть интересуют.

Я не хотел грубить. Она ведь выполняет свою работу. А я, кстати, ежемесячно перечисляю взносы в ее организацию. Плачу им пожертвования уже почти десять лет, и за эти деньги, наверное, заслужил право разок сострить.

Я впиваюсь в нее глазами и не отвожу взгляда столько времени, сколько дозволяется при отсутствии решения суда о запрете на приближение. Мне нравится строить воздушные замки, познакомившись с миловидной девушкой. Но на этот раз у меня другие мысли. Нужно подавить возникшее чувство в зародыше, потому что в данном случае ничего не получится. Она работает в организации, стоящей на защите прав человека. Я же работаю в огромной корпорации, попирающей права человека. Продолжаю свой путь и пытаюсь забыть об этой встрече. Хотя одного лишь желания для этого недостаточно.

Я плачу ежемесячные взносы, кажется, во все возможные ассоциации и общества. На этом основании могу считать себя порядочным человеком, но на самом деле все обстоит не совсем так. Каждый раз я подписывал спонсорский договор потому, что мне предлагала это сделать симпатичная молодая женщина. Жертвователем Детского фонда ООН я стал в университетском городке перед входом в институт «Портания», когда обратил внимание на стоявшую в сторонке активистку фонда, в которой почему-то почувствовал мать своего будущего ребенка. Предчувствие меня обмануло и обошлось дорого.

Но ведь она заговорила со мной о детях. И так же меня подловила активистка из организации по защите прав ребенка «Международный план» – дети то, дети се…

«Сторонником» Всемирного фонда дикой природы я стал, когда на улице испытал потрясение при виде молоденькой женщины – любительницы природы. Она увлекалась походами и наблюдениями за птицами. В этом случае виновата была, безусловно, она, потому что посмотрела мне в глаза и прямо спросила, какую планету я хочу оставить нашим детям. Только потом я сообразил, что о «наших детях» она говорила на общем уровне.

Мы стали встречаться. На первом же свидании мой жизненный опыт обогатился бёрдвочингом. Я обнаружил себя на болоте, наблюдающим за птицами, даже названий которых я никогда не слышал. И не смог распознать одновременно оказавшихся в моем поле зрения гагары и галки. Допускаю, впрочем, что это была утка и небольшой ворон. Снаряжение мое, городские кроссовки и джинсы, заметно отличалось от экипировки опытных орнитологов-любителей.

В последнее время моя спонсорская активность несколько поутихла. Я уже слишком стар для девочек-волонтеров. Я на том этапе жизни, когда пора создавать семью, они – на том этапе, когда самое время отправиться куда-нибудь в Лаос, чтобы познавать себя. Все это уже не для меня. Хотя какой-то инстинкт заставляет всякий раз задержаться рядом с красивой женщиной подольше, например, до конца жизни.

Маркус

Плюхаюсь на диван после очередного тяжелого дня. Я часто засыпаю вслед за детьми и даже не успеваю воспользоваться причитающимся мне свободным временем. Я люблю своих дочек. В этом нет никаких сомнений. Но этой любви слишком много на одного человека.

Не знаю, сколько еще я смогу выдерживать весь этот цирк. И стыжусь своей слабости. Я отношусь к обеспеченным людям в самой счастливой стране мира. У меня есть деньги. Имею возможность пользоваться помощью уборщицы в будни и праздники. Я во всех отношениях здоров, и детки тоже совершенно здоровы. Но мне тем не менее кажется, что все неправильно. Салла, по крайней мере пока, не способна быть матерью. И нет никаких бабушек и дедушек, к которым я мог бы обратиться за помощью.

Прошлым летом меня пригласил на свадьбу однокашник. У детей этой супружеской пары было восемь бабушек и дедушек. У всех четырех биологических бабушек и дедушек после развода появились новые супруги, и все восемь отплясывали со своими внуками и внучками в мире и согласии. Я в жизни не видел ничего прекраснее. Вот что значит – отлично организованная система подстраховки.

Я стыжусь своих чувств. Потому что, бывает, злюсь на своих детей. И могу совершенно обоснованно сказать, что они погубили мою жизнь. Но, с другой стороны, именно дети наполнили ее смыслом. То есть без детей моя жизнь не имела бы смысла. Замкнутый круг.

Мне следовало бы привлекать к их воспитанию побольше разных людей. Я и пытался, но всякий раз дети потом испытывали стресс. Наверное, боятся, что и я когда-нибудь исчезну, как их мама.

И где же были медицина и социальные службы со своими «мерами поддержки», когда жизнь в нашей семье перевернулась с ног на голову? Собственно, они были там, где им и положено, но Салла умудрилась всех одурачить. Она сумела проделать пару брешей в системе социальной поддержки так стремительно, что социальные службы и глазом моргнуть не успели, как она уже оказалась в свободном падении.

В детской поликлинике еще после рождения второго ребенка у Саллы заподозрили послеродовую депрессию и рекомендовали ей обратиться за профессиональной помощью. Но Салла обвела врачей вокруг пальца, когда отвечала на их вопросы на тестировании, куда ее направили для оценки психического состояния.

Помню, как однажды Сюльви нужно было на плановый осмотр в поликлинику. Я предложил Салле отвести дочку к врачу, поскольку накануне вечером Салла в изнеможении валялась в кровати и была не в состоянии даже почистить зубы. Она кричала мне, что ненавидит детей и вообще жизнь. Но утром как ни в чем не бывало вовремя встала, умылась, сделала полный макияж, опрятно и даже празднично нарядила ребенка для визита к врачу.

Вернувшись домой, она пришла в свое предыдущее состояние. А может быть, и в более плохое. Хотя в поликлинике посчитали, что эта активная мамаша и ее дочь по всем показателям вписываются в средние значения. Салла уже тогда была в неважной форме. Если бы в то время она признала, что нуждается в помощи, катастрофы можно было бы избежать. Хотя откуда мне знать? Кому когда-нибудь удавалось чего-нибудь избежать?

Саллу довело до кризиса чувство вины. Почему от чувства вины страдают в основном те, кто меньше всего виноват? Больше других его испытывают домохозяйки и вообще матери. Диктаторам оно неведомо. Хотя они, конечно, не сравнивают себя с другими диктаторами в группах фейсбука.

Салла допустила ошибку. За пять минут обсуждения в такой группе и Сталин сломался бы. «Ты подвергал гонениям народы, но не кормил их грудью. Ты завоевывал страны, но готовил ли ты органическую еду? Ага, ты оставлял пятилетнюю крошку на выходные бабушке, а сам отправлялся отдыхать во „Фламинго“ [37]? Да ты, Сталин, похоже, просто ненавидишь своего ребенка. Если он вырастет деспотом, тебе следует посмотреть на себя в зеркало».

Проблема заключается в стремлении стать идеальным родителем. Не бывает совершенного ухода за ребенком. Не бывает абсолютно здорового питания. Не существует такого универсального хобби, которое обеспечит ребенку всестороннее развитие. И любой комбинезон в конце концов окажется недостаточно модным.

Помню, как Салла, отправляясь с заплаканными глазами на прогулку в парк, перекладывала детское питание из баночки в фирменный пластиковый контейнер для еды, чтобы можно было выдать готовое питание за домашнее. Я поинтересовался, зачем нужен этот спектакль. Салла взорвалась. «Потому что только дерьмовая мать станет кормить своего ребенка консервами!» На самом деле готовое детское питание – один из лучших подарков цивилизации родителям маленьких детей.

После рождения Хелми все и закрутилось. По-хорошему, кабы не эти форумы и блоги в интернете, нужно было отдать двух старших дочек в садик. Салла начала прощупывать ситуацию еще до рождения Хелми. «Стоит ли водить старших дочерей в детский сад, если сама сидишь с новорожденной дома?» И получила в ответ: «Зачем вообще заводить детей, если не хочешь проводить с ними время?»

Я и сам не в состоянии объяснить девочкам, что происходит с их мамой. Дети ведь не могут забраться в голову к взрослому. Сломанная нога или воспаление легких – вещи куда более понятные. Что-то такое, что можно вылечить лейкопластырем или гипсом. Но сознание пластырем не залепишь.

– Папа, папа!

Сайми не спится. Она шепотом зовет меня из своей комнаты. Сажусь к ней на краешек кровати и глажу по головке.

– Спи, любимая.

– Мне никак не заснуть.

– О чем ты думаешь?

– А когда мама придет?

– Я точно не знаю. Надеюсь, что скоро.

Все, что я говорю, – неправда. Не существует правильного ответа, если я и сам его не знаю. Глупо давать надежду, когда надеяться не на что. «Не знаю» – вот правдивый ответ, когда не знаешь.

Салла исчезла из нашей жизни мгновенно, вдруг. С первым ребенком она была той идеальной матерью, которая обо всем заботилась, готовила здоровую пищу по специальной диетической кулинарной книге и ходила с дочкой на все доступные развивающие занятия из разряда «Мама и малыш».

Я оставался отцом, но при этом Салла не желала или боялась доверять мне что-то ответственное. Видимо, только она знала, что для ребенка лучше и как нужно менять подгузники.

После рождения второго ребенка Салла продолжала в том же духе. Хотя каждый родитель двух маленьких детей знает, что единственный путь к счастью – это снижение требований. Невозможно все заносить в дневник «Наш ребенок», ни у кого не хватит сил каждый раз готовить еду с удовольствием, нереально предусмотреть все опасные ситуации и вовремя их предотвратить. Со вторым ребенком так всегда.

Первенец – это экспериментальный образец, за которым ухаживают в постоянной панике и делают все по инструкции.

При купании малышки температуру воды в ванночке доводят точно до 37 градусов, измеряя ее при помощи градусника со смайлом из материнского набора [38]. Второго ребенка просто закидывают в ванну, если не забывают этого сделать. Первенцу читают развивающие книжки. Второй ребенок читает книги сам, когда научится.

Все вокруг твердили об этом Салле. Ключевое слово тут жалость. Надо уметь жалеть себя. Если разок пропустить занятие йогой «для мамочек и деточек», это еще не значит, что ребенок брошен на произвол судьбы.

Все рухнуло с рождением третьего ребенка. На УЗИ сказали, что будет мальчик. После двух девчонок Салла мечтала о мальчике. Тогда идиллия была бы полной.

Ребенок, который должен был быть мальчиком, оказался девочкой. Всегда есть вероятность ошибки. Салла приготовила дома уголок для мальчика. Я пытался убедить ее, что вряд ли девочке как-то повредит, если она пару недель поспит в голубых пеленках. Не превратится ведь в лесбиянку из-за распашонки для мальчика. Если режиссер носит серый костюм, это еще не значит, что он будет снимать только черно-белые документальные фильмы.

Вторым ударом стало то, что Хелми отказалась от груди. Наши первые дети были полностью на грудном вскармливании. Салла всегда активно выступала за кормление грудью, состояла в группах фанатов грудного питания и считала молоко в бутылочках адским зельем, хотя на самом деле это просто дар божий уставшим родителям.

В конце концов дошло до того, что Салла уже не могла противиться тому, чтобы отдать старших дочек в детский сад. У нее диагностировали тяжелую послеродовую депрессию, и она угодила в больницу. Сначала с младенцем, но потом из больницы позвонили и попросили забрать малышку. Салла не желала прикасаться к маленькому человечку, который своим появлением на свет поломал ей жизнь из-за того, что оказался не того пола да еще и отказался от предложенного питания. В этом состоянии Салла находится по сей день.

Что мне оставалось делать? Я позвонил начальнику и сообщил, что «довольно надолго» ухожу в отпуск по уходу за детьми. Других вариантов не было. Родители Саллы жили в Испании. Еще после рождения второй дочки Салла перестала давать им видеться с внуками. У них обнаружились расхождения по вопросам воспитания. Часто в этих спорах я соглашался с тещей, хотя и не высказывал своего мнения. Мать и взрослая дочь – это как медведица с медвежонком: не стоит влезать между ними.

Мои родители, мягко говоря, плохие бабушка и дедушка для своих внуков. Они живут во Флориде.

Как раз сегодня я думал о них, потому что в детском саду был вечер бабушек и дедушек. От нас никто не пришел.

Как-то я приглашал родителей приехать весной на праздники. Но в это время во Флориде идут работы в саду. Не помогло и то, что у родителей имеется три наемных садовника.

На вечере для бабушек и дедушек Сюльви слышала, как ее воспитательница сказала бабушке Ислана, что ребенку важно видеть вокруг себя любящих людей, всегда готовых прийти на помощь. Вечером девочка размышляла об этом:

– Почему бабушка и дедушка туда не пришли?

– Они во Флориде. Помнишь, как мы к ним ездили?

– Помню. Там был парк аттракционов и очень холодный шейк.

– Точно, это и была Флорида.

– А можно любить из Флориды?

– Разумеется, можно.

– А любовь оттуда долетает на самолете?

– Долетает, если хочет.

– Она умеет пересаживаться в Лондоне? Помнишь, мы тогда чуть не опоздали и ты ругался.

Я нашел пожилую женщину, чтобы она хотя бы раз в месяц провожала моих детей в садик. Вовремя отвести троих детей в школу и в детский сад – задача непосильная. Если бы нас пригласили на телешоу к Арто Нюбергу, то слоган «Кто-нибудь всегда опаздывает» стал бы девизом нашей семьи. Из всех форм существования самое трудное – успевать вовремя, что бы там ни говорили экзистенциалисты.

Не хочу возносить себя на пьедестал, но успех отца-одиночки вовремя собрать и отвести троих детей в детский сад и школу следовало бы внести в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО. Но я не Старая Раума [39]. И не крепость Суоменлинна. Я даже не центр города Коувола. И не ищу международного признания.

Мне всего-навсего хотелось бы иметь немного личного времени и надежду на лучшее. Тут имеется некоторое противоречие, потому что у меня и так есть все, о чем только можно мечтать. Сюльви, грезящая о любви бабушки и дедушки, засыпает в моих объятиях, когда я глажу ее по волосам. Я кладу свою голову на подушку рядом с ней и обливаю слезами наволочку с муми-троллями.

Сами

Я встречаюсь с Сильвой. Мы еще не живем вместе, но в последнее время практически неразлучны. У меня поселились ее зубная щетка и какая-то одежда. По классическому определению, это признак сожительства.

Для этого имеются и практические соображения. Сильва бережет силы для важных дел. От меня ей ближе на тренировки, чем из Сипоо [40], где она живет. Со своих занятий Сильва приезжает ко мне и сразу начинает меня целовать и раздевать.

– Сами, от тебя так приятно пахнет чистотой.

Знала бы Сильва, где я так провонял. Я приехал домой прямо из берлоги мотоциклистов. Не спрашивая разрешения, купил моющее средство с не самым противным запахом. Сильве я ничего не рассказывал, поскольку это дело, как мне кажется, не касается любовных отношений. Принудительные работы – личное дело каждого.

Сильва идеальна. Я отдаюсь на волю примитивным инстинктам и подхватываю сладострастную игру. Сильва знает, чего хочет, и я ей это даю.

После акта любви мы валяемся в кровати, лаская друг друга. У Сильвы чуть повыше попки вытатуированы олимпийские кольца. Указательным пальцем я рисую у нее на спине пять этих прославленных кружочков. Если я правильно помню, их цвета означают части света, а скованные в единое целое звенья символизируют единство мира.

– Когда ты сделала эту татуировку?

– Когда решила, что рано или поздно попаду на Олимпийские игры.

– Решила?

– Если чего-то хочешь, то всегда нужно принять решение.

Хотелось бы в это верить. Но я уже много раз что-то решал, а потом ничего не сбывалось.

– Олимпийские игры – это главная мечта твоей жизни?

Сильва переворачивается на спину и мгновение смотрит в потолок.

– Да, пожалуй, что да. Именно.

– А я так и не решился сделать никакой наколки.

Много раз я думал себе что-нибудь набить, но не смог определиться с сюжетом. Однажды мы пошли в тату-салон с Песоненом и Маркусом и в последний момент передумали.

Маркус, по следам многих папаш, хотел набить на руке имена своих детей. Но по здравом размышлении решил просто сохранить их в своем сердце.

Сильву заинтересовала идея моей возможной татуировки.

– О чем ты больше всего мечтаешь?

– Семья. Семья и дети.

– Тогда набей себе татуху с ребенком. Глядишь, он и родится.

– А ты что думаешь по этому поводу?

– Я сейчас думаю только о восстановлении после тренировки.

Сильва садится в кровати рядом со мной. Мужчины стараются избегать трудных вопросов. Мне кажется, это свойственно и женщинам. У Сильвы все время то восстановление после тренировки, то тренировка, то подготовка к тренировке. В это время ей не до меня, хоть я и поддерживаю ее каждой своей клеточкой на пути к мечте.

Я думаю о том, что будет, когда Олимпийские игры пройдут. Ей ведь тоже уже тридцать шесть. После этой Олимпиады будет следующая или что-то другое? И есть ли мне место в этом «другом»? Я кажусь себе просто пунктом в программе ее тренировок. Что-то вроде восстановительного протеинового коктейля. Маленькая, но важная ступенька на пути к олимпийской мечте.

Одна из составляющих подготовки к олимпийским играм – спонсоры. Вечером я с Сильвой отправляюсь на мероприятие, которое проводит другой ее спонсор – автоконцерн. Участие в Чемпионате мира перевернуло жизнь Сильвы.

Оно подтвердило ее место в олимпийской сборной. Но породило и проблемы, потому что другая спортсменка, претендовавшая на то же место, была лучшей подругой Сильвы. После чемпионата они порвали отношения из-за возникшей конкуренции. Мне трудно представить себе, как можно прекратить дружить из-за того, что у Маркуса есть дети, а у меня – нет.

Спонсорское мероприятие проходит на открытом воздухе на берегу острова Хернесаари. На площадке перед рестораном выстроились в ряд новенькие спонсорские автомобили для национальной сборной по виндсерфингу. Лодки и доски для виндсерфинга выставлены на обозрение на причале.

Сильва вся в работе, поэтому мне приходится справляться одному. Интересующимся отвечаю, что я – бойфренд Сильвы. Журналистка из вечерней газеты, почуяв добычу, подходит ко мне для интервью.

– Славный денек.

– Да, чудесная погодка.

– А вы, значит, бойфренд Сильвы?

Сильва стоит в пяти метрах и беседует со своим знакомым спортивным репортером. При этом она слышит вопрос, который мне задают.

Бросаю на нее взгляд. Сильва кивает и улыбается. По мнению менеджера Сильвы, на данном этапе ее карьеры не следует скрывать от публики личную жизнь.

– Да, так и есть.

– Как давно вы вместе?

– Ну, какое-то время уже встреча… это для газеты?

– Это ведь мероприятие с участием прессы, так что обычно интервью идут в печать. Какие у вас планы на лето?

Я снова бросаю взгляд на Сильву в поисках поддержки, но она лишь машет мне рукой.

– Лето будет посвящено виндсерфингу. В отпуск собираемся, когда сезон закончится.

Журналистка показывает на меня стоящему неподалеку репортеру с фотокамерой. Фотограф просит попозировать, и я делаю, что велено, правда, несколько смущаясь.

– Можно ли узнать ваше имя?

– Сами Хейнонен.

– Кем вы работаете?

– В сфере энергетики.

– Вы, разумеется, на все сто поддерживаете Сильву в ее карьере?

– Да, конечно.

– А семейные планы – дело будущего или как?

– Да. Это дело будущего.

Я удаляюсь к накрытому столу, беру угощения и отхожу в сторонку закусить. Сильва остается в окружении журналистов и фотографов. Она улыбается и позирует перед автомобилями вместе со своими коллегами по сборной.

Затем Сильву еще раз интервьюируют вместе с другим олимпийским спортсменом. Я стою у барной стойки с его женой. Пытаюсь выведать у нее, каково быть супругой чемпиона.

– У вас остается время на общение между всеми этими спортивными сборами, лагерями и прочим?

– Ну, времени всегда в обрез, наверное, у всех.

– А как вы планируете свое будущее?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, там, семья… Будущая жизнь?

– Довольно смутно себе представляю. Но что поделаешь. Жена спортсмена всегда на втором месте. Если встает выбор, то на первом месте – спорт. Говорят, многие меняются, когда уходят из спорта, но тоже не всегда.

После мероприятия идем с Сильвой домой. У меня из головы не выходит рассказ жены виндсерфингиста про шкалу ценностей у спортсменов.

– Сильва, что ты думаешь о будущем?

– О каком будущем?

– О нашем будущем?

– Я думаю про завтрашнюю тренировку.

Сейя

Встречаюсь с Синиккой в нашем любимом кафе. У нее с собой вечерняя газета, и ей явно не терпится что-то обсудить.

– Твой сын завел отношения!

– Какие еще отношения?

– Он встречается с девушкой.

Синикка протягивает мне газету, в которой и в самом деле фотография Сами. Он стоит с коктейлем в руке и несколько смущенно улыбается. Взгляд блуждающий. Синикка ждет, когда я прочту текст рядом с фото.

Серфингистка Сильва Фриландер представила на мероприятии своего бойфренда. Это успешный бизнесмен, работающий в сфере энергетики, Сами Хейнонен. Красавец, наслаждающийся чудесным деньком, говорит, что они встречаются с Сильвой уже некоторое время. Лето у них будет посвящено виндсерфингу. Хейнонен сказал, что на все сто поддерживает Сильву в ее спортивной карьере. Прибавление в семействе придется на некоторое время отложить.

Синикка с вопросительным выражением на лице ждет моей реакции. Я кладу газету на стол и перевожу дух.

– Ты что же, Сейя, не знала, что Сами с ней встречается?

– Нет. Не знала. Ну, ведь это, наверное, хорошо. Да. Славно.

Меня отодвинули на обочину, я ничего не знаю о жизни моих детей. О новой подруге своего сына я должна узнавать из вечерней газеты. Разумеется, я рада за Сами, но позже звоню ему по телефону и стараюсь дать понять, что обижена.

– Уж мог бы матери сообщить. О твоих новостях я узнаю от Синикки. Стыдно, когда мать ничего не знает про собственного сына.

– Я думал потом рассказать, когда все как-то устроится. Ты всегда бежишь впереди паровоза и начинаешь требовать внуков.

– Ну, журналистке-то ты все выложил. И когда мне можно будет повидать твою серфингистку?

– Мама, посмотрим… При случае. Утром она уехала на сборы.

– А тебя я когда увижу?

– Постараюсь как-то найти время в своем графике.

Вот так, у собственных детей нет времени с матерью встретиться. Да уж, отношения матери с сыном должны быть все-таки чем-то более серьезным, чем пометка в календаре.

Опять в одиночестве завариваю чай и включаю новости. В спортивной рубрике рассказывают о подружке Сами. Что ж, познакомимся с невесткой хотя бы по телевизору. На Олимпийские игры собирается. А мне-то чего ради жить остается?

Песонен

БЛОГ «ПЕРЕЗАГРУЗКА»

Сломай границы – начни новую жизнь

Я долго думала, что на судьбу невозможно повлиять. Жила в своей раковине, работала менеджером по маркетингу, не строила больших планов и ни о чем особенном не мечтала. А потом в моей голове что-то щелкнуло.

Я бросила все и решила объединить два своих давних желания – помогать людям и ходить в горы. Мне всегда хотелось вырваться за границы привычного круга, но выпрыгнуть из беличьего колеса казалось трудным. А потом я увидела в «фейсбуке» пост своей непальской подруги о наборе ассистентов для группы слепых подростков-сирот, которые мечтали забраться на вершину Эвереста.

Я ухватилась за это предложение, и это стало для меня важнейшим решением. Я так многому научилась у них! Счастье не в дорогой мебели и не в проверке квартальных отчетов. Их глаза не видели, но они чувствовали эту гору.

За завтраком в базовом лагере один из членов группы взял меня за руку. Он знал, что я рядом, и в своей душе видел ее – мою неуверенную руку, нуждающуюся в другой руке… Я на всю жизнь запомнила его слова: «Эверест – не самая высокая гора в мире. Ты сама та гора, на которую взбираешься всю жизнь. Сначала преодолей себя, лишь после этого ты сможешь преодолеть все остальное».

Это мгновение изменило мою жизнь. А в аэропорту я встретила Яркко. Он летел из зоны землетрясения – помогал организации «Врачи без границ» и теперь отсыпался на жесткой скамейке в аэропорту Катманду в паре метров от меня. Мы оба были очень уставшими. Оба преодолели себя.

Наши утомленные взгляды случайно встретились. Мы обвенчались через два месяца – так закончилась эта история. Я не утверждаю, что у всех должно быть именно так, как получилось у нас. У каждого своя собственная судьба.

Моя судьба (снова я не могу обойтись без этого слова) – пример того, что человек сам кузнец своего счастья. И изменить свою жизнь действительно можно. Ты и есть то самое изменение. Ты – лучшая версия себя самого. И поэтому совершенен.

Можно по-разному оценивать свою жизнь. Мне кажется, что после встречи с Яркко моя жизнь превратилась в произведение искусства. Ты сам тот художник, который определяет жанр. Можешь быть режиссером, писателем, живописцем, танцовщиком или актером. Своей рукой ты водишь кистью по холсту, превращая собственную жизнь именно в то творение, которое должны увидеть другие, но прежде всего – ты сам.

Так… Ну и что за расчудесное произведение представляю собой я? В лучшем случае это какой-то нелепый балет. Сам Йорма Уотинен [41] мог бы исполнить в нем внушительную главную партию, но вскоре реалии повседневной жизни и здравый смысл, которым изначально отведены вторые роли, захватили бы его место на сцене.

Я был наивен, понадеявшись найти в интернете решение проблем. Дела мои плохи, если этот пост – лучший совет из возможных. Блогерше легко говорить. Она настолько красива, что кто угодно, независимо от своей жизненной ситуации, обручился бы с ней в любое время.

Я никому не интересен. У меня нет индивидуальности. Моя жизнь, потраченная на то, чтобы ухаживать за двумя ворчащими стариками, просвистела мимо.

«Ты – лучшая версия себя самого». Что-то я этого не чувствую. Если и существует какой-то более совершенный вариант Песонена, то он где-то очень хорошо спрятан. Смотрю на себя в зеркало. Куда ни глянь – везде чего-то слишком много, во всяком случае для современного рынка женихов. Нет такого ракурса, с которого моя физиономия не показалась бы чрезмерно упитанной. «Нужно прислушиваться к своему телу». Но если я тридцать лет слушал только жалобы родителей и «Айрон Мейден» [42], уже трудно услышать тело.

Сами

Я у Сильвы в Сипоо. Она ускакала на пробежку, а я топлю печку в сауне. Во двор въезжает почтальон, под колесами машины хрустит гравий. Почтальон опускает окно и протягивает пачку писем. Верхнее – из канцелярии Президента. Приглашение не вызывает удивления, все-таки Сильва – чемпионка с мировым именем.

Сильва возвращается с пробежки, и я иду встречать ее, размахивая посланием. Она вскрывает конверт и показывает мне. В приглашении я вижу свое имя. Мы – пара даже в представлении государственной власти.

– Не пора ли мне купить фрак?

– Зачем?

– Разве это приглашение не на двоих? Там ведь и я указан.

– Это для постоянных пар.

– Мы уже давно вместе, это и есть постоянство. Даже государство знает, что мы – пара.

Сильва ничего не отвечает. Отправляется растягиваться и оставляет письмо на столе. Приглашение на двоих адресуется обоим партнерам в том случае, когда пара постоянна, не планирует расставаться и способна конструктивно обсуждать серьезные вопросы жизни. Так кто же все-таки определяет наши отношения – мы сами или президентская канцелярия?

Хенна

Мы с Эсой снова отправляемся в клинику репродуктивной медицины. Для меня это уже стало привычным. Надежда, попытка, неудача, разочарование, новая надежда.

В лифт заходит еще одна пара. Мы здороваемся, но не смотрим друг другу в глаза. Все тут по одному и тому же делу. И для всех это одинаково болезненно. Хотя разговор было бы завести нетрудно:

– И вы тоже господин Бесплодный и госпожа Пустышка?

Общая тема для разговора есть, но она слишком трудна для непринужденной беседы в лифте. Мы поднимаемся на четвертый этаж в полной тишине. Стыдно избегать общения. Человек – странное существо. Он больше всего стыдится того, чего вообще не следовало бы стыдиться. Все можно спрятать или замаскировать притворством. Но только не чувство стыда.

Мой муж уходит сдавать сперму на анализ и закрывает за собой дверь. Ему стыдно туда идти, хотя каждый мужчина, который здесь оказывается, не минует этой комнаты. Он листает те же порнографические журналы и дрочит в такую же баночку. Но Эса выглядит униженным больше других. Каждый раз сопротивляется. Всегда припоминает высокую цену медицинских процедур и говорит, что ему стыдно.

Эса воспитывался в условиях, где все ориентировались на то, «как у всех». И это единственная ситуация, где все не как у всех, а гораздо хуже. А цены, наоборот, гораздо выше.

Вчера мы с Эсой опять говорили на ту же тему. «Ну что, так уж нам нужен, что ли, этот ребенок? Родится так родится». Эса всегда это говорит. Оплачивая счета из клиники, Эса сказал, что «еще чуть-чуть, и на эти деньги можно было бы купить хорошую машину». Но я не хочу машину, я хочу ребенка. Я не хочу качать машину на руках, смотреть, как она растет, не хочу подставлять ей салфетку, когда она срыгивает.

Я хочу ребенка. Безусловно, это странное желание. Прежде всего, бессмысленное. Биологическая потребность иметь ребенка так велика, что превращается в навязчивую идею. Теория эволюции объясняет процесс выживания видов. Хотя в современном мире выживанию человека как вида скорее способствует отказ от продолжения рода и сохранение планеты от перенаселения.

Меня направляют в процедурный кабинет. Эса, вернувшийся из лаборатории, где он сдавал сперму, не знает, чем заняться. Медсестра замечает его замешательство.

– Вы пойдете с супругой?

– Лучше я тут подожду, снаружи.

– Как вам будет удобнее.

Лучшие порывы Эсы подчас необъяснимы. Я, конечно, стараюсь его лишний раз не раздражать.

Врач и медсестра приветливо представляются и объясняют мне, в чем будет состоять предстоящая процедура. Я располагаюсь в гинекологическом кресле. Медсестра, ласково разговаривая, устанавливает мне на руку катетер.

– Я введу вам обезболивающее и успокоительное средство прямо в вену. Вот так. Дышите спокойно. Хорошо.

Стараюсь успокоиться, насколько это в моих силах. Расслабиться всегда требуют именно в таких ситуациях, когда это практически невозможно. Никто не просит меня успокоиться, когда я валяюсь на диване, грызу чипсы и смотрю сериал «Нетфликс». Врач достает из упаковки длинную иглу.

– Сейчас я введу ее в яичник. Вы худенькая, и видимость очень хорошая. Хотите наблюдать за процедурой на мониторе или отвернуть его в сторону?

– Могу и посмотреть на эти чудеса.

– Ну хорошо… Вдохните глубоко. Может быть, почувствуете очень легкий укол. Так. Хорошо.

На мониторе видно, как игла входит в мой яичник. Прохождение иглы через ткань довольно болезненно, несмотря на наркоз. С другой стороны, я прочитала в интернете столько жутких историй об этой процедуре, что слабый укол, скорее, приятная неожиданность.

Затем врач набирает из моего яичника яйцеклетки. Некоторым супружеским парам для этого достаточно просто пойти в спальню, заняться любовью при мерцании свечей, и через девять месяцев у них рождается ребенок.

Здесь же яйцеклетки приходится искать с собаками. А окажутся ли они активными и жизнеспособными – на то воля Бога. На самом деле, даже и не Бога. В стене процедурного кабинета имеется окошко, через которое яйцеклетки передают женщине в зеленом халате.

Эта женщина – биолог. Она долго училась, чтобы помочь мне. Мы платим за это огромные деньги, но все равно испытываешь стыд, когда понимаешь, как много людей занимается решением нашей проблемы. Медсестра объясняет, что будет дальше.

– Теперь яйцеклетки оплодотворят спермой вашего мужа. Затем биолог будет следить за ситуацией и определит самый удачный момент. Обычно на это уходит несколько дней. Вас пригласят сюда и перенесут эмбрион в полость матки. Когда его помещают прямо туда, у вас удваивается вероятность забеременеть.

– Это все равно что при устройстве на работу оказаться мужчиной.

Медсестра смеется.

– Да. Вроде того.

Она ласково кладет мне руку на плечо и отводит в комнату отдыха, чтобы я пришла в себя. Там четыре кровати за занавесками. Из-за одной занавески доносится плач. И скоро донесется из-за моей тоже. Текстовое сообщение от Эсы: «Мне пришлось срочно поехать на работу. Держись». Спасибо за поддержку, черт бы тебя подрал.

Врач выписывает больничный на два дня. Разумеется, он не оплачивается, потому что это так называемая «нетрудоспособность по собственной вине». Да я и не хочу рассказывать на работе о своих медицинских делах. Через год у меня очередной конкурс на должность. В принципе, больничный не должен влиять на результат, но на самом деле влияет. И, по крайней мере в моей отрасли, это главная причина, по которой мы, женщины под сорок, плачем в комнатах отдыха, надеясь на чудо.

Мне звонят через три дня. Я снова отправляюсь в клинику, без Эсы. Эмбрион впрыскивают в матку. Ну и желают удачи. Через две недели станет известен результат. Теперь все в руках Господа нашего Иисуса. Но эти недели – поистине страстные. Дома обстановка накаляется.

– Ты, разумеется, со мной туда не поехал. Каким же ничтожеством может быть мужик!

– Но все… так сложно.

– Да провались ты к чертям! Жизнь – сложная штука. Если хочешь иметь детей, то придется мириться с некоторыми трудностями.

С Эсой глупо о чем-либо разговаривать. А с трудностями и правда надо мириться. Они ведь на самом деле и составляют нашу жизнь.

Сами

Во Дворце президента Финляндии идет подготовка к приему достойных граждан страны по случаю Дня независимости. Моя подружка, одержавшая победу на чемпионате мира по виндсерфингу, одна из них. Доверенная визажистка Сильвы накладывает ей праздничный макияж и бросает долгий взгляд на мои спортивные брюки.

– Заодно и вас подготовим?

– Я не иду.

– А, простите.

– Ничего. Я просто сегодня занят… Запланированы дела.

Визажистка пару часов занимается макияжем и прической Сильвы. Она делает Сильве изысканную укладку, подчеркивая ее и без того красивые черты. Не буду врать, что не хотел бы провести Сильву по красной ковровой дорожке для рукопожатия с президентом Ниинистё и госпожой Хаукио [43].

Когда с макияжем покончено, Сильва просит помочь ей облачиться в пышное вечернее платье.

– Можешь застегнуть «молнию»?

Застегиваю «молнию». Сильва явно нервничает из-за вечернего торжества.

– А что, если они спросят, что для меня значит независимость Финляндии?

– Просто отвечай правду.

– Разумеется. Но что мне сказать?

– Скажи, например, что ты так независима, что даже на празднование Дня независимости пришла одна.

– Прекрати!

Атмосфера независимости царит в нашем доме. Молча провожаю Сильву до такси, держа над ней зонтик, чтобы красивый наряд сохранил свой представительный вид для увековечивания фотографами. По результатам голосования в вечерних газетах Сильва наверняка станет королевой праздника во Дворце президента. Мы могли бы быть самой красивой парой на вечере.

Но теперь я даже не знаю, остаемся ли мы еще парой. Отношения зашли в тупик, а до Олимпийских игр, кажется, вечность. Пока они не закончатся, Сильва не собирается строить планы на будущее. В ее прицеле – Олимпиада, а не мои чувства.

Иду к Маркусу смотреть праздник во Дворце президента по телевизору, хотя мне и не хочется. В качестве гостинца несу шоколадные конфеты и бутылку игристого вина. Девочки в мгновение ока расправились с шоколадом, а шампанское выпиваю в основном я сам.

Вечер Маркуса проходит в приготовлении ужина и подготовке ко сну под общее детское нытье. Папу рвут на части. Сегодня вечером от дяди Сами никакого проку.

Сильва в своем красном платье подходит поприветствовать за руку президентскую чету. Платье от Мерта Отсамо [44]. Откуда, черт побери, это известно комментатору? Похоже, он с моей девушкой состоит в более близких отношениях, чем я. Его-то Сильва наверняка взяла бы с собой.

Сильву интервьюируют, но не задают ей никаких вопросов про независимость. Ну и хорошо. Позже замечаю Сильву танцующей с изящным молодым человеком. Они не расстаются и в следующем танце. И еще в одном. Улыбаются. С их лиц не сходит улыбка всякий раз, когда они попадают в кадр с Ээро Хейнялуома [45] или обладателем премии «Финляндия» [46].

Маркус присоединяется ко мне после двухчасовой подготовки детей ко сну и их убаюкивания. Для него независимость – это возможность одарить любовью своих близких в большей мере, чем требуется.

Когда Маркус с миской чипсов в руках усаживается рядом со мной, по телевизору транслируют уже продолжение праздничного вечера. Многие гости праздника переместились в отель «Кямп» [47], и телекамера «вылавливает» звезд. Сильва ступает на красный ковер отеля в сопровождении того же партнера по танцу. Они держатся за руки и смеются. Маркус замечает, что я в шоке.

– Да, наверное, ничего серьезного.

– По-твоему, это нормально?

– Ну, праздник как праздник, обычное дело. Сильва просто экстраверт и космополит.

Маркус считает, что это, скорее, современные нравы, чем измена. Я как-то не уверен. «Что для вас значит независимость?» Возможность флиртовать с кем ни попадя. Вот, черт возьми, что она означает для Сильвы.

Сильва возвращается с праздника уже где-то после четырех утра. На следующий день она улетает на сборы в Бразилию и вот теперь, сняв макияж, укладывается рядом со мной. Притворяюсь спящим, но Сильва кладет руку мне на спину.

Утром осторожно расспрашиваю ее о впечатлениях от праздника.

– Было классно. Попозже поговорим. Мне сейчас нужно собирать вещи, времени совсем нет.

Когда сумка упакована, Сильва сразу садится в такси и направляется в аэропорт. Получается, мне предстоит пребывать в подвешенном состоянии весь декабрь?

Не предстоит. Пятнадцатого декабря Сильва меня бросает. Я просматриваю свежие посты в ее инстаграме. На фото она позирует со своей доской для виндсерфинга и щурится от солнца. «Отличный день активных тренировок в солнечной Бразилии. Жизнь улыбается мне!»

Кому-то, значит, улыбается.

К счастью, Сильва не настолько жестока, чтобы послать мне простое текстовое сообщение на телефон, как это делали другие. Она бросает меня, отправив сообщение в мессенджере «Ватсап».

Маркус

В обеденный перерыв я иду покупать Хелми платье на рождественский праздник в детском садике. Шестой этаж «Стокманна» – самое надежное место, чтобы найти детскую одежду, если нет времени. В особенности сейчас, когда тут вдобавок к основному ассортименту представлен бренд «Поппи». Я постоянный покупатель этой торговой марки и даже по какой-то не очень понятной причине испытываю гордость от этого.

Нахожу славное серое платьице с карманами на молнии. Хелми в любом случае захочет надеть свои розовые леггинсы, а серый цвет несколько разбавит эту девчоночью приторность.

Вот, между прочим, тоже странная штука. Девочка должна выглядеть девочкой, но не слишком. У финских детей волосы вырастают так поздно, что они и в год еще почти лысенькие. Поэтому родители в панике бросаются навязывать им розовые банты, чтобы прикрыть темечко. Я же считаю, что ребенок должен быть ребенком, и не стремлюсь покупать одежду, подчеркивающую его пол.

Ко мне подходит продавщица:

– Вам помочь?

– Думаю купить вот это платье для дочери.

– Отличное платье. А вы не помните, ваша дочка примерно какого роста?

На дворе 2019 год. В наше время отцы знают размер своих детей. Я, собственно, ничего другого и не помню. Тем не менее отвечаю продавщице шуткой:

– Ну, наверное, что-нибудь от полуметра до двух.

Продавщица в замешательстве.

– А ско… сколько ей лет?

– Сто пять.

– Сто пять?

– То есть не лет, а сантиметров. У нее рост сто пять сантиметров. Мы как раз ходили в поликлинику на медосмотр в четыре года.

Несмотря на эпизод с платьем, я успешно прохожу все испытания праздником. Дарю воспитательницам своих детей по коробке конфет. Сообщаю и Салле время выступления детишек, но на утреннике она так и не появляется.

Сайми ходит в класс, где изучают иностранный язык «с погружением», и на рождественском празднике они поют на шведском. Краем глаза замечаю в последнем ряду Саллу, она наблюдает за выступлением дочери, натянув капюшон почти на глаза. Это добрый знак – и то, что она все-таки пришла, и то, что способна испытывать чувство стыда.

Салле получше. Она хочет прийти на Рождество домой. Это должно меня обрадовать, но на самом деле несколько беспокоит. В последние месяцы жизнь детей вошла в спокойное русло. Хотя в перспективе я, конечно же, надеюсь, что девочки будут жить с мамой.

Это невероятно, но временами я совершенно забываю о жене. Свыкся с нынешним положением дел, и оно меня даже устраивает. Я один забочусь о трех дочках, и у меня в жизни, кроме этого, нет ничего. Ну и хорошо.

Тем не менее на Рождество мы ненадолго становимся полноценной семьей. Набираю в гугле поисковый запрос «рождественские угощения для семей с детьми». Первым выпадает блог под названием «Перезагрузка». На фотографии автора блога узнаю маму Адеи, одноклассницы Сайми. Может быть, тут найдутся хорошие идеи, что приготовить на праздничный стол.

Что главное в рождественском застолье? Хорошая компания…

Рождество – время единения, но еще и время милосердия. Мы, родители, в повседневной жизни все время заняты и куда-то спешим. Поэтому в выходные рождественские дни стоит уделить время себе. Я познала эту истину на собственном горьком опыте, когда в прошлый раз после всего этого гастрономического цирка заснула в ночь на Рождество сразу после девяти. Возможно, мне не стоило накануне допоздна заниматься украшением торта шоколадными лепестками.

Правило номер один: не нужно все делать самому. Если тебя раздражает распихивать по цветочным ящикам маленькие елочки, не стоит этим заниматься несмотря на то, что это славная традиция и прекрасное напоминание о бесконечном круговороте, совершающемся в природе. Не в состоянии сам вырастить брюкву для традиционной рождественской запеканки – и не надо. Даже теплое какао в сочельник вполне можно приготовить из готовой смеси.

Вымотавшись при подготовке к прошлому Рождеству, я решила, что на этот раз сама приготовлю только запеканки, винегрет и рождественский кекс. Ну и имбирное печенье, которое мы, разумеется, украсим вместе. Даже традиционного в нашей семье рождественского лосося купим в этом году на рынке, хотя ничто не заменит морскую рыбалку всей семьей накануне Рождества, к которой мы привыкли.

Пожалуй, этот сайт не для меня. Я предпочел бы что-нибудь попроще – рождественскую пиццу в красных и зеленых тонах, украшенную гномиками, или бургеры с бараниной, символизирующие рождение Иисуса. Или даже рождественские куриные наггетсы. Что-то такое, что я умею готовить и на что у меня хватит времени и сил. И при этом устраивающее детей. Какая разница, традиционное это блюдо или нет, если никто его не станет есть?

В сочельник мы всегда ходим в сауну в нашем жилищном кооперативе. Но Сайми на этот раз не хочет идти в парную с мужчинами. Этого я не предусмотрел. Девочки растут, у них наступает переходный возраст, подростковый возраст, множество самых разных трудных возрастов, о которых у меня нет ни малейшего представления. Они и в бассейне ходят в другую раздевалку. Хотя, может, мне теперь тоже полагается ходить с ними в женскую?

К счастью, у нас много комнат, в которых я смогу уединиться, когда дом захватят подростки. За это остается благодарить моих родителей, обеспечивших мне стабильное в материальном плане будущее. Они не одарили меня любовью и средствами решения сложных проблем. Но, по крайней мере, обеспечили финансовыми инструментами, чтобы прятаться от трудностей в разных комнатах.

Я одеваю Хелми и Сюльви в купальные халаты, и мы, смеясь, бежим через заснеженный двор в сауну. Девчонки успевают ловить ртом крупные влажные хлопья снега. В парной сидит несколько малознакомых соседей. Наш сосед сверху подогревает интерес девочек к приходу Деда Мороза.

– С наступающим! Ну и что вы попросили подарить вам на Рождество? Писали письмо Деду Морозу?

Хелми соглашается обсудить свои пожелания.

– Да. «Мой маленький пони», «Друзья», «Домашние животные», большую Скай и все-равно-что.

– А Дед Мороз сможет дотащить тебе «все-равно-что»?

– Конечно, сможет. У него есть олень.

Это «все-равно-что» стоило кучу денег, но неполноценность их сумбурного детства компенсируется хотя бы материально. Мои родители каждое Рождество посылают девочкам что-нибудь огромное и совершенно бесполезное из самой Флориды. Приезжать на Рождество в Финляндию они не хотят. Говорят, что это слякотное время. Но на самом деле они не в состоянии встречаться с внучками.

Сюльви уже выходит из возраста, когда верят в Деда Мороза. И ждет совсем другого гостя. Свою маму, которая из-за постоянного отсутствия превратилась в глазах детей в какое-то сказочное существо наподобие Деда Мороза. «А у нас есть мама? Как мама успевает приготовить пасту с песто для всех детей в мире? Ты веришь в маму? У мамы есть олень?» Этот же вопрос мучает дочку и на полкé в парной.

– А мама придет в сауну?

– Сейчас очередь мужчин и маленьких девочек. Мама придет попозже, прямо домой. Подбрось-ка, солнышко, водички на камни.

Сосед смущается и принимает участие в разговоре традиционной для финна формулировкой:

– Что тут поделаешь…

В раздевалке я открываю пиво и выдаю дочкам зеленый лимонад в бутылочках с муми-троллями. Девочки остаются пить его в раздевалке и хихикают, изображая, как хмелеют от сладкого напитка. С соседом выпиваем свое пиво на террасе во дворе. Рождество нервирует его, как и меня.

– Первое Рождество после смерти жены.

– Мои соболезнования.

– Непривычно. Рийтта всегда сама все готовила к празднику. Извини. В такой день не сдержался.

– Не бери в голову. У меня тоже… нервы ни к черту.

После сауны причесываю девочек и заплетаю им косички, как они хотят. Кладу рождественские платьица и колготки на подлокотник дивана. Мне хочется показать Салле, что я справляюсь.

Оставляю детей смотреть детские передачи и упаковываю оставшиеся подарки в красивую бумагу. Подписываю имена на открытках, чтобы прикрепить их к подаркам. Приношу из нашей кладовки в подвале объемный пакет, прибывший из Флориды, и прячу его до вечера в шкаф в прихожей. Ощупываю и стараюсь угадать, что внутри: паи паевого фонда или хотя бы кукольный домик?

Раскладываю поделки, которые дети приготовили в подарок маме, в подходящие красивые пакеты. Я и сам купил Салле подарок. Разумеется, книгу. Я не осмелился прямо спросить у продавщицы, что выбрать для невротичного человека в депрессии; она порекомендовала исторический роман. С ним трудно промахнуться – Салла вряд ли станет сравнивать себя с людьми, жившими в Британии XVII века при королевском дворе.

Девчонкам не терпится.

– Когда приедет Дед Мороз?

– Попозже.

– Когда придет мама?

– Должна уже скоро.

Я достаю телефон. Она обещала быть здесь больше часа назад. Отправляю сообщение.

«Ты где? Дети ждут».

«Я не смогу прийти. Простите».

Вот же черт возьми! Как будто мне не хватает нервотрепки с Дедом Морозом. Еще одно сказочное существо решило испортить нам Рождество. Начинаю механически выставлять угощенья на стол. Разумеется, сам я не сделал ни запеканок, ни чего-либо еще. Еда, приготовленная мамой, создает настроение. Я же просто разогрел полуфабрикаты в микроволновке и красиво расположил их на столе. Расставляю и включаю электрические свечки.

– Идите ужинать!

– Мы еще не досмотрели!

Традиционный рождественский стол был ошибкой. Девочки почти ничего не едят. Наливаю себе бокал красного вина и ем свой рождественский ужин в одиночестве, оставив девочек перед телевизором.

– Вам обязательно нужно поесть до того, как придет Дед Мороз!

– Пиццу! И мама любит пиццу!

Достаю из морозильной камеры замороженные пиццы «Доктор Эткер» и ставлю их в духовку. Совершенно неизвестный мне немецкий доктор снова выручает меня. Если мы когда-нибудь встретимся, я расцелую его и подарю ему все розы мира.

Утром по радио говорили о том, как важны для создания рождественской атмосферы традиционные блюда, любимые люди и спокойная обстановка. Напрасно они недооценили значение немецкого доктора.

Разрезаю пиццы и несу тарелки детям, которые сидят на диване, уставившись в телевизор. Сообщаю неприятную новость. Сейчас самый подходящий момент, когда у них есть и хлеб, и зрелища. Но для того, чтобы отвлечь внимание от содержания моего известия, потребовался бы еще стробоскоп из цирка и дым-машина как у киношников.

– Девочки. Мама заболела и не сможет прийти.

Старшая швыряет праздничную пиццу на пол, решительными шагами пересекает комнату и громко хлопает дверью. Я смотрю на ее сестер, которые только начали мусолить свои пиццы и выглядят на удивление довольными.

Иду в комнату к Сайми.

– Уйди!

– Солнышко, я знаю, что ты расстро…

– Она обещала прийти!

– Да, обещала, но не смогла. Мы и без нее прекрасно проведем Рождество.

– Ну конечно.

– Без сомнения. Дед Мороз придет через час. И принесет тебе новый телефон, «айфон».

Даже это ее не утешает. Она зарывается лицом в подушку и плачет. Я пытаюсь погладить ее по спине, но она сбрасывает мою руку.

– Отстань, папа! Иди к черту!

И где она этому научилась? Наверное, от меня. Ладно, пусть сама успокоится.

– Любимая моя. Не буду тебе мешать.

Наряды младших девочек по-прежнему лежат на подлокотниках дивана. Переодеваю дочек для создания атмосферы торжества, хотя праздничное настроение улетучилось. Пусть будет хотя бы видимость идиллии, если уж ее нет в реальности.

Расположение духа у всех несколько улучшается, когда в дверь стучится Дед Мороз. Он задает обычные вопросы, но, чувствует, что в данном случает следует действовать по сокращенной программе. И Сайми вылезла из своей комнаты, чтобы получить подарок. Борьба между мамой и «айфоном» заканчивается вничью.

Девочки по очереди подбегают за подарками. Я забыл в мешке подарки для Саллы, и Дед Мороз не успевает сориентироваться в ситуации.

– Здесь написано «Маме». Где же мама?

Младшенькая озирается и протягивает подарок для мамы мне:

– Ну, папа передаст. Так-так. Теперь Дедушке Морозу надо спешить, в мире еще половина детей без подарков.

Изучающая новый «айфон» старшая дочка не сдерживается:

– Зато у них есть мама!

– Счастливого Рождества!

Дед Мороз закрывает за собой дверь и, безусловно, не позднее чем сразу отхлебывает водки из припасенной бутылочки, несмотря на свое дедморозовское честное слово провести Рождество в трезвости и за рулем.

Обстановка несколько разряжается, после того как все получили множество интересных подарков. Зря принижают значение вещей и денег. Во всяком случае в нашей семье они делают Рождество сносным. Не хорошим, но хотя бы сносным.

Тем не менее мама не идет у детей из головы. Мне не хотелось бы, чтобы они привыкали к такой ситуации. И чтобы они думали, что мать вот такая… Она не «такая». Салла больна. Ребенок этого не понимает.

Отправляясь умываться, Сюльви опять подступает ко мне с вопросом:

– Мама на нас сердится?

– Конечно, нет. Мама вас любит. Просто она болеет и не может проявить свою любовь.

– Если она болеет, то, значит, умрет?

– Не умрет. Маму хорошо лечат.

– Но, если умрет, она навсегда попадет на небо?

– Этого я не знаю.

– Посмотрим в ютьюбе, умрет ли она навсегда?

Сайми, которая чистит зубы рядом, поправляет младшую сестренку:

– В ютьюбе про это нет, надо в гугле искать.

Улыбаюсь этой идее, но все-таки вмешиваюсь:

– На такие серьезные вопросы нет ответа даже в гугле.

Как объяснить детям, что такое смерть? И как им объяснить, что мама обязательно встретится с ними на небесах, если она не в состоянии повидаться с ними даже на земле?

Потом в кровати все вместе читаем «Книгу рекордов», которую получила в подарок старшая дочка. Девочки по очереди засыпают рядом со мной. Осторожно встаю и убираю из кровати собравшихся здесь пони и других зверюшек, книжки, лего и прочие вещи. Укрываю детей и на цыпочках ухожу на кухню. Отрезаю толстый кусок рождественской ветчины и сооружаю бутерброд с горчицей на ломте ржаного хлеба. Открываю пиво и перемещаюсь в гостиную. Устраиваюсь на подоконнике в эркере и смотрю на притихший Хельсинки.

«Все, конечно, дерьмово, но я неплохо справляюсь», – думаю про себя. Это последнее, что приходит в голову прежде, чем слезы наворачиваются на глаза. Никак не могу сдержать их. В женских журналах мне, правда, доводилось читать, что и мужчины плачут.

Я гашу свет в нашей украшенной к Рождеству квартире. Сажусь на край кровати и смотрю на своих прекрасных спящих детей. Опять подступают слезы. Иду в ванную и умываюсь.

После этого по одной разношу дочек по их кроваткам. Дети часто смотрят «Щенячий патруль». Действие там происходит в Бухте Приключений в небольшом муниципалитете где-то в Канаде. Мэр Бухты Приключений – беззаботная женщина, которая часто делегирует принятие решений своей любимице – ручной белой курочке. За тушение пожаров и спасательные работы там отвечает десятилетний мальчик, которому помогают щенки. И при этом жизнь в целом городе налажена, кажется, лучше, чем моя.

Ну хорошо, понятно, что все это вымысел. Однако мне часто и собственная жизнь кажется выдуманной. В некоторые дни я чувствую себя героем какой-то комедии, где мужчина вынужден один ухаживать за детьми. А в другие дни это может быть фильм ужасов, где непонятно, выживет ли кто-нибудь вообще.

Конечно, не стоило этого делать, но я отправляю Салле сообщение, в котором желаю ей гореть в адском пламени. Да, она психически больна, но при этом остается взрослым человеком и у нее есть три дочери, которые в ней нуждаются. Мне становится легче от того, что я могу и Салле подпортить праздничное настроение.

Сейя

Телефон снова пищит несмотря на то, что сегодня сочельник. Синикка постоянно отправляет мне фотографии своих внуков, которых ей отдали на праздники. А я отмечаю Рождество с Сами. Уж лучше так, чем никак.

По очереди сходили с ним в сауну при нашем жилищном кооперативе. Одной в парилке даже как-то спокойней. Рождество принято ассоциировать с покоем, разве нет?

После сауны садимся ужинать. Мне этих запасов хватит до следующего Рождества. На небольшую компанию трудно накрыть разнообразный стол. Всего окажется слишком много. А Сами и вообще мало ест. У него, похоже, опять сердечные переживания. Какой-то он притихший.

– Почему тебя не было на празднике в Президентском дворце? Я пригласила Синикку вместе смотреть трансляцию и снова осрамилась.

– Да? То есть мне нужно строить свою жизнь так, чтобы тебе не приходилось краснеть перед подругами?

– Ну нет, конечно. Просто пошутила.

– Ясно. Ха-ха-ха. И все это уже в прошлом.

– В смысле, День независимости?

– Да нет, Сильва. Мы расстались.

– Ах, вот ведь… Хотя, наверное, трудно строить серьезные отношения с такой знаменитостью?

– Вряд ли в этом дело. Да у меня и с обычными как-то не ладится.

Бедный мой Сами. Хоть бы и ему когда-нибудь повезло.

В Рождество чувства обостряются и просыпаются воспоминания. Кажется, вся квартира кричит – Мартти то, Мартти се. Мартти вынес веники во двор, Мартти затопил сауну, Мартти запек ветчину, а я приготовила прочую снедь. Я сдуру и для Мартти купила подарок. Может, Сами сгодится?

– Будешь читать Ремеса [48], а то я по привычке купила папе.

– Спасибо. Вот как раз с ним и скоротаю праздник.

Остаток вечера мы проводим каждый сам по себе. Отправляю Хенне текстовое сообщение с пожеланием счастливого Рождества и сажусь перед телевизором, где идет праздничный концерт. Меня будит писк телефона – пришло сообщение. Неужели все-таки от Хенны? Или опять от Синикки?

Ни то и ни другое. От Песонена.

«Счастливого Рождества, Сейя! Спасибо за помощь. Вы – замечательный человек. Ваш Песонен».

Наконец-то у меня появляется рождественское настроение. Сами, сауна, еда, музыка – но ощущения праздника не было. А пришло оно совсем неожиданно – благодаря телефону. Недаром эту штуку называют смартфоном – «умным телефоном».

Сами

Снова выстрел «в молоко». Я и мои мечты о ребенке – недостойный внимания прах на прямом и благородном пути к олимпийской цели. Сильва – в прошлом, а я опять на исходной позиции. Шагаю на работу через парк Кайсаниеми и туннель под железной дорогой. Проходя мимо киоска, бросаю взгляд на заголовки сегодняшних газет, но на этот раз не вижу ничего, относящегося к фирме, в которой работаю.

Наша компания в последние недели была на слуху из-за катастрофы на побережье Аляски. Разлив нефти уничтожает неповторимую природу. Я понимаю возмущение людей, но в глазах широкой общественности природа становится неповторимой лишь в тот момент, когда гибнет. В остальное время до нее никому нет дела.

Протестующие вернулись к нашему офису. Честно говоря, их стало даже больше. Если раньше было с десяток, то теперь человек сто. Полиция контролирует ситуацию. Собравшиеся, как ни странно, послушно стоят за оградительными лентами.

Это, впрочем, не мешает им кричать. Каждый, пришедший к нашей штаб-квартире, считает своим долгом орать «убийцы» и прочие оскорбительные слова. Руководство оповестило всех сотрудников, что мы должны заходить в офис через главный вход с гордо поднятой головой. Распоряжение относится и к тем, кто на своих автомобилях заезжает прямо на крытую парковку.

В толпе протестующих замечаю знакомое лицо. Это та красавица-активистка, с которой я невежливо обошелся перед станцией метро. Пожалуй, я ни о ком столько не думал, не имея для этого никаких существенных причин. Решаю подойти и, хоть и с некоторым опозданием, попросить прощения. Лучше поздно, чем никогда. Правительство Австралии принесло извинения за свои злодеяния против коренного населения спустя целых сто лет. Я поступаю так же благородно, как австралийское правительство.

– Здравствуйте, помните меня?

– Ага. Ты тот самый ублюдок.

– Я приходил на то же место, чтобы попросить прощения, но тебя там уже не было. В тот раз. Ну, давно.

– А, вот как.

– Прости… Прости, что я тебя обидел. Был паршивый день.

– Не бери в голову. Все готовы облаять активиста, ты не один такой. Работаешь тут, что ли?

– Э-э-э… Где?

– Ну, в этой фирме-убийце…

Она показывает на нашу штаб-квартиру, сияющую на солнце сотней своих окон. Я быстро придумываю сладкую ложь.

– А, нет, я там… Там…

Делаю неопределенный жест рукой куда-то в сторону вокзала. Пусть думает, что я, например, кондуктор. Это честные ребята, а поезд – экологичный вид транспорта.

– Я иду вон туда, в тайский ресторан на первом этаже. Там изумительное красное карри с тофу.

Тофу подходит к сложившейся ситуации. И, к счастью, я пришел так поздно, что и ресторан как раз открывается для желающих пообедать.

– Прости еще раз.

– Не беда. С кем не бывает. Да и мой вопрос был глупым.

– Какой?

– Ну, интересуют ли тебя права человека.

– А, ну да. Точно. Вообще, в принципе, интересуют.

Я прохожу несколько метров, останавливаюсь и снова гляжу на нее. Она уже забыла обо мне. Тут как раз приходит наш директор, а крики и проклятия усиливаются. Вечером шеф не появился в новостях, чтобы объяснить ситуацию с экологической катастрофой, поэтому ярость активистов теперь выливается на него.

Я смотрю на молодую женщину, которая выглядит самим совершенством даже облаивая высшее руководство нашей корпорации. Под шумок ныряю в дверь офиса и быстро направляюсь в свой кабинет на пятом этаже. Только успеваю включить компьютер, как в дверь стучит мой непосредственный начальник.

– Есть минута для разговора?

– Да, разумеется.

Шеф злится на меня из-за романа с Сильвой и, в особенности, из-за нашего разрыва. Как будто любовью можно управлять.

– Не режь курицу, которая несет золотые яйца. Сильва для нас исключительно важная персона, которую мы спонсируем, а ты ставишь под угрозу все наше сотрудничество.

– Ничего я не ставлю. Между нами: эта женщина думает только о себе и об Олимпиаде. И пока мы оплачиваем ей сборы, она будет улыбаться на фоне погибших от разлива нефти морских птиц или даже братской могилы. Я был для нее просто средством на пути к успеху.

От моей характеристики Сильвы шеф немного успокаивается. Тем не менее меня выводят из этого проекта. К счастью, у нас есть и другие этические начинания. Вот над ними мне теперь и придется поработать.

В свободное время меня тоже подхватывают ветры перемен. Я снова активирую свой профиль в тиндере. Как, интересно, люди исцеляли разбитые сердца, когда не было социальных сетей?

Песонен

Сиделка от социальной службы придет присмотреть за мамой, и я прямо днем приглашаю Сами пойти выпить пивка. У нефтепромышленника рабочий график посвободнее, чем у добровольного санитара.

Сами говорит, что вернулся в тиндер. Это мир мне неведомый, но, безусловно, интригующий. Сами описывает принцип работы ресурса и уговаривает попробовать.

– Точно, тебе тоже нужно попытаться.

– Знаешь, когда ухаживаешь за близким человеком, нет времени ходить на свидания. Да если бы и было – кому я там интересен?

– Это зависит от того, как ты себя подашь.

– Не хочу я ничего подавать. Я такой, какой есть.

– Такие, какие есть, там тоже попадаются.

– И как ее найти?

– Ну, скажем, по классической фразе «для серьезных отношений».

– Это поможет отсечь, разве что, Индиану Джонса и еще пару человек.

Я иду домой, чтобы отпустить сиделку, и решаю дать тиндеру шанс. Сами сказал, что лучше быть честным, во всяком случае, в начале отношений. Я и не собираюсь ничего скрывать. «Ухаживаю за близким человеком, вся моя жизнь вертится вокруг болезни матери, у нее проблемы с памятью». Мать с амнезией – не лучший козырь на рынке женихов. Мужчина в моем возрасте должен иметь собственное жилье и заботиться, разве что, о состоянии окружающей среды и о детях в развивающихся странах.

Я временно ушел с работы. Начальник вошел в положение и наверняка доволен моим решением. В режиме полной занятости я не успевал бы ухаживать за мамой. А так могу понемножку работать как индивидуальный предприниматель: вышедшие из строя компьютеры в этом мире не переведутся. Как, судя по всему, и вышедшие из строя матери.

Жизнь с мамой – это своего рода симбиоз. Из-за паралича, сделавшего после инсульта неподвижной половину ее тела, мама вынуждена перемещаться на инвалидном кресле, и ей требуется круглосуточный уход. В такой ситуации мне глупо платить немалые деньги еще и за свою квартиру. Я нужен здесь. Пытаюсь дозаполнить свой профиль, но меня зовет мама.

– Я хочу в туалет.

– Подожди минутку. Сейчас.

Набираю еще пару слов, но попадаю не в тот раздел. Мама страдает нарушением памяти, и из-за этого у нее недержание мочи. Усаживаю ее на унитаз. Затем помогаю снять испачканное нижнее белье, беру под мышки и сажаю на табурет под душ. Даю ей в руку лейку от душа и выхожу из санузла.

Люди с нарушениями памяти все время норовят куда-то убежать, а вдобавок у них убегают мысли и моча. Вечно убегающий из календаря день – 29 февраля – мы отметили тортом и кофе. Мама не понимала причину торжества, но и сыну-сиделке надо же иногда как-то развлекаться.

– Ты не принесешь полотенце?

– Пожалуйста.

Я даю маме полотенце, помогаю вытереться и одеваю ее в чистое белье. Теперь это составляет мою жизнь. Обычно я ухаживаю за мамой круглые сутки. Мамино заболевание «синдром аутосомно-доминантной артериопатии» – не то же самое, что, например, болезнь Альцгеймера. Мама не просто забывает какие-то вещи – она погружается в прошлое.

Мама страдает мигренями и перенесла несколько инсультов. Иногда с трудом понимает речь, нога и рука не двигаются. У нее могут быть галлюцинации и нарушения моторики, поэтому она неуверенно перемещается, и мне довольно часто приходится лечить ее ушибы.

Кроме того, у мамы развилась депрессия, и она почти все время плачет. То есть в целом ситуация довольно паршивая. Хотя понятно, что это происходит из-за болезни; я стараюсь всегда об этом помнить, когда почти выхожу из себя. Причина конфликтов – болезнь, а не человек. Кто-то должен любить тебя и тогда, когда тебе плохо.

Трудно не переносить болезнь на личность. И здоровой-то мама была непростым человеком. Заболевание просто усилило эти черты ее характера. Интересно, бывают болезни, которые подчеркивают хорошие качества людей? Мне бы такую…

Психолог говорит, что я имею право злиться и ненавидеть свою мать. Это совершенно нормально. И даже помогает справиться с трудностями. У меня есть право на эмоции. Но нет права на собственную жизнь.

Укладываю маму спать. Для облегчения собственной жизни пытаюсь уговорить ее на ночь надеть памперс. Тогда, возможно, мне удастся поспать ночью и не надо будет начинать следующий день со стирки. Маме мое предложение не нравится.

– Я взрослый человек и не собираюсь позориться в подгузнике. Имей совесть!

– Тогда я не буду стирать матрас, взрослый человек. Моему терпению тоже есть предел.

Мы опробовали геронтологический центр. Маркус предложил при необходимости помочь с оплатой. Но уже через пару недель и мама, и работники центра сказали, что лучше подыскать какой-нибудь другой вариант. То есть вернуться домой.

– Человек должен жить дома.

Так сказала мама. Однако моя личность здесь, дома, не очень высоко ценится.

Готовлю маме такой ужин, чтобы она была в состоянии съесть его самостоятельно одной рукой, которая пока все-таки двигается. Отношу посуду в посудомойку и протягиваю маме зубную щетку. Слежу за тем, чтобы она чистила зубы как следует. У нее очень плохо обстоят дела с концентрацией внимания, и десятичасовые новости, которые доносятся из телевизора, отвлекают ее от чистки зубов.

Когда мама ложится спать, остаюсь один на один со своим профилем в тиндере. Для начала фотографирую себя под углом сверху. Такое фото должно собрать больше лайков. Эх, это, конечно, надо видеть. Для снимка, чтобы поместить в профиле тиндера, придется купить новые джинсы и рубашку поприличней. Смотрю на себя в зеркало. Пожалуй, стоит приглушить свет, чтобы выглядеть не так страшно. Все дело, видимо, в самооценке. Ее не купишь в «Дрессмане». Сейчас мир зациклен на внешней стороне вещей. Выглядеть нужно лучше, чем просто хорошо.

Я стыжусь самого себя. Стыжусь своего тела и всего, что к нему относится. Я даже не осмеливаюсь мастурбировать в пустой квартире с включенным светом, настолько я отвратителен. От ненависти к себе очень далеко до того, чтобы кто-то другой принял меня таким, какой я есть, со всеми моими недостатками. Которых, действительно, хватает.

Я верчусь перед зеркалом. Из джинсов торчит задница. Ну да, не так, как из предыдущих, но все равно ведь вылезает. Это такой фасон штанов нынче в моде или виновато мое тело?

Я всегда был нескладным. В мире, помешанном на том, как ты выглядишь, приходится обходиться тем, что есть. У меня большая жопа. Но ее компенсирует маленький член. И чувство юмора. Надо как-то выживать. Публикую свой профиль в тиндере. Теперь или никогда. Вперед, Песонен.

Зачем мне это? Я ищу женщину или это способ самозащиты? Я все время думаю только об одной женщине. Но с ней невозможны романтические отношения. Ведь так?

Маркус

Вскоре после того, как наконец-то заканчиваются рождественские каникулы, начинаются зимние, или «лыжные». Это значит, что теперь надо волочиться с лыжами и прочим снаряжением туда, куда и без лыж-то поди доберись.

Рождественские каникулы – это мороз или снег с дождем. И ожидание чего-то прекрасного. Семьи собираются вместе. Потом наступает разочарование. Само название «лыжные каникулы» наводит на мысль о чем-то активном и спортивном.

Обычно и на «лыжных каникулах» идет снег или дождь, а может ударить такой мороз, что из дома носа не высунуть и все играют в своих мобильных телефонах. Может быть, со временем зимние каникулы превратятся из «лыжных» в «смартфонные»?

И еще вот этот пот. Как человек может все время потеть? Семь лет тюрьмы. Об этом никто не предупреждал. Да, говорили, что придется отдавать все свое время детям, не высыпаться по ночам и жертвовать сексом.

Но никто и словом не обмолвился про этот нескончаемый пот. Каждый выход из дома – это бесконечная тягомотина и пот. Ты все время потеешь, когда одеваешь детей, волочешь санки, толкаешь коляску или тащишь какие-то вещи, без которых нельзя отправиться в соседний сквер. Обязательно кто-то из детей заявляет, что больше не может крутить педали, и вот уже в одной руке у тебя вспотевший ребенок, а в другой – цельнометаллический велосипед.

В каникулы приходится потеть еще больше. Теперь, когда в семье школьница, каникул в избытке. Летние каникулы – бесконечные. В это время нужно поездить по Финляндии. Через пять недель дети, упаковывая рюкзаки, спрашивают, почему мы путешествуем так много? Еще ни один ребенок не умер от того, что не повидал дом «Бомба» под Нурмесом [49].

Человек живет порядка восьмидесяти лет. Ничтожно малый срок. Не разумнее ли пересидеть это время в ожидании смерти где-то в одном месте? Наверняка не существует таких возвышенных переживаний, ради которых стоило бы приспосабливаться ко всем этим бесконечным неудобствам.

У родителя-одиночки время – величина странная: дни тянутся медленно, а годы пролетают быстро. И вот еще только «лыжные каникулы», а я уже нервничаю из-за летних. И сразу вслед за ними начнутся осенние, на которых, как и на летних, стоит дерьмовая погода. А ведь, кроме этого, полно еще всяких праздничных дней: Богоявление, Пасха, Вознесение и прочие выходные, о смысле которых никто не имеет никакого понятия. Просто профсоюзы клятвенно заверяют, что вот чертовски важно не работать по истечении тридцати трех дней после чудесного, словно в «Тетрисе», воскресения Христа.

Я не хочу дискриминировать другие профессии. Медсестре, которая света белого не видит на сменной работе, каждый выходной день важен, чтобы восстановить силы. В моей жизненной ситуации отпуск дается гораздо тяжелее, чем работа. Работа подчинена какой-то логике. Мои сослуживцы слушают, что им говорят, сами одеваются, не капризничают из-за еды и беспрекословно берутся выполнять порученное дело. В отпуске же никто никого не слушается.

Подумал тут, что если в шестьдесят лет меня спросят, как мне удавалось совмещать работу и семейную жизнь, то я отвечу – путем адских усилий. А помогали мне только самые страшные ругательства.

В последнюю неделю перед каникулами работать уже практически невозможно, потому что нужно купить кучу всего в поездку. Хелми потеряла свои непромокаемые рукавички, и во время субботнего «тихого часа» я отправляюсь покупать новые. Старших девочек оставляю на свой страх и риск одних дома смотреть фильм, а младшую беру с собой. Дождь льет как из ведра, но мне приходится сделать круг с коляской по булыжной мостовой, чтобы Хелми заснула. Когда она наконец засыпает, сажусь в трамвай, и мы едем в Камппи. Поднимаемся на лифте на третий этаж торгового центра. Чтобы не тратить время, оставляю коляску закрытой чехлом от дождя. К несчастью, последней в кабину заходит пожилая дама, которая сразу замечает чехол.

– Уберите это пластиковое покрывало. Ребенку нечем дышать!

– Да мы на минутку заскочим в магазин, ничего не случится.

– Немедленно снимите! Ребенок умрет!

– Не умрет.

– И как только таким папашам доверяют детей! Они не любят детей, не понимают, что им надо.

– Спасибо, мы разберемся сами.

– Ребенок не выживет! Кто-нибудь, позвоните в полицию.

– Успокойтесь, прошу вас. Мы решим этот вопрос внутри семьи. Хотя, признаться, моя жена точно взбесится, если я привезу домой мертвого ребенка.

Несколько человек в лифте ухмыляются моей неумной шутке, но разошедшаяся дама заводится еще больше. Вообще, нельзя забывать два главных правила жизни: не кипяти молоко в эмалированной кастрюле и не прибегай к сарказму в разговоре с пожилыми.

– Ну, все понятно. Дети умирают, потому что отцы не любят своих детей. Душат пластиком. Это от того, что у них отсутствует материнский инстинкт.

– Вы мне все объяснили, спасибо за совет!

Оставляю рассерженную даму в лифте. Такие нелепые эмоциональные выплески часто встречаешь у людей, которые, казалось бы, обладают солидным жизненным опытом.

Материнский инстинкт. У моей жены он развит так сильно, что она совершенно свихнулась. Никогда нельзя полагаться на инстинкты. У нас в стране лучшая система женских консультаций и слишком хорошие детские сады, чтобы довериться собственным эмоциям.

Когда я вхожу в магазин детской одежды, знакомая продавщица дружески со мной здоровается. Я немного расслабляюсь.

– За чем сегодня пожаловали?

– За непромокаемыми рукавицами, старые потеряли.

– У Хелми ведь, кажется, второй размер?

– Да, они были огромными, влезали на шерстяные.

Хелми спит глубоким сном, поэтому я не могу выяснить, какой ей нравится цвет. Отцовский инстинкт подсказывает мне взять веселый желтый. Когда выбираешь одежду такого размера, полагаться на интуицию еще можно. По более серьезным вопросам приходится обращаться к профессионалам.

Я прихватил с собой и порвавшийся джемпер Сюльви из мериносовой шерсти. Показываю его продавщице.

– Да. Строчка по краю прошла, производственный брак. Сейчас я поменяю на новый, этот размер еще оставался.

– А можно на один размер больше?

– Вообще-то, не полагается. Но вы так часто у нас покупаете, что мы можем сделать исключение.

Меня знают в магазине детской одежды. Когда-то я мечтал завоевать известность в науке или на хоккейном поприще. Ну, добился успеха хоть так. С практической точки зрения от такой известности даже больше пользы. Когда одежда у ребенка рвется, просто идешь в магазин и получаешь новую. Этот номер не прокатит с мамой ребенка. Никто не скажет – вот тебе новая, еще лучше прежней.

Сами

Зимний день, сухой и солнечный. Велосипед жены Маркуса, Саллы, так и остался жить у меня, когда я разок одолжил его осенью. Решаю воспользоваться им, чтобы исполнить свою уборочную повинность. Потом можно будет заехать к Маркусу и наконец вернуть ему велик.

Рассекаю по городу на розовом женском велосипеде с детским сиденьем. Если честно, он вовсе не источает тестостерон, когда я оставляю его у стены из гофрированного железа перед входом в мотоклуб.

Я явно завоевал доверие байкеров, поскольку больше не ощущаю затылком неприязненных взглядов. В помещениях байкерского клуба очень уютно, особенно после моей уборки. Кухня, зал заседаний и сауна не менее опрятны, чем у меня на работе.

Здесь, правда, пошлая барная стойка, перед которой стоит несколько пивных бочек, выполняющих роль сидений. Рядом со стойкой – бильярдный стол и знавший лучшие времена настольный хоккей. Некоторое недоумение вызывает женский туалет. Мне казалось, что это мужское царство.

В углу самого большого помещения стоит угловой диван с огромным телевизором в центре. Интересно, он куплен на честные доходы? Может быть, я слишком подозрителен? Возможно, эти ребята как обычные люди купили телек в «черную пятницу» в магазине «Гигантти», а перед этим читали отзывы в интернете, выбирая самую лучшую модель.

Мне везде чудится что-то криминальное. Бандитская рука подбрасывает воду на камни в парной, мафиози насыпает кофе «Салудо» в фильтр кофеварки, злодей-потрошитель спрашивает у подельников, какого молока добавить в кофе – обычного или овсяного? Осторожно заглядываю в кабинет председателя.

– Можно тут убрать?

– Давай. Выброси мусорную корзину и просто слегка смахни пыль.

Осторожно переставляю вещи на столе и обнаруживаю под бумагами пистолет. Главарь замечает мой испуг.

– Это ненастоящий. Мы тут оружие не стали бы хранить, даже если бы оно у нас было. Мы даже зарегистрированные стволы сдали, когда вступали в клуб. У тебя же есть, наверное, приятели-охотники. Так они свое оружие везде за собой не таскают.

– Хорошо. Я просто тут немножко протру. Можно попросить тебя слегка поднять ноги, я пылесосом соберу основную пыль, так приятнее будет работать… то есть, в смысле, руководить клубом.

С этажерки рядом со столом тоже смахиваю залежи пыли. Мой взгляд падает на фото двоих детишек. Они восседают на «Харли Дэвидсоне» и смеются.

– У тебя есть дети?

– Да. А у тебя?

– Нет. Хотел бы, это правда, но как-то пока не складывается.

– Вот черт! Если уж есть у такого, как я, которого все считают плохим парнем, то у тебя и подавно должны быть.

– Пожалуй. И как у тебя складывается с детьми?

– Ты имеешь в виду, как я могу совмещать родительские обязанности с бандитскими разборками и наркоторговлей?

– Ну, я этого не говорил…

– Все мы в конечном счете стремимся к одному – чтобы наши дети были счастливы. Поэтому хочется держать их подальше от всей этой дряни. Но ведь они, мерзавцы, восхищаются своими родителями. Даже самыми дерьмовыми. Понятно же, что никто не хочет, чтобы его дети продолжали все это. Сын самого старшего чувака в нашем клубе пытался к нам прибиться. Но мы его не взяли.

Вяянянен умолкает, о чем-то задумавшись. Стараюсь сказать что-нибудь ободряющее:

– Ты не дерьмовый отец.

– Дерьмовый. Ошиваюсь тут в идиотском жилете вместо того, чтобы заниматься делом, как все нормальные люди.

– Нет в мире совершенства. Мы вот, логисты, наоборот вечно мечтаем о глотке адреналина.

– Тут не о чем мечтать.

– Ну, все-таки иногда это не помешает. Ты не мог бы приподнять пистолет, я тут протру.

Завершаю уборку в кабинете председателя и желаю ему удачного дня. Он хочет еще что-то сказать.

– Хейнонен!

– Да.

– Ты чертовски хорошо работаешь. Но если собираешься и дальше приезжать на этом розовом велосипеде, не мог бы ты оставлять его где-нибудь в другом месте, а не прямо под нашей дверью?

– Хорошо.

– Это вопрос имиджа.

– Понятно, конечно.

Теперь все заботятся о своем имидже. Поколение наших дедов строило «дома фронтовиков» [50], поколение отцов – государство всеобщего благополучия. А мы строим имидж.

Маркус

Утро выдалось на редкость спокойным. Я успел просмотреть «Хельсингин саномат» прежде, чем отвести детей в садик и самому отправиться на работу. Убийца Юха Вальяккала [51] снова в бегах. Почему-то мне не страшно от этой новости. Мужик искупил свои грехи.

Напротив, комод из «ИКЕА» [52] напугал меня по-настоящему. Он убил уже шесть ребятишек в Соединенных Штатах. Дети вытянули ящики, и комод упал на них.

Может быть, стоит взглянуть на проблему шире? Были проданы миллионы комодов, и покупатели их неправильно установили. Но Юха Вальяккала убил всего трех человек в Швеции, и шведы все никак не могут успокоиться. Между тем под их главным брендом до сих пор продается вдвое более опасный комод.

Юха Вальяккала несколько раз менял свое имя. Теперь он Никита Бергенстрём. Может быть, и «ИКЕА» стоит поменять название комода? Имя «Юха Вальяккала» сейчас как раз свободно. Оно позволило бы несколько повысить привлекательность шкафа.

Я знаю, это попытка защититься. Чем мрачнее сюжет, тем больше я стараюсь смягчить впечатление черным юмором. На самом деле я в панике. Новость про комод испортила мне утро. Ни одна книжная полка у нас в квартире, ни один бельевой шкаф или сервант как следует не привинчены к стенам.

Не успел я толком это обдумать, как уже пора вести детей в садик. Сайми ходит в школу сама. Я проверяю ее рюкзак, чтобы убедиться, что она сложила нужные книжки. Отвожу Сюльви и Хелми две остановки на трамвае. У Хелми как обычно в руке ее любимая плюшевая игрушка – господин Черепахен.

В дверях садика она обнаруживает, что черепахи нет.

– Папа. Где Черепахен?

– Разве он не у тебя?

– Нет, я его уронила в трамвае.

– Да черт же подери! Прости.

В тот же момент ребенок начинает реветь. Я знаю, что переживания по поводу утраты игрушки – это, как минимум, на день, хотя, скорее всего, на неделю. А может, и на всю жизнь. Конечно, всегда найдется что-нибудь, что испортит тебе жизнь. Почему бы таким триггером не стать милой плюшевой черепахе?

Я оставляю Сюльви в ее группе во дворе садика. Волоку орущую Хелми внутрь и описываю ситуацию воспитательнице. Она владеет профессиональным инструментарием, чтобы все уладить. Мои средства на этот случай – грубые ругательства, разговор на повышенных тонах, печеньки, «Щенячий патруль» и захлопнутая дверь перед носом у плачущего ребенка.

«Замотался с детьми, на совещание опоздаю» посылаю я сообщение своим коллегам в рабочую группу в ватсапе и на следующем трамвае отправляюсь на поиски черепахи. По расписанию рассчитываю, когда должен прийти на остановку «черепаший» вагон. Сажусь, как я надеюсь, в нужный и приступаю к поискам игрушки. Ее нигде нет. Выхожу и жду следующего трамвая. Вылезаю с пустыми руками и из него, а потом и из следующего. Наконец звоню трамвайному диспетчеру и попадаю на человека, который говорит, что нужный мне вагон уже ушел в депо в Коскела. Отправляюсь в депо и после объяснений проникаю внутрь. Приветливая уборщица показывает мне, где находится кабинет начальника. Тот встречает меня не очень радушно – я отрываю его от раннего ланча.

– Господин Черепахен остался в трамвае.

– Какой еще Черепахен?

– Ну, такое плюшевое животное, черепаха. Розовая.

– Почему розовая? Черепахи зеленые.

– Я не знаю. Наверное, это какая-то ироничная репрезентация гегемонии привычных представлений.

Юмор антрополога в сложившейся ситуации явно неуместен.

– Что-что?

– Ничего. Просто она розовая. Подозреваю, что черепаха могла только что приехать сюда на трамвае первого маршрута.

Мужчина неохотно встает и ведет меня в депо.

– Должно быть, вон тот трамвай.

Вдоль металлических решеток иду к вагону и там нахожу любимую игрушку моей дочери.

– Огромнейшее спасибо!

– Не за что.

В детском саду группа Хелми как раз заканчивает обедать и собирается на тихий час, когда я, запыхавшись, врываюсь в помещение. Дочка безмерно рада Черепахену и бежит к подругам показывать свою игрушку. Воспитательница мне нежно улыбается.

– Рабочий день ушел на охоту за черепахой.

– Это и есть любовь.

– Просто глупость.

– Что, в общем-то, одно и то же.

Надо всей историей можно было бы потом посмеяться, если бы это был какой-то выдающийся случай. На самом деле ситуация совершенно обычная. У меня творческая работа, и коллеги считают, что неорганизованность – свойство моей личности. Это не так. Я неэффективный работник из-за своей семейной ситуации.

Совещание уже закончилось. Звоню коллегам и говорю, что сегодня поработаю удаленно. Захожу в строительный магазин и покупаю дюбели и саморезы. Привинчиваю всю мебель в квартире к стенам. Теперь ее даже не украсть.

В полицейских сериалах сыщики жертвуют своей семейной жизнью ради работы. В моем случае все наоборот – работа страдает из-за домашних дел. За моими плечами нет поломанной жизни, от которой полицейский спасается в работе. У меня поломанное настоящее, которое заставляет меня каждой клеточкой тела заниматься домом.

Одно утешение – супруг принцессы Мадлен, бизнесмен, кажется, страдает от своей жизненной ситуации еще сильнее. Он полюбил красивую молодую женщину. А потом выяснилось, что отец этой женщины – король Швеции. И вот теперь на него свалилась публичность, о которой он вовсе не мечтал.

А мне судьба приготовила другой сюрприз – выяснилось, что у моей жены депрессия. Но конечный результат такой же – никакого покоя.

Хенна

БЛОГ «ПЕРЕЗАГРУЗКА»

Наши недостатки

У всех из нас есть недостатки, и в этом нет ничего постыдного. Могу открыто о них рассказать. Мои тайные пороки – яблоки и «Виши» [53]. Я могу есть яблоки бесконечно…

Не буду читать этот пост. Месячные начались, я опять не беременна. И теперь мне надо снова как-то уговорить Эсу сходить в клинику и отнести туда очередные две с половиной тысячи евро.

Теперь о пороках. Я не покупаю яблоки и «Виши», у меня свои недостатки. Это картофельные чипсы, самый жирный пломбир, шоколад, нашпигованный орехами, и прочее, от чего рекомендует воздерживаться Национальный институт здоровья и благополучия населения Финляндии.

Я злюсь на себя после очередной неудачи. Мое несчастное, отторгающее детей тело заслуживает всей ненависти, на которую я способна.

Звоню Эсе, чтобы сообщить неприятные новости и говорю, что нам снова нужно сходить в клинику.

Эта идея не вызывает у Эсы особого энтузиазма.

– У меня завал на работе. Справишься одна?

– Не справлюсь! Нет, черт тебя подери, не справлюсь! Если я пойду туда одна, то мне и до конца жизни будет не хуже одной.

Эса приходит со мной на прием. «Вы не беременны». Сочувствующий взгляд врача. Он уже говорил эту фразу тысячам разочарованных женщин. Но это всегда очень личное дело. Бездетность может быть статистикой, а разочарование обязательно персонифицировано. Ну или это общая беда супружеской пары. Врач наверняка почувствовал напряжение в наших с Эсой отношениях.

– Хотите обсудить ситуацию с психологом? Это часто помогает парам, которые постигла неудача.

– Нам, наверное, не нуж…

– Да, спасибо.

Я перебиваю Эсу. Его нельзя отпускать в это плавание. В Финляндии издавна принято реагировать на неудачу смиренно – похлопать по плечу со словами «что тут поделаешь». Это подходит для любого случая – когда в результате войны оттяпали территорию, умер близкий, случился выкидыш или вы проиграли на спортивных соревнованиях.

У психолога в клинике репродуктивной медицины неожиданно оказывается свободное время – кто-то отменил визит. Мы усаживаемся на диван на подходящем расстоянии друг от друга. Рыжеволосая женщина участливо интересуется как у нас дела, что мы чувствуем в связи с неудачей и какие у нас планы на будущее.

– Наверное, вы страдаете от чувства вины.

Я смотрю на Эсу. Не знаю, считает ли он чувство вины постыдным. Но я подписываюсь под мнением психолога.

– Да. От этого возникает злость на свое тело и на себя. Вся жизнь крутится вокруг месячных.

– Это совершенно нормально. И в этом нет ничего плохого. Печали нужно дать место. Иногда возникает ощущение, что заслуживаешь наказания. Одни люди начинают есть себя поедом, другие изнуряют себя спортом. Но, несмотря ни на что, важно как можно скорее вернуться к обычной жизни. Избыточный вес, как и недостаточный вес снижают репродуктивную способность. Так же, как и стресс.

– Да, стресс, точно.

Психолог замечает, как я напрягаюсь, когда речь заходит о стрессе.

– К счастью, нет подтверждений того, что стресс сказывается на результатах искусственного оплодотворения.

Психолог говорит разумные вещи. Потому что даже упоминание стресса выводит меня из себя. Дьявол! Я не волнуюсь. Посмотрите, черт побери, какой перед вами спокойный человек. Совершенно расслабленный. Я улыбаюсь рыжеволосой несмотря на то, что внутри у меня все кипит.

Она ведь старается нам помочь. И, в принципе, права.

Психолог пытается перейти от разочарования к надеждам и предлагает новый вариант того, как раздобыть ребенка.

– Вы не думали о том, чтобы взять приемного ребенка? Или о суррогатном материнстве? Имеются разные возможности стать родителями, и ни одна из них не хуже другой.

Психолог протягивает мне буклеты с описанием процедур усыновления и суррогатного материнства. Просматриваем их: я – с интересом, Эса – стараясь придать себе заинтересованный вид. Он бросает взгляд на часы в телефоне и дает понять, что его заждались на работе. Прощаемся с психологом и натягиваем куртки. Проходя через приемную, я прихватываю несколько «Омаров» на дорожку. Бросаю на провожающего нас психолога взгляд ребенка, попавшегося на краже конфет.

– Накажу себя немножко.

– Наоборот, вам нужно поощрение. Хенна, будьте снисходительны к себе.

– Я постараюсь.

Было бы здорово, если бы, кроме Эсы, здесь для поддержки был и еще кто-то. Брат мой этого не понимает. А мама понимает хорошо, пожалуй, даже слишком.

Вечером звонит Сами. Он пытается помирить меня с мамой.

– Прости ее, она ведь… мама.

– Можно же соблюдать нормы приличия, даже если у тебя когда-то получилось родить детей.

– Это просто другое поколение, им не знакомы приличия.

– Не защищай ее, Сами. Тебе не понять, как бесит, когда пристают с советами про детей.

– Откуда ты знаешь, о чем я думаю? Или о том, хочу я детей или нет? У меня точно так же биологические часы тикают.

– Все равно это не одно и то же.

– Ты имеешь в виду, что мужчины должны меньше страдать из-за бездетности?

– Женщине сложнее. Это ужасное чувство, когда собственное тело отвергает ребенка.

Тогда Сами говорит худшее из того, что он может сказать:

– Что тут поделаешь.

– И ты, твою же мать, туда же, со своим «ну что поделаешь»!

– Ну а что тут поделаешь?

Сами

Во время обеденного перерыва встречаюсь с Хенной. Наш разговор по телефону закончился ссорой, и мне хочется повидать ее лично, чтобы наладить отношения. Если разговор пойдет не в ту сторону, я смогу сказать, что мне нужно на совещание.

Мы встречаемся на этаже с ресторанами в торговом центре «Камппи». Нам обоим нравится азиатская кухня, поэтому останавливаем свой выбор на разрекламированном вьетнамском заведении. Гастрономические предпочтения – возможно, единственное, что осталось от нашей братско-сестринской близости в суете и ссорах повседневной жизни.

Хенна выглядит заплаканной. Спрашиваю причину, и она говорит, что снова была в клинике репродуктивной медицины.

– Так вы, оказывается…

– Да, и ты даже представить себе не можешь, сколько лет все это тянется. А Эса и пальцем о палец не ударит.

– То есть Эса не хочет…

– Ну разумеется, хочет, только он ни рыба ни мясо во всем, что касается эмоций.

Я обнимаю Хенну, и она с благодарностью принимает мои объятия. Мамина ссора с Хенной отразилась и на наших отношениях. Я решаю ни словом ни упоминать при Хенне о маме, хотя утром она звонила и просила меня поговорить с сестрой.

Мама подождет. Хенна тоже заслуживает сочувствия.

– Я не знал, что вы давно пытаетесь завести ребенка.

– Ты и не спрашивал.

– Сестрам не принято задавать такие вопросы.

– Ну, ты мог бы подать какие-то сигналы.

– Какие еще сигналы?

– Черт возьми, ну какие-нибудь!..

– Я думал, что вы хотите жить именно так. Работать, путешествовать, ходить по ресторанам. Сохранять свободу.

– Так и было до недавнего времени. Но в конце концов это приедается.

– Ну, у вас ведь еще есть шанс. Вообще, человек наверняка может быть счастливым и без детей.

Хенна смотрит на меня с ненавистью и восклицает так, что слышно, наверное, на весь ресторан.

– Тебе легко говорить, трахаешься в свое удовольствие и ничем никому не обязан!

– Ни с кем я не трахаюсь. И точно так же, как и ты, страдаю от того, что у меня нет детей. Я не от хорошей жизни торчу в тиндере. Можно подумать, что биологические часы – это привилегия женщин. Точно так же эти гребаные часы тикают и у меня. И меня тоже по живому режут детские коляски на улицах и рассказы друзей об их распрекрасных отпрысках.

Я умолкаю. Не могу больше ничего говорить. Мы смотрим в тарелки и доедаем свои порции в молчании. Неужели моя сестра так плохо меня знает? Неужели так дешево ценит?

В своей жизни я только и делал, что пытался взять на себя определенные обязательства и построить серьезные отношения. Бывают охотники-кочевники, я же по природе – оседлый строитель гнезда.

– Наверное, ты права. Я действительно болтаюсь по жизни как дерьмо в проруби.

– Извини, но я уже сбилась со счета после десятка твоих «серьезных отношений». Черт, Сами, ты такой поверхностный!

– Поверхностный?

– Поверхностный, именно что чертовски поверхностный.

Что значит быть «поверхностным»? Выбирать людей по внешнему виду? Или все-таки это не возбраняется? Ну разумеется, сначала мы обращаем внимание на то, как человек выглядит. Никто не скажет, что встретил за барной стойкой глубокую и умную женщину, а через четыре года заметил, что у нее потрясающая задница. Это же относится и к дискотеке, и к тиндеру, и к любым другим местам, где люди знакомятся.

Более серьезная проблема – поиск идеала. Для того чтобы найти что-то посредственное, не нужно прилагать много усилий. Ай-яй-яй, ее мысли не блещут оригинальностью, чувство юмора посредственное, глаза обычные, зарабатывает средненько. Об этом не принято говорить вслух, но когда она сидела, облокотившись о барную стойку, ее задница просто бесила своей заурядностью.

Минута молчания несколько разряжает атмосферу. Мы оба ревем под взглядами у всего ресторана. Официантка подходит забрать посуду, стараясь не смотреть нам в глаза.

– Понравилась еда?

– Спасибо, было вкусно.

Отдаю официантке свою тарелку и вытираю слезы со щек. Протягиваю салфетку сестре, которая все еще плачет. Кладу ладонь ей на руку.

– Прости, сестренка.

– И ты прости. Что с нами не так? Мы не можем родить ни одного ребенка, чтобы продолжить наш род.

– Наверное, не в нас дело. Просто не везет, момент не тот, я не знаю. А может быть, гены у нас такие.

– И похуже нас рассекают по улицам с колясками.

– И более поверхностные.

– Прости, Сами. Ты не поверхностный.

После встречи решаю отредактировать свой профиль в тиндере. Там ведь сотни женщин. Кто-то наверняка в такой же ситуации, что и я.

В разделе «Информация о себе» добавляю «поверхностности».

«Мне сорок лет, и я отчаянно хочу ребенка. Если ты обычная женщина, которая стремится к тому же, – напиши мне. Обещаю – в целом я обычный человек, хотя наверняка и у меня есть какие-то причуды, а у кого их нет? По нормам уголовного кодекса я совершенно нормальный. И внешне вполне ничего, люблю спорт и прочий активный отдых. Не чужд культуре, если она не очень заумная. Я не расист. И еще я страстный, но не настолько, чтобы совершать сексуальные преступления».

Немного юмора не помешает. Человечество прошло долгий эволюционный путь, но эволюция и не догадывалась, что на помощь ей придут мобильные приложения для знакомств, а споткнется она о представления об идеальных отношениях, насаждаемые женскими журналами.

Продолжаю заполнять свой профиль.

«Я ищу обычную женщину и надеюсь, что и ты готова пойти на какие-то компромиссы ради создания семьи. Если семейная жизнь не сложится, надеюсь, мы сможем договориться о совместном воспитании детей».

Лишь одно мне приходится скрывать. Я по-прежнему отбываю исправительные работы, убираясь в клубе у байкеров. Эта уборка вошла в мою жизнь обычной пометкой в ежедневнике, как занятия флорболом или тренажерный зал.

Я уже не волнуюсь, отправляясь в это жутковатое место. Там нет ничего страшного. Возможно, у меня симптомы синдрома заложника, но, пожалуй, мне даже нравится мой работодатель. По крайней мере, я понимаю этих людей. «Один за всех», достоинство, свобода – то, к чему все стремятся, а у них это все уже есть.

Я научился их понимать. И вероятно, из-за этого ко мне стали лучше относиться. Большинство здоровается, когда я прихожу, даже без моей просьбы поднимает ноги, если я приближаюсь с пылесосом, а некоторые даже шутят со мной. Мне кажется, они ко мне привыкли. Может быть, даже расстроятся, если со мной что-нибудь случится. Я стал почти членом семьи.

Я считал их отъявленными бандитами. Теперь вижу в них людей. Человека ведь не поймешь, пока что-нибудь о нем не узнаешь. Да и эта информация может оказаться неверной. Или надуманной. Я наблюдал подобное в отношениях с женщинами раз двадцать.

Надо уметь заглянуть внутрь, не полагаясь на поверхностное впечатление. Во двор соседнего дома часто приезжали машины «скорой помощи». Я был уверен, что там живут смертельно больные старики и не решился туда переехать, хотя знакомый риэлтор предлагал мне квартиру, о которой я мечтал.

Позднее выяснилось, что на первом этаже находилась лучшая в городе кебабная, и работники «скорой помощи» приезжали туда на обед. Подобное случалось у меня и в отношениях с людьми. Я искал идеала и отказывался от прекрасных вариантов из-за незначительных изъянов.

Маркус

У Сюльви последний день в детском саду, в который она ходила три года. Эти замечательные люди воспитали ее. Они научили ее есть, вести себя в коллективе, придерживаться распорядка дня, работать руками, справляться с неудачами и еще многому, что не смог сделать для нее я.

Несколько бутылок белого вина и открытка – как это мало в качестве благодарности. Хочется вручить им бессрочный подарочный сертификат на что-то прекрасное. И на бесчисленные массажи. И еще – раз в месяц им нужно дарить месячную поездку в Таиланд с полным пансионом.

Но у меня только бутылки. Правда я купил «вино года» по выбору журнала «Вино», но все равно, по-моему, это недостаточная награда людям, выполняющим такую тяжелую работу за скромную зарплату.

Говорят, что главное – внимание. К сожалению, я не могу донести свою мысль. Надо бы сказать: «Спасибо, вы обеспечили моему ребенку полный уход и заботу». Но, вручая скромные дары, я стесняюсь даже посмотреть им в глаза.

Слезы наворачиваются, когда я просто пытаюсь поблагодарить их. Без этих чудесных людей я миллион раз совершенно пропал бы. Мои дети уже были бы вовлечены в наркокартель, и социальная служба забрала бы их у нерадивого папаши в детский дом.

Сюльви, в отличие от меня, не волнуется. Она играет с друзьями на детской площадке. Большинство из них пойдет в один и тот же первый класс. Было бы ужасно, если бы и с ними пришлось расстаться.

В последний день за детьми приходят оба родителя. А я – один. Как могу тяну время, чтобы подольше не уходить. Я ищу общества этих людей. К счастью, в том же садике еще остается Хелми, так что я не расстаюсь с ним окончательно.

Со своими родителями я знаком почти сорок лет. А с воспитателями Сюльви – всего три года. И именно с ними у меня возникла эмоциональная связь. Что довольно много говорит о моих родителях.

Песонен

Тиндер работает. Я выбран из всех других людей и отправляюсь на свидание. Женщина – моя ровесница, а судя по фотографии в профиле тиндера, даже слишком красива для меня. Я хотел сначала отказаться от встречи, чтобы не осрамиться. Заподозрил, что компания подружек заключила пари – кто согласиться встретиться с самым мрачным лузером. Но чем больше мы переписывались, тем сильнее во мне крепла уверенность. Ну и что, если это розыгрыш? Пусть девчонки посмеются.

Мама весь день была еще более странной, чем обычно. Мысли фрагментированы, а повседневные дела она выполняет дольше, чем всегда. Пытаюсь расспросить ее о самочувствии, но она категорически отвергает все мои опасения.

– Что со мной может быть? Я здоровый человек.

Не решаюсь оставить ее одну. На три часа вызываю помощницу из социальной службы побыть с мамой. За это время можно неплохо поесть и поговорить, для первой встречи вполне достаточно. Кроме того, я так волнуюсь, что за это время наверняка намокнут от пота не только рубашка, но и пиджак. То есть трех часов достаточно во всех отношениях.

Показываю сиделке, где у нас что в квартире, и прощаюсь с мамой:

– Мама, пока! Веди себя хорошо.

– Иди уже. Тоже мне, «веди себя»…

Женщина, согласившаяся прийти ко мне на свидание, отнесла в плюс мое решение насчет сиделки. «Мне нравятся мужчины, у которых семья на первом месте, – написала она. – Заботы о семье никогда не бывает слишком много».

Неправда, бывает. Никогда и ничто не переоценивают так сильно, как семью. Без семьи я занимался бы чем-нибудь важным для меня.

У меня остается полчаса до свидания, и я присаживаюсь на скамейку в ближайшем сквере, чтобы перевести дух и успокоиться. После небольшой паузы продолжаю путь в ресторан, где мы договорились встретиться. Прихожу заранее.

Остаюсь подождать перед входом и смотрю на телефон. Именно в этот момент раздается звонок. Это сиделка, оставшаяся с мамой.

– У вашей матери инсульт!

– Вы вызвали «скорую»?

– Вызвала, мы в «скорой помощи» едем в больницу в Мейлахти. Вашу мать реанимируют.

Я прыгаю в такси и набираю сообщение с извинениями своей даме сердца, с которой не удалось встретиться. Бросаюсь к дверям больницы и, тяжело дыша, бегу мимо людей с талончиками, ждущими своей очереди, прямо к стойке регистратуры.

– Рийтта Песонен! Где она?

Сотрудница смотрит в компьютер и показывает мне, куда идти:

– Ваша мать там.

Стучу в дверь и вваливаюсь внутрь. Медработники замолкают. Врач, стоящий рядом с мамой, смотрит мне в глаза и сжимает руку.

– Простите. Мы не успели помочь вашей матери. Вероятно, инсульт.

Они оставляют меня наедине с неподвижной мамой. Я смотрю на человека, который еще сегодня не давал мне жить собственной жизнью. «Черт побери, вот дерьмо. Ну как ты могла?» Затем я глажу спокойное мамино лицо и безудержно рыдаю.

– Уж лучше так, мамочка моя любимая. Лучше так.

Хенна

Каким-то чудом мне удается снова затащить Эсу к психологу, хотя он и считает, что мы все уже обсудили в прошлый раз. От стойки администратора идем тем же коридором.

По дороге Эса читает в смартфоне электронную почту. Можно подумать, что вся внешняя торговля Финляндии остановится, если он проведет 45 минут у психолога. Не остановится. А вот наша жизнь в опасности, если все прямо не обсудить. Психолог на этот раз более решительно напирает на то, что мы могли бы взять приемного ребенка. Пытаюсь оторвать Эсу от телефона.

– Что ты думаешь насчет усыновления?

Эса даже не отводит глаз от экрана и ничего не отвечает.

– Ты слышишь?

– Да, слышу.

– Так почему не отвечаешь? Я спросила, не стоит ли нам усыновить ребенка.

– Не знаю.

– То есть ты не хочешь?

– Я не знаю, что я хочу. Меня уже начинает доставать весь этот проект с обязательным обзаведением потомством.

– Черт возьми, в этом нет ничего обязательного! Но ты уже, наверное, понял, что я хочу ребенка. И по крайней мере, какое-то время назад ты тоже хотел.

– Да, хотел.

– Хотел? То есть больше не хочешь?

– Я не знаю. Во всяком случае такого вот, усыновленного. Это не одно и то же.

– Что не одно и то же?

Я забираю телефон из рук Эсы, чтобы полностью завладеть его вниманием.

– Не то же самое, что биологический ребенок.

– Это почти то же самое. Все исследования показывают, что люди привязываются точно так же. Ты не слышал что ли, что психолог сказала?

– Ну слышал.

– И что ты собираешься делать? А, ты не готов с ним гулять, если у него кожа будет другого цвета? Ну так, черт подери, возьмем ребенка из детского дома в Петербурге, он будет такой же белый.

– Я не это имею в виду.

– Тогда что?

– Ну, вся эта канитель со школой и прочее.

– Мы ведь будем его любить и поможем ему во всем.

– Да, до определенного предела. Многое ведь зависит от наследственности, скажем, математические способности и… да что угодно.

– Разве ему обязательно быть инженером, других профессий нет? Ты понимаешь, генетически могут передаваться и плохие качества. Я на твоем месте не рискнула бы заводить даже биологического ребенка. А что если он унаследует твою трусость?

– В общем, да, да.

– Ну, ты можешь хотя бы всерьез подумать об усыновлении? Мы скоро по возрасту и этого сделать не сможем.

– Могу, разумеется. Но я не в состоянии.

– Не в состоянии! Да будь ты проклят!

Пытаюсь успокоиться. Я знаю Эсу достаточно хорошо. Ему нужно около недели, чтобы адаптироваться к неприятным для него обстоятельствам.

– Я понимаю, что и тебе непросто. Тебе нужно избавиться от чувства стыда. Это нормально. Ты ведь слышал, что сказала психолог? Тысячи семейных пар точно так же болезненно переживают такие ситуации.

– Ну да, да.

Мы доходим до офиса, где работает Эса. На прощание обнимаемся несмотря на то, что оба на взводе.

– Вечером об этом еще поговорим. Хотя бы о суррогатном материнстве.

– Я не знаю.

– Мы оба пока ничего не знаем. Выясним.

– Всегда, когда нашу учительницу в школе замещали, все получалось через задницу. С этой замещающей матерью наверняка такая же ерунда.

Маркус

Дети, тоскуя по матери, спят в моей кровати. Вернее, в нашей кровати. Это ведь наша с Саллой кровать. Слишком широкая для одного.

Перед тем как уснуть, Сайми снова спрашивает про маму:

– Когда мама вернется?

– Надеюсь, скоро.

Я не знаю, что сказать. Не вру, но всегда ухожу от ответа. Я понятия не имею, как обстоят дела у Саллы. Всегда все спрашивают одно и то же. Как дети справляются без мамы? А что им остается. Они тоскуют по маме? Ну разумеется. А кто не тоскует? По умершему супругу, матери, «Договору о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между СССР и Финляндией» [54], стране всеобщего благополучия, певцу Кирке [55], по школьным временам и много еще по чему.

Проблема в том, что отцы считаются беспомощными в уходе за детьми. Их полагается превозносить и восхищаться ими, если они сумели продержаться с ребенком две недели. А потом папы отправляются обратно на работу отдыхать от пережитого стресса.

Уход за маленьким ребенком – в общем-то, нехитрое дело. Утомительное, тяжелое и чертовски изнурительное, но нехитрое.

Салла больна. Она в этом не виновата. Но трудно не винить ее за то, что она отказалась лечиться. Захотела делать все сама и в итоге уже не способна ни на что. Мне нужен кто-то, с кем я могу разделить свою ношу, а не тот, кто ее утяжеляет.

Сначала я, по ее мнению, был ни на что не годен, а потом она свалила на меня сразу все. Это укладывается в картину послеродовой депрессии. Но ведь депрессия не обязательно на всю жизнь.

«Психическое здоровье». Мы жили так славно, что я даже не задумывался об этом понятии. Все было просто и очевидно. Пока что-то не сломалось.

Почему у Саллы развилась депрессия? Материнство ведь, как считается, лучшее из того, что есть в мире. Но вот вдруг появилась депрессия. Сначала Салла превратилась в мертвеца, забившегося в уголок на диване. А оттуда моя жена переместилась в отдельную спальню, с глаз долой.

Почему именно депрессия? Отчего хотя бы не послеродовая сыпь? «Наносите эту мазь три раза в день». Депрессия – в голове, и ее невозможно оттуда вытравить. Когда является такой дюжий гость, его не заставить уйти, указав на дверь.

Например, приключился бы у нее послеродовой Эса-Пекка Салонен [56]. Врач сочувственно сказал бы, что дирижер Эса-Пекка Салонен заявляется ко многим молодым мамашам. Поселяется в доме. Оставляет где попало свою дирижерскую палочку. Ест сладости из шкафа и вечно путается под ногами, когда надо дать ребенку грудь или учиться пользоваться бэби-слингами.

И вот, значит, у нас на диване развалился бы Эса-Пекка Салонен. Это, конечно, несколько раздражало бы, но было бы, по крайней мере, конкретно. А через три недели можно было бы сказать: «Так, послеродовый Эса-Пекка Салонен. Проваливай! Тебе пора идти дирижировать оркестром».

Съедаю на ужин ржаную лепешку, чищу зубы. Потом перекладываю девочек по одной в их кроватки. Все крепко спят и не замечают, как я их переношу. Может быть, все дело в том, что они мне доверяют?

Трудно себе представить, что, например, президент Мартти Ахтисаари [57] не проснулся бы, если бы я протащил его десять метров и уложил на верхний ярус кровати. Но почему Ахтисаари проснулся бы? Возможно, на посту посланника мира он стал более циничным. Может быть, ему пришлось пережить разочарования по работе или на фронте человеческих отношений и он просто не был бы готов довериться мне, когда я поволок бы его спать. Не исключено, что ужасы, которые ему довелось повидать на войне, сделали его недоверчивым.

Или все-таки я не устраиваю его таким, каков я есть? Ахтисаари не уважает меня?

Он, вообще, на моей стороне? Понимает ли он, какой груз ответственности лежит на мне как на отце-одиночке? Он ведь тоже отец. И, вроде бы, любит своего ребенка.

Наверняка и Салла любит детей. Но она привносит в жизнь нашей семьи лишь неопределенность. В какой-то момент эту неопределенность разумнее исключить и продолжить жить вчетвером.

Сами

Перед сном просматриваю варианты, которые предлагает мне тиндер. Очень многие мной заинтересовались, лайков больше, чем я мог мечтать. И это ведь я даже еще не запостил свою фотографию с обнаженным торсом и мотопилой или огромной рыбиной в руках. Похоже, люди, которым не близок стиль Владимира Путина, тоже не хотят коротать свой век в одиночестве.

Не знаю, что это говорит о нашем времени, но многие женщины позируют в тренажерных залах. Невероятное количество женщин, стоящих на руках. Но я ведь подыскиваю мать для своих детей, а не акробатку. Может быть, правильнее было бы написать, что я ищу человека, «стоящего на земле», а не витающего в облаках?

Из всех, обративших на меня внимание, на первом месте Катья. Сорок лет, с университетским образованием, судя по фотографии – еще и красивая. Катья стоит на ногах, а не вверх тормашками, просто под деревом, а не верхом на спортивном тренажере. Отмечаю фото сердечком и сразу пишу ей сообщение.

Пытаюсь избежать своих прошлых ошибок. По крайней мере, начало хорошее. Я рассказал все, как есть. Не прибавлял и не убавлял себе годы, не строил из себя чрезмерно этичного, классного, эмпатичного или кошатника.

В детстве я иногда писался в штаны. В мороз это поначалу приятно согревало. Мои отношения с женщинами начинаются по той же схеме. Сначала все развивается приятно и естественно, чувствуешь тепло. Потом начинает чесаться и делается холодно.

Может быть, на этот раз все будет хорошо? Надо просто преодолеть начальный восторг и надежду на идеальность. В состоянии восторга стесняешься всего, в состоянии любви – ничего.

С Катьей все развивается прекрасно. Она – приятная неожиданность. Просто невероятно, что Катья до сих пор свободна. Ей сорок, она юрист и любит спорт, но, пожалуй, даже слишком.

Конечно, глупо излишне привередничать, но нелегко снова начинать отношения с человеком, для которого спорт – это больше, чем образ жизни. Правда, Катья хотя бы не собирается участвовать в олимпийских играх.

Даже чувство юмора у нас похожее. Это в супружеских отношениях важно. Чувство юмора – серьезное дело.

У нас общая цель. Мы спешим рассказать друг другу все о себе. Женщины ведь стареют еще быстрее. Они легче тратят деньги, и если евро составляет у них девяносто центов, то биологический час – пятьдесят минут.

Одно беспокоит меня. Ниже пояса что-то не так. Я не понимаю, в чем дело, но записываюсь к урологу. Я не спал ни с кем, кроме Сильвы. Слова доктора, который сообщает мне диагноз, ввергают меня в шок.

– Кондилома.

– Кондилома?

– Судя по всему, да. Обычно с этим заболеванием обращаются двадцатилетние мужчины.

– Мне тоже так казалось…

– В вашем возрасте обычно уже… так сказать…

– Есть что-то в голове?

– Ну, и это тоже. Но я имел в виду – у многих уже есть семья.

– Спасибо за совет, я пытался построить постоянные отношения.

– В любом случае вам следует рассказать об этом своим половым партнерам. У женщин заболевание часто протекает бессимптомно и впоследствии может приводить к серьезным осложнениям.

– Спасибо. Мне нужно сказать только одному человеку. И как быстро от этого можно излечиться?

– Это не всегда излечивается. Есть мази, которые удаляют бородавки, но болезнь у всех протекает индивидуально.

Вот так. Индивидуально. Я и представить себе не мог, что первое в своей жизни венерическое заболевание получу от своего постоянного партнера, известной на всю страну спортсменки. Других вариантов нет. Это Сильва.

Смотрю последние обновления у нее в инстаграме. Судя по ним, она снова в Бразилии на спортивных сборах. С учетом разницы во времени сейчас как раз удобно позвонить. Я – патриот своей страны. Не сообщить – это предать народ Финляндии. Сильва сразу берет трубку.

– Привет, это Сами.

– А, привет. Как дела?

– Все в порядке. За исключением того, что у меня кондилома. И я точно заполучил ее от тебя.

– Окей.

Она даже не отрицает. Скольких же еще она успела наградить между тем танцором и грядущим олимпийским золотом?

Звоню Маркусу и Песонену. Мы договорились собраться у Маркуса. По дороге покупаю несколько бутылочек индийского пейл-эля, которые мы открываем за столом. Тихонько, чтобы не слышали дочки Маркуса, рассказываю друзьям о своей беде – у девчонок ведь ушки на макушке, как только начинаешь секретничать.

Вместо сочувствия верные товарищи отвечают дружным хохотом.

– Прекратите смеяться, самое время мне посочувствовать!

Маркус оправдывается:

– Послушай, но ты ведь взял от этой истории все. Тебя заражает продувная, в смысле, продутая морскими ветрами и любимая всей страной спортсменка, которую вдобавок спонсирует твой же концерн. Умей во всем найти хорошее.

Им смешно. Хорошо, давайте веселитесь. Мое чувство юмора мне в данном случае отказывает.

Я должен сказать Катье. Ничего не поделаешь. Наши отношения вышли уже на такой уровень, когда пора от слов переходить к делу. Мы еще не спали друг с другом, это было пожелание Катьи. «Мужчины имеют свойство пропадать, как только дело доходит до постели».

И она права. Стоит сначала получше узнать друг друга. Катья придет ко мне в пятницу сразу после работы и останется на ночь. Мы приготовим ужин и посмотрим фильм.

В обеденный перерыв я сбегал купить необходимые продукты для тайской кухни и запастись в «Алко» несколькими бутылками пива и вином. Пытался в магазине вспомнить рецепт тайского блюда, когда зазвонил телефон. Это мама. Звонит сегодня уже в пятый раз. У меня нет времени ответить.

Иду встречать Катью на трамвайную остановку, и мы поднимаемся в горку, направляясь к моему дому. Она берет меня за руку. Это еще в подростковые времена было знаком привязанности. Не существовало более однозначного проявления отношений, чем пройти рука в руке на глазах у всех. Я чувствую себя подростком. И не в последнюю очередь из-за этой проклятой венерической болезни.

Мы вместе готовим ужин. Мне неплохо удается тайская еда, и это производит на Катью впечатление. Я даю ей указания по приготовлению соуса.

– Сначала надо обжарить столовую ложку пасты карри в масле.

– Как вкусно пахнет!

Атмосфера теплая. Как раз такая, которая, по моему опыту, ведет к тому, чтобы где-то к середине фильма оказаться на простынке. И совсем скоро я позорно разрушу чудесные ожидания от этого вечера.

– Какая вкусная еда! Ты просто обязан дать мне рецепт.

Возможно, когда-то у нас будут общие рецепты. После ужина я прошу Катью оставаться на месте и включаю кофеварку. Сейчас или никогда. И ведь это я еще не рассказывал ей о своих исправительных работах в клубе мотоциклистов. Может, заодно уж и в этом признаться?

– Катья, я должен тебе кое-что сказать.

– Только не говори, что ты серийный убийца, а я его очередная жертва.

– Нет, что ты, еще хуже. Ну или… Вот же черт, как неудобно. Мне очень стыдно, но я должен об этом сказать…

Именно в этот момент раздается звонок в дверь.

– Т-с-с. Ни звука! Это, наверное, нас пришли окучивать «Свидетели Иеговы».

Загадочный посетитель за дверью не сдается и продолжает трезвонить в дверь. Вскоре в замке поворачивается ключ. Насколько я помню, меня не предупреждали ни о каких предстоящих ремонтах.

Я успеваю сделать несколько шагов в сторону прихожей прежде, чем дверь распахивается.

– Мама!

– Ой, извини, ты не один… Я тебе раз десять звонила, а тут проходила мимо и решила вот занести пирожные «Мокко», я как раз сделала.

Беру большой контейнер из маминых рук, испепеляя ее злобным взглядом. Катья улыбается и встает, чтобы поздороваться с мамой за руку.

– Здравствуйте, я – Катья.

– Сейя Хейнонен. Мама Сами.

– Ну хорошо, мама, увидимся! Пока.

Катья встает между нами.

– Выпейте с нами кофе.

– Да я уж, пожалуй, пойду…

– Да, маме нужно идти…

Но Катья проявляет решительность, и вскоре мы уже неловко сидим за кофе. А вдруг это знак свыше? Возможно, мама спасает от разрушения мои отношения?

– И давно вы… впрочем, не мое дело, конечно.

– Не твое, разумеется. Мы собирались смотреть с Катьей фильм, так что…

– Спасибо за кофе. Занеси потом при случае контейнер. Хотелось бы повидаться как-нибудь в спокойной обстановке.

Наконец мама уходит, и мы остаемся вдвоем расставлять посуду в машине.

– Ты мне хотел что-то сказать.

– Да. Значит… Мне очень неудобно. До тебя у меня долгое время была всего одна подружка, ну, то есть это не какая-то случайная связь. Ну вот. Она спортсменка, занимается виндсерфингом. И она не просто дала мне от ворот поворот, а наградила чертовой кондиломой.

С минуту Катья молчит. Ставит последний бокал в переполненную посудомоечную машину. Делает это подчеркнуто медленно.

Я жду приговора. Вот и все. Ни фильма, ни отношений, ни планов на будущее. И главное – никакой семьи. Катья вряд ли ценит в людях венерические болезни.

Наконец она все-таки взрывается безудержным смехом. Мне должно бы стать легче, но делается обидно.

– И что тут смешного?

– Да нет, я просто…

Она никак не может успокоится и продолжает хохотать.

– Прости, Сами. Но … кто-то тут задержался в подростковом возрасте.

– Черт, разумеется, это я! Но я просто доверился этой спортсменке.

– У меня венерическая болезнь в последний раз была в двадцать один год.

– Значит, все-таки была. Ты с виду такая…

– Отличница и юрист?

– Да, ну, правильная такая.

– Спасибо. С твоей стороны было очень смело все честно рассказать.

– Я и сам удивлен. Подумывал приплести какие-нибудь религиозные соображения, чтобы увильнуть от интима…

– Ничего, Сами, еще успеется. Так посмотрим фильм?

Я горжусь собой. Это работает. Честность – непривычное для меня свойство на рынке отношений. Неужели я стал лучше по своим человеческим качествам? Хотя, конечно, это я еще не все о себе рассказал.

Мы смотрим фильм и довольно рано ложимся спать после тяжелой трудовой недели.

Спим обнявшись. Это трудно. Мысли забегают далеко вперед. Но тяжело только физически, морально я себя чувствую легко, как никогда.

Может быть, дело в честности? Это и есть ключ к счастью?

Песонен

Я стою у маминого гроба в одиночестве. Не хотел никого беспокоить, похорон в последнее время хватает. Помогающие мне работники из нашего церковного прихода тактично отошли в сторону, чтобы я мог попрощаться.

Я хотел бы сказать что-то красивое. «Мама, это было потрясающее путешествие!» Теперь так принято говорить обо всем, кроме поездок. Но это не было потрясающее путешествие. Начало было хорошим, во всяком случае, я не помню, чтобы в моем детстве было что-то плохое. Но потом жизнь покатилась по ухабам.

Мамина болезнь усложнила жизнь до такой степени, что ее смерть показалась даже избавлением. Тут опять приходит на ум притча про стакан – он наполовину пустой или полный? А может быть, от него остались одни осколки? Да и был ли стакан? Можно ведь пить и прямо из бутылки, хотя и она полупустая.

Что осталось от мамы? Пара ваз, какой-то хлам и пятидесятипроцентная вероятность заболеть тем же расстройством памяти. Незавидное наследство, из-за которого не нужно ссориться с братом или сестрой: «Давай так – тебе болезнь, мне – ваза».

Пожимаю руки работникам прихода, они помнят меня с похорон отца. Пастор берет меня за руку и серьезно смотрит в глаза.

– У тебя было много горя в последнее время. Сил тебе.

– Спасибо. Это, вероятно, на какое-то время последнее печальное событие. Простите, что доставил вам столько хлопот.

– Приход существует для людей. И двери церкви всегда открыты для тебя, здесь с тобой разделят твою скорбь.

– Спасибо, буду иметь в виду. Посмотрим, придет ли скорбь. Пока что я чувствую опустошенность.

– Печаль может настигнуть тебя и позже. Она всегда меняет формы. Но одно бесспорно. Горе надо выплакать.

По переулку, разделяющему парк, бреду от кладбищенской часовни на большую улицу к автобусной остановке. Пока я не очень скорблю. Да и что такое скорбь? Возможно, в моей ситуации надо безутешно рыдать сиротскими слезами, не вставая с колен. Но слезы не приходят. Мы, сироты, на удивление сильные духом и закаленные.

Разумеется, я испытываю и чувство облегчения. И свободу. Радость, что этот хаотичный этап жизни закончился. Правда, я не знаю, ждет ли меня впереди что-то хорошее. Но в любом случае – другое.

Солнышко из-за тучи выглядывает поприветствовать меня: «Ну что, мужик, как ты, сиротинушка?» Кажется, солнце обращается ко мне с чем-то вроде этого. Ничего не говорит это жалкое солнце. Но правильно было бы сказать.

– Да что, ничего особенного. Спасибо, солнце, что светишь для меня.

Маркус

Старшенькая получила приглашение на день рождения к однокласснице Адее. Короткий текст вызывает у меня легкое недоумение: «Добро пожаловать на лоно природы, чтобы отпраздновать восьмой день рождения нашей любимой дочери Адеи. В программе йога и ментальные практики! Надеемся, родители тоже смогут выкроить время, чтобы немного расслабиться с нами и отвлечься от повседневной суеты».

Расслабиться, безусловно, нужно, но у меня на этот счет плохой опыт. На подобных мероприятиях на работе участники обычно расслабляются уже только на том этапе, когда наконец наступает время поесть и выпить. Мне трудно поверить в способность пятнадцати первоклашек релаксировать по команде.

Мы собираемся на станции метро «Кулосаари» и идем пешком верный километр до рекреационной зоны Кивинокка. Сходим с дорожки и углубляемся в весенний лес. Тут есть небольшая прогалина, украшенная фонариками, где мама Адеи встречает гостей.

– Как приятно вас всех видеть! Адея очень рада вместе с вами ощутить связь с природой и одновременно познакомиться со всеми поближе.

Мама Адеи собирает детей вместе и велит им прислушаться к звукам леса.

– Будьте внимательны. Вы можете услышать какую-нибудь птицу или белку.

Дети затихают секунды на три, пока кто-то из собравшихся на праздник не замечает звук природы.

– Я слышу метро!

– Разве метро – животное? – спрашивает другой ребенок.

Дети хором смеются над предположением, что метро – животное. Длившаяся три секунды тишина взрывается хохотом, криками и гамом. Воцаряется обычная детская возня и неразбериха.

Мама Адеи собирается с силами и снова выстраивает детей перед собой. Она велит им глубоко дышать и наслаждаться запахами природы. Это тоже не очень ей удается, поскольку кто-то из детей громко пукает и все начинают хихикать.

Хаос овладевает собравшимися, и по движению губ мамы Адеи я угадываю пару знакомых мне бранных слов. Родители в этом смысле похожи друг на друга, поскольку желание выругаться присуще даже наиболее сдержанным из них. Тем не менее мама Адеи успевает сделать несколько фотографий. Обычно современному человеку этого достаточно для обретения гармонии. Душевное равновесие достигается не путем успокоения, а удачным постом в социальных сетях.

Мама Адеи – популярный блогер. Подобные мероприятия для нее наверняка источник не только внутреннего спокойствия, но и средств к существованию. Я прав. Она просматривает снимки в фотокамере и выглядит довольной.

Переходим к следующему пункту программы. Вероятно, на очереди йога, а только что была ментальная практика. Я их не очень хорошо различаю, но, если бы мне пришлось разбираться в этом, я остановился бы на метальной практике. По крайней мере, это было обращение к нашему разуму.

К участию приглашаются и родители. Рядом со мной осталась одна мамаша. Остальные поняли, к чему идет дело, и отошли в сторонку расслабиться по полной. Мы занимаем места на мху и делаем простые упражнения из йоги под руководством мамы Адеи.

– Вдохните глубоко. Можно закрыть глаза.

Я пытаюсь заставить дочь сконцентрироваться, но это трудно. У нее другое на уме.

– Пап, а когда начнется день рождения Адеи?

– Т-с-с. Делай пока эти упражнения.

Йога продвигается несколько лучше, чем ментальная практика. Функциональный тренинг полезен всем. Особенно старикам на реабилитации, пожизненным заключенным и детям. «Несколько лучше» – это некоторое преувеличение. Мама Адеи сдается лишь тогда, когда из йогов на лужайке остается только несколько смущенных родителей, приглядывающих за своими детьми, и ее собственная дочка.

Адея явно пытается доставить удовольствие своей матери. В таких ситуациях всегда в голове возникает вопрос, не применяются ли к детям в этой семье телесные наказания. Ну, может быть, есть и другие средства заставить ребенка делать странные вещи.

Большинство детей забралось на деревья. Компания мальчишек сражается подобранными в лесу палками, выкрикивая угрозы поубивать друг друга. Чувствуется полное умиротворение.

Мама Адеи с застывшей улыбкой на губах достает провизию. Дети с интересом устремляются к ней в ожидании сладостей, но возвращаются к игре, взглянув на содержимое корзин. Мне жаль маму Адеи. Она ведь делала то, что делает каждый родитель – старалась как лучше.

Этой возрастной категории наверняка больше понравились бы парк аттракционов и «Макдоналдс». Устроенный мамой Адеи праздник оценили бы шестидесятилетние хиппи. Современные дети, безусловно, слишком привередливы. Ведь в зеленом чае, хлебе из полбы и ягодах годжи нет ничего плохого. Тем не менее мама Адеи не опускает рук и продолжает праздник.

– Спасибо всем за участие. Адея наверняка запомнит этот день на всю жизнь.

Да уж, в этом сомневаться не приходится.

– А теперь – время подарков. Важно напоминать детям о вреде потребительства. Нам просто не терпится увидеть, какие подарки вы нашли на помойке.

Что еще за черт? Достаю из кармана приглашение. Точно, на обратной стороне действительно написано, что Адея хочет в подарок что-нибудь из мусорного контейнера. Мы встаем в очередь, к счастью, в самом хвосте. Я уродую коробку с конструктором «Лего Френдс», купленную в «Стокманне», пытаясь придать ей помоечный вид.

Дочка недоумевает, глядя на меня, но, к счастью, понимает, что надо помалкивать. Во всяком случае Адея проявляет к нашему подарку явно больше интереса, чем к декоративным подушкам и садовым гномам, которые ей вручили другие гости. Мама Адеи смотрит на нашу коробку с удивлением.

– И чего только люди не выбрасывают.

– Спасибо за праздник.

Она тепло обнимает меня. Возможно, догадалась, что наш подарок был не из мусорной кучи. В конце концов, Адее досталось хоть что-то хорошее. Для успокоения человеку все-таки нужно немножко потребительства.

Девчонки тоже на прощание обнимаются, и мы направляемся из леса к станции метро. Я начинаю волноваться из-за того, что через два месяца надо будет как-то праздновать день рождения Сайми. С каких пор стало недостаточно домашнего торта и пары часов детской возни? Почему теперь у праздника должна быть какая-нибудь «тема» и нужно угрохать на него кучу денег?

Тут я снимаю шляпу перед мамой Адеи. Она постаралась применить фантазию и изобретательность. К сожалению, они легко проигрывают деньгам.

Маскарад, день рождения на скалодроме, катание на лошадях, парк аттракционов, что там еще теперь бывает. Интересно, подойдет ли в качестве темы Зимняя война? [58] Это больше для мальчиков. Опять я делю детей на девочек и мальчиков. Я заработал бы много очков как отец, если бы без косных предрассудков организовал дни рождения для девочек на тему Зимней войны. А может, стриптиз? Или картинг. Вот что сделало бы меня передовым родителем, а не унылым папашей, у которого фантазии не хватает ни на что, кроме «американских горок».

Мы шагаем к метро, а Сайми все еще смеется над тем, что метро можно принять за животное.

– Доченька, как ты хочешь отпраздновать свой день рождения?

– Я не знаю, как-нибудь… как обычно.

– Ну вот например? Наверное, пора уже забронировать какое-то место. Может, в парке аттракционов «ХопЛоп»?

Меня бы больше всего устроило, если бы она согласилась на «ХопЛоп», как два прошлых раза. Мне тогда ничего не надо делать. Просто пришли бы в парк, там уже готовое место для игр и угощения. И младшим сестренкам понравится.

– Нет, может, не в «ХопЛоп». Скажем, на лошадках покататься или понырять. Что-нибудь, чего у других еще не было. Но только, чтобы не йога и что там еще второе было?

– Ментальные практики?

– Да, вот только не это. Они трудные.

Через пару дней мама Адеи присылает ссылку на свой блог, где она разместила пост про день рождения дочки.

Немножко йоги на лоне природы

Затянул ли нынешний суматошный мир в свою круговерть и наших детей? Могу всех успокоить – нет. Мы отдали власть над нами планшетам и смартфонам, но воля еще не утрачена.

На прошлой неделе моей дочери исполнилось восемь. Месяц назад я спросила у нее, как она хочет отметить свой день рождения. Меня распирало от счастья, когда она попросила не устраивать праздника на тему «Холодное сердце» [59]и обойтись без похода в парк аттракционов «ХопЛоп», а придумать что-нибудь связанное с природой и тишиной. Я предложила ей тему «Йога и ментальные практики». Разумеется, в лесу.

Утром в день торжества погода была к нам благосклонна. Я привела пятнадцать первоклашек в весенний лес, только-только зазеленевший. По пути мы с Адеей развесили красивые фонарики. Могу вас заверить, что атмосфера леса заставила детей позабыть о мобильных телефонах и суете повседневной школьной жизни.

С малых лет можно приучать ребенка к осмысленной жизни и концентрации. Юные йоги позднее были вознаграждены ягодами годжи, печеньем из полбы и зеленым чаем с экологически чистым медом.

Сейя

Сами придет ко мне развесить картины. Надо обставить дом по-новому, как-то жить дальше. Некоторые картины из тех, что любил Мартти, я убрала в кладовку, а вместо них повесила те, что нравятся мне. Понемногу дом становится уютным.

Одну симпатичную фотографию Мартти я поместила в раму, на память. Сами грустно смотрит на нее.

– Сколько тут папе лет?

– Примерно столько же, сколько тебе сейчас. Это он на танцах в Саариниеми.

– Красивый.

– Да, тогда был красавцем.

– Куда повесить?

– Повесь, скажем, вон туда…

Показываю Сами подходящее место для портрета отца. Почетное, рядом с книжной полкой, но чуть в сторонке, чтобы он не смотрел прямо на меня, когда я лежу в кровати. Не беспокоил. И кто знает, вдруг ко мне кто-нибудь еще да и заглянет на кофе? Неловко, если старик будет за мной наблюдать.

Сами карандашом делает пометку на стене и сверлит отверстие. Он выглядит довольным. Надо его разговорить.

– И как у вас с Катьей?

– Хорошо. Очень хорошо.

– Она мне показалась приятной девочкой.

– Так и есть. Очень хорошая. А как у тебя дела? Не нашла себе какого-нибудь друга?

– Да что ты плетешь? Какие еще друзья в моем возрасте. С Синиккой разве что кофе попьем.

– Да ладно тебе. У тебя самый лучший возраст. Сходи куда-нибудь на танцы. Или установи на телефон приложение для знакомств… добавь огоньку в свою жизнь.

– Да ну тебя с твоими огоньками да приложениями. Сверли давай дырку да помалкивай.

Неужели Сами что-то заметил? Я даже Синикке боюсь об этом рассказывать, примет меня за сумасшедшую. Недавно натолкнулась в магазине на сына Песонена, и он пригласил меня на кофе. Ну, ни о какой романтике, понятное дело, речь не идет. Бедняжке просто нужно, чтобы его пожалели, он столько горя пережил.

Сами

Катья хочет познакомить меня со своими родителями. Ее зубная щетка уже поселилась у меня в ванной. И с болезнью все-таки удалось справиться. Даже она не стала препятствием между нами.

Катья работает прокурором, и мне кажется, что профессия наложила отпечаток на ее личность. Она этично подходит к своей работе. Переживает из-за некоторых решений, когда отправляет преступников в тюрьму.

Мне хотелось бы рассказать ей о своей ситуации с байкерами. Она наверняка дала бы дельный совет. Но, с другой стороны, я поставил бы ее в неловкое положение. Может, лучше подождать подходящего момента?

Накануне встречи с родителями Катьи у нас на работе принимали делегацию из филиала нашего концерна в Польше. Вечером для коллег устраивалось торжество. Времена Кекконена [60] и его политика в отношениях с соцстранами остались в прошлом, но традиция обязательно пить водку с восточными торговыми партнерами осталась.

Поляки оказались славными ребятами. В самом начале вечера мы успели обсудить культурные особенности финнов и поляков. Мне выпала честь сидеть на ужине рядом с региональным директором нашей компании в Польше. Обучаю его основам финского языка.

– По-фински «за ваше здоровье» будет «киппис». Но вы можете сказать просто «хёлёкюн кёлёкюн».

– Холлики коллики?

– Да.

– В Польше мы говорим «на здровие»!

– На здровие!

Финны никогда не говорят «хёлёкюн кёлёкюн», но почему-то всегда учат этому иностранцев. Этим вечером мне и вовсе не хотелось бы произносить ничего подобного, но начальник заставляет меня пить вместе со всеми.

– Эти поляки нам очень важны. Для нашей компании это самый большой рынок в Европе.

– Завтра я встречаюсь с родителями Катьи, и в личном плане для меня чертовски важен именно этот «рынок».

– Ну уж пару-то рюмок водки ты можешь выпить.

– Я очень плохо переношу алкоголь.

– Давай потерпи. Если мы сможем привлечь Польшу к новым проектам по возобновляемой энергии, то к ним присоединятся и другие страны Восточной Европы.

Шеф потянул за нужную ниточку, и я ступаю на скользкую дорожку, продолжая развлекать поляков, хотя совершенно не выношу чрезмерных возлияний и полночных посиделок. Мы поем, подзадориваем друг друга, пьем и снова поем.

Я возвращаюсь с вечеринки уже во втором часу ночи. Не очень четко себе представляю, как водка и энергетическая промышленность связаны друг с другом, но, если верить моему начальнику, какая-то связь имеется. И за эту связь мне придется заплатить высокую цену.

Наутро состояние мое просто жуткое. В прошлый раз я выпил столько же крепких напитков лет пятнадцать назад. Тогда меня рвало, и я поклялся, что такого больше не повторится. К сожалению, не получилось.

Катья приезжает за мной в девять. Я пью кока-колу, чтобы как-то облегчить похмелье, но становится только хуже. Мысленно проклинаю поляков персонально и как нацию в целом. Ругаю и себя за мягкотелость.

По дороге Катья замечает, что я совсем плох.

– Развернемся?

– Нет-нет. Пройдет.

– Надеюсь. Ты уж держись!

Родители Катьи встречают нас во дворе. Вслед за ними мы направляемся к огромному дому. Это старинная, богато украшенная деревянной резьбой вилла в Инкоо [61]. Родители тоже одеты не в дачные спортивные костюмы. Отец Катьи вышел поприветствовать нас в капитанском пиджаке. У причала замерла внушительная яхта, словно в подтверждение его высокого статуса социоэкономиста. На маме Катьи костюм. Она протягивает поднос с ледяным клубничным соком, чтобы мы освежились после поездки на автомобиле.

– Добро пожаловать на виллу «Фурухольмен»!

Мы выпиваем приветственные напитки на лужайке перед домом, и я понимаю, что мои походные шорты со множеством карманов явно не соответствуют принятому дресс-коду. Почему Катья меня не предупредила? Она, как юрист, всегда одевается элегантно, но я, вообще говоря, не разбираюсь в туалетах.

С каждым мгновением мне становится все хуже. Из последних сил представляюсь и кратко рассказываю о себе. Родители Катьи – люди консервативных взглядов, именно такие, каких я и боялся увидеть. С другой стороны, это даже хорошо. Я могу откровенно говорить, где работаю и чем занимаюсь. Отец Катьи горячо поддерживает добычу нефти на Аляске, которую ведет моя компания, «потому что все равно в этой дыре никто не живет. Хиппи, конечно, поднимают вой, когда немножко нефти прольется в море, хотя это ведь натуральный продукт».

Точно подмечено. Так же, как и водка, которая в настоящий момент оказывает катастрофическое воздействие на мой организм. Пока что мне удается сдерживать позывы к рвоте. И тут во дворе появляется сестра Катьи со своим новым бойфрендом.

Он – флотский офицер и одет в соответствии с дресс-кодом, принятым в этом доме, – летний пиджак и брюки цвета хаки. В качестве кандидата в зятья я пока что очков не заработал.

Противник продолжает развивать наступление, задавая толковые вопросы об осадке яхты, ее балластном киле и еще каких-то невообразимых вещах. Временами мне хочется заорать: «Да что вы вообще понимаете в парусном спорте, когда я лично заполучил кондилому от без пяти минут олимпийской чемпионки!»

Но мне остается только послушно кивать, стараясь изображать заинтересованность, и выслушивать поток скучнейших фактов.

Ситуация ухудшается еще больше, когда мне приходится отлучиться в туалет, чтобы проблеваться. Предполагаемая теща, которая отправляется показать дорогу, по обширной гамме звуков, которые доносятся до нее из-за двери, безусловно, догадывается о цели моего визита к унитазу. Но мне на мгновение становится лучше, и я использую этот просвет, чтобы очаровать Катьину мать.

– Ваша вилла обставлена с большим вкусом.

– Спасибо. Мой отец работал в «Артеке» [62], и здесь многое из оставшегося после него наследства.

– Да, эти вещи неподвластны времени. У меня дома тоже есть… Простите.

Я снова бегу блевать в туалет.

Возвращаюсь продолжить беседу о мебели, но мама Катьи уже смеется в сторонке шутке флотского офицера. Катья, как мне кажется, в бешенстве, но по какой-то непонятной причине поддерживает меня и рассказывает о моей работе и жизненных обстоятельствах, пытаясь представить их в лучшем свете. Неужели я и вправду последняя соломинка для ее буржуазной мечты о семье с ребенком?

Мы переходим за стол. Нас угощают молодым картофелем, селедкой, тостами «Скаген» и прочими непритязательными деликатесами. Мне удается впихнуть в себя немного картошки и салата. Селедку, которую я положил себе на тарелку, приходится оставить нетронутой. И разумеется, флотский офицер принимается ее нахваливать.

– Лучшая сельдь, которую мне когда-либо доводилось пробовать!

– Это конек моей супруги. Секретный семейный рецепт. Сами, обязательно попробуйте.

– Да, спасибо, обязательно.

Я пробую и снова отправляюсь блевать. Через дверь туалетной комнаты я слышу непрерывный рокот морского офицера.

– Я видел, у вас там чураки лежат. Можно, я после обеда поколю дровишек для сауны?

Отцу Катьи нравится эта идея, и когда мы встаем из-за стола, он приглашает меня принять участие в субботнике по заготовке дров.

– Нас тут трое здоровых мужиков, сейчас мы быстренько все переколем.

У них с офицером дело действительно спорится. Меня же похмелье совершенно лишило сил и точности удара. В конце концов отец Катьи отбирает у меня топор из соображений безопасности.

– Сами, похоже, не очень рукастый.

Да уж, во всяком случае сегодня. В другой день я принял бы вызов в борьбе за право стать зятем, но в данный момент не в состоянии. Пытаюсь сэкономить силы на подвигах и направить их на простое выживание.

В конце концов во дворе высится куча дров и мы можем отправляться в сауну. Может быть, я пропотею в горячей парной и похмелье меня отпустит? Но и это пустые надежды. От жара мне становится только хуже.

Мы отправляемся на причал. Каждая деталь, упоминаемая Катьиным отцом, ухудшает мое положение. Они с моим конкурентом увлеченно обсуждают лучшие порты для гостевых яхт в акватории архипелага Турку. Похмелье заставляет меня сжаться в комок, и наконец я перевожу дух в позе эмбриона на пирсе. Через боль слышу слова отца Катьи.

– Отсюда открывается красивейший в Финляндии вид на море.

В ответ я могу только тяжело вздыхать и из своего скрюченного положения восхищаться пейзажем. Я вижу красивую бухту, по водам которой стильным баттерфляем направляется к берегу второй претендент в зятья.

По пути обратно Катья молчит. После долгой паузы ее слова звучат особенно внушительно.

– Мне кажется, мы действительно очень разные.

– Все люди разные.

– Пожалуй, нам надо сделать перерыв, а там посмотрим.

Да, я понимаю, что это значит. Для нашего расставания есть и другие причины, не только моя поездка на дачу в жутком похмелье. Я и сам был удивлен желанием Катьи продемонстрировать меня родителям. Неудивительно, что и у нее пока семья не сложилась.

Я обманул ожидания Катьи. Встретил самостоятельную женщину, крепко стоящую на ногах, жизнь с которой была бы очень славной. Но груз буржуазных традиций развел нас в разные стороны. Бросила бы меня из-за венерической болезни – и то было бы не так обидно.

Я рассказываю Маркусу и Песонену о своей поездке на дачу и ее последствиях. Они снова смеются. Я бы тоже повеселился, если бы последствия не были столь драматичными. А ведь Катья отчаянно мечтала обзавестись потомством.

Хотя я и сам вижу пропасть между нами. Она – папина дочка и ищет себе мужчину, похожего на отца. Я не такой.

Песонен и Маркус сочувственно кивают. И все же мне кажется, они недооценивают случившееся. Я признаюсь им, что это была не первая попытка создать идеальную семью. Но, вполне вероятно, последняя. Спрашиваю друзей, что они об этом думают.

– Может, требования как-то повысились?

Песонен просит уточнить:

– Это в каком смысле?

– Ну, к тем, кто хочет создать семью. Вот наши отцы, например. Разве можно себе представить, чтобы они были кому-то всерьез интересны? Они ведь даже не пытались никому понравиться.

Маркус предлагает свое объяснение – времена изменились.

– Просто тогда никто не привередничал и ничего наперед не рассчитывал. Нашелся кто-то – и слава богу.

Песонен более рационален:

– Вот и мне любая сгодится.

Мы вспоминаем самые идиотские высказывания и поступки своих отцов. И сходимся во мнении, что у них все было перевернуто с ног на голову.

Песонен высказывает мысль о факторе времени:

– Просто без удачи не обойтись, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте.

– В смысле?

– Ну я вот думаю, что нелегко найти себе женщину, если ты двадцать лет играл дома на компьютере или ухаживал за больными родственниками.

– Да, может, и так.

– Возможно, у нас с Сами получилось как с «Двумя минутами до полуночи», – высказывает предположение Песонен.

– А, эта песня группы «Айрон Мейден»?

– Да. Отличная композиция.

– Ага. Очень хорошая.

– Но она вышла у них уже после лучшей в мире песни «Асы в высоте». Поэтому кажется немного вялой. То есть даже хорошее может остаться незамеченным в неправильном месте.

Песонен высказал разумную мысль. В конечном счете все решает время.

Просто двум людям надо оказаться в одном и том же месте в нужное время. И тогда у них все получается. Песонен улыбается и пытается нас подбодрить:

– Ну что тут поделаешь?

По выражению его лица видно – он чего-то недоговаривает.

– У тебя кто-то есть?

– Может быть.

– И кто это?

– Ну, одна.

– Я ее знаю?

Сейя

Песонен пригласил меня на свидание. Именно так и сказал. Сначала ходил вокруг да около, а потом и говорит: «Не хочешь ли, Сейя, встретиться». Могу сказать, что никогда и ничего в своей жизни я так не хотела. И ни в чем так сильно не сомневалась.

С моего предыдущего свидания прошло уже около полувека. Теперь мы вряд ли пойдем в Дом культуры пить модный лимонад [63]. Это было мое единственное свидание. Мы просто не испытывали друг к другу антипатии и сразу стали встречаться.

Тогда это было в порядке вещей. Нам обоим исполнилось по двадцать три. По меркам того времени, уже слишком старые, чтобы жить поодиночке и ждать, что предложит жизнь. В ту пору не принято было трубить про независимость. Поступали как все.

Сейчас, конечно, дело другое. От Песонена всегда исходит какая-то вибрация, и мне совершенно неинтересно, что подумают другие. Пусть себе думают что хотят. Да и Песонен наверняка засомневается, когда увидит меня поближе и подольше. Разумеется, на первом же свидании поймет, что я старая женщина, уже вся в морщинах.

Стою перед зеркалом в туалете и ощупываю свое лицо. И тут, и здесь кожа уже провисла. Легко ущипнуть. Хотя, наверно, можно что-то с этим сделать? Возьму-ка я планшет, который мне Сами подарил, да покопаюсь в интернете. Только вот что спросить? «Как выглядеть молодой?» Ничего себе замахнулась! Вот выпали мои предыдущие запросы: «симптомы рака», «дешевый гроб» и «Артту Вискари» [64].

БЛОГ «ПЕРЕЗАГРУЗКА» / на правах рекламы

Магия для кожи

Красота исходит изнутри, от уверенности в себе и уважения к собственному телу. Но снаружи можно себе немного помочь, вернув эластичность коже. В какой-то момент я почувствовала, что моя кожа стала немного дряблой и утратила упругость. Тогда один знакомый (мужчина) порекомендовал мне косметику из линейки «Копенгаген СкинИндастриз». Я воспользовалась ей всего несколько раз, и кожа вновь стала упругой, а все морщинки ушли.

Я часто разговариваю с читателями блога о любви к своему телу и не устаю повторять, что каждое тело – храм. Священное место. Но за любым храмом надо ухаживать, ремонтировать его изнутри и снаружи. Кремы из линейки «Копенгаген» – это настоящая магия для кожи. Причем чуда можно добиться всего за одну ночь.

Ты совершенна уже сегодня, но завтра можешь стать еще лучше.

Годы, прожитые с Мартти, разрушили фундамент моего храма. Нужно исправлять осанку. Отношение к жизни. И, наконец, эту самую кожу. Куда ни кинь – всюду клин. Может быть, в моем возрасте так и должно быть?

Песонен и не ждет, чтобы я предстала перед ним юной моделью. В наших отношениях есть искорка, тут сомневаться не приходится. И старые здания приводят людей в восхищение. В облупившейся краске есть свой шарм. Это прожитые годы с их мудростью и харизмой.

Однако я боюсь полагаться на одну лишь харизму. Отправляюсь в «Сокос» на первый этаж, в магазин «Эмоушен». Там наверняка должен быть этот эликсир. В компании сверстников сойдет и дешевенький крем для лица из продуктового магазина, но сейчас мне нужна молодость.

Я бреду между стеллажами, вглядываясь в названия, пока на помощь не приходит юная продавщица.

– Что вы ищете, госпожа?

– У вас есть крем, как его… «Копенгаген»?

Продавщица ведет меня в соседний проход и берет с полки белую баночку.

– Вы имеете в виду этот?

Она подносит высокую баночку поближе и щедро наносит мне на руку крем из тестера. Я нюхаю помазанное место. Запах легкий. Так, наверное, и лучше. Когда слишком сильно благоухаешь лавандой, что тут хорошего? Аромат тоже может быть навязчивым.

В любом случае на коже приятное ощущение от крема. Киваю продавщице и иду с ней к кассе. Счищаю защитный слой на купоне с бонусами и даю продавщице пятидесятиевровую купюру. Получаю евро сдачи.

Сорок девять евро! Дороговато за баночку крема, но это ничтожная цена за уверенность в себе. Возможно, за одну ночь я не превращусь в ровесницу Песонена, но кожа, кажется, и впрямь стала чуточку более эластичной.

На обратном пути из магазина стою на платформе и жду поезда. Рядом обнимается молодая пара. Им явно не хватает времени как следует проститься. Вот прибывает состав в противоположную сторону, они целуются и лишь в последнюю секунду отпускают друг друга. Когда вагон трогается, улыбаясь, машут друг другу, разделенные стеклом окошка.

Какой-то парень, светясь от счастья, проходит мимо меня по перрону. Он явно не задумывается, куда идет. Пытается как-то пристроить руки, но не находит им подходящего места. Я постоянно натыкаюсь на счастливых людей.

Это чувство я испытывала полвека назад. И вот, черт возьми, оно снова меня охватило. И все благодаря другу моего сына, Песонену. Нет, ну не могу. Я ведь знаю его с пяти лет, когда они переехали из Турку в соседний с нами дом.

Он всегда был каким-то несчастным созданием, которого хотелось приласкать, отстраненным от всего и в то же время настоящим. Однако теперь мне хочется приласкать его так, как женщина ласкает мужчину. Это кажется чем-то неправильным. И Сами никогда такого не одобрит. Да и Хенна.

И они правы. Песонен на тридцать три года младше меня. Разница в возрасте, разумеется, была бы совершенно незаметна, если бы я была мужчиной и вдобавок директором компании. Но в моем случае это неприемлемо.

Возможно, я путаю чувство любви с желанием о ком-то заботиться, когда свои дети уже разъехались, а муж умер. И больше не за кем ухаживать. Но нет, это что-то другое. С Мартти я не испытывала подобного уже десятки лет.

Мне нужно с кем-то поделиться. Вместо того, чтобы ехать домой, встаю на эскалатор, идущий наверх. Звоню Синикке и приглашаю ее выпить кофе. Может, хоть она мне что-то растолкует.

Вскоре я уже жду Синикку в нашем любимом кафе. С ней можно говорить обо всем. Разумеется, не о чем-то постыдном и слишком личном, но, в общем, обо всем остальном. Тут, правда, дело деликатное, но мне нужно его обсудить. Я прячу банку с кремом в сумочку.

Мне даже не нужно ни о чем рассказывать, Синикка сразу обо всем догадывается сама. Изо всех сил стараюсь быть бесстрастной, но губы не слушаются и раздвигаются в улыбке, как только я вспоминаю о Песонене. И еще эта дрожь, сотрясающая все тело.

– Ты что, влюбилась?

– Да ты что, в моем-то возрасте.

– Дело не в возрасте, я все вижу. Помню это чувство. У меня у самой такое было во время Совещания по безопасности и сотрудничеству [65]. Я была не в силах даже новости смотреть, хотя там собрались все мировые лидеры. И кто он?

– Мужчина. Вернее, мальчик. Песонен. Приятель Сами.

Синикка сконфуженно смеется и запихивает в рот огромный кусок чизкейка. Тянет время, чтобы собраться с мыслями, нельзя же говорить с набитым ртом.

– Ну и что? Когда речь о любви, то при чем тут возраст?

– Ни при чем. Но что люди подумают?

– Сейя! Ты оглядывалась на других всю свою жизнь. Можешь наконец подумать о том, что тебе самой нужно. Парень совершеннолетний. То есть все по закону. А значит, поступай так, как подсказывают тебе чувства.

Песонен

Я встречаюсь с Сейей в итальянском ресторане в центре города. Это безопасный вариант. Наверняка вкусно, хотя и не слишком оригинально.

Время летит как на крыльях. Впервые за долгие годы чувствую себя в самом что ни на есть правильном месте с самым что ни на есть нужным мне человеком.

О Сами не вспоминаем. Хотя именно он нас и объединяет. Без моего друга мы никогда бы так не встретились, хоть это и кажется странным. Мы знакомы с Сейей почти тридцать пять лет, но узнали друг друга только этим вечером.

Остаемся в ресторане последними. До закрытия всего десять минут, и официант многозначительно нарезает круги вокруг нашего столика. Я хочу, чтобы этот вечер никогда не кончался. Говорю Сейе о том, что у меня в голове.

– Спасибо, Сейя. Было очень здорово. Мы можем увидеться снова?

– Ты правда хочешь?

– Честно говоря, это был лучший вечер в моей жизни.

– Но ведь, наверное, из этого не получится ничего серьезного, я ведь уже в таком возрасте?

– Да и я. Мне тридцать девять, тебе – семьдесят два, оба мы уже в возрасте.

Сейя смеется. Но она явно задумывается о том, как Сами и другие отнесутся к нашей ситуации. Сейя говорит об этом прямо:

– По мне, так это правильно. Но я за тебя беспокоюсь. Ты ведь молодой мужчина. Обещай мне, что покончишь с этим сумасбродством сразу, как только захочешь детей или женщину помоложе.

– Зачем говорить о расставании, когда мы только что познакомились.

Я плачу по счету, несмотря на возражения Сейи. Официант набирает сумму на терминале и протягивает его мне.

– Иногда не грех побаловать маму.

Я ничего не отвечаю. Просто не оставляю чаевых. Мы минуем гардероб и выходим на улицу. Провожаю Сейю до автобуса и по пути до остановки решаюсь взять ее за руку.

В последний миг, когда она садится в автобус, целую ее. Не хочется расставаться с Сейей, в первый раз в жизни не хочется отпускать другого человека. До этого я всегда стеснялся прикосновений.

Боюсь, не кроется ли причина моего чувства в жизненной ситуации. Что если я не люблю ее, а просто мне нужна поддержка после утраты родителей? Мужчина ведь ищет женщину, похожую на его мать. А тут еще и возраст соответствующий.

Но нет. Дело не в материнской ласке. Я не ищу заботы. Мне нужна Сейя. Уже через пять минут после расставания меня мучит тоска. Это новое чувство. Раньше я страдал только от ощущения собственной ничтожности.

Хенна

Каждая новая неудача все больше убеждает меня, что мне не суждено стать матерью. Сегодня в сауне встречаемся с моей подругой Элиной. У нас уже пятнадцать лет, с самого университета, существует традиция ходить с однокурсницами в сауну. С годами все обзавелись семьями, и мы стали встречаться реже, раз в год. Теперь вместо пяти человек париться приходит двое или трое. Ноора в последний момент сообщила, что не сможет прийти – у ребенка заболел живот.

У Элины двое детей – четыре и два годика. Из-за этого мы встречаемся обычно на детской площадке или в «Россо» [66]. В этот раз она без детей, мы вдвоем и можем всласть наговориться. Элине это в радость – редко выпадает такое удовольствие.

– Как здорово попариться в тишине. Никто не дергает тебя каждые три секунды.

– Да уж, наверное, маленькие дети покоя не дают.

– Именно. И еще дико скучно. Хенна, расскажи что-нибудь интересное. У вас ведь есть время куда-нибудь съездить, посидеть в баре. Куда сейчас вообще люди ходят? Мы с Лаури уже четыре года вместе никуда не выбирались.

– Да и мы теперь нигде не бываем. И ничего не делаем. Смотрим телевизор и едим.

– Ну, ты очень хорошо выглядишь. У меня кожа висит, и тело просто изуродовано после двух детей.

– В конце концов у всех кожа становится дряблой. Уж лучше, когда это происходит из-за детей.

– Ну, это да.

Элина уходит в туалет. Натягиваю одежду на свое хорошо сохранившееся, гладкое тело. Что за чертовщина происходит в этом мире! Индексы благосостояния и счастья растут, свободного времени становится больше, но при этом все вечно недовольны своей жизнью. И кому-то завидуют. Бездетные – родителям детей, потому что у тех есть дети. Семьи с детьми – бездетным семьям, потому что те ничем не связаны. Рабочие – начальникам, потому что у них большая зарплата. Начальники – своим работникам, из-за того, что те свободны. Наверняка диктаторы завидуют репутации благотворителей, а благотворители – власти диктаторов. Когда же мы начали жить, постоянно сравнивая себя с кем-то?

Я заканчиваю одеваться как раз в тот момент, когда Элина возвращается.

– Ой, слушай, я весь вечер говорила только о своих детях. Ну вот что я ною, когда у меня прекрасные ребятишки и Лаури, который мне во всем помогает. Как у вас с Эсой дела?

– Да что у нас… Все в порядке.

Зачем я это говорю? Ничего у нас не в порядке. Почему я должна врать подругам? Зачем обманываю себя? И за каким чертом живу с этим мужчиной? Он ведь ни в чем меня не поддерживает.

Сами

Прихожу на работу поздно, около полудня. Мы запустили нашу кампанию по сохранению климата, и она начинает приносить свои плоды – протестующих перед офисом несколько меньше. А может быть, людям надоело приходить сюда и кричать под окнами. От этого ведь тоже устаешь – от протестов и морального превосходства.

Тем не менее перед офисом я замечаю знакомую активистку, она немного старше остальной публики. Не понимаю, почему я так часто о ней вспоминаю. Все время натыкаюсь на нее то тут, то там. Между стеллажей в магазине или в трамвае. И после каждой встречи она по несколько дней не выходит у меня из головы.

И да. Я думаю о том, какая у нас могла бы получиться семья. Мечтаю о романтической истории наподобие «Ромео и Джульетты», но без трагического финала. Или об истории Золушки со счастливым концом. Активистка и губитель природы, которые нашли друг друга. А недоразумения остаются в прошлом.

Только все это совершенно нереально. Я всегда пытался строить отношения с подобными себе. Даже помыслить трудно, что у нас с ней может что-то получиться. Несмотря на все эти мистические встречи. Машу ей рукой и кричу:

– Привет!

Она видит меня и улыбается:

– Привет! Опять идешь есть карри с тофу?

– Да… да, туда.

В последний момент вспоминаю свою прошлую ложь «во спасение». Сейчас мне снова выпадает возможность все исправить. Но я не решаюсь.

– Да, туда и иду.

– Можно с тобой за компанию?

– Конечно, отлично… У тебя, наверное, и имя есть?

– Да. Есть имя. Суви.

– А я – Сами.

Суви и Сами. Как гармонично сочетаются наши имена. Но это случайность. В данный момент меня больше всего беспокоит, чтобы не встретить в ресторане коллег. Человек умный начал бы с того, что рассказал бы все как есть. «Я тогда соврал, так уж получилось». Но через пять минут – слишком поздно. Она спрашивает, кем я работаю.

– Я… это… В энергетике. Разрабатываю технологии использования возобновляемой энергии.

– Как интересно! Вместо этих говенных концернов должно возникнуть что-то новое.

Суви показывает в окно на логотип нашей компании. Нет бы сказать правду, но я поддакиваю:

– Да, должно. Конечно. А ты чем занимаешься?

– К сожалению, пока только этим вот активизмом. Ну не знаю… Наверное, хочу показать родителям, что буржуазная жизнь – это задница.

Я смеюсь.

– Почему ты смеешься?

– Да просто смеюсь.

– Ты надо мной смеешься?

– Здесь нет никого другого. Просто, ну, как сказать… Тебе уже, наверное, тридцатник стукнул.

– И что?

– Обычно переходный возраст, когда дети отравляют жизнь своим родителям, заканчивается лет в семнадцать.

– А у меня вот не закончился.

Суви рассказывает о своих родителях. Ее отец полицейский, а мама – врач.

– Мама еще ничего, но у отца все черно-белое. Люди бывают хорошие и плохие, без полутонов.

– Ну, он же полицейский.

– Можно хотя бы признать, что между плохими и хорошими есть те, кому приходится нарушать законы с благими намерениями. Важнейшие вопросы никогда не решить, если делать все по правилам.

– Это какие вопросы?

– Спасение земного шара, например.

В компании с Суви время летит быстро. Ей надо идти, и мы прощаемся.

– Я заплачу.

– Это потому что ты мужчина, а я слабая женщина?

– Нет. Потому что ты – классная, а у меня сегодня зарплата. Угостишь в следующий раз.

Следующий раз и вправду вполне реален. Мы обмениваемся телефонами и обнимаемся на прощание.

– Ладно, спасай земной шар возобновляемой энергией.

– Попробую спасти, не сегодня, так завтра. Надеюсь, как-нибудь увидимся, Суви.

Вечером я пару часов присматриваю у Маркуса за детьми. С девочками интересно поговорить о мировых проблемах. Но Хелми больше интересуют мои семейные дела.

– У тебя есть подружка?

– Прямо сейчас нет.

– Почему нет? Ты такой прикольный.

– Спасибо. Приятно слышать. Этого не всегда достаточно, чтобы найти себе подружку. Нужно еще и везение.

– Когда у тебя будет везение?

– Надеюсь, скоро.

– А ты приведешь свою подружку посмотреть моих пони? Это принцесса?

– Приведу, конечно же. И да, конечно, принцесса. Все подружки – принцессы.

– У вас будут дети?

– К сожалению, не знаю.

Рассказываю Маркусу о допросе, который учинила мне Хелми. Маркус смеется.

– Мои дети еще не знают, какое это сложное дело – создание семьи.

– Да уж, непростое. Не получается как в сказках про принцесс.

И в самом деле трудно. Но неужели невозможно? У меня опять появилась надежда на возможность невозможного.

Рассказываю Маркусу о Суви.

– Помнишь, я тебе говорил про ту экоактивистку.

– Да, смутно помню.

– Она протестовала перед нашим офисом. И мы сходили пообедать. В этой девчонке что-то есть… Хотя не знаю… С некоторыми людьми все так просто. Понимаешь, о чем я?

– Наверное, понимаю. Да. Ты сказал ей, где работаешь?

– Ну, так, не совсем прямо.

– То есть скрыл. И о чем вы говорили?

– Да обо всем, о чем только можно.

– Типа?

– Она спрашивала, волнует ли меня этичность получения денег.

– И даже тогда ты не рассказал, где работаешь!

– Сказал, что работаю в энергетической сфере, разрабатываю методы использования возобновляемых видов энергии.

– Нет, Сами, так нельзя!

– Но я ведь, вообще-то, занимаюсь этим, мы их разрабатываем. Ну или будем когда-нибудь разрабатывать

– Сами, давай по-честному. Ты работаешь в нефтедобывающей компании, это не возобновляемый вид энергии.

– Допустим. Но человек ведь может меняться и обновляться. Почему же природные запасы не могут?

– Сами, попробуй быть честным. Это тебе дружеский совет, а не просто умничанье.

– Знаю. Однажды я попробовал, и это действительно работает.

Маркус

В некоторых жизненных ситуациях от человека много требуется, как правило, даже слишком. Я утешаю Сами тем, что и семейная жизнь тоже не сахар.

– Проблема в том, что к современным родителям предъявляются слишком высокие требования. Труднее всего трезво подходить к своим родительским обязанностям.

– Как это?

– Правил так много, что соблюсти все невозможно. Они касаются соли, сладкого, продуктов, питья, сна, ухода за зубами, времени на игры, физической активности и вообще всей жизни. Если пытаться следовать всем этим рекомендациям, то вскоре приходишь к единственному выводу – у ребенка просто нет шансов выжить.

– Ну, это же всё мелочи…

– Да, однако если собрать все эти мелочи в одну кучу, то получится не мелочь. Мне кажется, что я потерял жену из-за советов «как надо».

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, пока женщина ждет ребенка и потом, когда он маленький, женская консультация и поликлиника сильно давят.

– Не понимаю.

– Например, рекомендованное питание. Следует избегать употребления сырой рыбы и мягких сыров, во всяком случае непастеризованных. Вот уж беременным только и думать, пастеризованные они или нет! Да плевать на пастеризацию, когда новая жизнь внутри тебя! И употребление кофе следует ограничивать. Никому в мире не нужно столько кофе, как беременной женщине и кормящей матери! И потом, инструкции не всегда совпадают. Одни рекомендуют укладывать ребенка спать на спинке. А другие – на животике. Как в Швеции. Если вздумаешь поплыть на пароме в Швецию, то в какой-то момент ребенка придется переворачивать. Ну и опять же, нужно следить за ним.

– Так вы всё так и делали?

– Разумеется, нет! Но мы старались. Из разных рекомендаций нужно выбирать лучшие. В Италии советуют добавлять детям в пищу соль, во Франции не запрещают мягкие сыры, в Японии – сырую рыбу, а в Конго даже разрешается отдавать детей в солдаты. Саллу все эти инструкции просто свели с ума. И что толку? Все равно и мои дети к этому придут.

– В смысле?

– Ну, станут детьми-солдатами. Какие-нибудь рыбные палочки или оладьи со шпинатом из супермаркета переполнят чашу терпения, и вся компания, вооружившись мачете, отправится в леса под Хельсинки, куда-нибудь в Мартинлааксо.

– Может, еще обойдется.

– Не уверен. Во всяком случае я, черт подери, не в состоянии выращивать экологически чистый шпинат в ящике на балконе, потому что он, видите ли, жизненно необходим детям. Даже если я прослыву дерьмовым отцом.

– Тебе далеко до дерьмового отца. Ты прекрасный папаша. По-моему, ты просто отлично справляешься. Да и вообще плохо, когда не о ком заботиться. Ничего, выкрутишься.

Сами похлопывает меня по плечу и заверяет, что сегодняшний день детки наверняка переживут.

– Ну спасибо. Только я себе и близко не представлял, какое, оказывается, сложное дело, скажем, правильное питание. Пока не было детей я просто что-то ел.

– Вы, вроде, и сейчас едите?

– Да, но даже обычное молоко купить – это проблема. В обезжиренном, как выясняется, слишком мало жира и какие-то вредные вещества, а жирное – слишком жирное. И оно должно быть экологически чистым, и не гомогенизированным, уж не знаю, что это значит. Молоко необходимо пить, потому что в нем кальций, но оно ухудшает усвоение железа и вызывает кашель, поэтому овсяное молоко… уф… потому что ферритин и что там еще… Потому что железо не усваивается с кальцием. Черт, в общем, не знаю!

– Да нет, вроде бы, ты вполне осведомлен.

Сами пора уходить. Он отправляется ужинать со своей новой пассией. Я тоже сходил бы куда-нибудь. Когда заводил детей даже подумать не мог, что мне придется стать шеф-поваром на условиях полного рабочего дня. Усаживаю детей перед телевизором, чтобы спокойно заняться приготовлением еды.

– Посмотрите пока что детскую передачу, а я займусь ужином.

– Папа, а которая еда у нас будет?

– Как это «которая»? Обычно спрашивают, что мы будем есть.

– Но ты же всегда готовишь либо макаронную запеканку, либо суп из лосося.

– Готовлю?

– Ну, иногда оладьи со шпинатом или рыбные палочки. Только про них ты говоришь, что сейчас их разогреешь.

– У нас и другое бывает.

– Это когда с доставкой. Но если ты сам готовишь, то только суп из лосося или запеканку с макаронами.

– Вы же их любите.

– Да, любим. Ты – лучший в мире повар.

«Лучший в мире повар». Приятно это слышать. Ханс Вялимяки [67] может глазуровать, мариновать и взбивать, готовя изысканные блюда из сезонных продуктов. Но откройте Хансу путь к совершенству, заставьте его пять лет готовить всего два блюда, и посмотрим, чего он сумеет добиться.

Я рублю лук для макаронной запеканки и при этом размышляю о том, как однообразно мы питаемся. Раньше я об этом не думал. Повседневная жизнь вообще однообразна. Мы просыпаемся в одно и то же время, ходим в тот же самый детский сад и на работу. Почему же нас не устраивает одна и та же пища?

И кроме того, у нас часто бывают пицца, суши, тайская и даже индийская еда. Но сам я умею готовить только два блюда. Не заболеют ли дети на таком рационе? В школе на медосмотре вдруг выяснится, что их организм переполнен макаронами и лососем.

Потом медсестра сольет эту информацию в вечернюю газету. Киоски запестреют броским заголовком: «Отец-монстр десять лет кормил своих детей только двумя блюдами». Служба защиты детей отвезет дочек в сетевой ресторан куда-нибудь на автозаправку, и газета сделает репортаж о том счастливом мгновении, когда рацион детей пополнится овощным салатом и отбивными.

– Девочки, за стол!

Дети мчатся к столу и накладывают себе макаронную запеканку. Разворачивается борьба за бутылку кетчупа, порции обильно поливаются красным соусом, и вскоре наступает тишина. Накладываю себе. Вдобавок к майонезу выдавливаю в тарелку еще и соуса чили. Похоже, мне самому уже так надоела эта чертова запеканка, что спасают только приправы.

Укладываю детей спать и сажусь за компьютер погуглить рецепты. Какой только еды не бывает на свете – рагу по-итальянски, овощные тефтели, суп-пюре из овощей, суп с сосисками, жаркое по-карельски… И многое из этого я мог бы приготовить. Даже оладьи со шпинатом, пожалуй, в состоянии сделать сам.

Я забыл о самой обычной пище. На работе в обеденный перерыв всегда заказываю блюда этнической кухни. Чаще всего тайские, ливанские или мексиканские. Интересно, едят ли ливанцы дома только свою национальную еду, и если так, то ругают ли их врачи за однообразный рацион?

Песонен

Все время думаю про Сейю. Не могу ни на чем сосредоточиться, мысли возвращаются к одной и той же теме. Сейя помогла мне уладить практические дела после смерти мамы. Сказала, что хочет дать мне возможность оплакать ее. На самом деле она дала мне возможность влюбиться.

Сегодняшний день полностью распланирован, не надо ни о чем думать. Сначала у меня назначена встреча с уполномоченным для составления описи наследства. Потом – судный час. Врачи настаивали на том, чтобы я прошел генетическое обследование из-за наследственной болезни мамы. Я отказывался, хотел дождаться появления симптомов.

И все-таки решил сходить. Надеюсь, знание не умножит скорбь. Медицинский факт заключается в том, что с вероятностью пятьдесят процентов у меня та же болезнь, что была у мамы. Когда появятся симптомы, раньше или позже, – это вопрос везения. Вероятность в пятьдесят процентов что-то получить считается неплохим шансом. Но только не в этом случае.

Опись маминого имущества – рутинное дело. В общем-то, даже удобно, когда близкие умирают с небольшим интервалом. Выясняю в мамином банке, какие у нее остались накопления и инвестиции. Неожиданного миллионного наследства не обнаруживается. Но, к счастью, и непредвиденных долгов тоже.

Мне надо еще сделать генеалогические запросы во все муниципалитеты, где мама проживала по достижении пятнадцати лет. Такая проверка проводится для выявления всех возможных наследников. Мы переехали в Хельсинки, когда мне было четыре года. До этого жили в Турку.

Ответ из Турку приходит быстро. Тем не менее в полученном мной документе какая-то странная отметка. Перезваниваю туда не откладывая, чтобы сообщить об ошибке.

– То есть вы сын покойной Рийтты Песонен?

– Да.

– Так и есть. Вас усыновили, когда вам был один год.

Переспрашиваю чиновницу еще раз:

– Этого не может быть. Это были мои родители. То есть они говорили…

– За это я не могу отвечать. Но на своей работе мне довелось узнать, что у людей бывает очень много тайн. Да, юридически они ваши родители, но не являются родителями биологическими. Вы были усыновлены. И именно это следует из документов.

– То есть моя мама не была мне биологической матерью…

– Нет. Как и отец.

– Тогда кто?..

– Информации об этом в документах нет.

Несмотря на смятение чувств, доделываю то, что нужно, с бумагами. Если меня можно повергнуть в шок, то вот теперь я действительно шокирован. Захожу в первое попавшееся кафе и заказываю кофе и сладкий слоеный язычок. Вглядываюсь в документ, полученный по электронной почте, где все сказано предельно четко: «Усыновлен во младенчестве».

Надо быть действительно неболтливыми людьми, чтобы умудриться обходить эту тему в течение всей жизни со мной. Мои аплодисменты. И когда я задумался об этом, то понял, что ведь действительно в семье никогда не вспоминали, как я родился. Или о том, что у меня младенцем болел животик. Ничего, что относилось бы к моему грудному возрасту.

Кстати, в семье ведь не сохранилось и моих младенческих фотографий. Я думал, что был настолько страшненьким, что меня даже не фотографировали. Или снимки пропали. Или пленка кончилась. Да в те времена вообще мало снимали. В лучшем случае за год уходила пленка на двадцать четыре кадра.

То есть если на дне рождения дяди Пертти случайно отсняли целых шесть кадров, а потом во двор неожиданно явился барсук, то на встречу из роддома пленки уже не оставалось. А еще папа мог сказать, что все младенцы на одно лицо, зачем на меня пленку тратить.

Но причина тут была другая. Я пытался вообразить себя младенцем со своими родителями. И когда видел в городе грудного ребенка, старался представить, как моя мама так же поднимает меня на руки, чтобы я отрыгнул.

Во мне закипает злость. И на них я положил свою жизнь? На чужих мне людей? Выслушивал их жалобы. Годами ухаживал за обманщиками, пока моя собственная жизнь утекала сквозь пальцы. Меняя памперсы маме, я ведь чувствовал, что они пахнут чужим говном. Я отчетливо вспоминаю слова врачей: «Имеются наследственные факторы, которые могут содействовать развитию рака кишечника», «К сожалению, такие нарушения памяти довольно часто вызываются наследственным заболеванием». И еще отчетливее в моей памяти всплывают слова отца: «Ты всегда был мне сыном».

Отец попытался рассказать мне правду, но не смог. А мама даже не пробовала. Я толком не помню уроков биологии, но это наверняка те самые генетические штуки. Может, стоит заказать бокал шампанского? Я только что счастливо избежал верной смерти. Хотя и у моей биологической матери, вполне вероятно, есть какие-нибудь гены рака или любви к плохой музыке.

И мне не нужно теперь ходить плакать на кладбище. Я всю жизнь думал, что труднее всего с людьми, с которыми ты эмоционально связан. Проще иметь дело с теми, кто тебе безразличен. Тем не менее обида за обман пересиливает радость от того, что мне больше не грозит расстройство памяти. Всю жизнь я был Песоненом. А теперь, похоже, у меня даже имени нет.

Залпом допиваю кофе и смахиваю на пол приставшие к губам кристаллики сахара. Встаю и собираюсь домой. Заодно подтягиваю штаны, чтобы не сверкать задницей на все кафе. Это не отцовская задница. Моя собственная. Личная, персональная жопа. Ни от кого не унаследованная. И я никому ничего за нее не должен.

Когда первое потрясение проходит, звоню Сейе и рассказываю новости. Для Сейи все это тоже полная неожиданность. Ведь маленьким я жил в Турку.

– Твои родители и мне никогда ничего не рассказывали об этом. О том, как ты родился, мы с твоей мамой тоже не говорили. Хотя тогда из рождения ребенка никакой церемонии не устраивали. Это было обычное дело, не то что теперь. Ездили в больницу родить и возвращались домой.

Хенна

Лучше так. Поможем земному шару, на котором перенаселенность компенсируется бездетностью. Вот в Нигерии, например, о бездетности речи не идет. Оно и понятно, потому что, тамошние супружеские пары не предохраняются годами в детородном возрасте и не болтаются по Лаосам.

Дети имеют обыкновение рождаться в неподходящем месте, в неудачное время и не у тех родителей. Новорожденный не знает, что своим появлением на свет усугубляет проблему перенаселенности или участвует в безнадежном семейном проекте великовозрастной мамы по обретению смысла жизни.

Материнская любовь не оглядывается на финансовые показатели, состояние дел на земном шаре или продолжительность трудовых отношений. В этом смысле ребенок всегда появляется в нужное время и в правильном месте. Другой вопрос – попадет ли он в руки заботливых воспитателей или будет расти как в поле трава.

Политики время от времени призывают финнов на «субботники» по изготовлению младенцев. В то же время финские семейные пары просят задумываться о запасе прочности социальной системы родной Финляндии, прежде чем усыновлять детей из других стран. Но мой собственный запас прочности начинает истощаться. Как морально, так и финансово. Неудачи подкосили волю, а все сбережения ушли на врачей.

При этом лечение оказалось совершенно бесполезным. Решили с Эсой, что хватит. Я беру телефон и звоню в клинику репродуктивной медицины.

– Это Хенна Хейнонен, добрый день. Я хочу отменить запись на искусственное оплодотворение.

– Вы хотите…

– Нет.

Каждое воскресенье Эса смотрит по телевизору автогонки. Однажды я сказала ему об их бессмысленности:

– Они ведь просто гоняют по кругу и попусту тратят деньги и природные ресурсы.

– А чем это занятие хуже, чем наша собственная мышиная возня?

Бестактно, но верно. Глупо жаловаться. Наши безнадежные попытки завести ребенка столь же бессмысленны, как весь этот цирк с автогонками. Мы ездим по кругу, тратим деньги и природные ресурсы. Бесполезно продолжать. К сожалению, на этом заканчивается и наш брак.

Я знала, что Эса не идеальный мужчина. А кто идеальный? Мы жили вместе отчасти по любви, отчасти из практических соображений, так обоим было проще. В какой-то момент я поняла, что Эса, видимо, не тот мужчина, который обеспечит мне женское счастье. Но он хотя бы обеспечивал ужины в ресторанах и поездки в спа-отель в Наантали.

Надо было расстаться еще пять лет назад. Но когда возраст поджимает и хочется детей, приходится снижать планку. Тут возникает противоречие: если думать о самих детях, то планку в отношении их отцов следовало бы, напротив, повышать.

Это игра с нулевым результатом. Когда время стремительно утекает, на недостатки остается смотреть сквозь пальцы, а достоинства преувеличивать. Считать его интерес к автогонкам признаком высокой культуры. Нет. Это не признак культуры.

И хотя я на протяжении многих лет пыталась убедить себя в обратном, следует признать, что Эса мне не подходит. Я готова смириться с тем, что у нас никогда не будет ребенка. Во всяком случае я всегда смогу посмотреть на себя в зеркало и сказать, что мы хотя бы пытались. Но Эса больше не хочет и пытаться.

Где же прячется тот мужчина, который мне нужен? Очень часто у людей, которые ничуть не лучше меня, все отлично, по крайней мере внешне. Вообще, существуют ли хорошие мужчины? В моем любимом блоге есть ответ и на этот вопрос.

Какой он – хороший мужчина?

Иногда мне стыдно оттого, что я счастлива и многого достигла. Оттого, что у меня здоровые дети и благополучная жизнь. Но главное – у меня есть Яркко.

Яркко появился в моей жизни неожиданно, «из-за угла». Я развелась и была уверена, что уже никогда никого не встречу. Не поймите меня превратно. Человек может быть счастлив и в одиночестве, но я отношусь к тем людям, которые обретают целостность только со второй своей половинкой.

Каждое утро я не перестаю изумляться бесконечной любви и доброте своего мужа. В какие-то дни за завтраком меня ждут огурцы, нарезанные сердечками, а иной раз он просто зацеловывает меня. Бывает, что сумеречным зимним утром, приходя завтракать, я обнаруживаю свечи в виде сердец, символизирующие нашу негасимую любовь.

Я не хочу сказать, что все мужчины должны быть такими. Каждый выражает свои чувства по-своему, и то, как это делает Яркко, просто говорит о разнообразии мира. Когда мы встретились, он участвовал в проекте восстановления заброшенных домов для ветеранов, беженцев, малообеспеченных людей и прочих, кто нуждался в жилье.

Одновременно с волонтерской работой он был еще и старшим ординатором в детской больнице. Когда мы начали встречаться, я спросила его, как он все успевает. «Времени не хватает, но зато нет недостатка в любви». У меня просто ноги подкосились.

Теперь он уже пять лет занимается домашним хозяйством и воспитанием детей. И как он это делает! После общения с отцом дети буквально лучатся счастьем. Каждый их день наполнен интересными развивающими занятиями. Они не торчат перед экранами смартфонов и компьютеров, не играют в пластмассовые игрушки, экологичность – органическая часть их повседневной жизни.

Наши дети знают все растения и птиц лучше меня. По вечерам Яркко укладывает детей спать, читая им стишки моего сочинения, поучительные и смешные, поэтому дети всегда засыпают без страха. После того как они уснут, Яркко часто распыляет у нас в спальне эфирные масла, чтобы мне спалось слаще. Кажется, моя жизнь – просто сон.

Однажды, когда мы были в отпуске в Лапландии, он прошел десять километров по лесу, неся на руках раненого олененка. Он не повез малыша на машине, потому что не хотел причинять пугливому животному стресс. И олененок успокоился – лежал на руках и лизал соленую от пота шею Яркко.

Такой вот у меня муж. Сначала я думала, что других таких мужчин больше нет. Но они есть. Смею предположить, что каждую женщину где-то поджидает ее Яркко.

Яркко понимает меня с полуслова и даже без слов. Стоит мне просто подумать в пятницу на работе о горячих сэндвичах, и можно быть уверенной, что Яркко уже сходил в магазин, чтобы купить все необходимое для их приготовления. Когда заканчивался наш прошлый отпуск, мы поняли, что за две недели ни разу ни в чем не разошлись во мнениях.

Я пишу это не для того, чтобы похвастаться, а чтобы вселить надежду. Каждого из нас ждет встреча с человеком, предназначенным только для него. С тем, который заставит воспарить от счастья. Надеюсь, мои дорогие читатели, вы проявите терпение. Вы – лучшие варианты самих себя, и где-то есть та прекрасная половина, соединившись с которой, вы станете одним целым.

Почему-то я подсела на блог «Перезагрузка». Эта женщина все время попадается мне в дамских глянцевых журналах, рекламных роликах и социальных сетях. Ее жизнь не имеет с моей ничего общего, и все же я натыкаюсь на нее повсюду.

Мне жаль ее даже больше, чем себя. Все это не может быть правдой. Дело не в моем цинизме, а в здравом смысле. Мне кажется, она живет в мире иллюзий. Боюсь, она делает это ради своих читателей. Она пытается дать людям надежду на идеальный мир. Мне хочется ее обнять. И сказать ей, чтобы она расслабилась. Жизнь может быть и самой обыкновенной, ни плохой и ни хорошей.

Мою собственную жизнь обыкновенной не назовешь. Она в меру плохая. Я порвала отношения с мамой и слишком упряма для того, чтобы позвонить ей и попросить прощения. Хотя наверняка следовало бы. Прежде всего, мне надо уйти от Эсы. Не потому, что у нас не получилось завести ребенка, а потому, что он не готов ни за что бороться.

Эса приходит с работы после шести. По своему обыкновению он садится дочитывать «Хельсингин саномат», которую утром успел только пролистать. Присаживаюсь рядом и пытаюсь привлечь к себе внимание, накрыв своей рукой его.

– Подожди, я читаю.

– Не подожду. Это важно.

– Ну?

– Нам нужно расстаться.

Эса ничего не говорит. Продолжает читать газету, как будто ничего не случилось, хотя он наверняка все слышал.

– Тебе нечего мне сказать?

– А что я должен сказать?

– Ну, например, что ты хотел бы сделать еще одну попытку?

– Я уже пытался.

– Что ж, тогда говорить больше не о чем.

– Как знаешь.

Маркус

Наверное, моя жизнь была бы по-настоящему хорошей, если бы ее не портила всякая ерунда. Все чаще я замечаю, что ору на детей из-за каких-то пустяков. Проблема в том, что таких пустяков тьма тьмущая. Собственных детей очень любишь и сильно на них злишься. Но ведь даже убийцы получают в тюрьме письма поддержки. Получается, самые плохие люди достойны большего сочувствия?

Зачем нужно было заводить троих детей? Ну вот на черта так много? При этом в три раза увеличивается вероятность, что случится что-нибудь ужасное. Для счастья достаточно и одного ребенка.

Я даже не помню, когда толком отдыхал. Чтобы у меня было три минуты, когда я не занимался бы уборкой, не готовил бы еду или не волновался бы из-за чего-то. Я просто не в состоянии один нести такую ответственность. С детьми может произойти что угодно, и за это «что угодно» отвечаю я.

Зашел Сами и поведал мне о своем новом увлечении. Всегда интересно послушать о чем-то, не связанном с детьми и тем хаосом, который они производят. Радует искренний энтузиазм, который пробуждает в Сами новая дама сердца. Однако сейчас я хочу поделиться с ним своими делами.

Рассказываю о том, что у меня больше нет сил, о стрессе, страхах и даже о своем намерении сдаться. Сами удивлен. Говорит, что и представить себе не мог моих переживаний.

– Прости, Маркус. Я просто всегда восхищался твоей полноценной жизнью.

– Этой полноценности уже многовато. Я мечтаю, чтобы Салла пришла в норму. Мы могли бы развестись и заботиться о детях по отдельности.

Оба смеемся над этой идеей. Сами мечтает о семье. У меня семья уже была, и я мечтаю стать отцом-одиночкой. Неудивительно. Среди моих друзей более счастливыми себя чувствуют те, кто развелся. Те, кто наладил жизнь после развода. Рассказываю об этом Сами.

– Высшая форма цивилизованных отношений – это родители-одиночки. На все ключевые политические должности следует выбирать родителей-одиночек, которые сумели договориться о совместной опеке над детьми. Уверен, что они обладают мудростью, гибкостью и способностью адаптироваться к ситуации. Это то, к чему стремятся все общества и религиозные конфессии. Подумай хотя бы о христианстве и любви к ближнему. Легко взаимодействовать с теми, кого любишь, но попробуй договориться с врагами. Это моя мечта, к сожалению, несбыточная. Салла не может быть частью функционирующего целого. Мне надо официально стать единственным законным представителем детей и исключить Саллу из нашей жизни.

Сами смущен.

– Это… это серьезное решение. Но ведь Салла пока еще… Может, она еще вернется.

Сами не в состоянии защитить Саллу, но предлагает мне свое решение проблемы. Он включает ноутбук и заходит на сайт турфирмы. Я пытаюсь остановить его, взывая к разуму, но он меня не слушает.

– «Длинные выходные» в Берлине, с пятницы по понедельник, отель «Циркус», с завтраком. Перелет включен. На твое имя. Отмена или замена пассажира не допускаются. Клик, клик. Вот так. Плачуя. Готово.

– Ты не можешь!

– Могу. Дело сделано. Тебе ничего не остается, как улететь в пятницу утром. Я позвоню твоему шефу. У тебя наверняка нет никаких неотложных дел.

– Но ведь… Хелми не уснет без меня.

– Не бывает детей, которые не спали бы всю ночь. Мы с Суви придем и позаботимся о девочках. Сводим их в «Линнанмяки» [68], покормим, а ты займешься собой. Возражения не принимаются. Все, пока, мне пора идти.

– Погоди, дай подумать…

– Думать поздно, билеты не сдаваемые. Если не поедешь, мои деньги пропадут. Ты ведь не станешь грабить своего бедного друга?

Сами отказывается выслушать мои возражения и уходит. Я не представляю, как проведу время в Берлине. Да и где угодно. Что мне там делать одному? Я уже и забыл, как это. Чем мне заняться в то время, когда не вытираю со стола йогурт из опрокинутого стакана?

Все даже лучше, чем просто хорошо, поэтому принимать помощь трудно. У меня та работа, о которой я всегда мечтал. За нее платят так много, что благодаря зарплате и щедрости моих родителей я легко справляюсь с текущими расходами. У меня трое прекрасных детей, успешных во всем и даже здоровых, если не считать сезонных простуд и редких проблем с животом.

Сами прав. Мне нужен отдых. Я и сам это понял сегодня утром, когда Сюльви посмотрела на меня и озвучила свои наблюдения:

– Папа, почему ты никогда не улыбаешься?

Хороший вопрос. Как и большинство вопросов, которые задают дети. Такой же хороший, как и «Кто сильнее – Бэтмен или Человек-Паук?» и «Можно ли накакать на другого ребенка, если спросить разрешение?» На все эти вопросы одинаково невозможно ответить. Я так устал от всей этой суеты, что нет сил смеяться даже в такие веселые моменты.

– Наверное, я уже так счастлив, что больше и не нужно.

Я достаю с верхней полки шкафа запылившийся чемодан. Начинаю укладывать в него вещи. При этом понимаю, что чемодан слишком большой. Мне не нужна с собой аптечка, детские лекарства от боли, еда, продукты, чтобы быстро перекусить, сменная одежда, разные пони и прочие тяжелые предметы неудобной формы. Я беру небольшую спортивную сумку и бросаю в нее подштанники, три пары носков, три рубашки. Вот и все. Пятница, наступай.

Сами

Мы встречаемся с Суви уже несколько месяцев. На самом деле мы вместе живем. И каждый день я собираюсь признаться в той моей первой лжи. Но не могу. Боюсь, что былое вранье все испортит.

Вопросы Суви я свожу к шутке. Это ее раздражает. На нашем этапе отношений надо уже уметь говорить серьезно.

– Сами, похоже, я тебе по-настоящему нравлюсь. Почему же ты все время как будто злишься на меня?

– Прости. Наверное, это защитная реакция.

– От чего ты защищаешься?

– Не знаю.

– От привязанности?

– Может быть. Да. Наверное. Видимо, готовлюсь к тому, что мы разбежимся. Тогда только и останется, что злиться.

– А нам обязательно разбегаться?

– У меня всегда этим заканчивалось.

Вообще-то, она права. Опять я играю в детские игры, с которыми обещал покончить. Надо себя сдерживать. Разница между влюбленным и психопатом так ничтожна, тоньше волоса, все время есть опасность соскользнуть на сторону безумия. Я так влюбился, что всюду таится опасность переусердствовать.

Сколько цветов, шоколада и знаков внимания можно отнести на любовь, а сколько – уже признак безумия? Есть ли тут какой-то предел, точно выверенный в граммах? А может, исчисленный в процентах от месячного заработка? Или нужно полагаться на разум? Трезвый расчет? Где ж его взять?

Мы с Суви отправляемся пожить к Маркусу на время его поездки в Берлин. Идем из Тёёлё [69]с продуктами для пиццы, купленными в супермаркете, расположившемся в бывшем здании Главпочтамта.

– Суви, это не ролевая игра на тему семейной жизни. Я просто хочу помочь Маркусу. Ему действительно нужно отдохнуть.

– Не волнуйся. Выдержим несколько дней с девочками.

Маркус в предотъездной суматохе дает всевозможные инструкции:

– Пижамы лежат в кроватках. Они знают, у кого какая зубная щетка. Хелми спит вон с той черепахой…

– Давай поезжай уже! Опоздаешь на самолет.

– Девочки, слушайтесь Сами и Суви.

– Разумеется, будут слушаться. И вытянут из нас все сладости, и мы в конце концов разрешим им играть в телефоны, когда заблагорассудится, и это все совершенно нормально. Отправляйся!

– Папа вас любит, идите поцелуемся. Я привезу вам из Берлина гостинцы. Будьте послушными детками!

– Пока-пока, папа!

Маркус закрывает за собой дверь. Девочки, улыбаясь, глядят в окно на Маркуса, который посылает им воздушные поцелуи и садится в такси.

– Так, девчонки, какие начинки вы хотите в пиццы?

– Ананас!

– Шампиньоны!

– Тунец!

– Каждая получит то, что попросила.

Когда пиццы съедены, садимся смотреть фильм «Холодное сердце». Девочки видели его раз десять, но для меня это премьера. Трогательный. Принцесса Эльза обладает магическим даром, но вынуждена скрываться от окружающего мира. Сестра Эльзы, Анна, находит принца, который оказывается подлецом, но сила любви позволяет растопить лед. Невероятно. Сюжет из моей жизни.

Девочки засыпают по одной, и после того, как засопела последняя, мы с Суви садимся на край дивана. Еще раз благодарю ее за то, что согласилась мне помочь.

– Классно, Сами, что ты меня позвал. Чудесные девчонки! В детстве я мечтала, что, когда вырасту, у меня будет три дочки.

– Тебе еще не расхотелось?

– Может быть. Не знаю. Мир изменился, и я не уверена, стоит ли в этих…

Из комнаты Хелми раздается плач. Мчимся туда и зажигаем свет. Хелми плачет в кроватке. Она вся в рвотных массах, на кровати куски пиццы и прочая непереваренная еда.

Беру ребенка на руки и несу в туалет. Хелми рвет. Я осторожно отодвигаю волосы с лица. Суви убирает последствия, и мы относим подушку и постельное белье в стирку. Помню, Маркус сказал, что прачечный блок во дворе дома.

Суви моет Хелми в душе и пытается уговорить ее попить. Девочка ничего не хочет. Заглядываю в соседнюю детскую, где старшие сестры спокойно спят.

Принимаем душ и копаемся в шкафу у Маркуса в поисках чистых футболок и шорт. Поздней ночью Хелми перестает тошнить, и она, совершенно вымотанная, засыпает на диване, застеленном полотенцами.

Следующие три дня проходят как в тумане. Девочек одну за другой начинает рвать, причем каждый раз среди ночи и прямо в постель. Вспоминаю мудрость своего приятеля Калле: войны, роды и рвота всегда начинаются ночью.

С утра до вечера мы носимся, потные и пропитанные рвотой, между квартирой, ближайшим магазином и прачечным блоком. Ищем в гугле советы, что делать, когда тошнит, и пытаемся скормить и споить детям то, что рекомендуют в интернете. Испробованы бананы, черничный кисель, овсяная каша, простая вода и вода с медом, ну и классика моего детства – фанта и все, что в принципе может подпитать энергией больных детей.

В понедельник утром девочек нельзя вести в детский сад и в школу. Маркус, к счастью, оставил телефоны, так что мы туда просто звоним. Маркусу не говорим ни слова. От него постоянно приходят сообщения в ватсап: «Все в порядке?» – «Все хорошо, отдыхай». Добавляю к сообщению сделанную в пятницу фотографию Суви на диване с девочками, обставленными ведрами попкорна – это когда мы смотрели «Холодное сердце». Маркус наблюдает минуту гармонии. Я же вынужден наблюдать весь этот попкорн плавающим в разноцветных рвотных массах.

Ко второй половине дня в понедельник ситуация улучшается. Нам удается постирать и развесить сушиться последние простыни и одеяла.

Садимся ужинать, когда в замке слышится поворот ключа. Девочки мгновенно бросаются в прихожую встречать Маркуса.

Маркус приходит в ужас, когда я рассказываю ему о том, как его дочки болели.

– Надо было позвонить! Я вернулся бы первым же рейсом.

– Знаю. Именно поэтому и не звонил. Все ведь хорошо.

Но на самом деле все не так хорошо. Во всяком случае у меня в животе. Мы с Суви только-только успеваем доехать до дома, как и меня начинает выворачивать. Суви болезнь настигает на час позже. Мы лежим в кровати, обложившись тазиками, готовыми принять содержимое наших желудков.

Пытаюсь догадаться, что же нас так подкосило.

– С чего бы это извержение?

– Не знаю. Но состояние жуткое.

Целую Суви в потный живот. Что бы это ни было, но среди кусочков непереваренной пищи в этих бурных потоках очень много настоящей любви.

Маркус

Берлин пошел мне на пользу, хотя Сами и должен был сообщить о том, что девочки заболели. С другой стороны, я ему благодарен. Случилось самое неприятное, но и с этим справились без меня. Может быть, я не так уж и незаменим, как мне кажется?

В поездке я не делал ничего. Основную часть времени просто провалялся в гостинице. Пару раз сходил в ресторан «Вавилон» [70]на Каштаниеналлее. Это был наш любимый ресторан, пока не родились дети. Мезе подорожало, но вкус по-прежнему божественный.

В Берлине я понял, как сильно устал. Когда был моложе, мне там больше всего нравились места для бранча. Теперь они и в Хельсинки на каждом шагу. Я все еще чувствую себя уставшим. За одни длинные выходные не скомпенсировать недосып, скопившийся за пять лет. Но этот опыт научил меня, что можно получить помощь и следует за ней обращаться.

Мы провели замечательный вечер с девочками. Последний ребенок заснул только в одиннадцать часов. Было бы разумно и самому отправиться спать. Но нет. Мне нужно личное время. Необходимость в нем не пропала и после Берлина.

Хочется есть, но я слишком устал, чтобы сделать сэндвич, поэтому просто выпиваю из горлышка бутылочку клубничного смузи и съедаю упаковку чипсов до последней крошки. Надо бы как-то развеяться, но нет сил даже смеяться над какой-нибудь комедией. Может, хоть поплакать смогу. Особенно, если кто-нибудь поможет.

Листаю телепрограммы. Моя любимая передача – «Финляндия-Любовь». Там финны под музыку рассказывают свои романтические истории. Типа таких. Маркку и Санна познакомились в конфирмационной школе, поженились с разрешения президента Кекконена, родили четырнадцать замечательных детей и потом держали собачий питомник. Затем Санну парализовало из-за несчастного случая, связанного с вязанием крючком, а Маркку заболел раком. Но когда они вместе услышали песню «Лыжи» в исполнении рок-группы «Победа», то силой любви забрались на гору Эверест, где нашли кафе, которое держит их давно пропавший ребенок. И не какое попало, а идиллическое экокафе, доходы от которого идут на благотворительность.

Странным образом слезы придают мне сил. Если эти сдюжили, то и мне ничего другого не остается. Не раз я думал о том, чтобы сдаться. Готов был поверить, что кто-нибудь другой справится с моими любимыми крохами лучше меня.

Дети чувствуют мое смятение. Каждый раз, когда у меня возникают мрачные мысли, кто-то из них обязательно поддержит. Например, скажет перед сном, что «у нас лучшая в мире семья». Или «ты лучший в мире папа».

Я смотрю «Финляндию-Любовь» до конца. Плачу вместе с ведущими, плачу вместе с парой, потерявшей своих детей, плачу вместе с супругами, нашедшими друг друга по прошествии многих лет. Омываю слезами все те эмоции, которые в повседневной спешке не успел или забыл пережить.

Моя возлюбленная куда-то пропала и оставила меня одного с тремя любимыми крохами, и я с трудом несу эту любовь. «Финляндия-Любовь» – урок. Человек поистине силен, если еще в состоянии слушать песни «Победы» после трех онкологических заболеваний.

Моя жизнь – сплошной хаос, и это не то, чего я ждал от отцовства. Нет, конечно, ее не назвать сплошным кошмаром. Но все-таки это бесконечная кутерьма. Я соврал бы, если бы утверждал обратное.

Поездка в Берлин быстро забывается за повседневными хлопотами. Рабочий день проносится стремительно, когда нужно младшую сводить в поликлинику, а оттуда мчаться обратно в детский сад на встречу по составлению плана воспитания дошкольника.

Идем по «зебре» перед детским садом. Водитель такси пешеходных переходов не признает и чуть не переезжает Хелми. Хватаю ребенка на руки и догоняю машину на ближайшем светофоре. Раскрасневшись от бега, ору на таксиста и показываю ему средний палец. Мне совершенно не стыдно за свое поведение. Он тоже наверняка завелся бы, если бы я попытался пристрелить кого-нибудь из его родных.

Ребенок поражен моим поступком. Да кто угодно вышел бы из себя в такой ситуации. Сам Далай Лама обложил бы этого гада чертями, обматерил бы его и пинал бы машину, которая чуть не переехала на пешеходном переходе его любимых детишек – Аду и Оливера Лама.

Стараюсь успокоиться перед встречей с воспитательницей в детском саду. В последние дни я часто выходил из себя и много кричал на детей. Боюсь, что это отразилось на их поведении.

Детский сад – мое спасение. И не только потому, что дети находятся там днем и я могу ходить на работу. Без садика никто из моих детей ничему не научился бы. Невероятно, что кто-то еще сомневается, отдавать ли детей в сад или нет. Умнейшие профессионалы добиваются там того, в чем я, дилетант, потерпел фиаско.

Оставляю Хелми играть во дворе. Учительница ведет меня в комнату отдыха для персонала. Доходчиво рассказывает о новом плане воспитания и акцентах, которые делает детский сад.

– Мы будем поддерживать у ребенка его самооценку и навыки коммуникации с другими детьми.

Я энергично киваю в ответ. Они делают это за меня. И у них даже есть план. Они что-то собираются поддерживать. У меня вот не хватило мозгов ничего планировать или поддерживать. Я поддерживал только головки детям, когда они были грудничками и в поликлинике мне велели это делать. А потом думал лишь о том, чтобы дети выжили.

Одно заявление воспитательницы становится для меня сюрпризом. Дела у Хелми в садике идут великолепно. Учительница благодарит за это и меня.

– Сразу видно, что у вас дома царит атмосфера любви.

– Вот как? Я не задумывался. Наверное, у нас… да, ну, я… хвалю детей. Хотя иногда на них и кричу.

– Это обычное дело. Самое важное, чтобы взрослый показывал свои эмоции. На умении выражать эмоции мы тоже делаем акцент.

Нельзя ли мне в следующий раз, когда я взорвусь, объяснить это просто искренней демонстрацией своих эмоций?

Время беседы заканчивается. Прощаюсь с Хелми во дворе детсада и возвращаюсь на работу. «Атмосфера любви». Нет, она правда так сказала? Я считал наш дом местом выживания, где бушуют ссоры и властвует хаос.

Плечи сами расправляются, когда я шагаю на работу. У меня получается! Может быть, я и вправду неплохой отец. «У вас дома царит атмосфера любви. Это видно по Хелми». Неужели? Изнутри меня охватывает восторг. И давно забытая улыбка разжимает губы. Ничего не могу с собой поделать.

Сами

В последнее время Суви какая-то странная. Она ненавязчиво позвала меня с собой на акцию протеста. Я по своему складу совершенно не активист, но мне хочется оправдать доверие Суви.

– И где будет эта самая акция?

– Не могу тебе сказать. Конфиденциальная информация.

– Вы собираетесь на кого-то напасть?

– Да нет, совершенно обычное мероприятие.

– Незаконное?

– Можно и так сказать. Но с моральной точки зрения – правильное, и мне этого достаточно. Надеюсь, и тебе тоже.

– Конечно. Более чем.

Не успеваю разобраться с вопросами морали, как мы уже собираемся в тоннеле под Железнодорожным вокзалом. Нас встречает несколько десятков молодых людей, одетых в черное. Один из приятелей Суви раздает из пластикового пакета балаклавы. Я вопросительно смотрю на Суви, но она показывает пример и натягивает балаклаву на голову. Шепчу ей:

– Это точно законно?

– Верь мне. Держись рядом со мной.

Я все понимаю довольно быстро. Из тоннеля мы направляемся к офису нашей компании. Мне ничего не остается, как идти вместе со всеми. Друзья Суви маршируют как обученные солдаты. Часть поворачивает к дверям офисного здания. Другая часть остается снимать операцию со стороны.

Мы заходим в здание. С быстротой молнии некоторые участники приковывают себя наручниками к перилам лестницы. Двое охранников пытаются сдержать толпу, но это бесполезно. Они вызывают полицию.

– У-бий-цы! У-бий-цы!

Скандирование эхом отзывается в холле нашего офиса. Через несколько минут прибывает полиция. Суви как раз пытается приковать себя наручниками к перилам, когда полицейский силой предотвращает ее намерение. Что-то щелкает у меня внутри, и я бросаюсь на помощь. Обеими руками отпихиваю полицейского и понимаю, что совершил ошибку. Ему на помощь приходит здоровяк-коллега, и через две секунды я уже распластан на полу.

Вскоре на месте собираются десятки полицейских в специальной экипировке, которые отделяют извивающихся протестующих от перил. Я нахожусь в сторонке в полусогнутом положении и ожидаю приговора. Облегченно вздыхаю, когда вижу, что Суви выскальзывает из толпы и убегает.

– Поедешь в отделение. Ты подозреваешься в сопротивлении сотруднику полиции, – говорит скрутивший меня полицейский и ведет в машину.

Сижу в машине, когда приходит сообщение от Суви.

«Прости! Мне пришлось сбежать, чтобы не подвести своего старика».

Ожидаю своей очереди в полицейском участке. Молодой человек, участвовавший в акции, выходит из кабинета дознавателя. Он успевает крикнуть мне:

– Ничего не говори легавым!

Полицейские его уводят. А что я могу сказать, если и сам ничего не знаю?

В кабинете дознавателя оказываюсь вдвоем с полицейским лет шестидесяти. Он представляется.

– Добрый день, я комиссар уголовной полиции Юкка Мерисалми.

Нет, черт возьми! Отец Суви. Случайного совпадения быть не может. И дочь, надо сказать, на него похожа.

– Ваше имя?

– Сами Хейнонен.

– Помимо участия в налете, вы подозреваетесь в сопротивлении должностному лицу, находящемуся при исполнении своих служебных обязанностей, и применении к нему насилия.

– Я просто вступился за свою подругу.

– И как ее зовут?

– Ну, то есть… Я их никого не знаю. Защищал человека.

– Мы все защищаем людей. Странно только то, что вы, судя по всему, являетесь сотрудником компании «Анчор Ойл».

– Да. Пятнадцать лет там работаю

– И вам не кажется несколько странным, напялив на себя балаклаву, обзывать себя убийцей непосредственно в офисе фирмы, где вы работаете?

– Я, вообще-то, ничего не кричал и не знаю, запрещено ли ходить на работу в балаклаве.

Папа Суви улыбается мне. Кажется, я поладил бы с тестем. Видно, что он хороший полицейский, если, конечно, в полиции Финляндии есть другие. Еще вчера мне казалось, что история нашей с Суви любви будет записана на небесах. Теперь мне сдается, что, скорее, ее запишут в решении суда.

– Правильно я понимаю, что вы настаиваете на следующем: шел на работу в балаклаве, и именно в этот момент там случайно оказались протестующие? И вы стали защищать незнакомого человека от применения к нему силы, так?

– Неплохо сформулировано.

– Напоминаю, что на допросе не следует врать. В любом случае, против вас еще будет выдвинуто обвинение в сопротивлении должностному лицу при исполнении.

– Это было лишнее, я сожалею.

– Ладно, нет больше смысла нам тут препираться. На настоящий момент задерживать вас нет оснований. Обвинительное заключение получите позже по почте.

Иду домой в смешанных чувствах. Я – законопослушный гражданин. Но при этом провожу вечера по четвергам в клубе у байкеров и участвую в акциях против нефтяной промышленности. Исключительно из-за любви. Классическая причина для плохих поступков.

Предмет моей любви, Суви, встречает меня с виноватым видом.

– Прости, Сами, это должна была быть совершенно безобидная акция. Обычно ничего такого не бывает.

– Никогда ничего не бывает как запланировано.

– Как все прошло в полиции?

– Меня допрашивал твой отец. Во всяком случае, очень на тебя похож. И фамилия совпадает. Юкка Мерисалми.

– Вот же черт! Я так и знала. И что ты ему сказал?

– Ну, во всяком случае не говорил, что мы с тобой встречаемся. В общем-то, при первом знакомстве с тестем всегда возникает некоторая неловкость, но обычно несколько иного плана.

– В чем тебя обвиняют?

– Оказание сопротивления и применение насилия к сотруднику полиции. Я толкнул полицейского.

– Это был рыцарский поступок.

– Это был охрененно глупый поступок.

Суви обнимает меня и еще раз просит прощения за то, что втянула меня в историю.

– Я, вообще-то, тоже не совсем идиотка и думала, что это какие-то детские шалости.

– Ладно, все мы совершаем ошибки. И может быть, я тоже перед тобой виноват. Мне нужно было кое о чем тебя предупредить.

– Что ты имеешь в виду?

– Я работаю в «Анчор Ойл». И всегда там работал. Ну, в смысле, с университета.

Суви немеет. В полной тишине проходит не меньше минуты.

– Что за бред! Ты работаешь на банду убийц?

– Ну да. И это никакая не банда. Если бы не мы, то кто-нибудь все равно добывал бы нефть на Аляске.

– Ты же сказал, что занимаешься разработкой возобновляемых видов энергии!

– Ну, в принципе, и этим тоже. У нас есть проекты в этой сфере.

– По-твоему, нефть на Аляске возобновляемая?

– Разумеется, нет.

В бешенстве Суви бросается вон из квартиры. Ну вот почему все так обернулось? Она поволокла меня на эту акцию, и теперь я попал в Криминальный реестр. Я ей поверил. Вот в чем все дело. В доверии. Опять возвращаемся к нему. Это уж точно не возобновляемый природный ресурс.

Песонен

Из-за истории с моим усыновлением я утратил веру в людей. Боюсь, в будущем мне уже трудно будет кому-нибудь доверять. А именно на доверии и должна строиться жизнь. Я загоняю в гугл поисковый запрос «на чем строится доверие». И снова попадаю на блог «Перезагрузка». Эта женщина знает, кажется, обо всем.

Доверие – возобновляемый природный ресурс

Если бы мне нужно было выбрать какой-то один фактор, который скрепляет супружеские отношения, то это было бы доверие. Меня часто спрашивают, не ревную ли я, ведь мой муж такой идеальный, что любая женщина была бы не прочь его заполучить?

Нет. Тут все дело в доверии. Это основа основ. Без доверия нет любви. Без доверия не было бы страсти. Без доверия не было бы будущего.

А доверие действует на разных уровнях. Многие мои читатели наверняка помнят наш проект с дачей на острове в Финском заливе неподалеку от Хельсинки. Когда мы задумали реставрацию старой виллы, я тут же позвонила в знакомую строительную фирму.

Яркко подошел к делу иначе – через благотворительность и доверие. Он собрал бригаду из людей, проходящих реабилитацию от алкогольной и наркотической зависимости, поселил их на острове и дал им этот подряд. Поначалу я сомневалась в успехе, но поскольку Яркко доверял этим людям, я тоже поверила в них – ведь я доверяю Яркко.

Нам пришлось поволноваться, но в результате мы были вознаграждены великолепным жилищем. А в духовном плане приобрели еще больше. Человек по-настоящему силен, если готов жить в доме, электропроводку в котором делали не имеющие в этом опыта люди, выбравшие трезвый образ жизни. Наш дом обрел еще и индивидуальность – например, неповторимый в своей неровности пол и щелястые окна, пропускающие в комнаты свежий ветер с моря.

Все дело в том, как к этому относиться. Кто-нибудь другой подойдет к строительству с чисто технической стороны. Но для Яркко важно помогать другим и оказывать им доверие. А наши дети получили урок толерантности. Алкоголики могут вызывать страх и отвращение, но когда ты проводишь свои дни и ночи в построенном ими доме, этот предрассудок рассеивается.

Все мы люди. И дело именно в людях, а не в дипломах. Если дать человеку шанс и наделить его ДОВЕРИЕМ, он справится с любыми задачами. Доверие же строится на любви и понимании.

Я задумалась обо всем этом именно сейчас, потому что на прошлой неделе у нас произошло забавное происшествие, послужившее поводом, чтобы задуматься о доверии. Собираясь утром, я нашла на туалетном столике женский косметический крем. Перед этим я всю неделю была в командировке. Такого крема у меня явно никогда не было. Мнительная женщина с низкой самооценкой устроила бы из этого недоразумения целую драму.

У меня же не закралось ни малейших подозрений. И для них действительно не было никаких оснований. Я спросила мужа, откуда взялась эта баночка, и мы вместе весело посмеялись. Яркко по невнимательности купил себе женский увлажняющий крем. Я доверяю Яркко на тысячу процентов. А когда в основе супружеских отношений лежит абсолютное доверие, все подозрения легко рассеиваются.

Зачем я читаю эти нравоучительные посты? Я сам распоряжаюсь своей жизнью. И у меня есть Сейя. Я впервые остался у нее на ночь. Всю ночь мы провели словно приклеенные друг к другу. Впервые в своей жизни я ощущаю кожу другого человека. Я мог бы остаться здесь навеки. Кожа – она и есть кожа. Неважно, насколько она упругая и гладкая. Она всегда источает тепло. И всегда такая, как надо.

После завтрака Сейя протягивает мне подарок. Я растерянно смотрю на сверток. Кажется, я не получал подарков, как минимум, лет десять. На тридцатилетие мама купила мне длинные кальсоны. Вот, пожалуй, и все.

Верчу пакет в руках, пытаясь угадать, что внутри.

– Сразу открыть?

– Открывай.

Когда я вскрываю упаковку, Сейя улыбается.

– Мы говорили о том, что другого человека нельзя изменить.

– Да, говорили. Но ты все-таки хочешь изменить меня?

– Нет. Ну, разве что самую капельку. Давай доставай подарок, и сам поймешь.

– Что же это?

– Ремень.

– Ну да, я, в общем, вижу, что это ремень. Спасибо.

– Пожалуйста.

Разумеется, я понимаю. В курсе, что штаны у меня вечно сползают. А теперь еще и знаю, что это не наследственное качество.

Кладу ремень на стол и поворачиваюсь, чтобы поцеловать Сейю. Любовники всегда балуют друг друга презентами. Дарят что-то полезное и интимное. То есть мы встречаемся. Мы и вправду встречаемся, и это кажется мне естественным как ничто другое.

Меня смущает только то, что Сейя – мама моего лучшего друга. Хотя все кому-то кем-то приходятся. Но, держу пари, Сами это не понравится. Равнодушным он точно не останется.

Однако мне все равно. Наконец-то у меня кто-то есть. Конечно, у меня были родители, которые физически находились ко мне даже ближе, чем хотелось бы, но все равно я оставался один. Только теперь я понимаю, как это ужасно, когда не с кем поделиться своими горестями и размышлениями об окружающем мире, пусть не самыми глубокими. Вот для этого и существуют любимые. Вы можете говорить с ними о скучных вещах. Или даже о неприятных. Ведь любящему человеку они интересны.

Сами

В наших отношениях пауза. А пауза в отношениях означает их прекращение. И почему я побоялся сразу сказать Суви, где работаю? Сколько раз человек может наступать на одни и те же грабли? Наверняка в какой-то момент она смогла бы это правильно понять. Различия – это богатство. Но неискренность непростительна.

Расставание с Суви я переживаю тяжелее, чем любое другое. Ни с кем я не чувствовал себя так естественно. Вся эта «духовная близость» – банальность, но без нее не обойтись. На то она и банальность.

Мне приходит сообщение от Катьи. Она хочет встретиться. Выбираем для свидания наш любимый ресторан в Каллио. Оказывается, мы состояли в отношениях так долго, что у нас даже есть любимый ресторан. И еще – ставшие мемами шутки и некоторое количество воспоминаний.

После ресторана отправляемся к Катье. И оказываемся в постели. Возможно, до нее дошло, что по сравнению с ассортиментом тиндера я еще ничего. Катья даже прощает мне похмельный визит на дачу к ее родителям. Безупречный морской волк, похоже, свалил куда подальше.

– Этот мерзавец уехал в путешествие с другой женщиной и бросил мою сестру.

– Сочувствую ей. Уплыл изящным баттерфляем, как тогда на озере?

Катья хохочет. Мое моральное падение с польскими коллегами раскрывает во мне человеколюбие, тогда как нерушимая глыба, на которую имела неосторожность опереться сестра, рассыпается в прах.

Мы с Катьей смотрим Олимпиаду. Главная надежда Финляндии на золото – серфингистка Сильва Фриландер. На ее доске красуется логотип моей компании и текст на английском: «Спасем наши моря».

– У тебя же, вроде, с этой спортсменкой когда-то что-то было?

– Ну, именно, «что-то» и «когда-то»… Да, мы какое-то время встречались.

Катья воспитана и не стремится вытягивать из небытия мои неприятные воспоминания. Просто деликатно улыбается, заставляя меня немного смутиться. Если называть вещи своими именами, я испытываю стыд. Трудно поверить, что почти в сорок мне пришлось впервые побывать на приеме у венеролога.

Я не горюю о прошлом. Возможно, Сильва, обошлась со мной не лучшим образом, но я знаю, что она, в общем-то, славный человек. Я рад за Сильву. Она почти ухватила за хвост свою мечту. Наверное, это мгновение для нее так же важно, как для меня первый крик моего первенца в роддоме.

Сейчас она пытается воплотить в жизнь свою мечту, не говоря уж о том, что ей надо оправдать ожидания нации, страждущей призового места. Состязания проходят напряженно. Перед решающим стартом Сильва вторая, и ей уже рукой подать до медали, не исключено, что даже золотой.

Последняя гонка поначалу проходит удачно. Самая сильная соперница идет пятой, и Сильва без сомнения выигрывает на старте. Золото уже почти у нее в руках. Но перед последним поворотом что-то происходит. Сильве не удается справиться с доской. Ее обгоняют одна участница за другой. Комментатор в шоке.

– Вот же блин! Там что-то происходит, и верная медаль ускользает из рук Сильвы Фриландер. В финале у нее всего лишь четвертый результат. Финляндия снова без медали на этих Олимпийских играх, когда до конца состязаний остается всего два дня.

Неужели это плохой результат? Она четвертая в мире в той области, которая для нее важнее всего. Все равно что я занял бы четвертое место на всемирном чемпионате отцов. Меня охватывает чувство жалости к Сильве, когда у нее, обливающейся слезами, берет интервью финское «Юлейсрадио».

– Сильва, что случилось?

– Что-то прилипло к стрингеру или сзади к доске, какой-то большой полиэтиленовый пакет. И она потеряла управляемость.

Сильва безутешно рыдает. Корреспондент пытается задавать какие-то умные вопросы в ситуации, в которой не может быть умных вопросов.

– Вы говорили, что олимпийское золото – главная цель всей вашей жизни. Следующие олимпийские игры – через четыре года. Сильва, как вы считаете, вам повезет с попутным ветром, чтобы доплыть до них?

– Да отвали, мудила, не знаю я!

Сильва в слезах отворачивается от интервьюера и натягивает куртку, на спине которой красуется логотип нашей компании и призыв сохранить моря. Не уверен, что именно этого мы ожидали от сотрудничества – слезы и грубая брань спортсменки, победу которой погубил пластиковый мусор в океане.

Мой телефон пищит. Пришло сообщение от Маркуса, и его явно не заботят вопросы экологии. «Не рановато ли она упаковалась в мусорный мешок?»

Смеюсь, хотя и не следовало бы. И одновременно оплакиваю судьбу Сильвы. Несмотря ни на что, она заслуживает своей мечты. Хотя моя мечта, пожалуй, более реалистичная. Все-таки олимпийские игры бывают раз в четыре года, а овуляция – каждый месяц. «Как вы считаете, Сами Хейнонен, вам повезет с попутным ветром, чтобы доплыть до овуляции?» Осталось только найти подходящего человека. И это не Катья. Нынешний вечер и ночь – не новый старт, а что-то другое. Мы обещаем друг другу остаться друзьями. Друзей слишком много не бывает.

Хенна

Я сняла жилье в центре города. Эса выкупил мою долю в нашей общей квартире и остался в ней жить. Так лучше. Мне наш бывший дом и все в нем напоминают о провалившейся попытке создать семью, а я не хочу думать об этом. Эсе в этом смысле проще, он не задумывается о таких вещах. О таких вещах, как жизнь.

Я показываю грузчикам, как разнести по комнатам немногие мои коробки и мебель. Сбегаю по лестнице, чтобы забрать из своей машины самые важные вещи, которые побоялась доверить грузчикам. Открываю крышку багажника, когда с улицы доносятся крики.

– Да черт вас раздери, давайте пошевеливайтесь! Вот же заразы! У меня уже никаких сил с вами нет.

Выглядываю из-за машины, и мамаша, поносящая своих детей, замечает меня.

– Пойдемте, милые мои. Все мы немного устали. Потерпите.

Ничего себе! Та женщина, которая ведет блог «Перезагрузка». Сини. Смутившись, она направляется к дому напротив. По сотням красивейших фотографий я пыталась вычислить, где же находится ее квартира, но теперь знаю это наверняка.

Забираю вещи и несу их домой. Солнышко заливает все ярким светом, и я любуюсь видом из окна. В доме напротив замечаю знакомые занавески. Те самые, которые мама Сини сшила для своей комнаты, а теперь Сини повесила их в детской. Как это прекрасно, когда вещи передаются из поколения в поколение.

Я знаю о ней все. Знаю, что эта квартира площадью девяносто два квадратных метра из четырех комнат и кухни была сохранена в первозданном виде. Очаровательную старую кухню удалось сберечь, сделав повыше плинтусы. И затянувшийся ремонт лишь укрепил отношения Сини и Яркко.

Теперь я вижу ее орущей на своих детей. Видимо, без этого невозможно написать новый исполненный гармонии пост в социальных сетях. Потом она плюхается на пол и рыдает. «Это были огромные окна, наполняющие квартиру светом, и они больше всего меня восхитили». Единственная проблема таких окон – вместе со светом они без труда пропускают еще и любопытные взгляды.

Мне становится стыдно. Она придумала свою идиллию, чтобы и я могла помечтать. Да, разумеется, все это неправда. Идиллия не бывает правдой.

Сами

Я все больше завоевываю доверие у мотоциклистов. После уборки мне теперь разрешается попариться в сауне. Сегодня я подзадержался и, похоже, все уже ушли. С полотенцем на бедрах иду на минутку освежиться на небольшой металлический балкончик, выходящий во двор.

В кустарнике, окружающем здание, замечаю какое-то движение. Чуть подальше сверкают мигалки полицейской машины. Слышу грохот от входной двери, как будто ее ломают. До меня доносятся крики.

– Полиция! Все на выход, руки за голову!

Выскакиваю из сауны. Все помещение клуба заполнено полицейскими при полном снаряжении. Трое из них направляют на меня пистолеты.

– Руки вверх!

Поднимаю руки и молю Бога, чтобы полотенце не свалилось с бедер. Прямо в таком виде полицейские провожают меня в машину и везут на допрос.

Допрос ведет мой старый знакомый. Отец Суви. Он меня узнает и вспоминает нашу прошлую встречу. Мои объяснения вызывают не больше доверия, чем тогда.

– Приятель разрешил сходить к ним в сауну.

– Ясно. У вас всегда оказывается приятель, который во всем виноват. Как его зовут вы тоже не знаете?

– Разве в такой ситуации не полагается сразу же вызвать адвоката?

– Пожалуй, самое время. У меня создается впечатление, что мне пудрят мозги. Недавно я вас допрашивал по делу о налете экоактивистов на офис вашей же фирмы. А теперь вы задержаны в ходе рейда в байкерском клубе. Может быть, объясните толком?

Но я не могу ничего объяснять, поскольку пообещал держать язык за зубами. И мне опять остается только врать из благих побуждений.

– Мой приятель держит там свой мотоцикл, и мы иногда ходим туда попариться в сауну.

Похоже, во время рейда не нашли ничего подозрительного, поскольку меня отпускают домой. У полицейских нет в запасе никакой специальной одежды для таких задержанных, как я, с полотенцем на заднице.

– Вы можете попросить кого-нибудь из друзей привезти вам, во что одеться? Мы вас не торопим.

– Это вряд ли получится. Мобильный остался в клубе. Не поищите для меня номер телефона?

Полицейские находят в базе данных номер Песонена, и я звоню ему. Песонен привозит комплект одежды на несколько размеров больше. Придерживая штаны, чтобы не свалились, добираюсь до его машины. При этом замечаю, что у самого Песонена брюки больше не висят на середине задницы, как раньше.

– Ты обзавелся ремнем!

– Ага. Теперь штаны не сползают.

– И как ты додумался до такого гениального решения?

– Мне подарили.

– Кто?

– Ну, одна… Один человек.

– То есть у тебя кто-то есть?

Песонен старается уйти от ответа.

– Попозже об этом поговорим. Тебя свинтили за ту историю с «Харлей-Дэвидсоном»?

– Ага.

– Может, стоит обо все рассказать полиции?

– Да нет, все хорошо. Я там немножко поприбирался у них в клубе в качестве компенсации. Только никому не рассказывай.

– А кому мне рассказывать?

– Например, твоей таинственной женщине.

Странная скрытность. Показываю Песонену дорогу к мотоклубу.

Песонен остается ждать в машине, пока я забираю из сауны свои вещи. Входная дверь в клуб разломана полицией. Я упаковываю свою одежду в полиэтиленовый пакет и собираюсь уходить, когда замечаю Вяянянена у него в кабинете. Он выходит ко мне с извинениями.

– Хейнонен, прости. Мне реально неудобно. Мы знали, что могут завалиться мусора, но забыли предупредить тебя. Очень жаль, что так получилось.

– Неважно, меня сразу отпустили.

– И что ты им рассказал?

– Ничего. Только что у меня приятель состоит в этом клубе и пускает иногда попариться. Ну и потребовал позвонить адвокату. Собирался пригласить Хейкки Лампела [71], потому что других не знаю.

– Ты, видать, кино насмотрелся.

– В основном я смотрю романтические комедии.

– В любом случае это было очень благородно с твоей стороны! Если бы ты рассказал правду, как здесь оказался, то меня и еще многих сейчас допрашивали бы за использование рабского труда и еще черт его знает за что.

– Какая же это эксплуатация? За собственные грехи полагается расплачиваться.

– Ну, это да. Только за нами, разбойниками, еще и старые грешки водятся, а если и новых навесить, то мало не покажется.

Мне тоже пора бы завязывать с криминальными похождениями. Правда я пока не знаю, за что еще мог бы угодить в кутузку. Не за попытку же найти ту единственную и настоящую? Вряд ли в Уголовном кодексе есть такое преступление. Я не преступник, скорее, заслуживаю сочувствия.

Песонен отвозит меня домой.

– Спасибо за помощь. Я постираю твои вещи и как-нибудь занесу.

Сейя

Как ни странно, Песонен ко мне вернулся. Когда Сами позвонил, он сразу к нему поехал и ничего не сказал о причинах спешки. Ну, друзья на то и друзья.

– Что там у Сами стряслось?

– Да ничего особенного.

Что-то скрывает. К счастью, мне известно, как разговорить моего нового мужчину и узнать, в чем там дело. Подхожу к Песонену и глажу по волосам.

– Он ведь мой сын, я имею право знать.

– Я обещал не рассказывать.

– Здорово, что ты такой верный друг. Я это ценю.

В конце концов Песонен все выкладывает. И то, что я слышу, совершенно сбивает меня с толку. Как мой сын влип в такую историю? Вечером в новостях показывают место, где полиция схватила Сами. Что им надо от моего мальчика?

Жизненный опыт, правда, подсказывает мне, что молодые мужчины легко поддаются влиянию.

– Я съезжу поговорить с этими парнями.

– Не надо, это опасно. Я поеду с тобой.

– Ты, разумеется, никуда не поедешь. Это может быть опасно как раз для тебя.

Песонен делает все, чтобы помешать моему замыслу, но, понятное дело, ничего у него не получается.

На следующий день выхожу из автобуса в промзоне. Обхожу серое здание с фасадом из гофрированного железного листа. На единственной двери – тот же логотип, что был в новостях. Ставлю сумку прямо на землю и обеими руками колочу в дверь. В конце концов ее открывает здоровенный детина в жилете мотоклуба. На груди красуется надпись «Президент». На ловца и зверь бежит.

– Госпожа ошиблась адресом.

– Послушайте, молодой человек. Может, я и старая, но адрес пока разобрать могу.

– По какому вопросу?

– По поводу моего сына Сами.

Бугай приходит в некоторое замешательство, но впускает меня. По узкой лесенке проходим наверх. Тут небольшая кухня и пара диванов. У противоположной стены – барная стойка, за стеклянной дверцей выстроились бутылки с алкоголем. Хозяин указывает на холодильник.

– Хотите сидра?

– Нет, спасибо. Сварите кофе и поговорим.

Мужик в жилете послушно идет к кофеварке и тут же возвращается с пачкой кофе.

– Вам подойдет такой, сильной обжарки?

– Да, очень хорошо.

Достаю из упаковки пирожные «Мокко» и ставлю на стол. Выкладываю все как есть. Мотоциклист слушает меня, не смеет не слушать. Я – Сейя Хейнонен. Влюбленная женщина. И поэтому очень опасна. Ничто меня не остановит. Во всяком случае, когда речь идет о самых важных для меня вещах.

Сами

Иду к Песонену, чтобы вернуть ему одежду. Я не предупреждал его, что зайду, и Песонен выглядит растерянным, будто я застиг его врасплох. Причина понятна: на вешалке – мамина куртка. А на столе в кухне – мамины фирменные пирожные «Мокко». В тот же момент Песонен понимает, что я обо всем догадался.

– Ты что, встречаешься с моей мамой? То-то мама выглядела… как-то странно.

– В смысле счастливой?

– Да нет, какой-то чертовски странной. Мама не готова к таким отношениям.

– Ей семьдесят два года, к чему человек может быть не готов в таком возрасте?

– Просто она еще не пришла в себя после того, как овдовела.

– Но ты ведь и сам искал себе подругу всего через месяц после похорон.

– Блин, это совсем другое дело. Взгляни на ситуацию иначе.

– Как?

– Что я встречаюсь с твоей матерью.

– Она уже умерла, это было бы преступлением.

– Да то же, блин, самое! Делайте, что хотите, но только уж давайте без меня.

– Не переживай, так и поступим.

Песонен уходит на кухню, показывая, что разговор окончен. Я иду за ним следом и беру его за плечо.

– Черт, включи мозги. Ты – мой лучший друг. Ты не можешь встречаться с моей мамой.

– Почему не могу?

– У вас тридцать лет разница!

– И в чем проблема?

– Ну конечно в этом и проблема.

– В смысле, что женщина старше? То есть когда какой-нибудь семидесятилетний генеральный директор бросает жену и начинает встречаться с тридцатилетней женщиной – это нормально.

– Им от этого обоим польза. Малышка получает деньги и красивую жизнь. У мужчины повышается самооценка. А что вы получаете от этих отношений?

Песонен выглядит искренне обиженным.

– С твоей стороны абсурдно задавать такой вопрос.

– Что в нем абсурдного?

– А ты вообще не пытался высунуться из своей норы и подумать о таких вещах, как любовь и счастье? Мне хорошо с твоей мамой! Черт возьми! Проваливай отсюда на хрен, если ты такой идиот.

Ухожу. Глупо взывать к разуму Песонена. К счастью, это пройдет. Должно пройти. Они сошлись на почве своих утрат, и им кажется, что они испытывают душевную близость. Только это не близость, а близорукость.

Я никогда не ссорился с Песоненом. Не откладывая, звоню маме. Уж она-то мне поверит. Это последняя попытка положить конец безумной связи.

Однако мама проявляет не меньшее упрямство, чем Песонен.

– Мама, ты что, не понимаешь? Это мой лучший друг.

– Ну разумеется. И ты должен радоваться, что он наконец-то кого-то нашел.

– «Кого-то»!.. Ну не тебя же? Ты моя мать! Ты слишком…

– Слишком старая?

– Ну, слишком близкая. Своих женщин обсуждают с друзьями. С ними дружат семьями, вместе путешествуют, ходят ужинать.

– А я для этого не подхожу?

– Я не это имею в виду. Но это неправильно. Вы должны расстаться!

Я жму на отбой и стараюсь успокоиться. Мама тут же перезванивает. Она взбешена не меньше моего.

– Так, слушай, Сами Хейнонен. Я, может, тебе и мать, но еще и человек. И долго потакала всем твоим желаниям. И уж извини, всему есть предел. Хотя с сыном, конечно, следует ладить. Почти сорок лет я принимала тебя таким, какой ты есть…

– Но когда…

– А вот на этот раз я тебя слушать не собираюсь. У тебя появилась возможность отплатить мне за все те годы, когда я тебя во всем поддерживала, и свыкнуться с мыслью, что мы с Касимиром встречаемся.

– С каким еще Касимиром?

– Песоненом. Это твой лучший друг.

Теперь мамина очередь швырять трубку. Я даже не представлял себе, что она может быть в такой ярости. Это еще одна новая черта, о которой я не знал. Совершенно ясно, что она без ума влюблена.

Песонен

После того как Сами в бешенстве уходит, сразу отправляюсь к Сейе. Сами успел уже и ее вывести из себя.

– И что ты ему сказала?

– Прими это или просто с этим смирись.

– Надеюсь, он одумается. Было бы жалко потерять лучшего друга из-за любви.

– Сами всегда был обидчивым. Ничего, успокоится.

– Ну, дело его. Мне все равно, главное – у меня есть ты.

Мы обнимаемся. Обещаю Сейе сделать все для того, чтобы мы оба остались с ней. Сейя и так переживает из-за напряженных отношений с Хенной и боится потерять еще и Сами.

Пытаемся отвлечься от неприятных мыслей. Паримся в сауне, смотрим фильм, едим горячие бутерброды, наслаждаемся ласками. Горячие бутерброды – это просто спасение. В моем возрасте слишком трудно заморачиваться на всякий хумус, жареный сыр халлуми или соус дзадзики. Горячие бутерброды позволяют сосредоточиться на любви.

Любовь казалась мне городской легендой, мифом. Сейя совершенно разрушила это представление. Всем своим чудесным существом она меня встряхнула и возродила к жизни. Сейя – само совершенство. Даже если бы я всю ночь до одурения думал, то не нашел бы в ней никакого изъяна. Любовь. Вот чего мне не хватало.

Не досмотрев фильма, отправляемся в спальню. Да. Занимаемся любовью. Это слово в его основном значении. И с каждым разом оно кажется мне все более прекрасным.

Я отдал свою девственность Сейе. Мне уже не верилось, что это вообще когда-нибудь случится. Помню, как пару месяцев назад я читал какой-то мамин женский журнал. Там была статья о певице, которая сказала, что любит предаваться любви на лоне природы. Классно, когда можно выбирать место. Но меня устроило бы любое, даже реактор атомной электростанции.

И вот наконец-то счастье улыбнулось мне. Больше не нужно искать атомную станцию. Я нашел идеальную женщину гораздо ближе, чем мог себе представить. И хочу рассказать ей об этом. Я глажу Сейю по волосам, когда мы лежим в постели.

– Ты такая красивая.

– Ага, старая тетка.

– Именно поэтому. Только подумай, сколько красоты ты сумела набрать за семьдесят лет. Тебе легко сиять. Я же только в начале этого пути. Еще полюбуешься моей задницей лет через тридцать, когда и она поднаберется харизмы.

Сейя смеется. Мы вместе хохочем. Я смеюсь еще и от того, что не в состоянии поверить в свое счастье. Представить себе не мог, что такое возможно. Так сошлись звезды, и сложилась история нашей любви.

В одном Сейя напоминает мне мою мать. Повздыхать о чем-нибудь – для нее своего рода любимый вид спорта.

– Ох, Касимир, если бы мы встретились раньше…

– Проблема в том, что я тогда еще не родился.

– Ну, не настолько раньше. Просто, мы могли бы подольше быть вместе.

– Ты ведь еще не умираешь.

– Вроде как нет. Пока что мы совершенно здоровы.

– А когда потребуется помощь, как раз и пригодится мой опыт ухаживать за близкими. До тех пор еще отожжем. Будем наслаждаться друг другом. И радоваться жизни.

Хенна

Повседневная жизнь. После развода она меняется больше всего. В магазине тебе приходится думать, какие упаковки брать, чтобы было как раз на одного. Жилье выходит дорого, как и еда. С другой стороны, исчезают конфликты из-за того, кому убирать квартиру и что смотреть из «Нетфликса».

Часть друзей пришлось поделить. Из самых близких Теро и Ээва, а также Симо и Анника отошли Эсе, мне достались Элина с Лаури и Ноора с Пеккой. Многие друзья Эсы за годы нашего брака стали и моими друзьями, но теперь на Первое мая меня не пригласят к ним на традиционный весенний пикник. Хотя все равно тем, кто обременен семьями, не до встреч.

Музыкальные диски делить проще, теперь ведь все легко найти в «Спотифай» [72]. Я взяла себе «Нирвану», Перл Джем и «Саундгарден». Они напоминают о жизни еще до Эсы. Все остальное назло оставила ему. Те диски, с которыми связаны общие воспоминания.

Отправляюсь в ближайший магазинчик – надо ведь что-то есть. Стою перед стеллажом с сырами. Упаковки – одна другой больше. И тут замечаю Ярк_ ко – мужчину мечты Сини, которая ведет блог «Перезагрузка». Он выбирает соус на полке с чипсами.

Если верить постам в блоге, Яркко чуть ли не всю еду выращивает сам, а в магазине покупает разве что тофу и облепиховый сок. Однако теперь у него в тележке, помимо картофельных чипсов и простокваши, еще замороженная пицца и упаковка пива из шести банок. У всех у нас есть свои тайны. Тайна Яркко – стремление к обычной жизни. Он оплачивает покупки на соседней кассе и одновременно со мной выходит из магазина. Перед входом его ждет молодая красивая женщина не старше двадцати пяти лет. Если бы Яркко был на кассе с ней, им не продали бы пиво без паспорта.

Может, родственница? Вслед за ними иду к дому. Остановившись перед светофором, Яркко обнимает юную красотку и целует в губы. Объятия явно не родственные. Это отношения любовные. Вот он, момент истины, хотя, судя по постам Сини, они супруги – не разлей вода.

Перед тем, как зайти в подъезд, смотрю, как Яркко со спутницей исчезают за дверью дома напротив. Они ничего не скрывают. Взбегаю к себе в квартиру, и, с трудом унимая дыхание, хватаю смартфон. Захожу в инстаграм, смотрю последние обновления Сини.

В разделе «истории» Сини разместила видео с завтрака на круизном пароме. На фото, помеченном сегодняшним днем, она с детьми улыбается перед домом, похожим на жилище Пеппи Длинный Чулок. «Великолепный отдых мать+дети в Стокгольме #семья#любовь #материнство #юнибакен [73]».

За неимением в инстаграме эмодзи «кошмар», ставлю лайк, хотя все во мне этому противится. Иду в спальню, откуда квартира Сини и Яркко видна как на ладони. Успеваю в тот момент, когда Яркко опускает жалюзи. Сквозь них я не могу наблюдать соития, но в состоянии представить себе финал. Знает ли об этом Сини? Отдыхает ли она в Стокгольме, все еще пребывая в своих идиллических грезах?

Я начинаю кое о чем догадываться. В постах Сини столько пафоса семейных ценностей и дифирамбов доверию и любви, что никакие отношения этого не выдержали бы. Да и кто станет так превозносить свою семейную жизнь, если с ней все в порядке?

У меня возникает мысль рассказать обо всем Сини. Хочется вырвать ее из призрачного мирка, где все выставлено напоказ и должно казаться идеальным. Жизнь – не всегда идиллия. Реальная жизнь – это череда мечтаний, которые никогда не сбываются.

Через пару дней я захожу в минимаркет за посылкой. В дверях сталкиваюсь с Сини. Она, вся в слезах, выскакивает мне навстречу с пакетом из интернет-магазина под мышкой. Взгляд падает на заголовок в газете: «Скандал в семействе популярной блогерши».

Бедная Сини не выходит у меня из головы, и я постоянно заглядываю в ее профили в социальных сетях. Ни малейших признаков жизни. Для таких, как Сини, это означает смерть. Их девиз: «Жить – значит постить в блоге». И то же надо высечь по-латыни. Однако в одиннадцать вечера на ее странице все-таки появляется новая публикация.

Пустые сплетни и ложь

В некоторых (не буду называть) изданиях были опубликованы злобные измышления об отношениях моего мужа с молодой женщиной, известной фотомоделью. Я ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, что породило подобные слухи, но могу заверить, что они не соответствуют действительности.

У нас все хорошо. Мой дорогой и любящий муж Яркко по-прежнему вырезает мне на завтрак сердечки из огурцов и убаюкивает по вечерам своими поцелуями. Дни между этими вечерами – настоящая сказка. Дорогие мои читатели, оставляю гнусные измышления на совести их авторов. Яркко – не тот мужчина, который оставил бы семью ради модели, рекламирующей бикини. Это благородный человек и прекрасный семьянин.

А я даже не злюсь на распространителей этих гадких слухов. Пожалуй, мне их немного жаль, и я стараюсь относиться к ним с любовью. Потому что не хочу давать шанс негативу. Ему нет места в моей жизни. Для меня негатив – это просто позитив со знаком минус. Мы любим друг друга.

Мне жаль Сини. Беспомощно цепляться за надежду даже унизительнее самых неприятных обстоятельств, в которых ты можешь оказаться. Сини сложно принять тот факт, что, когда делишься с людьми радостью и успехом, надо делиться с ними и горем, и неудачами. Нельзя выбирать только хорошее. Об этом знают спортсмены, политики, а теперь, в эпоху социальных сетей, – и простые люди. Ничто не интересует людей так, как разрушенное счастье.

Слабым утешением может служить лишь то, что подруги по несчастью выражают Сини бесконечную симпатию. У огромного числа подписчиц супруги отправились в погоню за юными задницами. Сини выражают поддержку в ситуации, которую она сама отказывается признать.

Противоположное мнение выразил только читатель под ником «Эки‑73». «Мне, как мужчине, может, быть не стоило бы это писать, но ведь такой модельке приятно запендюрить. Сама-то как думаешь?»

Безусловно, реалистичный взгляд Эки выделяется среди множества комментариев о том, как следует воспитывать детей разведенным родителям. Надеюсь, Сини всего этого не прочтет. Сейчас она ищет сострадания, а не советов. Но я знаю, что зря надеюсь. Разумеется, она все читает. И даже отвечает комментаторам. Однажды ответила и мне, когда я спросила код колера, в которой выкрашены стены в ее спальне.

Не знаю, где сейчас Яркко и дети, но похоже, что Сини в квартире одна. Она сидит на балконе с бокалом вина в руке. Я не могу оставить ее в одиночестве. Спускаюсь и жду перед подъездом, где живет Сини.

Вскоре подкатывает доставщик пиццы, и я вместе с ним проскальзываю внутрь. Звоню в дверь с красивой табличкой: «Hope lives here. And without hope we are hopeless» [74]. Надежды никогда не бывает слишком много, как и банальщины. В конце концов дверь приотворяется, и передо мной появляется плачущая провозвестница позитива.

– Привет. Меня зовут Хенна, хочу тебе помочь.

Рассказываю, что давно подписана на ее блог и знаю о ней все. И в этом – корень проблемы. Я не должна знать о ней все. Если не строить декораций, то они и не рухнут.

Можно хорошо жить, даже если не отчитываться об этом перед всем миром. Но я держу свои мысли при себе. Сини не нуждается в моих разглагольствованиях, ей необходимо участие. Кладу руку ей на плечо. Сини плачет.

– Я так чертовски устала!

– Имеешь право.

– Не имею. Мне надо сегодня еще пост написать, я обещала рекламодателю. Потеряю две тысячи евро, если не сделаю.

– А если сделаешь, то потеряешь самоуважение.

– Это мой главный спонсор.

– Да плевать на них. Отдохни. Ты живешь здесь и сейчас, а не в блоге или инстаграме. Зачем тебе улыбаться в своих постах, если на самом деле ты плачешь от горя здесь.

В конце концов Сини соглашается меня послушаться. Уходят же люди на больничный! Разумеется, трудно выписать листок нетрудоспособности, если твоя работа – собственная жизнь, в особенности ее светлые стороны.

Сини говорит, что уже давно знает о неверности Яркко.

– Я закрыла для себя эту тему. Решила, что я женщина, у которой есть любящий муж и прекрасные дети. Точка.

– Ты сотворила этот образ лишь в собственной голове и в интернете. Не сравнивай себя с другими, не лги себе, не взваливай на себя больше, чем можешь нести.

Незадолго до полуночи отправляюсь домой. Дети Сини остались на ночь у бабушки, а Яркко где-то болтается. Я, честно говоря, догадываюсь где. Реальность существования юной модели не требуется проверять в инстаграме.

– Ты точно справишься?

– Да, справлюсь. Наверное. Ничего не поделаешь.

Сини звонит уже на следующий день. Она не в состоянии оставаться одна.

– Я приду к тебе, ладно? Не могу находиться дома. Тут это все… дерьмо. В смысле жизнь.

– Приходи, я напротив живу.

Наблюдаю в окно, как Сини, осматриваясь, бредет к моему дому. Открываю дверь и обнимаю ее. Она безудержно рыдает.

– Я предала своих подписчиков!

– Никого ты не предала. Я – твоя подписчица и вовсе на тебя не в обиде.

– Что я делаю? Моя работа – это идеальная семья и рассказ о ней. И теперь ее больше нет!

– Начнем с того, что семья – это не работа. Ты талантливо пишешь и вообще интересный человек. Ничего, найдешь чем заняться.

– Ты не понимаешь! Я представляла интерес, пока была идеальной.

– И кто поверит в идеальность? Скажи правду. Это будет самый популярный пост в твоей жизни.

Постепенно Сини успокаивается. Пока я хлопочу на кухне, с дивана доносятся лишь отдельные всхлипывания. Я готовлю нам салат с сыром халлуми. Ставлю миску на стол. Сини восторженно нахваливает:

– Прекрасный салат!

Она тут же достает камеру и принимается фотографировать. Сини уже собирается по привычке отправить снимок в инстаграм, но я ее останавливаю.

– Брось это. Ешь давай.

– Ой, ну да. Прости. У меня уже просто рефлекс – все красивое сразу постить.

– Ничего, избавишься от рефлекса. Раньше еда питала тело, а не социальные сети. Не все потеряно, можно еще вернуться в первобытное состояние.

– Наверное, ты права. Я уж и позабыла, что жизнь бывает не только на фоточках в инсте. От этой привычки не так легко избавиться.

– Да и ладно.

Мы с Сини составляем план ее исцеления. Я буду выполнять роль куратора. Правило номер один очевидно: «Жизнь лучше проживать, чем фотографировать». Постараемся вернуться к прежнему образу жизни.

Я протягиваю Сини свой старый фотоаппарат.

– В нем пленка на двадцать четыре кадра. Ты можешь делать один снимок в неделю.

– Всего один?

– Да. Ты справишься.

Сини остается у меня на ночь. Стелю ей на диване. Новое потрясение:

– Ой, у нас одинаковое постельное белье.

– Разумеется. Оно у всех одинаковое, ты ведь рекламировала его у себя в блоге и запостила промокод на скидку. Не парься, это просто белье. Постарайся уснуть. Возьми мое одеяло. На нем некрасивый пододеяльник. Тебе для жизни нужны уродливые вещи, красивые – не для тебя. Завтра купим замороженные пиццы.

Моя идея даже немного веселит Сини.

– Спасибо, Хенна. Мы ведь даже не знакомы! Ты не должна мне помогать.

– Не должна, но мне хочется. У меня нереализованная потребность заботиться о ком-то. Спокойной ночи. Спи, во всяком случае, постарайся.

Сами

Я стал настоящим профессионалом по части уборки. Знаю, чем заработаю на жизнь, когда запасы нефти на Аляске иссякнут. Мне удается прибрать во всех помещениях байкерского клуба всего за час с небольшим. Вяянянен на месте, и перед уходом я заглядываю к нему в кабинет попрощаться.

– Увидимся на следующей неделе.

Вяянянен смеется надо мной и моим энтузиазмом.

– Зайди-ка ко мне, Хейнонен.

Сажусь рядом с ним на потрепанный кожаный диван, чем только не заляпанный за долгие годы – красным вином, кровью, спермой и пивом. Я тщательно убираю помещения клуба, но не рискнул покуситься на диван.

– Сколько времени ты уже ходишь сюда убираться?

– Больше года?..

– Быть не может! Ты все-таки идиот!

– Почему?

– Может, мы и бандиты, но и у нас есть какие-то понятия о морали. Теперь понятно, что ты нормальный чувак. Было приятно познакомиться. Оставайся мужиком.

– В смысле мне больше не нужно…

– Нет. А, и вот еще что. За хорошую работу не грех и заплатить.

Президент клуба достает из нагрудного кармана перехваченную резинкой пачку пятидесятиевровых купюр. Он протягивает ее мне, но не выпускает из рук.

– С одним условием.

– Ну?

– Не записывай их в налоговую декларацию. Они, знаешь ли, отдают сероватой бухгалтерией. Просто не относи их в банк, и никто ни о чем не спросит.

– Спасибо. Довольно неожиданно. То есть мне больше не приходить?

– Разумеется, можешь зайти потусить, попариться в сауне, но работать не нужно.

– Да, э-э-э… Это, наверное, звучит немного странно, но я как-то уже привык. И мне даже начала нравиться эта работа.

– Придумай себе какое-нибудь занятие. Купи, например, мотоцикл.

– У меня даже прав нет.

– Вот же черт. Ну что с тобой делать? Иди давай.

Президент направляется к холодильнику. Я встаю.

– Может, хотя бы обнимемся на прощание? Или это нарушает какой-нибудь кодекс?

– Ну давай, блин, обнимемся! Мы, конечно, все тут мешки с говном, но и у нас есть чувства.

Мы крепко обнимаемся. Каждый словно просит за что-то прощение, хотя на самом деле извиняться не нужно. Президент держит в руках коробку, которую только что достал из холодильника, свободной рукой, покрытой татуировкой, утирает навернувшуюся слезу.

– Вот, угощайся, пирожные «Мокко».

– Спасибо.

Я беру пирожное, и в этот момент до меня кое-что доходит.

– Ого! Моя мама точно такие же делает.

– У твоей мамы рецепт и узнал. Давай уже проваливай отсюда!

Мой работодатель вынужден разруливать один скандал за другим и предпринимать решительные меры по разрешению кризиса, чтобы успокоить собственников компании. Планируется вложиться в энергокомплексы по использованию тепловой энергии моря. Об этом сразу объявляется публично. И меня назначают руководителем этого проекта в Финляндии.

Конечно, я испытал облегчение. Все-таки тепло моря – это возобновляемый источник энергии. Я никогда не считал работу своим главным занятием в жизни, поэтому не позволял ей вилять собой как хвостом. Но смена деятельности не может не радовать. Нынешняя работа соответствует моим жизненным установкам. Она отвечает и ценностям, которые исповедуют окружающие меня люди, поэтому моя жизнь, безусловно, улучшилась. Я по-прежнему работаю в компании, входящей в «ось зла», но все-таки на хорошем конце этой самой оси. Мы постепенно сокращаем добычу нефти, и приоритеты концерна смещаются на разработку способов получения тепловой энергии моря в Европе и Северной Америке.

Стратегия моего руководства с энтузиазмом принимается в обществе. И вместе с этим мне тоже становится легче дышать. Всего один пластиковый пакет, оказавшийся в неудачный момент на доске без пяти минут олимпийской чемпионки, – и вот результат. Больше мне не нужно терзаться угрызениями совести.

Я, улыбаясь, иду с работы домой по мосту Питкянсилта в сторону Хаканиеми. В большом окне «Макдоналдса» на площади я замечаю за столиком знакомый силуэт – Суви. Безусловно, ее послало мне само Провидение.

Подумать только: вот если бы при первой нашей встрече я работал на той же позиции, что и сейчас? «Я как раз занимаюсь разработкой возобновляемых видов энергии. В нашей компании права человека – всегда на первом месте. Давай поженимся».

Глупо ворошить прошлое. Приятно видеть Суви здесь и сейчас. Меня, правда, несколько удивляет ее выбор ресторана. Однажды, когда мы еще встречались, дико проголодавшись среди ночи, мы заскочили перекусить в «Макдоналдс». Так Суви потом еще целую неделю переживала из-за этого.

С улыбкой на лице подхожу к столику Суви и усаживаюсь, не спрашивая разрешения.

– Привет. Рад тебя видеть! Что ты тут делаешь?

Одновременно показываю глазами на известный во всем мире логотип на окне.

– Ем, как и все.

– Ну, это понятно. Просто мне казалось, что это место противоречит твоим убеждениям.

– Да какая разница, что чему противоречит. У них вкусный веджибургер. Сам-то ты наверняка на работе каждый день питаешься только карри с этически выращенным тофу в тайском ресторане на первом этаже.

Смеюсь над подколкой Суви и одновременно вспоминаю, почему мы расстались.

– Да, карри с тофу я по-прежнему уважаю, когда выпадает свободная минутка в деле уничтожения Аляски. Как твоя… жизнь?

– Все хорошо. Устроилась на работу. То есть на постоянную и правильную, в одну природоохранную организацию. Рабочее время провожу в офисе. Не надо охотиться за людьми, и зарплата не зависит от везения. Так сказать, работа для взрослых.

Я беру себе кофе, возвращаюсь к Суви и рассказываю ей о своих новых обязанностях.

– У меня тоже работа сменилась.

– Я видела в новостях. Твое имя упоминали. Желаю удачи! Хотя, конечно, твоей конторе еще расти и расти до имиджа ЮНИСЕФ [75].

– Ну, ЮНИСЕФу-то легко. Дети – это в любом случае возобновляемый ресурс. То есть спасибо. Мне нравится новая работа.

– Приятно слышать. Мне ты никогда не казался убийцей земного шара. Ты слишком добрый для этого.

– Знаешь, когда я тебе тогда говорил, что работаю с возобновляемыми источниками энергии, то, получается, не врал. Просто сообщил об этом заранее.

Суви смеется.

– Рада за тебя. И за нашу планету.

Обнимаемся на прощание. Пытаюсь сказать что-нибудь конструктивное и запоминающееся, но получается только какое-то никчемное бормотанье.

– Как-нибудь еще, может, и увидимся… где-то. При случае.

– Да, может.

Шум проезжающих трамваев затих. Два часа ночи, а мне не уснуть – думаю о встрече с Суви. Вечно я из-за всего терзаюсь, но мысли о Суви не дают мне покоя каждый вечер. Неожиданная встреча только еще больше разбередила сердце. И нет ничего убедительнее ночных откровений. Пишу сообщение в ватсап:

«Суви, привет. Не читай дальше, если не любишь похвал и не терпишь грустных людей.

Ни на минуту не перестаю думать о тебе. И после того как я увидел тебя в первый раз у станции метро, когда мы говорили о правах человека, я пялился в пустоту и думал, почему живу как живу, а не с тобой где-нибудь на острове среди теплого южного моря. Я думаю, что мое право человека – быть с тобой.

Согласен, я извращенец, который таращится на людей и строит воздушные замки семейной жизни, но я схожу с ума не от каждой красивой женщины. Ты излучаешь что-то особенное, и этим меня поразила.

Прости меня за это послание, ты не виновата в моем нынешнем отчаянии. Я сам разрушил наши отношения ложью. Прости мне мою искренность. Это проблема всей моей жизни. Когда человек мне нравится, я не умею это скрывать. Да, я знаю, мне следовало бы держаться холодно и отстраненно.

Мне надо было бы спокойно пройти мимо, продемонстрировать презрение, показать, что ты мне безразлична, по-собачьи поднять ногу и нассать, а напоследок обругать тебя. Но я не умею играть в подобные игры. Поэтому сейчас и пишу. Я безумно тебя люблю и скучаю по тебе каждый день. Глупо это писать, но если бы я не послал это сообщение, то корил бы себя. Мы можем оставаться друзьями, но я всегда буду знать, что ты для меня значишь больше. Спасибо за это. Благодаря тебе я стал полным психом и состою в Криминальном реестре».

Несмотря на то что Суви утром надо на работу, она тоже не спит и сразу присылает мне в ответ сердечки. Через мгновение появляется и текст: «Привет, Сами. У меня те же мысли. Мне всегда нравились убийцы и прочие асоциальные элементы. Приезжай ко мне».

Качу на велосипеде по ночному Хельсинки к Суви. Она выходит встретить меня к двери, и мы сливаемся в поцелуе прямо в подъезде. Идем к ней в квартиру и всю ночь не смыкаем глаз несмотря на то, что у нас взрослая работа. Никто не говорит, что «надо бы, наверное, вздремнуть». Сон – это не для влюбленных.

Обещаю Суви никогда больше не врать, даже в мелочах. Суви признается, что и она была со мной не столь откровенна, как кажется. Когда мы с ней встречались, она еще не рассталась со своим предыдущим парнем. В особенности Суви просит прощения за то, что затащила меня тогда на акцию эко-активистов.

– Прости. Это было так по-детски и совершенно неправильно. Просто я очень сильно в тебя влюбилась и хотела проверить в серьезном деле.

– Ерунда. Я бы сделал ради тебя все, что угодно! И вообще, у каждого нормального парня должна быть отметка в Криминальном реестре. Я могу набить татуху с выпиской из него у себя на руке.

– Лучше на лбу.

– На лбу не поместится. Там будет твое имя и пронизанное стрелой сердце со словами «Carpe diem» [76].

Все складывается так хорошо, что кажется почти нереальным. Мне хочется поделиться этим счастьем со всем миром. Только одно остается недосказанным. Мы уже засыпаем, когда я обращаюсь к своей любимой:

– Суви…

– Да.

– Я еще об одной вещи тебе не рассказывал.

– Только не говори, что ты входишь в какую-нибудь неонацистскую организацию.

– Нет, не вхожу. Но когда мы с тобой впервые встретились, я находился на принудительных работах в одном байкерском клубе.

– Забавно.

– Это долгая история… Все случилось из-за моей заниженной самооценки и любви. Ну, как во всех хороших сказках.

– Сейчас-то ты с ней разобрался? Мой папа наверняка мог бы помочь.

– С этим все в порядке. Да и папа твой в курсе. Я имею в виду мотоклуб, а не то, что мы с тобой встречаемся. И вообще, они в конце концов мне заплатили. Но у меня теперь пять тысяч евро наличными от криминальной компании байкеров. Эти деньги надо пристроить на что-то хорошее. Лучше всего – отдать в какой-нибудь благотворительный фонд. Эти деньги нельзя нести в банк.

– А мы с ними не вляпаемся в какое-нибудь дерьмо?

– Ну, надо поддерживать себя в тонусе. Как думаешь, на что стоит пожертвовать эти деньги?

– Может, отдадим в «Гринпис»? На радость твоему работодателю. Что если денежки пойдут на акции непосредственно против твоего концерна?

– Хорошая идея. Ты удивительно разумна.

– Да и ты просто прекрасен – истинный разрушитель планеты, который братается с бандитами.

– Давай спать.

– Спокойной ночи, Сами. Ты и впрямь идеален.

– Честно говоря, ты еще лучше.

– Нет, ты.

– Ты, ты.

– Ты.

– Ты.

– Ты.

Мы произносим это столько раз, что точно знаем – мы оба идеальны друг для друга.

Хенна

Сини разводится с мужчиной своей мечты Яркко. То, что началось в аэропорту Катманду, закончилось статьей в газете «Семь дней» и долгими рыданиями. Может быть, это неправильно, но меня утешает одна мысль. Даже хорошие с виду мужики оказываются говном. Так почему бы не быть говном и таким, как Эса?

В выходные Яркко приходил, чтобы в давящей тишине забрать свои вещи из квартиры, построенной на любви. Они ни словом не обмолвились, кому что достанется. У них было одно желание – расстаться как можно скорее. Яркко взял первое, что попалось под руку. Брак, который казался идеальным, распался с гораздо большим треском, чем наши с Эсой невыразительные супружеские отношения.

Я провожу много времени с Сини и ее детьми. Сини и Яркко нужно согласовать еще множество практических вопросов, начиная с того, как они организуют жизнь детей. К счастью, оба согласны, чтобы дети по неделе жили у каждого из родителей.

Сини разрушила декорации, вернее, перестала губить свою жизнь. Жестоко, конечно, называть декорациями то, что она считала своей настоящей жизнью. Я присаживаюсь к ней на диван. Сини уставилась в стену, ее лицо ничего не выражает. Тем не менее она облекает свои мысли в слова.

– Ну вот как можно быть таким плохим блогером о хорошей жизни?

Утешаю Сини как могу. Стараюсь вернуть ее в реальность. Она продолжает переживать из-за своих подписчиков и партнеров. Говорит, что на каждом ненаписанном посте в блоге теряет по тысяче евро.

– Это блог о благополучной, прекрасной жизни. Я не могу писать, находясь в депрессии.

– Ну и не пиши. Не дергайся по этому поводу. У тебя все хорошо.

– И хорошая жизнь может быть дерьмовой.

– Вот и напиши об этом в блоге, многих это утешит. Вполне вероятно, есть спрос на блог о несчастной жизни. Я точно буду его читать.

Мне удалось заставить Сини улыбнуться. И я горда собой. Лично мне развод помог.

Выражаясь в терминах Сини, «я ищу себя». Хотя в принципе отношусь скептически к поисковым проектам. Разве тот, кто ищет, когда-нибудь что-то находил? Вряд ли он добился бульших успехов, чем Колумб. Ведь и тот искал Индию, а приплыл в Америку. И этого человека еще почитают за великого первооткрывателя!

Если бы Колумб был женщиной, над ним посмеялись бы, посчитав, что он направил свое судно не к тому материку просто потому, что баба.

Мне кажется, я Колумб в юбке. Любая Индия может оказаться Америкой.

Я задумалась о том, чтобы завести ребенка в одиночку. Сходила проконсультироваться в ту же клинику, в которую мы носили деньги с Эсой. Правда оказалась горькой – забеременеть без мужа еще дороже. Нужна сперма донора, что влечет дополнительные расходы. Хотя я это уже пробовала и раньше. Сперму донора. Донором был Эса.

Я листаю буклеты о том, как обращаться с донорами, и ищу в интернете дополнительную информацию на эту тему. У меня была бы возможность выбирать цвет глаз и волос, рост и этническую принадлежность, правда, не страну. То есть я не могу запросить для своего ребенка высокого и рассудительного датчанина. Папашей может оказаться бородатый норвежец, любитель активного отдыха в фирменной непромокаемой куртке.

Может быть, проще всего самой найти мужчину мечты и сотворить с ним чудо? Где они, идеальные мужчины? Яркко и тот оказался обманщиком. Кроме того, большая моя проблема на рынке мужчин – это даже не скромный выбор, а время. Каждый прожитый месяц уменьшает мои шансы зачать. Теперь, помимо подходящего идеального мужчины, мне требуется еще и недорогая машина времени.

Сами

Даже в безболезненных жизненных ситуациях есть болевые точки. Суви как раз затрагивает одну из них, когда после трудовой недели мы расслабляемся в сауне. Мои ноги на коленях у Суви, и она их массирует. Это ее маленькая хитрость – заводить разговор о неприятных вещах во время ласк. Старый трюк, к которому прибегают в разных общественных формациях многие, от диктаторов до консультантов по здоровому образу жизни.

– Сами, я хотела бы познакомиться с твоей мамой и ее бойфрендом.

– Так ты с ними встречалась.

– Только мельком. Мне кажется, ты их немного избегаешь.

– Ну, намеренно не избегаю. Вернее, избегаю как раз намеренно, но для этого есть причины. Песонен был моим лучшим другом.

– Он и остается твоим лучшим другом.

– Теперь уж и не знаю. Он состоит в отношениях с моей мамой. Подумать только, с моей мамой!

– Все, что делает мама, всегда постыдно и неправильно. Последние двадцать лет я была только тем и занята, что стыдилась своих родителей и старалась им показать, что они неправы и жить нужно совсем по-другому. При этом я даже забыла о собственной жизни.

– Пожалуй, было бы лучше, если бы ты не учила меня, как мне обращаться со своей матерью.

– Да я и не собиралась. Просто хотела сказать, что мы всегда стыдимся родителей, когда они делают то, что не укладывается в привычную норму. Яркий художник устраивает всех, кроме собственных детей. И ребенку рок-музыканта всегда стыдно за своего папашу, который орет перед стадом своих фанатов.

– Ты далеко отправилась за примерами. Моя мама – обычная труженица, которая завела шашни с моим товарищем.

– Постарайся отделить маму от человека, умник. За родителей всегда неловко, и они всегда выглядят сексуально непривлекательными. Но ведь и они – люди, и заслуживают любви. Во всяком случае, твоя мама заслуживает. Она не может быть плохой, раз воспитала такого прекрасного сына. Хоть он иногда и не понимает некоторых простых вещей.

Уфф! Я пришел в сауну отдохнуть, а в итоге прослушал лекцию доморощенного психолога о своих отношениях с матерью. Конечно, многое в словах Суви верно. Тем не менее пытаюсь мягко возразить:

– Наверное, ты права, как всегда. Но представь, если бы твой папа начал встречаться с твоей подругой?

– Честно говоря, я бы не удивилась, все мои подруги без ума от отца. И разумеется, это меня сильно раздражало бы. Но в любом случае нам следует наладить семейные отношения с твоей мамой и Песоненом.

Я спускаюсь с полка и иду на террасу немного освежиться, в первую очередь – привести в порядок свои чувства. Семейные отношения? С мамой и Песоненом? Вообще, кто я такой, чтобы учить маму, кого ей любить? Я ведь сам стоял с плакатом в руках на митинге за закон о равноправных браках, когда он проходил голосование в парламенте.

Наш директор предложил нам участвовать в этом мероприятии всем трудовым коллективом. И если кто-то возражает, предупредил он, то может выразить свои воззрения анонимно. Никто не был против. Видимо, мой начальник обладает даром убеждения. Хоть раз наше мнение совпало с мнением активистов, протестующих под окнами концерна.

«Любовь принадлежит всем». Это было написано на плакате, который я гордо держал над головой со слезами воодушевления на глазах. Видимо, мой начальник решил, что раз любовь принадлежит всем, то и нефтебурение, если смотреть на это в более общем плане, тоже принадлежит всем. Это тоже своего рода любовь. Чем глубже буришь, тем благоприятнее почва для того, чтобы найти что-то важное.

В итоге Суви оказывается сильнее. Я расширил свой поварской репертуар и задумал приготовить для семейного ужина мексиканскую еду. Даже в вопросах терминологии Суви не сдалась – она упорно называет ужин семейным. У меня единственное условие – чтобы мама не участвовала в готовке и уборке. Остальные могут помогать как угодно.

Мама – человек категоричный, когда что-нибудь решит, то так тому и быть. Если допустить ее до мытья грязной посуды, то она будет заниматься этим весь вечер, и это будет уже не семейная встреча, а черт знает что. Такая уж она, моя мама. Сколько ее помню, никогда не сидела за столом, а суетилась на кухне и обслуживала других.

«Любовь принадлежит всем». Чем дальше, тем больше я стыжусь своего двуличия. Если я во весь голос заявляю, что любовь принадлежит всем, то разве она не должна принадлежать и маме, и Песонену? И все равно мне кажется, что тут что-то неправильно. Мой лучший друг и мама. Что-то в этом гадкое. Не знаю что. Что-то… Что-то такое, черт возьми…

Звоню Хенне и пытаюсь заманить ее на семейную встречу. Новости о новых маминых романтических отношениях она воспринимает на удивление хорошо. Ей никак не унять смех, когда я рассказываю о мамином романе.

– Песонен! Твой лучший друг!

– Да, тот самый Песонен. И они, похоже, действительно влюблены. Придешь в гости? Для мамы это было бы очень важно.

– Я, пожалуй, еще не готова. И уже договорилась на этот вечер с одним человеком.

– У тебя новый мужчина?

– Да нет, просто… Не все в мире вертится вокруг любовных отношений.

– Разумеется, все вертится вокруг них. Ладно, передавай привет «человеку». Увидимся.

Суви еще переодевается, когда раздается звонок в дверь. Открываю, и несколько натянуто обнимаю маму и Песонена. Мама вручает мне бутылку вина, а Песонен принес мексиканское пиво, о котором мы договорились заранее. Вроде, все как обычно, но чувствуется какая-то фальшь.

– Добро пожаловать, проходите.

– Спасибо, что пригласили.

Суви выходит поздороваться с гостями.

– Здорово, что наконец-то пришли посидеть в спокойной обстановке!

Мама и Песонен сияют. Из всех людей, которых я встречал в жизни, именно они всегда были наиболее сдержанными.

Песонен помогает моей маме снять куртку и в награду получает нежный поцелуй в щеку. Интересно, это специально, чтобы меня подразнить? Или по наитию? Склоняюсь к последнему.

Когда встречаются семьями, обычно не вспоминают о несуразных случаях из детства, а разговаривают о ценах на квартиры и о поездке в Берлин, слушают «Бо Касперс Оркестр» и «Ультра Бра».

Но сейчас о другом. В паузах во время приготовления ужина поглядываю на Суви, которая в комнате болтает с мамой и Песоненом. Мама и Песонен выглядят как юные влюбленные. Каждый взгляд, которым они обмениваются, наполнен любовью, вниманием и уважением.

Мы сидим за столом и поедаем приготовленные мной кесадильи и тортильи. Мама восхищается соусами, а еще больше тем, что все это приготовил я.

– И когда же ты, Сами, готовить научился?

– Куда деваться, если мама не помогает.

Я предупредил Суви, что не надо говорить о моем детстве. Бросаю на нее многозначительный взгляд, когда она, несмотря на запрет, все-таки заводит эту тему:

– А каким Сами был в детстве?

Мама смотрит на меня, словно спрашивая разрешения рассказать. Киваю ей. Вряд ли это что-то испортит. Песонен и так всегда приходил к нам поесть. В этом смысле он вернулся в исходную точку за столом у моей мамы. Но почему же мне всякая хрень в голову лезет? Они – совершенно равноправная пара. Да, у них серьезная разница в возрасте, но общего, кажется, все равно больше.

– С Сами в детстве не было хлопот. Всегда был здоровый, слушал, что ему говорят, и ел без капризов. Скорее, с ним пришлось повозиться, когда он повзрослел. И тогда, когда…

– Мама, ну хватит.

Чем дольше мы сидим за столом, тем сноснее становится ситуация. В течение вечера даже возникают моменты, когда я забываю об отношениях мамы и Песонена.

Суви во все сует нос. Она разговаривает с ними как с обычными людьми.

– Что вы собираетесь делать летом?

– Мне всегда хотелось в Коли [77], но Мартти было не затащить. Так что мы, наверное, туда и отправимся наконец. И на обратном пути в «Холидэй Клаб Саймаа» [78], немножко расслабиться. Касимир заказал нам номер в отеле и билеты в спа.

Песонен кивает, улыбаясь, и я отвечаю ему улыбкой. Уж если кто и заслужил отдых и расслабление, то это мама и Песонен. Мама всегда приносила свои желания в жертву другим. А Песонен уж точно больше всех людей в мире заслуживает любви.

Только вот к «Касимиру» я привыкнуть никак не могу. Это имя никогда Песонену не шло. Кого угодно можно было назвать Касимиром, но только не Песонена. Ему нужно что-нибудь попроще – ладно бы нарекли его Теро и Паси.

Напоминаю ему об этом.

– Я уж и позабыл, что тебя зовут Касимиром.

– Я и сам забыл. Но Сейя не хочет называть меня по фамилии. Мне и самому непривычно.

Для меня мама – это мама, а не Сейя. А тут они – наши гости. Мама и Песонен. Сейя и Касимир. Несмотря на странные и почти позабытые имена, вечер складывается хорошо.

Суви с Песоненом остаются в гостиной, когда я прохожу на кухню уложить посуду в машину. Мама тоже проскальзывает сюда вслед за мной, но я не даю ей ничего убирать.

– Спасибо, мама.

– За что?

– Ты знаешь. Пирожные «Мокко» и все такое.

– Я не знаю и знать не хочу, как ты ввязался в эту передрягу, но умею обращаться с молодыми мужчинами. Пары решительных слов и коробки с пирожными обычно достаточно, чтобы уладить дело.

Благодарно обнимаю маму. Мне стыдно за то, как я с ней обходился. Обзывал ее последними словами и заставлял отречься от любимого человека. А в ответ она спасла меня из рабства. Это несправедливо. «Вас интересуют права человека?» Это была первая фраза, которую я услышал от Суви. В самом деле, права человека кажутся таким очевидным делом, что иногда я забываю: к маме они тоже относятся.

– Прости, я поначалу не принял ваши с Песоненом отношения.

– Не говори глупостей, Сами. Тут есть в чем усомниться. Молодой мужчина и старая бабка. Но, как ни странно, мне кажется, что все правильно.

– Точно. Иногда возникает это ощущение, что все правильно. И тогда понимаешь, что все просто, кроме расставания. Обещаю тебе свыкнуться с этим. Вы заслуживаете самого лучшего.

– Спасибо, что стараешься это принять. Я всегда говорила, что главное – попытаться. Без этого толку не будет.

Маркус

Мне удалось поговорить со своей женой, Саллой. Она устроила общую встречу с психиатром, у которого наблюдается. У Саллы диагностировано биполярное расстройство. Психиатр считает, что это хорошо – не сама болезнь, а то, что поставлен диагноз.

– Когда понятно, в чем проблема, легче с ней бороться.

Первые месяцы показали, что лекарственная терапия неплохо действует на Саллу.

– Она здорова?

– Нет, и еще долго не выздоровеет, возможно, даже никогда. Но у нее продолжительные периоды ремиссии, и они поддаются прогнозированию.

– Можно ли ей оставлять детей на ночь?

– Скоро будет можно. Обещаю.

После встречи реву горючими слезами. Да, я справлюсь и без нее. Я уже привык к мысли о том, что у меня никогда не будет свободного времени и я буду единственным родителем у детей. Но детям очень важно видеть свою мать здоровой. Или хотя бы чтобы она выглядела здоровой под воздействием лекарств.

В случае с родителем-одиночкой имеется одно преимущество – нет серьезных разногласий и конфликтов по вопросам воспитания. Минус в том, что нельзя спрятаться за чьей-то спиной, если все летит кувырком. А такое бывает довольно часто. Это просто факт, когда в семье есть маленькие дети.

После встречи с психиатром идем с женой в кафе при Шведском театре выпить кофе. Я знаю, Салла любит это место. Она кажется совершенно преобразившейся. Говорит без пауз, ждет встречи с детьми и планирует с ними куда-нибудь сходить.

– Салла, как здорово, что ты ожила.

– Я рада тебя видеть, Маркус. Может, у нас с тобой еще что-нибудь получится?

– Не думаю, Салла, но из тебя точно еще получится кто угодно. Например, прекрасная мать.

– Прости, что я тебя бросила одного. Это все из-за моей болезни.

– Не надо просить за это прощения. Ты не виновата. Только пообещай, что в случае необходимости будешь обращаться за помощью.

– А что в этом сложного?

– Иногда простые вещи даются труднее всего.

Договариваемся поступить следующим образом. Сначала мы станем встречаться с детьми все вместе и ненадолго. Но будем стремиться к тому, чтобы со временем Салла снова стала матерью нашим детям. Ничего я так страстно им не желаю, как этой совсем не первостепенной вещи. Что бы там ни утверждал Маслоу в своей теории потребностей, детям нужно два человека, которые будут оберегать их от всех опасностей в мире. Да хоть от этого извращенца, который, как утверждают родители с детской площадки в ватсапе, до сих пор шатается в окрестностях парка. Правда, теперь этот гнусный тип – толстячок в костюме. Уж не знаю, плакать мне или смеяться. Лучше смеяться.

Хенна

Иногда разум и чувства следуют рука об руку. Я переезжаю жить к Сини. Ей нужен второй взрослый. У нее достаточно места в квартире, и мне там тоже уютно. Я ведь прожила весь ее ремонт пост за постом. Помню, как восхищалась паркетом «елочкой» в гостиной и подобранным под него линолеумом в прихожей и на кухне. Помню, как Сини, словно прочитав мои мысли, выбрала на пол в санузел шестиугольную черную плитку фирмы «Пуккила», а на стены – белую, пятнадцать на пятнадцать.

На этапе проектирования интерьера у нас случались и конфликты. Меня удивляла непрактичная кухонная мебель без верхнего ряда шкафчиков и занимающая кучу места огромная вытяжка для плиты. Я была одной из немногих подписчиц блога, кто голосовал за «стулья 69» к обеденному столу от «Артек», когда Сини и Яркко никак не могли определиться и выбирали между ними и моделью 68.

Я помню тот радостный день, когда Сини нашла на блошином рынке в Сёдермальме [79]полный сервиз «Берсо» Стига Линдберга [80]в хорошем состоянии. Пожилая дама, продававшая посуду, согласилась здорово сбавить цену, когда узнала, что Сини покупает ее для своего любимого дома.

Теперь, накрывая стол к завтраку, я ставлю именно этот сервиз. Огурцы не нарезаны в форме сердечек, но это и не нужно. Когда я читала блог Сини, меня, прежде всего, восхищала та теплая атмосфера, которая царила в этом доме, в особенности за завтраком. Иногда Сини писала: «Лучшее в завтраке – это то, что впереди еще целый день любви». В конце концов Яркко не ответил на этот призыв, но все равно дом построен с любовью.

Теперь это мой дом. Все кажется в нем знакомым, как будто я сама выбирала все эти вещи. Сини помнит историю каждой мелочи. После развода воспоминания иногда превращаются в тяжкий груз. Я помогаю облегчить ей эту ношу и всегда готова предоставить «жилетку», в которую можно поплакаться. А иногда обращаю все в шутку, если глупышка Сини упрямится.

В таком положении есть и практическая польза. Я платила за аренду своей квартиры полторы тысячи евро в месяц. Сини берет с меня всего пятьсот. Я экономлю тысячу чистыми.

Эти деньги я трачу на последнюю попытку забеременеть. Нет, я больше не считаю, что это моя единственная возможность оправдать свое существование как женщины. Когда мы жили с Эсой, мне казалось, что это может спасти наш неудачный брак.

Впервые я иду на лечение от бесплодия, совершенно не испытывая стресса. Все, как было рекомендовано. Катастрофа, случившаяся с Сини, во многом открыла мне глаза на собственную жизнь и мечты об идеале. Человеческое достоинство никогда не может опираться на ребенка, взрослого или какие-то представления о семье.

Я попробую стать матерью еще раз, оплодотворившись спермой от донора. И не хочу выбирать ребенку отца. Но самое главное – у меня есть Сини, которая поможет ухаживать за малышом. Да, возможно, ее голова набита модными банальностями из книжек по здоровому образу жизни. Но, в отличие от Эсы, Сини хочет быть со мной. И готова поддерживать меня.

Сами

Я всегда смеялся над знаменитостями, спортсменами и прочими, кто, только познакомившись, сразу бежит под венец. Они казались мне жалкими людьми, которым из-за неуверенности в себе нужны подтверждения в виде обручального кольца, что их партнер не испарится.

Я думал, что оформлять брак имеет смысл лишь по прошествии нескольких лет совместной жизни. И вот обнаруживаю себя в ситуации, когда немедленная помолвка кажется единственно верным шагом. Все так понятно и естественно: нам нужно сделать этот шаг и обручиться.

Это наше общее решение. Ни для кого оно не стало сюрпризом. Мы подумали об одном и том же одновременно. И это само по себе о многом говорит. Чаще всего люди думают каждый о своем.

Суви первая произнесла это вслух. Совершенно обыденно, без фанфар. Она лишь начала говорить, и я сразу понял, о чем пойдет речь.

– Сами, может, нам стоит?..

– Стоит. Конечно, Суви.

Мы отправляемся сообщить эту новость родителям Суви. По дороге она ругает последними словами транспортное сообщение – общественным транспортом до ее родителей непросто добраться. Все неплохо, если главный недостаток тещи и тестя – неудобное расписание автобусов.

Они живут в респектабельном районе на севере Хельсинки в белом кирпичном доме. Дом выглядит именно так, как должен выглядеть дом семьи комиссара криминальной полиции и врача.

Я впервые встречаюсь с мамой Суви. Она очень приятная, и заключает меня в объятия еще прежде дочери.

– Я так рада видеть мужчину, который составил счастье моей девочки. Меня зовут – Эйя.

– Сами Хейнонен. Очень приятно познакомиться с вами. Вы воспитали прекрасную дочь.

– Суви не очень-то давала себя воспитывать, хотя, может быть, так оно и лучше. Нам понадобилось много времени, пока мы наконец поняли: главное – чтобы ребенок был счастлив.

В разговор вмешивается Суви:

– Откуда ты знаешь, мама, что я счастлива?

– Вижу, золотце мое. Впервые я это вижу так отчетливо.

С отцом Суви я встречаюсь уже в третий раз, но впервые доставлен к нему не в полицейской машине. Суви его предупредила, что он виделся с ее свежеиспеченным женихом и раньше.

Суви пообещала дать мне возможность поговорить с ее отцом с глазу на глаз. В подходящий момент она уводит мать в кладовку во дворе поискать какую-то старую одежду.

– Не удивлюсь, если вы посчитаете меня несколько странным, – начинаю я свой рассказ. – Меня уже дважды привозили к вам на допрос на полицейском микроавтобусе. Можно, я буду говорить откровенно, но пусть это останется между нами?

– Конечно, я ведь полицейский, и мы уже почти родственники.

– Речь пойдет о служебных делах, а не о родственных.

– Ты же знаешь, что полиции можно доверять. Ну… как правило, можно. Во всяком случае у нас в саду нет никаких прикопанных денег.

Смеюсь шутке. И все ему выкладываю. Рассказываю, почему оказался в рабстве у байкеров, и прошу не использовать это против Вяянянена и его мотоклуба.

– Не знаю, преступники они или нет, но ребята справедливые хоть и со своими тараканами в голове.

– Часто преступники оказываются справедливыми ребятами.

Рассказываю и о том, как, по просьбе Суви, оказался на экологической акции.

– Я все-таки не такой идиот, чтобы участвовать в налете на собственную фирму. Разве что, по любви.

Папа Суви прикрывает лицо руками. Не знаю причины его слез, но какая разница? Главное, слезы текут. Они для этого и предназначены. Ждут в уголках глаз подходящей минуты. Даже у полицейского.

– Сами, ты настоящий мужик. Ты защитил мою дочку, рискуя попасть под суд, и это говорит о том, что лучше мужа ей не найти. Я полицейский и знаю, что не всегда можно следовать букве закона. Конечно, закон нужно уважать, и перед ним все равны, но полиция иногда вынуждена проявлять гибкость…

– То же самое и Вяянянен сказал, только другими словами.

– Да уж, мы с ребятами несколько часов голову ломали, как один и тот же парень может быть и экоактивистом, и байкером. Причем у тебя ведь даже нет водительских прав!

– И бороды. Простите, что заставил полицейских напрасно тратить время.

– Это наша работа. На допросе невозможно ничего выяснить, тем более что нас этому толком и не учили. Один учебный курс по схеме Мякеля [81] – и вперед. С этими знаниями полиция Финляндии и пытается ловить преступников – от велосипедных воришек до убийц. Большая ответственность лежит на господине Мякеля.

Я улыбаюсь.

– Ну, вы-то хорошо допрашиваете, гуманно, а это очень важно. И для нас, преступников, и для вас, полицейских.

– Не хочу недооценивать твою мужественность, но на преступника ты не тянешь, как ни старайся. Зато, похоже, у меня будет очень хороший зять.

– Хорошо, что вам так кажется.

Мы по-дружески обнимаемся с Юккой как раз в тот момент, когда Суви с мамой возвращаются в гостиную. Эйя поражена, как быстро я нашел общий язык с ее мужем.

– У вас тут… такая теплая обстановка.

Суви с быстротой молнии спасает положение.

– Современные мужчины умеют демонстрировать свои чувства. Папа, наверное, счастлив, что откуда-то вдруг прискакал принц на белом коне, чтобы спасти в буржуазном браке его единственную дочь-тусовщицу.

Сконфуженная мама переводит разговор на практические дела.

– И когда же отпразднуем свадьбу? Я успею сбегать в парикмахерскую?

– У тебя, мама, еще куча времени. И платье будет время купить. Мы планировали летом.

Новость о свадьбе приводит маму Суви в восторг. Она обнимает сначала меня, а затем и свою дочь.

– Я догадалась, что у тебя серьезные отношения.

– И как ты догадалась?

– Ты меня ни за что не ругала. Да и вообще, когда девушка влюбляется, это сразу видно. Не остается сил критиковать свою мать.

– Прости, мама, я была ужасной.

– Да нет, наоборот, прекрасной. Ты всегда была идеальной.

– Идеальным кошмаром.

– Нет, идеальным идеалом.

Мы добродушно смеемся над шутливой пикировкой мамы с дочерью. Я не мог раньше наблюдать за их взаимоотношениями, но уверен, что сегодня вечером закончилось противостояние, которое длилось десятилетиями.

За ужином мы более подробно излагаем будущей теще и тестю план свадебных торжеств. Самым большим сюрпризом для отца становится просьба Суви, которую она выкладывает с некоторым смущением:

– Папа, не мог бы ты проводить меня к алтарю?

– А ты что, в церковной общине состоишь?

– Состою.

– Ты же, вроде, тогда вышла…

– Никуда я не вышла. Просто хотела тебя подразнить, и поэтому так сказала.

И снова слезы на глазах у полицейского. Но Суви не отстает.

– Неужели так трудно – пройтись со мной двадцать метров?

Отец Суви вытирает слезы.

– Нет, просто неожиданно. Приятная неожиданность.

– Как же, папа, это ведь твоя обязанность!

– Разумеется. Но разве эта традиция – не яркое проявление диктата патриархальности, в котором ты меня постоянно упрекаешь? Я ведь и бутерброд с колбасой за завтраком делаю неправильно.

– Ничего, как-то справляешься. Хотя правильнее сказать, что просто наваливаешь на хлеб килограмм убитых животных.

– Постараюсь сократить их количество.

– Речь не об этом. Ну так ты проводишь меня к алтарю?

– Это величайшая честь для меня как для отца.

– Конечно, есть в этой традиции что-то постыдное, хотя она и забавная. Как будто отец отдает свою дочь. Но я все же не твоя собственность. И потом не буду собственностью Сами.

– Ты доходчиво все объяснила.

Юкка обнимает Суви, и теперь уже плачут все. Лучшие праздники те, на которых много слез. Посмеяться можно и потом.

Песонен

Бутоньерка, так называется в магазине белый цветочек в петлицу. По совету Сейи прикрепляю его на костюм свидетеля. Все готово к свадьбе.

Нужно выйти заранее, чтобы не слишком вспотеть по пути. Я обещал Сейе позаботиться о Сами в такой важный для него день. Сейя уже отправилась в церковь встречать родственников.

Перед выходом еще раз осматриваю себя в зеркале. Великолепно, не меньше, чем на семерку с минусом [82]. Можно выходить. Ой, еще ведь ремень, так заботливо подаренный Сейей. Я, правда, пока толком не научился им пользоваться.

Достаю ремень из платяного шкафа и продеваю его в шлёвки на брюках. Как-то неудобно демонстрировать свою расчудесную ложбинку на попе в столь торжественный день. Сейя вчера вечером высказалась по этому поводу очень ясно.

– Касимир, показывай свои чувства, а не жопу.

– Постараюсь помнить об этом, любимая.

Это важный день и для моей подружки Сейи. Изгибаюсь перед зеркалом, стараясь пристроить брюки так, чтобы они сидели получше. Потный костюм – это зона дискомфорта, в которой должен пребывать человек. Вообще, идея мне непонятна. Почему нужно испытывать дискомфорт? Не лучше ли оставаться в зоне комфорта, если уж ты ее нашел. Вот с Сейей я постоянно пребываю в зоне комфорта. И не хотел бы ее покидать.

Так, теперь уже надо поторопиться. Быстрыми шагами направляюсь к церкви. Спрямляю путь через парк и детскую площадку, на ходу поправляя ремень. Это мне не удается, и приходится остановиться радом с песочницей, чтобы привести штаны в порядок.

Расстегиваю молнию и аккуратно расправляю праздничную сорочку под брюками. Одновременно пытаюсь получше продеть ремень в шлевки. При этом скользкие штаны спадают до самых лодыжек. Рядом играет парочка детей, которые замечают мою проблему.

– Папа, папа! Там дяденька без штанов!

Двое папаш, мирно беседующих в сторонке, смотрят, куда показывают дети, и бросаются ко мне.

– Вот же этот извращенец! Ну наконец-то ты попался!

Они валят меня на землю, при этом отвешивая пару плюх.

Я закрываю лицо руками и пытаюсь выяснить причину жуткой экзекуции.

– Какого черта, что вы делаете!

– Это ты что тут делаешь? Детей совращаешь?

Один из них усаживается на меня верхом и заламывает руку назад. Второй звонит в полицию. Остальные родители зовут своих детей и отходят в сторону поглазеть на происходящее.

– Никакой я не извращенец. Иду вон в ту церковь на свадьбу и просто хотел поправить ремень.

– Ага, разумеется. В полиции будешь сказки рассказывать!

В это время к нам подъезжает полицейская машина. Папаши описывают ситуацию полицейским.

– Вот он, извращенец, все время болтается у нас в парке. Везите его в отделение!

Один из сотрудников отводит меня для разговора к полицейскому автомобилю, припаркованному у тротуара. Его коллега записывает в блокнот показания родителей детишек.

Хуже боли – чувство вины. Я подвел Сами и Сейю. Это их самый главный день. Свидетель на свадьбе должен обеспечить плавное течение праздника. Безупречное проведение торжества не предполагает полицейского задержания в день свадьбы.

Венчание должно начаться через десять минут, а кольцо у меня в кармане. Вроде бы, есть все для порядочной жизни – любимая женщина, ремень, праздничное настроение. Но в итоге я сижу в полицейской машине и подозреваюсь в педофилии. Какова ирония судьбы! Ведь у меня не было интимных отношений ни с кем моложе семидесяти лет.

Возможно, такова моя судьба в этом мире. С той же неизбежностью, с какой угри мигрируют в Саргассово море, я всегда в конце концов оказываюсь в заднице.

Сейя

Сами такой красивый в костюме. Мой сыночек. Ну, вообще-то ему уже сорок, и в этом возрасте матери пора перестать относиться к нему как к маленькому. В ризнице сдуваю у Сами с плеча последние пылинки и желаю счастья. Сами явно взволнован.

– Мама, где же Песонен?

– Он обещал прийти вовремя. Наверное, на подходе.

Касимиру пора бы уже быть в церкви. У него кольцо и все остальное. Сколько раз прошлой ночью мы просыпались и проверяли, что все на месте. Касимир обычно такой обязательный… Сами решил доверить кольцо ему, потому что у Маркуса и так с девчонками хлопот полон рот.

Куда же он запропастился в такой день? Как я хотела показать родственникам, что уж у нас-то умеют как следует готовиться к праздникам. Похороны Мартти кончились скандалом, так хоть со свадьбой-то не оплошать.

Гости в церкви расселись по деревянным скамьям. Невеста в конце коридора ждет рядом с дрожащим и обливающимся потом отцом, готовая проследовать к алтарю. Я выхожу из зала, чтобы позвонить Касимиру. Шепчу в трубку.

– Где ты болтаешься?

– В полицейской машине. Меня задержали.

– За что?

– По подозрению в педофилии.

– Милый, сейчас не время для шуток.

– Да какие тут шутки! Я в полицейском микроавтобусе тут рядом, у парка с детской площадкой, сто метров от церкви. Приди забери у меня кольцо, Сами хоть сможет жениться. За меня не беспокойся.

– Да как же это, конечно, я волнуюсь.

Сами все еще в ризнице со священником обсуждает план церемонии. Осторожно прерываю их беседу.

– Простите, пастор. Тут небольшое дело. Сами, послушай…

– Песонен пришел наконец?

– Знаешь, тут… Я не хочу тебя лишний раз беспокоить, но дело серьезное, знаешь… Касимира арестовали.

– За что?

– Ну, он там это… Ну, вроде бы, за педофилию?..

Пастор, услышав мои слова, изумленно поднимает брови. Сами, кажется, удивлен еще больше.

– Да какого дья…

Пастор прочищает горло, и Сами в последний момент выбирает выражение, более подходящее к месту.

– То есть что за чушь?

– Наверняка какое-то недоразумение.

– Ну я понимаю! Только где же все-таки Песонен?

– Он в полицейской машине, его допрашивают. Это недалеко тут, рядом с детской площадкой.

– Нет, черт побери! Там ведь действительно болтался какой-то извращенец, но это же наверняка, дьявол его раздери, был не Песонен! Сходи туда с Юккой, а я останусь успокаивать Суви.

Мы мчимся через церковный зал со скоростью, которую только позволяют развивать мои выходные туфли. На бегу смущенно улыбаемся родственникам и друзьям. Со стороны невесты, похоже, собралась публика столь изысканная, что от всей этой сумятицы мне становится не по себе. Не только мать Суви, но и ее тетки – тоже врачи. Наверняка в их роду еще не бывало такого конфуза.

Мы рассказываем о неожиданном повороте событий Суви и Юкке, которые, таким образом, оказываются в курсе событий одновременно. Юкка всю дорогу успокаивает меня. Вскоре он уже колотит в дверь полицейского микроавтобуса. Сидящий в машине сотрудник полиции поначалу удивлен, увидев перед собой столь торжественно одетого мужчину, который ломится в патрульный автомобиль, но узнает комиссара криминальной полиции и в некотором недоумении открывает дверь. Пока полицейские общаются между собой, бросаюсь к Песонену.

– Любимый, что с тобой случилось?

Из брови Касимира течет кровь. Вытираю ее носовым платком, который был приготовлен в сумочке, чтобы промокнуть слезы под рев церковного органа, исполняющего свадебный марш. Полицейский протягивает еще салфетки и смотрит на меня вопросительно.

– Госпожа, вы мать задержанного?

– Нет, я его герлфренд. В чем подозревают Касимира?

– Пока рано об этом говорить, но родители детей в этом парке предполагают, что он педофил, который уже давно тут болтается и совращает детей.

– Я похожа на герлфренд педофила, растлевающего детей?

– Тут я не могу ничего с уверенностью утверждать.

Юкка просит дать ему урегулировать ситуацию. Он отходит, чтобы куда-то позвонить, но вскоре возвращается

– В общем, дело такое. Я забираю подозреваемого на допрос и ручаюсь, что он не скроется.

– Понятно!

Родители детей с площадки удивленно наблюдают, как мы празднично наряженной процессией с Касимиром и Юккой направляемся в сторону церкви. Пара взволнованных папаш увязывается за нами.

– Стойте! Нельзя же отпускать этого извращенца просто так?

Юкка, прямо как в кино, достает из бумажника какую-то карточку и говорит, что он комиссар криминальной полиции, который займется дальнейшим рассмотрением дела. Как ни странно, бдительные отцы удовлетворены этим ответом. Мы трусцой направляемся к церкви, но я успеваю спросить Касимира о происшествии.

– Во всем виноват ремень. Как работает эта чертова пряжка? Я хотел ее поправить перед тем, как зайти в церковь, и брюки соскользнули прямо на лодыжки. Тогда папаши и принялись меня бить.

Юкка прыскает со смеху, но тут же просит прощения за свою несдержанность.

– Прости. Не знаю больше ни одного семейства, которое так часто оказывалось бы в кутузке безо всякой причины.

– Наверняка таких больше нет!

Я не злюсь на Юкку или Касимира. Меня выводит из себя сама ситуация.

Выхватываю ремень из руки Касимира и швыряю его в первую попавшуюся урну.

– Любимый, прости меня. Я же хотела как лучше…

– Ничего.

Когда мы целуемся, Юкка отворачивается. На работе ему и не такое приходится наблюдать, но страсть пылких любовников – это слишком даже для сурового полицейского.

Перед тем как войти в церковь, мой бойфренд хочет мне что-то сказать. Сначала я подумала, что он собирается сделать мне предложение. Однако дело оказывается гораздо более серьезным.

– Сейя, пообещай мне, что больше никогда не омрачишь ремнем наши отношения.

– Обещаю.

– И даже подтяжками.

– И даже подтяжками.

Касимир приспускает штаны на естественную для него высоту и плечи как будто сами расправляются. Я наконец понимаю, что никогда нельзя пытаться изменить другого человека. Он говорит о том же, но формулирует иначе.

– Традиция требует, чтобы на свадьбе было немного нового, немного старого, немного позаимствованного, немного синего и… капельку торчащей из штанов задницы.

Наконец все готово к свадебной церемонии. Возможно, я необъективна, но, по-моему, Сами – самый славный парень в городе. Красотой он пошел в отца, но, слава богу, не характером.

Маркус и Касимир стоят в сторонке, поддерживая Сами, как дружки жениха. Напротив них – подружки невесты, в качестве одной из них – мужчина. Есть многое на свете… на что можно поворчать. Но у меня другой склад характера.

Дочки Маркуса тоже выполняют роль подружек невесты, а Вяянянен из байкерского клуба – шафера.

Мой мальчик. Женится. В чем-то я все-таки преуспела, хотя наверняка во многом – ужасная мать. Только-только погрузилась в воспоминания, а уже играют свадебный марш.

«Спящая красавица». Хорошо, когда есть традиции. Современная молодежь старается их разрушить, но Сами и Суви выбрали очень красивую музыку в качестве своего свадебного марша. Может, и мы когда-нибудь с Касимиром… Ох, да что ж это я! Чего только не придет в голову.

У Суви наряд просто великолепный, хотя и нетрадиционный. Моя невестка – словно с картины. В красном свадебном платье она шествует к алтарю под руку со своим обливающимся слезами отцом-полицейским. Из-за застилающих и мои глаза слез я мало что могу разглядеть, но это не имеет значения.

Слышу слова молитвы, наставления священника, как произносят имя моего сына, слышу, как пастор говорит, что самое главное – любовь и, что самое важное, слышу, как звучат слова «согласен», «согласна». Вижу, как Касимир подает кольцо моему сыну, а тот надевает его на палец своей жене. Вижу, как они целуются.

Я испытываю радость, гордость и, черт возьми, чуточку стыда. Наверное, впервые в жизни я чувствую себя совершенно счастливой. И дело тут не только в том, что Сами женится. Причина и в Касимире. А еще больше меня порадовал теплый взгляд Хенны, которым она одарила меня во дворе церкви. Но главная причина для радости – во мне самой. Я правда считаю, что заслуживаю это счастье, хоть уже и немолода.

Сами

Целуемся как новоиспеченные супруги в притворе у входа в церковь. Через неплотно закрытую дверь мы видим, как наши друзья и родственники с улыбками на лицах сплошным потоком вытекают из храма, выстраиваясь по обеим сторонам дорожки, и образуют проход, чтобы приветствовать нас.

Подружки невесты раздают всем небольшие баночки с раствором для мыльных пузырей. Переливчатые шары украсят начало нашего совместного пути.

Всю жизнь я ждал этого момента. Ночью мне приснился страшный сон, что для нас перед церковью не приготовили прохода между гостями. Наверное, этот не очень страшный кошмар был продиктован воспоминаниями из детства о репортажах со свадеб известных людей. Матти Нюкянену [83]приветственную аллею построили из лыж, для Харри и Марьи-Лиисы [84]– из лыжных палок, а для Теему Селянне [85]– из хоккейных клюшек.

Для наших отношений не существует подходящих символов. Права человека или нефть не поставишь в шеренгу. Да и не надо. Мыльные пузыри отлично подходят.

Маркус, взявший на себя обязанности церемониймейстера, показывает в зазор приоткрытой двери, что все готово, и мы выходим к дверям церкви, чтобы насладиться моментом. Занявший место на верхней ступеньке лестницы Маркус призывает собравшихся приветствовать нас.

– Троекратное «ура» молодоженам Суви и Сами!

– Ура, ура, ура!

Выходя на улицу, отмечаю про себя, что теперь на смену клюшкам пришли камеры мобильных телефонов. Со счастливыми улыбками мы спускаемся по лестнице от церковных дверей сквозь мыльные шарики навстречу летнему дню.

Мы составляли программу торжеств вместе, но во дворе нас ждет сюрприз, о котором Суви не подозревает. Я решил рискнуть и выступить с сольным номером. Захотел оторваться в последний раз. Пробежаться, так сказать, по краю. «Край» для ничем не примечательного логиста многим другим людям покажется плоской равниной. Но только не для меня. От церкви к месту празднования ведет примерно пятисотметровая песчаная дорожка. Я попросил помощи у Вяянянена. В конце прохода, образованного гостями, сверкает на солнце надраенный «Харлей-Дэвидсон». Вяянянен украсил его сердечками с надписью «Just Married» [86]. Когда мы подходим к мотоциклу, я смотрю в округлившиеся от изумления глаза Суви.

– Госпожа, позвольте вас подвезти?

– Спасибо.

Справившись с замешательством, Суви прыгает на сиденье позади меня, изящно откинув в сторону подол своего свадебного платья. Вяянянен нашептывает мне на ухо последние инструкции.

– Помни, что я тебе говорил. С газом очень осторожно!

– Хорошо.

Мы срываемся с места под восторженные «ура» гостей, которые увековечивают нашу поездку на многочисленные смартфоны. Мотор «Харлея-Дэвидсона» громко урчит, когда мы не спеша проезжаем короткое расстояние от церкви под приветственные крики гостей, следующих за нами.

Потом мы стоим и ждем их рядом с мотоциклом на месте праздника.

Первыми поздравить нас подходят, разумеется, моя мама с Песоненом и родители Суви. Свежеиспеченный тесть, поздравляя нас, показывает рукой на роскошный мотоцикл.

– У тебя же, вроде, нет прав?

– Нет, нету. Только не надо меня арестовывать.

– Ладно, не буду, но это в последний раз. Чтобы больше никаких террористических атак, рабского труда в мотоклубах и езды без прав! Хоть я тебе и тесть, но все-таки полицейский.

– Ну, раз вы этого требуете, тесть. То есть, господин комиссар.

Вяянянен смеется в сторонке, и тесть обращается к нему.

– Это и к тебе относится.

– Постараемся.

Я в шутку протягиваю тестю запястья, словно для того чтобы он надел на них наручники. Тот дружески хлопает меня по плечу и снова всхлипывает.

Суви не выдерживает:

– Папа, как тебе не стыдно?

Маркус

Сейчас подходящий момент. Народ принял по несколько бокалов, и обстановка раскрепощенная. Но еще не настолько, чтобы ситуация вышла из-под контроля. Стучу ложечкой по краю бокала, и шум голосов постепенно стихает.

– Добрый вечер, я Маркус, друг детства Сами, и вместе с отчимом новобрачного Песоненом имею честь в этот торжественный день быть дружкой Сами.

Вижу, как Сами берет Суви за руку и откидывается на спинку стула, чтобы выслушать меня. На его лице не отражается волнения, скорее – ожидание. Я пообещал ему, что на свадьбе не будет никаких неловких моментов. Никаких похищений невесты или игр типа «найди с завязанными глазами свою невесту по сиськам». И даже никаких шуток по поводу кондиломы в поздравительных речах. Хоть меня и подмывает сказать, что семейные отношения требуют не меньшей заботы, чем кондилома.

Но я, тем не менее, сдерживаюсь. Мне можно доверять. В своем выступлении я даже не упомяну мотоклуб и стильный баттерфляй. Этот вечер посвящен будущему, не прошлому. Это вечер любви, а не идиотских острот.

– Мне приходит на память, как пятнадцать с лишним лет назад мы с рюкзаками как заправские туристы путешествовали с Сами и Песоненом по Таиланду и Камбодже. Как-то вечером у нас зашел серьезный разговор. Мы говорили о женщинах своей мечты. Тогда я уже встречался с прекрасной матерью моих детей Саллой, а мой коллега – дружка жениха на этой свадьбе – Песонен высказался так: «Найти бы хоть кого-то, кто согласится со мной жить». И эта мечта реализовалось в лице Сейи, тысячекратно превзойдя самые смелые надежды.

Киваю в сторону Песонена и Сейи и получаю улыбки и кивки в ответ.

– Сами перечислял качества своей будущей любимой женщины. Красивая, блондинка, феминистка, независимо мыслящая, самостоятельная, активная. Я не буду углубляться в физиологические описания, поскольку это семейный праздник. Но вчера вечером я понял, что тогда Сами описал Суви. Если все сразу было понятно, то почему же вы встретились только сейчас?

Я смотрю на Сами, который делает глоток шампанского и получает от жены поцелуй в щеку.

– Прежде чем вы смогли найти друг друга, вам нужно было найти самих себя. Ваше время еще не настало. Оно не бежало и не летело, а стояло в сторонке и приглядывалось к вам. Оно знало, что вы созданы друг для друга, и ему тоже, как и вам, было одиноко. А вы бродили по свету, предоставленные сами себе. В принципе, вы не тратили времени даром, вы учились, познавали жизнь, совершали ошибки, набивали шишки и ждали настоящей встречи друг с другом. И наконец все совпало. Ваше время пришло, и вы оказались готовы к этому дню.

Я отпиваю из бокала и продолжаю свою речь:

– Конечно, любовь – это чудо. Полагаю, она у вас есть, раз вы вступаете в брак. Трудно заподозрить вас в том, что это брак по расчету. Берегите друг друга. Если один из вас тонет, протяните ему руку. Даже если он уверяет, что с ним все в порядке. В этом и заключается любовь – знать друг друга так хорошо, чтобы помогать и тогда, когда любимый человек отказывается от помощи

Последняя фраза выстрадана мной лично. В дверях я замечаю Саллу, которая посылает мне воздушный поцелуй. Она обещала заглянуть на праздник, чтобы отвезти детей домой и уложить их спать, а я смог бы продолжить веселье. Кладу листок на стол перед собой. Я собирался сказать больше, но, пожалуй, теперь самое время закруглиться.

Поднимаю бокал для тоста. Целый зал гостей встает со своих мест.

– Сами и Суви, спасибо за то, что вы удостоили меня чести быть с вами в этот радостный день. Любите друг друга. И берегите эту любовь. Любовь – это возобновляемый природный ресурс. Почти как нефть, в чем Сами однажды уверял Суви. Любите и возобновляйтесь! Счастья!

– Счастья! Счастья! Счастья!

Сами и Суви подходят обнять меня. Я исполнил важнейшую обязанность дружки жениха – не испортил вечер своим выступлением.

Снова беру микрофон и призываю высказаться других.

– Объявляется свобода слова. И даже его обязательность.

Сами

Нас и вправду любят. Поздравления следуют одно за другим. Однокашники по-доброму вспоминают наши проделки. Юмористы из числа родственников в который раз пересказывают смешные случаи из детства. Самое короткое выступление – у Вяянянена. Слезы не позволяют ему выдавить из себя больше нескольких слов.

– Суви, держись за Сами, он… он чертовски классный чувак… простите. Вот черт, черт… Простите.

Теперь весь зал приходит в движение. Самое трогательное – это когда на слезы пробивает самого сурового и неприступного, и он чертыхается от смущения.

Кажется, хочет высказаться моя сестра Хенна. Она еще колеблется, но ее компаньонка Сини легонько толкает Хенну в спину и подбадривает.

Не знаю, пара ли они. Да это и не мое дело. Хенна называет ее подругой, а друзей слишком много не бывает. У меня всю жизнь было два друга, Маркус и Песонен, и сегодня я радуюсь и их счастью.

Пока Хенна собирается с духом, микрофоном завладевает сестра моего отца, Элси. Ее речи до сих пор никогда не вызывали ничего, кроме хаоса и конфликтов из-за споров о наследстве. Тем не менее я не дам ей испортить всем настроение.

Хенна

Пожалуй, было правильным решением прийти на свадьбу вместе с Сини. Мы ведь тоже живем вместе. Мама и все родственники, разумеется, считают, что я полюбила женщину, и думают, что это следствие моей бездетности. И недоумевают по этому поводу.

Не приходится сомневаться, что сегодня вечером кто-нибудь из родни в конце концов заявит, что в нашем роду все были гетеросексуальными. Не было у нас лесбиянок, нет. Нормальные всё люди были. Несмотря на присутствие Сини, первые наезды начались сразу после ужина. Разумеется, тетя Элси уже напрочь позабыла о нашей стычке на похоронах, а может быть, решила испортить и этот день.

К счастью, такой бестактной оказалась она одна. Несколько самых ужасных родственников за это время уже померло. Но и ложки дегтя достаточно, чтобы испортить бочку меда. И вот теперь, к несчастью, она берет микрофон и обращается к молодоженам.

– Всем добренький вечерок. Я, значит, Элси, тетя Сами. Короче, коротко скажу, нам еще всю ночь домой ехать-та. Я за тобой, Сами, заботилась, еще когда ты младенчиком был, плавать тебе учила. Хочу, значит, поздравить вас, Сами и Суви. Папаша ваш сейчас смотрит на вас и на свадьбу вашу с небушка-та и тобой гордится. А еще получше будет, если продолжите род Хейноненов за Мартти, братиком-та нашим, покойничком. Мы-та вот сестры евойные народилися. Вот, поглядеть бы еще разочек хоть, как ребеночек-та родненький по полу ножками-та топочет.

Хочется заорать. Черт тебя раздери, Элси, лучше бы тебе заткнуться.

Однако Сами вежливо и с улыбкой принимает поздравление и идет обниматься с тетей Элси. Я в бешенстве. В чем вообще цель продолжения рода Хейноненов? Я слышу эти инсинуации на каждом празднике уже на протяжении пятнадцати лет.

Дети во мне не держатся, а вот слова застревают. Злость тоже копится. Хотя должно было бы быть наоборот. Еще минуту назад я была не уверена, что попрошу слова, но теперь у меня проснулось вдохновение. Беру микрофон и пытаюсь унять стук сердца.

– Счастья любимому брату и новоиспеченной жене. Тебе, Суви, не обязательно быть частью рода Хейноненов, если не хочешь. После выступления тети Элси, наверное, ты и сама все поняла. Это ваше дело, Сами и Суви, хотите вы топочущие ножки или нет, где и куда они будут топотать, и вообще… У меня и сегодня многие спрашивают про детей, вернее сказать, вся родня пристает ко мне с этим вопросом уже пятнадцать лет. Как будто я сама об этом не думаю. Да я ни о чем другом не думаю! Не хочу отвлекать вас от праздника своего любимого брата и Суви, но и у меня есть радостная новость. Я беременна.

В ответ раздаются восторженные аплодисменты.

О второй части своей речи я мечтала десять лет. Чтобы не слишком шокировать присутствующих, прячусь за диалект своей тети. Любую бестактность можно замаскировать этим милым говорком.

– Жалко конечно, что стока времени ждала я детишку-та, ну да можно аборт ищщо сде-ла-ать. Вот вы, старыи и умныи, нам посоветовали бы лучше-та. Да мы с Эсой остолопы-та были. Четырнадцать лет по анализам ходили-та, а никто не надоумил-та, что не в ту дырку сова-ли-и. Ой, простофили-та мы бы-ли-и. А когда разошлась с Эсой-та, так один мужик меня и забрюхатил-та. О-ой!

Половина гостей хохочет, другие плачут, кто-то в замешательстве притих. Гордо расправив плечи, завершаю свое выступление. Адреналин бурлит во мне.

– В общем, всех, кто на протяжении пятнадцати лет не выносил мне мозг, я приглашаю посмотреть на младенца, когда он родится. И мама пусть приходит. Она – мать, поэтому ей все дозволено. А остальные пусть катятся к чертям собачьим!

Я больше не в состоянии сказать ни слова. Сини подставляет мне плечо, на которое я и опираюсь. Сами с Суви подходят обнять меня. Мы все плачем в три ручья. Я ощущаю стыд и в то же время облегчение. Наши родственнички этого хотели и получили. Пожалуйста. Гребаные уроды!

– Поздравляю, дорогая сестренка!

– Прости, Сами.

– За что?

– За то, что испортила тебе свадьбу.

– Ничего ты не испортила, это лучшая свадьба и лучшая речь за всю историю свадеб.

Мама с Песоненом подходят и становятся рядом со мной. Она не решается преодолеть разделяющее нас расстояние, боится сделать первый шаг, и я сама обнимаю ее.

– Прости, доченька.

– Тебе не за что извиняться.

– Может, малышке еще бабушка пригодится, если я не буду слишком нос совать в твои дела?

– Разумеется! Из тебя выйдет лучшая в мире бабушка. А из тебя, Песонен – дедушка.

– Может, я останусь Песоненом…

Сами

Хенна потихоньку успокаивается и начинает посмеиваться. Сини не отходит от нее и представляется маме. Мама за последнее время преуспела в совершенствовании навыков общения, но тут не знает, что и сказать.

– И ты будь счастлива… хотя я не знаю, что и… мы же не встречались… Вы, наверное, из этих…

Хенна спасает маму от конфуза и берет Сини за руку.

– Да, мы именно те самые. Счастливые люди. И нас таких здесь довольно много.

– Похоже на то, – соглашается мама и осматривается.

Я беру свою жену на руки и то же самое делает Песонен с моей мамой. Тут мама узнает Сини.

– Так ты эта женщина, из «Перезагрузки»!

– Да. Вернее, была.

– Я ведь крем купила, который ты советовала. И точно – помогает красоту навести!

– Это вряд ли. Никакой крем не наведет красоты. Помогает только вера в себя.

– Вот как? Может, и со мной так получилось.

Хелми, Сюльви и Сайми отправляются на ночь к своей маме Салле, но прежде подходят поздравить нас. Суви обнимает девчонок.

– Вы – самые красивые в мире подружки невесты!

Салла приносит дочкам куртки. Маркус на прощание обнимает всех четверых. Хенна, Сини, мама и Песонен тоже прощаются с ними. Маркус кричит вслед Салле:

– Зубные щетки в рюкзаке с пони.

– Да, хорошо. Отдыхай, Маркус!

Маркус делает глубокий вдох, и открывает пиво. Он чокается банкой с моим бокалом шампанского.

– Спасибо, Сами, за все. В конце концов, это довольно просто и здорово.

– Что?

– Жить.

Маркус произносит это в шутку или всерьез – не важно.

Но я согласен с ним.

– А жизнь… Невероятно простая штука. Может, даже слишком простая?

Благодарности

Искренне признателен литературному фонду «Отаван кирьясяятиё» за поддержку.

Также благодарю за помощь Мирку Паавилайнен и работников клиники репродуктивной медицины «Овумия Фертинова», Мари Сиполу и объединение психиатрической помощи в пред- и постродовый период «Яймя рю», Майлис Хейсканен и Ассоциацию лиц, страдающих нарушениями памяти «Муйстилийтто рю», Кати Юва, Юсси Перяля, Ханне Валтари, Нунну Карппинен и Пааво Хавула.

Особая благодарность редактору издательства Яане Койстинен, умом, чувством юмора и эмпатией которой я имею счастье наслаждаться уже многие годы.

Примечания

1

Из композиции «Святой ныряльщик» американского рок-музыканта Р. Дж. Дио (1942–2010).  – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Эстель (р. 2012) – шведская принцесса, герцогиня Эстергётландская.

3

Мяхёнен – типично финская фамилия, которая свидетельствует о простом крестьянском происхождении ее обладательницы.

4

Ике – имеется в виду Илкка Канерва, известный финский политик, за которым закрепилась слава бабника.

5

Хьяллис – Харри (Хьяллис) Харкимо, финский бизнесмен, которого также многие считают бабником.

6

Пунавуори – район в Хельсинки.

7

Матти Энсио Нюкянен (1963–2019) – известный финский спортсмен, в дальнейшем певец. В Финляндии популярны многие его высказывания, зачастую весьма банальные. Например, такое: «Шанс – это возможность».

8

Малышка Мю – героиня серии книг Туве Янссон про муми-троллей.

9

«Хельсингин Саномат» – крупнейшая ежедневная газета Финляндии.

10

«Двойка для маленьких» – детская передача на Втором канале телевидения в Финляндии.

11

«Ультра Бра» («Ultra Bra») – финская музыкальная группа, созданная в 1994 г. и просуществовавшая до 2001 г.

12

Имеется в виду песня «Я уберегу тебя от всего» («Minä suojelen sinua kaikelta», фин.) из альбома «Крокет».

13

Сеурасаари – остров-музей под открытым небом в центре Хельсинки; популярное место проведения пикников и праздников.

14

Адель Лори Блу Эдкинс (р. 1988) – британская певица.

15

«Лестница в небо» (англ.) – песня британской рок-группы «Лед Зепеллин» («Led Zeppelin»).

16

«Ночь» («Yö», фин.) – популярная финская рок-группа.

17

Высадка в Нормандии – морская десантная операция во время Второй мировой войны, осуществленная силами США, Великобритании, Канады и их союзников против Германии.

18

Эту-Тёёлё – район в Хельсинки.

19

«Лидл» – обширная сеть недорогих магазинов, вышедшая на рынок Финляндии со слоганом «„Лидл” – это дешево».

20

«Кимбл» – финская версия американской настольной «игры преследования» «Трабл», вышедшая в Финляндии в 1967 г. и не утратившая своей популярности.

21

«Фортнайт» – компьютерная онлайн-игра.

22

Ристо Ряппяйя – главный герой серии популярных детских книг Синикки и Тийны Нопола.

23

Улланлинна – престижный район Хельсинки с дорогим жильем.

24

Каарло Пентти Линкола (1932–2020) – известный эссеист, защитник природы, орнитолог.

25

«Сийри находит ракушку» – произведение из серии детских книг о Сийри финских писательниц Тийны Нопола и Мерви Линдман.

26

Пхукет – тропический остров в Таиланде.

27

Имеется в виду дело маньяка Йозефа Фритцля из Австрии, в течение 24 лет державшего в заточении свою дочь, которая родила от него 7 детей.

28

«Пиркка» – сетевой супермаркет, публикующий «полезные советы» для своих клиентов.

29

Аку Анкка – финское воплощение Дональда Дака. «Аку Анкка» – самый популярный еженедельный детский комикс в Финляндии.

30

«Звезда Африки» – настольная «игра-ходилка», впервые выпущенная в Финляндии в 1951 г. и не утратившая своей популярности.

31

ГРМ — ремень привода газораспределительного механизма.

32

«Тиндер» – мобильное приложение для романтических знакомств через интернет.

33

«Теория поколений» – это теория, разработанная в конце XX в. Уильямом Штраусом и Нилом Хоувом; на примере истории США авторы описывают поколенческие циклы и четыре архетипа, которые характеризуются общими убеждениями и моделями поведения.

34

Solutions (англ.) – решения, популярная составная часть названий различных компаний.

35

«Анна» – известный женский журнал в Финляндии.

36

Пате Мустаярви (р. 1956) – финский рок-певец. Далее – цитата из его песни «Жаркое лето».

37

«Фламинго» – развлекательный комплекс, аквапарк и спа в Хельсинки.

38

«Материнский набор» выдается в Финляндии бесплатно всем матерям и включает одежду и принадлежности для ухода за ребенком в первые месяцы его жизни. В 2020 г. набор включал 56 предметов.

39

Старая Раума – деревянный центр города Раума в Финляндии, внесенный в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО.

40

Сипоо – община в Финляндии неподалеку от Хельсинки.

41

Йорма Лео Калеви Уотинен (р. 1950) – известный финский танцовщик, хореограф.

42

«Айрон Мейден» («Iron Maiden») – британская хеви-метал-группа.

43

Йенни Хаукио (р. 1977) – супруга президента Финляндии Саули Ниинистё.

44

Мерт Отсамо (р. 1990) – финский модельер.

45

Ээро Хейнялуома (р. 1955) – финский политик, депутат Европарламента, бывший спикер парламента Финляндии.

46

«Финляндия» – высшая литературная премия Финляндии.

47

«Кямп» – пятизвездочный отель в Хельсинки.

48

Илкка Ремес (наст. имя Петри Пюкяля, р. 1962) – один из самых известных авторов в Финляндии, пишет триллеры.

49

«Бомба» – популярная достопримечательность, дом XIX в. неподалеку от города Нурмес, принадлежавший Егору Бомбину; в настоящее время входит в состав туристического комплекса.

50

Речь идет о типовых «полутораэтажных» домах, которые массово строились на протяжении двух десятков лет в сельской местности и пригородах для обеспечения населения жильем в послевоенное время.

51

Юха Вальяккала (в наст. время Никита Бергенстрём; р. 1965) – рецидивист, приговоренный к пожизненному заключению за убийство нескольких человек в Швеции и другие преступления. Неоднократно совершал побеги из мест заключения. Ему был пожизненно запрещен въезд в Швецию.

52

Комод «Мальм» из коллекции магазина «ИКЕА» в 2016 г. был отозван в США из продажи в связи со смертью нескольких детей, на которых он опрокинулся.

53

«Виши» – французский косметический бренд.

54

Имеется в виду договор о военном союзе между СССР и Финляндией, действовавший с 1948 по 1992 г.

55

Кирка – сценическое имя популярного певца Кирилла Бабицына, происходившего из семьи русских эмигрантов и скончавшегося в 2007 г.

56

Эса-Пекка Салонен (р. 1958) – известный финский дирижер и композитор.

57

Мартти Ахтисаари (р. 1937) – бывший президент Финляндии, дипломат, лауреат Нобелевской премии мира, был посланником генерального секретаря ООН в Косово.

58

Зимняя война – война 1939–1940 гг. между Советским Союзом и Финляндией; в России ее называют Финской войной.

59

В Финляндии в последнее время популярно отмечать детские дни рождения в форме квестов по определенной теме, например, по мотивам диснеевского мультфильма «Холодное сердце».

60

Урхо Калева Кекконен (1900–1986) – президент Финляндии в 1956–1981 гг.; был сторонником интенсивного экономического и иного сотрудничества с СССР при сохранении тесных связей с Западом.

61

Инкоо – муниципалитет на юге Финляндии.

62

«Артек» – известная мебельная компания, основанная в 1935 г. при участии культового финского архитектора Алвара Аалто и его супруги.

63

Имеется в виду «Фанта» или «Пепси», пришедшие в Финляндию в конце 1960-х гг.

64

Артту Вискари (р. 1984) – финский певец и автор песен.

65

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, созванное по предложению государств-участников Варшавского договора, проходило в Хельсинки в 1975 г.

66

«Россо» – сетевой ресторан.

67

Ханс Вялимяки (р. 1970) – известный финский шеф-повар, владелец ресторана.

68

«Линнанмяки» – парк аттракционов в Хельсинки.

69

Тёёлё – городская зона, примыкающая к центру Хельсинки.

70

«Вавилон» – ресторан ливанской кухни в Берлине.

71

Хейкки Лампела (р. 1961) – адвокат, который приобрел в Финляндии популярность из-за участия в громких судебных процесcах.

72

«Спотифай» – интернет-сервис, позволяющий прослушивать аудиоматериалы, не скачивая их на свое устройство.

73

Хэштег «Юнибакен» говорит о том, что Сини с детьми находятся в Стокгольме в музее «Юнибакен», где «живут» персонажи шведских сказок.

74

Надежда живет здесь. А без надежды мы безнадежны (англ.).

75

ЮНИСЕФ – детский фонд ООН.

76

Живи настоящим (лат.).

77

Коли – национальный парк.

78

«Холидэй Клаб Саймаа» – спа-отель на юго-востоке Финляндии.

79

Сёдермальм – район Стокгольма.

80

Стиг Линдберг (1916–1982) – один из популярнейших шведских дизайнеров, прославившийся своими изделиями для дома. «Берсо» – его мотив с зелеными листиками, ставший классическим.

81

Схема Мякеля – применяемый в полиции Финляндии восьмиступенчатый порядок допроса подозреваемого, разработанный старшим комиссаром полиции Паули Мякеля.

82

В школах Финляндии принята 10-балльная система оценки знаний.

83

Матти Нюкянен (1963–2019) – финский прыгун с трамплина на лыжах.

84

Харри Кирвесниеми (р. 1958) и его супруга Марья-Лииса Кирвесниеми (р. 1955) – «Король и Королева» финских лыж.

85

Теему Селянне (р. 1970) – известный финский хоккеист.

86

Молодожены (англ.).

Content

Миика Ноусиайнен
Перезагрузка

Сами

Маркус

Сами

Сейя

Сами

Песонен

Сами

Хенна

Сами

Хенна

Сейя

Песонен

Маркус

Сами

Песонен

Маркус

Сами

Песонен

Хенна

Сами

Песонен

Сейя

Сами

Песонен

Маркус

Сами

Маркус

Сами

Сейя

Песонен

Сами

Хенна

Сами

Маркус

Сейя

Сами

Песонен

Маркус

Сами

Маркус

Хенна

Сами

Маркус

Песонен

Хенна

Маркус

Сами

Песонен

Маркус

Сейя

Сами

Сейя

Песонен

Хенна

Сами

Маркус

Песонен

Хенна

Маркус

Сами

Маркус

Сами

Песонен

Сами

Хенна

Сами

Сейя

Сами

Песонен

Хенна

Сами

Хенна

Сами

Маркус

Хенна

Сами

Песонен

Сейя

Сами

Маркус

Сами

Хенна

Сами

Благодарности

Примечания