Фишман Давид

Книжные контрабандисты

Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

David Fishman

THE BOOK SMUGGLERS: PARTISANS, POETS, AND THE RACE TO SAVE JEWISH TREASURES FROM THE NAZIS

Copyright David E. Fishman © 2017

This edition is published by arrangement with Mendel Media Group LLC and The Van Lear Agency LLC

Серия «Вторая мировая война. Причины, события, последствия»

© Глебовская Александра, перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

עליסאַן

"קום אַרויס צו מיר

מײַן טײַער זיס לעבן

קום זשע אַרויס

כ'וויל מיט דיר צוזאַמען זײַן"

От автора

Почти все понимают, что Холокост стал самым страшным геноцидом в истории человечества. Все мы видели изображения концентрационных лагерей с горами трупов. А вот о том, что Холокост стал еще и разграблением и уничтожением культуры, речь заходит нечасто, хотя нацисты поставили себе цель не просто истребить евреев, но и уничтожить их культуру. Миллионы еврейских книг, рукописей и произведений искусства были сожжены или выброшены на свалку. Сотни тысяч ценнейших предметов перевезли в особые библиотеки и институты в Германии для изучения расы, которую немцы рассчитывали стереть с лица Земли.

В этой книге рассказано о нескольких узниках гетто, которые сопротивлялись этому процессу и не позволили растоптать и сжечь их культуру. Это хроника опаснейшей операции, которую осуществили поэты, ставшие партизанами, и ученые, ставшие контрабандистами, в Вильне, Литовском Иерусалиме. Спасатели эти противостояли доктору Иоганнесу Полю, немецкому «специалисту» по еврейским делам, которого немецкая мародерская организация, Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга (Einsatzstab Reichleiter Rosenberg)[1], направила уничтожать и вывозить прекрасные виленские собрания еврейских книг.

Немцы использовали подневольный труд сорока узников гетто, заставив их отбирать, сортировать, упаковывать и перевозить материалы. По ходу напряженнейшей полугодовой работы эти самые невольники, называвшие себя «бумажной бригадой», прятали книги на себе и проносили мимо немецкой охраны. В случае поимки им грозил расстрел в Понарах под Вильной, где совершались массовые расправы.

Когда Вильну освободили от немецкой оккупации, уцелевшие члены «бумажной бригады» извлекли спрятанные культурные ценности из бункеров и тайников. Вскоре им открылась неутешительная истина: представители новой советской власти относились к еврейской культуре с той же неприязнью, что и фашисты. Сокровища нужно было спасать снова и вывозить из СССР. Переправлять книги и документы через советско-польскую границу оказалось столь же смертельно опасно, как и проносить их в гетто.

В этой книге рассказана история мужчин и женщин, которые на деле продемонстрировали свою приверженность литературе и искусству и ради этого рисковали жизнью. Речь в ней идет о противостоянии писателей и писательниц двум самым кровавым режимам в истории.

Я взял на себя смелость вообразить чувства и мысли своих персонажей в разные моменты развития сюжета. При этом поступки их – не плод моей фантазии: все описания основаны на исследованиях и документах. Город, где разворачивается действие, я буду в основном называть Вильна, как называли его евреи, однако в некоторых случаях будет звучать литовская форма «Вильнюс» или польская – «Вильно».

По сути, «Книжные контрабандисты» – это рассказ о личном: рассказ о людях. А посему разрешите поделиться одной личной историей. Несколько лет назад я читал лекцию про Виленское гетто и мельком упомянул о мужестве членов «бумажной бригады». Когда лекция закончилась, ко мне, передвигаясь с помощью ходунков, подошел старик и сказал:

– Вы знаете, а я несколько месяцев работал в этой бригаде. Лично пронес мимо немцев немало книг и документов.

Я опешил, поскольку думал, что к 2012 году никого из героев «бумажной бригады» уже не осталось в живых. Я начал бомбардировать его вопросами, и ответы показали, что он действительно был одним из книжных контрабандистов.

Девяностотрехлетний Майкл Менкин теперь проживает в доме для пожилых в Нью-Джерси. Это добродушный и элегантный мужчина, в прошлом торговец драгоценными камнями, с большой скромностью рассказывающий о своей профессиональной карьере. Ему нравятся простые радости жизни: общество сына, дочери, шестерых внуков, многочисленных друзей и поклонников. Менкин всей душой поддерживает Государство Израиль и с гордостью вспоминает, что Менахем Бегин – на тот момент молодой вождь сионистов-ревизионистов Польши, а впоследствии шестой премьер-министр Израиля – однажды ночевал в доме его родителей в Вильне. Кроме того, Майкл – один из основателей американского Мемориального музея Холокоста в Вашингтоне.

А в те давние времена он был длинным тощим восемнадцатилетним узником Виленского гетто. Немцы заставили его таскать коробки с книгами на загрузочную площадку – по большей части эти коробки содержали материалы, предназначенные к сожжению и переработке на бумажных фабриках, лишь некоторые – к отправке в Германию. Поэт Шмерке Качергинский взял его под свое крыло и обучил искусству книжной контрабанды.

Спасение книг – одно из немногих счастливых воспоминаний, которые остались у Майкла от гетто. Его мать, две сестры и брат погибли в Понарах. «Мы были уверены, что всех нас скоро убьют. Так чего ж не умереть за хорошее дело, спасая сокровища? Не помню названия книг и рукописей, которые “воровал” с работы, но часто лежу ночью в постели и думаю: “А кто знает? Вдруг и я спас что-то важное?”»

Он спас. Спас то человеческое, что есть и в нем, и в нас.

Давид Фишман

2017

Действующие лица

Зелиг Калманович. Возраст в 1942 году: 61 год. Родился в Латвии, в Голдингене. Ученый и интеллигент до мозга костей, получил в Кенигсбергском университете докторскую степень по семитской филологии. Один из его друзей рассказывал: «Если в комнату вошел Зелиг, энциклопедия больше не нужна». Образец серьезности и вдумчивости, в 1928 году стал одним из директоров Института изучения идиша (ИВО). На шестом десятке, в канун Второй мировой войны, проникся идеями иудаизма и сионизма. Призывал узников Виленского гетто сохранять достоинство и силу духа, получил прозвище «пророк гетто».

Шмерке Качергинский. Возраст в 1942 году: 34 года. Уроженец Вильны, Литовского Иерусалима. Вырос в сиротском приюте, ходил в вечернюю школу, работал в типографии, писал стихи. Шмерке – его все называли по имени – вступил в литературное объединение «Юнг Вилне» («Молодая Вильна») и стал его душой и сердцем, живыми и жизнерадостными. Член подпольной Польской коммунистической партии, автор популярных политических песен. Человек житейски опытный и самостоятельный, после оккупации Вильны немцами он семь месяцев бродил по сельской местности, притворяясь глухонемым поляком. По собственному решению оказался в Виленском гетто в апреле 1942 года и стал его самым популярным бардом.

Герман Крук. Возраст в 1942 году: 45 лет. Родился в Польше, в Плоке. Библиотекарь по образованию, Крук был директором самой большой еврейской прокатной библиотеки в Варшаве. Он был убежденным социал-демократом, считал, что книги являются тем инструментом, с помощью которого осуществится подъем еврейского рабочего класса. Крук бежал из Варшавы в сентябре 1939 года и поселился в качестве беженца в Вильне. В 1940-м он мог эмигрировать в США, однако остался, чтобы отыскать жену, застрявшую в оккупированной Варшаве. После того как в 1941 году немцы заняли Вильну, он стал директором библиотеки в гетто. Человек утонченных вкусов, он всегда чистил ботинки и подпиливал ногти – даже в гетто.

Рахела Крыньская. Возраст в 1942 году: 32 года. Родилась в Вильне. Известная преподавательница истории в средней школе, окончила Виленский университет, владела немецким и средневековой латынью. Шокировав многих друзей, вступила в скандальную связь с пожилым женатым человеком Иосифом Крыньским, который в итоге развелся с женой и женился на Рахеле. Иосиф погиб через несколько недель после начала немецкой оккупации, и в только что созданное Виленское гетто Рахела попала одна. Свою дочь, года и десяти месяцев от роду, смогла оставить на воле, у няни-польки. В гетто основным источником утешения и врачевания душевной боли для Рахелы стало чтение стихов.

Авром Суцкевер. Возраст в 1942 году: 29 лет. Уроженец Сморгони в Белоруссии. Детство, пришедшееся на Первую мировую войну, Суцкевер провел в эвакуации в Сибири – там он видел волшебную красоту снежных зим. Внук раввина, он был аполитичным эстетом, верившим в одну лишь поэзию. Мечтательный взгляд, волнистые волосы – он был поэтом – лауреатом группы «Юнг Вилне». После начала немецкой оккупации десятки раз чудом избегал смерти – однажды спрятался в гробу в морге. У Суцкевера было мистическое убеждение: пока он выполняет свою миссию и пишет изысканные стихи, не погибнет.

Йоганнес Поль. Возраст в 1942 году: 41 год. Уроженец немецкого Кельна. Рукоположенный католический священник, превратившийся в нациста, книжного мародера. Поль углубленно изучал Библию в Папском восточном институте в Иерусалиме, где освоил библейский и современный иврит. Вернувшись в 1934 году в Германию, сложил с себя сан священника и стал библиотекарем отдела гебраистики Прусской государственной библиотеки. Трудолюбивый и готовый любой ценой выполнять чужие распоряжения, он превратился в верного прислужника нацизма и начал публиковать антисемитские статьи про иудаизм и Талмуд. В 1940 году стал сотрудником штаба по конфискации культурных ценностей (Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга) в качестве специалиста по иудаике. В Вильну прибыл в июле 1941 года.

* * *

Центральная и Западная Европа после Второй мировой войны

Бо́льшую часть книг и культурных ценностей, похищенных из Вильны (Вильнюса), немцы переправили в Институт изучения еврейского вопроса во Франкфурте. После войны Шмерке и Суцкевер достали из тайников материалы, которые спрятали от немцев, и переправили часть их через польскую границу, в Лодзь и Варшаву.

Книжные контрабандисты

Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Введение

Вильна в оккупированной нацистами Польше.

Июль 1943 года

Поэт Шмерке Качергинский возвращается в гетто после работы. Его бригада занимается подневольным трудом: сортирует книги, рукописи и произведения искусства. Часть из них будут отправлены в Германию. Остальные попадут в мусоросжигательные печи и на бумажные фабрики. Шмерке работает в Освенциме еврейской культуры, отвечает за отбор книг для вывоза – и тех, которые обречены на ликвидацию.

Если сравнить этот рабский труд с трудом других рабов в оккупированной нацистами Европе, то Шмерке хотя бы не роет окопы, чтобы остановить продвижение Красной армии, не расчищает своим телом минные поля, не вытаскивает трупы из газовой камеры, чтобы переправить их в крематорий. Тем не менее позади тяжелый день: Шмерке трудился в унылом зале библиотеки Виленского университета, до потолка заваленном книгами. Утром жестокий немец – начальник бригады Альберт Шпоркет из Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга – застал Шмерке и еще нескольких работников за чтением стихотворения из одной из книг. Шпоркет, по профессии – торговец скотом, разразился истошными криками. Вены у него на шее пульсировали. Он грозил работникам кулаком, швырнул книгу в другой конец помещения.

– Вы, жулики, называете это работой? Тут вам не гостиная! – Он предупредил, что если такое повторится, им несдобровать. И захлопнул за собой дверь.

Весь день они работали и нервничали. Торговец скотом и с ними, и с книгами обращался как со скотиной: ее надо загружать работой, а потом отправлять на бойню. Если Шпоркет донесет в гестапо, им конец.

Сотрудница и возлюбленная Шмерке Рахела Крыньская, стройная школьная учительница с глубокими карими глазами, спросила:

– Ты сегодня все равно их понесешь?

Шмерке ответил с обычным своим кипучим энтузиазмом:

– Конечно. Вдруг этот чокнутый решит все разом отсюда отправить. Или сдать в утиль. Эти сокровища – для нашего будущего. Может, правда, не для нас, а для тех, кто нас переживет.

Шмерке обернул вокруг пояса старинный вышитый чехол для свитка Торы. Затянув потуже, засунул под новоявленный пояс четыре маленькие книжицы: старинные раритеты, опубликованные в Венеции, Салониках, Амстердаме и Кракове. Еще один крошечный чехол для свитка Торы надел вместо пеленки. Застегнул ремень, натянул рубашку, куртку. Теперь можно идти к воротам гетто.

Шмерке проделывал такое уже много раз, неизменно – со смесью упорства, возбуждения и страха. Он сознавал, на какой риск идет. Если поймают, его ждет расстрел, как его приятельницу певицу Любу Левицкую, у которой под одеждой нашли мешочек фасоли. Как минимум он получит от какого-нибудь эсэсовца двадцать пять ударов дубинкой или кнутом. Заправляя рубашку, Шмерке оценил всю двусмысленность ситуации. Он – член коммунистической партии, давний убежденный атеист, с детства не ходивший в синагогу, сейчас рискует жизнью ради этих по преимуществу культовых предметов. Он будто ощущал пыль прошлых поколений на своей коже.

Очередь возвращавшихся с работы оказалась необычно длинной – она змеилась на целых два квартала перед воротами гетто. Из первых рядов прилетели новости. Обершарфюрер Бруно Киттель лично проводит досмотр. Киттель – молодой, рослый, темноволосый и красивый – был профессиональным музыкантом и прирожденным хладнокровным убийцей. Иногда он являлся в гетто и расстреливал узников из чистого удовольствия. Останавливал человека на улице, предлагал сигарету и спрашивал: «Огоньку не хотите?» Человек кивал, а Киттель выхватывал пистолет и пускал ему пулю в голову.

В присутствии Киттеля охранники-литовцы и члены еврейской полиции гетто проводили обыск дотошнее обычного. Крики узников, которых избивали за попытку сокрытия еды, разносились на много кварталов. Рабочие, стоявшие рядом со Шмерке, запустили руки под одежду. На мостовую падали картофелины, ломти хлеба, овощи, мелкие поленья. На Шмерке зашипели – округлость его фигуры выглядела слишком красноречиво. Среди толпы людей с оголодавшими, изработавшимися телами его неожиданно пухлый торс выделялся слишком откровенно; тем не менее Шмерке невозмутимо двигался к пункту пропуска.

– Бросьте всё. Бросьте!

Но Шмерке и не думал разгружаться. Он понимал, что его это не спасет. Допустим, он оставит книги на древнееврейском и чехлы для свитков Торы лежать на улице: немцы сразу поймут, что их бросил кто-то из его бригады. Книги, в отличие от картофелин, снабжены экслибрисами. Киттель может распорядиться расстрелять всю бригаду, в том числе Рахелу и ближайшего друга Шмерке, тоже поэта, Аврома Суцкевера. Так что Шмерке решил положиться на волю случая и мысленно подготовился к неизбежным ударам.

Его соседи по очереди еще раз перепроверили карманы на предмет монет или бумаг, способных вызвать гнев Киттеля. Шмерке пробрала дрожь. Очередь, разрастаясь, перегородила движение на Завальной, одной из центральных торговых магистралей Вильны. Пешеходы-неевреи останавливались, чтобы поглазеть на спектакль, некоторые подбирали брошенную контрабанду.

Вдруг по толпе пронеслось:

– Ушел внутрь, в гетто!

– Вперед, быстрее!

Судя по всему, Киттелю наскучило надзирать за монотонными обысками, и он решил прогуляться по своему княжеству. Толпа ринулась вперед. Охранники, изумленные и обрадованные уходом Киттеля, обернулись посмотреть, куда он направляется, и не пытались остановить тех, кто рвался внутрь. Шмерке прошел через ворота – книги крепко прижаты к телу – и услышал за спиною завистливые голоса.

– Везет же некоторым!

– А я картошку на улице выбросила!

Они понятия не имели, что он несет не еду.

Когда подошвы его ботинок застучали по камням мостовой на Рудницкой улице внутри гетто, Шмерке запел песню, которую написал для молодежного клуба:

Молод каждый, каждый, каждый, если годы

В нем не погасили жар,

В новом мире, мире света и свободы,

Станет юным тот, кто стар!

В потайном подземном бункере под гетто – вырытой в сырой почве пещере с каменным полом – книги, рукописи, документы, театральный реквизит и культовые предметы прятали в металлические канистры. Ближе к ночи Шмерке присовокупил свои сокровища к содержимому этого холодного хранилища. Прежде чем запереть скрытую дверь в потайную сокровищницу, он попрощался с вышитыми чехлами для свитков Торы и другими древностями, нежно их приласкав, будто собственных детей. А потом Шмерке, всегда остававшийся поэтом, подумал: «Настоящее наше темно, как этот бункер, но сокровища нашей культуры сияют обещанием светлого будущего»[2].

Часть первая

До войны

Глава первая

Шмерке – живая искра партии

Ни друзья, ни родные думать не думали, что Шмерке Качергинский станет писателем, когда вырастет. Они были убеждены, что он будет носильщиком, как и его отец, или станет заниматься иным физическим трудом. Вырос Шмерке на одной из беднейших улиц Вильны, и когда в 1915 году, в начальный, особо тяжелый период Первой мировой войны, родители его умерли от голода, казалось, что судьба семилетнего мальчика предрешена. Будет носильщиком. Или карманником, или контрабандистом.

Шмерке в итоге действительно сделался контрабандистом, только иного толка. Находясь в Виленском гетто, он крал книги из хранилища, где нацисты держали похищенные произведения искусства, и тем самым спасал их от сожжения или отправки в Германию. Он так пристрастился к книжной контрабанде, что не бросил ее и в годы советской власти. Однако еще до того, как Шмерке начал рисковать жизнью ради спасения книг, он стал сперва читателем, а потом – писателем, редактором и издателем[3].

В детские годы осиротевший Шмерке (так звучит на идише уменьшительно-ласкательная форма от еврейского имени Шемараяху) с младшим братом Якобом жил у разных родственников, в основном у дедушки по отцу. Впрочем, почти все время мальчики проводили на улице. В десятилетнем возрасте Шмерке забрали в Виленский еврейский сиротский приют и поселили в общей спальне, где обитало 150 таких же беспризорников, оставшихся в военные годы без родителей. Был он мал ростом, косоглаз, недокормлен, с признаками рахита: раздутый живот, огромная голова. Днем он посещал Талмуд-тору – начальную религиозную школу для сирот и детей бедняков; оправившись, стал неплохо успевать в учебе. К концу шестилетнего обучения в Талмуд-торе он уже читал на идише произведения прозаика и философа Хаима Житловского.

Однако главный талант Шмерке проявился не в науках. Талант состоял в том, чтобы заводить друзей и сохранять дружеские отношения. У Шмерке была обаятельная улыбка, полная воодушевления и теплоты, ему нравилось дарить людям внимание и поддержку, которых самому так не хватало в детстве. Шмерке любил петь народные песни на праздниках и вечеринках, приглушенным голосом рассказывать истории. Мальчишки из Талмуд-торы слетались к нему, точно мухи на мед, а учителя уделяли ему больше внимания, чем остальным[4].

В 1924 году 16-летний Шмерке поступил подмастерьем в литографическую мастерскую Эйзенштата и переехал из приюта в наемную комнату. По вечерам он посещал вечернюю школу имени И.-Л. Переца, где юношам из рабочего класса давали среднее образование. Школой руководили активисты Еврейского рабочего Бунда – главной еврейской социалистической партии в Польше, и именно в это время Шмерке занялся политикой и стал принимать в рабочем движении[5]. Первую свою широко прогремевшую песню он написал в восемнадцать лет, она называлась «Баррикады», и революция трудящихся была в ней представлена как радостное семейное событие:

Папы, мамы с детками строят баррикады,

Здесь и там на улице – рабочие бригады.

Знаем: папа вечером не придет с работы,

Он с винтовкою в дозоре, там его заботы.

Малым Хана говорит: не готов ваш ужин.

Мамы дома тоже нет, мама вместе с мужем.

Все ушли на баррикады, хоть уж скоро ночь,

Дети камушки швыряют: эй, жандармы, прочь!

Мелодия была запоминающаяся, песня лесным пожаром распространилась по собраниям социалистов, демонстрациям и молодежным организациям во всей Польше. Все ее пели, но почти никто не смог бы назвать имя автора.

Имея в арсенале это стихотворение, еще несколько поэтических опусов и парочку статей, Шмерке в 1928 году вошел в группу начинающих писателей на идише, которая называлась «Юнг Вилне» («Молодая Вильна»). Основным его вкладом в собрания группы, проходившие за кухонными столами, было исполнение народных песен и втягивание участников в удалое хоровое пение. Один писатель впоследствии заметил: «Юнг Вилне» не чувствовала себя молодой, пока там не появился Шмерке[6].

Его друг, поэт и писатель Хаим Граде, вспоминает: «К еде он разве что притрагивался. Зато любил петь песни, жестикулируя и гримасничая, пока вся компания не проникалась мотивом. А потом подносил ладонь к правому уху, как будто там внутри дрожал камертон, озорно подмигивал: ага, понял, как надо! – и звучала новая мелодия, которую сидевшие рядом радостно подхватывали, как будто умирали от желания запеть»[7].

Шмерке ни внешностью, ни поведением совсем не походил на писателя. Малорослый и худощавый, с высоким лбом и пухлыми губами, он внешне был вылитый работяга, каковым и являлся. Носил круглые очки в черной оправе, берет, обтерханную куртку. В отличие от большинства поэтов характером обладал хулиганским и любил задираться. Однажды ночью, когда они с друзьями шли по темному переулку, на них напали подростки-поляки; Шмерке охотно ввязался в драку и поколотил нескольких нападавших. Остальные бросились наутек[8].

Молодой поэт пользовался немалым успехом у девушек. Харизматичность и любезность заставляли забыть малый рост, тусклый взгляд и заурядную внешность. Подружки его по большей части не так давно приехали в Вильну из окрестных городков, он помогал им подыскать жилье и работу. Зачаровывал своим пением и честно предупреждал: «Не влюбляйся в меня, потом будет больно». Все знали про этот его недостаток: если девушка оставалась рядом несколько месяцев, она ему надоедала и он ее бросал. При этом был неколебимо предан друзьям-мужчинам, в основном – или бедным рабочим, или начинающим писателям. Он поднимал им настроение шутками, песнями, прибаутками. А если в кармане оказывалось несколько грошей, приглашал друзей в кафе выпить чаю и водки[9].

По вечерам в выходные Шмерке гулял по улицам Вильны в окружении толпы почитателей, всем улыбался, со всеми перешучивался. Он всегда первым замечал знакомого за целый квартал. Окликал его: «Как дела?», пожимал руку таким широким жестом, будто сейчас хлопнет по ладони. Завязывался разговор, и в результате знакомый присоединялся к его свите, даже если куда-то спешил по делу.

Несмотря на веселый и беспечный нрав, к политике Шмерке относился серьезно. За время обучения в вечерней школе, которой руководили социалисты, он вступил в ряды запрещенной коммунистической партии. В Польше были две напасти: нищета и антисемитизм; в результате, глядя через границу, СССР казался оплотом свободы и равенства. Подпольная политическая деятельность Шмерке – глухой ночью привязать красные флажки к телеграфным проводам, отпечатать антиправительственные прокламации и подбросить их под двери полицейского участка или организовать незаконную демонстрацию – привела к нескольким арестам и коротким тюремным срокам.

Польская полиция постоянно держала Шмерке под наблюдением, поэтому он принимал необходимые предосторожности. Свои статьи публиковал под псевдонимом в нью-йоркской коммунистической ежедневной газете «Моргн-фрайхайт» («Утро свободы»), отправляя их туда либо через туристов, либо с подложного адреса в Варшаве. С друзьями-литераторами он никогда не обсуждал свою политическую деятельность[10].

Но главным было то, что Шмерке оставался душой и сердцем «Юнг Вилне», живой искрой и партии, и любого праздника. Он не числился среди самых плодовитых или талантливых авторов «Юнг Вилне», но именно он объединял остальных, примиряя постоянное соперничество темпераментных литераторов. Он был организатором: администратором, секретарем, редактором и импресарио. Благодаря ему литературная группа превратилась в подлинное братство, содружество писателей, которые неизменно оказывали друг другу помощь и поддержку[11].

Собственное его творчество было отчетливо политизированным. Рассказ «Амнистия», опубликованный в 1934 году, описывает тяжкие бытовые условия, в которых политзаключенные содержатся в польских тюрьмах. Единственная надежда – глава государства их амнистирует. Чтобы рассказ прошел цензуру, Шмерке перенес действие из польской тюрьмы в немецкую, однако множество деталей указывало на то, о чем речь идет на самом деле. (Гитлер вообще никого не амнистировал.) В конце рассказа узники понимают: «Никто нас не освободит». Они и рабочие массы должны добиться этого сами[12].

Когда новый поэт по имени Авром Суцкевер подал заявление в «Юнг Вилне» и представил на суд ее членов утонченные стихи о природе, Шмерке его предупредил: «Абраша, сейчас времена стальные, а не хрустальные». Заявление Суцкевера отклонили; в группу он был принят лишь несколько лет спустя. Впоследствии стал величайшим из поэтов ХХ столетия, писавших на идише.

И в жизни, и в поэзии Шмерке и Суцкевер были полными противоположностями. Абраша Суцкевер был сыном купца из среднего класса и внуком раввина. Он вырос эстетом: аполитичным, задумчивым, самоуглубленным. Был на удивление хорош собой, с мечтательными глазами и копной волнистых волос. Детство, пришедшееся на годы Первой мировой, провел в эвакуации в Сибири, среди киргизов, ему созвучна была красота снегов, облаков и деревьев, музыка экзотического языка. После войны он обосновался в Вильне, учился в частных школах, был начитан в польской поэзии – в отличие от Шмерке, который все свое образование получил на идише. Однако, когда Абраша все-таки вступил в «Юнг Вилне», они стали неразлучными друзьями[13].

В конце 1930-х в Польше ужесточились преследования коммунистов – страна пыталась сохранить хорошие отношения с западным соседом, нацистской Германией. Политическая деятельность Шмерке заставляла власти подозревать, что литературная группа представляет собой революционную ячейку. Почти все экземпляры литературного журнала «Юнг Вилне» были конфискованы, а в конце 1936 года Шмерке, как издатель журнала, арестован. Его судили за нарушение общественного порядка. Суд состоял из длительных публичных разборов смысла отдельных стихотворных строк. В итоге судья, пусть и неохотно, освободил Шмерке от тюремного срока и отменил постановление о конфискации последнего номера журнала. Когда члены «Юнг Вилне» и друзья Шмерке отмечали свою победу в местном кафе, с шутками и хоровым пением, Суцкевер предложил тост: «За шмеркизм!» Шмеркизмом называлась способность справляться с любыми трудностями благодаря решительности, неукротимому оптимизму и чувству юмора[14].

Как ни парадоксально, начало Второй мировой войны подарило Шмерке еще один повод для радости. 1 сентября 1939 года на Польшу с запада напала нацистская Германия, Варшава оказалась в осаде, и одновременно СССР оккупировал восточную часть Польши в соответствии с немецко-советским Пактом о ненападении. В Вильну вошла Красная армия. Для большинства евреев Советы по сравнению с нацистами были разве что меньшим злом. А вот для Шмерке приход Красной армии стал сбывшейся мечтой – коммунизм в его любимом родном городе. Вечер следующей пятницы они с друзьями провели за пением, выпивкой и мечтаниями.

Впрочем, всего несколько недель спустя радость Шмерке сменилась разочарованием: Советы решили передать Вильну независимой Литве, стране капиталистической и авторитарной. Шмерке уехал в Белосток, расположенный в ста пятидесяти километрах к юго-востоку от Вильны: город остался в составе СССР, и Шмерке хотел и дальше воплощать в жизнь свою мечту о строительстве коммунизма. Там он прожил около года, работал учителем и служил в армии. Когда в июне 1940 года СССР повторно захватил Вильну и превратил город в столицу Литовской Советской Социалистической Республики, Шмерке отправился домой в полной уверенности, что рабочие теперь станут хозяевами собственных фабрик, а безработица уйдет в прошлое.

Ко всеобщему изумлению, Шмерке вернулся в Вильну не один, а с женой, беженкой из оккупированного немцами Кракова. Барбара Кауфман тоже была убежденной коммунисткой, в остальном же ничем не походила ни на Шмерке, ни на его прежних пассий. Она происходила из семьи среднего класса, безупречно говорила по-польски, не знала ни песен, ни литературы на идише. Товарищам Шмерке она не очень понравилась: показалась чопорной и холодной – да и ее совсем не радовало то, что приходится соперничать за внимание молодого мужа со всеми этими его друзьями[15].

Шмерке же был счастлив. Он вернулся домой, в дружеский круг, он был влюблен в юную утонченную красавицу, считался гражданином «самого справедливого общества в мире». Чего же еще желать?[16]

То, что Шмерке из сироты стал писателем, далеко не типично: его младший брат выучился на слесаря и даже газеты читал редко – тем не менее в Вильне, с ее прозванием Литовский Иерусалим, где книги и ученость пользовались всеобщим уважением, эта история была отнюдь не исключительной. Всевозможные учебные заведения, такие как Талмуд-тора и вечерняя школа Переца, превращали уличных ребятишек в ненасытных читателей. Впрочем, что касается Шмерке, его связи с книгами носили более глубокий характер. Он понимал, что именно книги спасли его от преступности и безысходности. Нужно было как-то отплатить им за это одолжение – хотя бы спасти их от уничтожения, когда потребовалось.

Глава вторая

Город книги

Шмерке Качергинский любил хвастаться своим городом перед еврейскими писателями и интеллектуалами, приезжавшими погостить из Варшавы или Нью-Йорка. Случалось, он являлся без предупреждения к ним на порог или в гостиничный номер с предложением показать главные достопримечательности. Население Вильны составляло 195 тысяч человек, 28,5 % из них были евреями. Это была четвертая по численности еврейская община в Польше (после Варшавы, Лодзи и Львова), в культурном же отношении Вильна была столицей восточноевропейского еврейства, Литовским Иерусалимом[17].

Согласно легенде, Вильна приобрела этот почетный титул еще в XVII веке, когда ее попросили стать членом Литовского Ваада – совета еврейских общин Великого княжества Литовского. Более древние общины Гродно, Бреста и Пинска отказались дать ей место за столом, усмотрев в ней молодого выскочку, мелкого и ничем не примечательного. В ответ главы виленской общины написали прочувствованное письмо, где отмечалось, что у них в городе проживают 333 человека, которые знают наизусть весь Талмуд. Авторы письма подчеркивали символическое значение этого числа. На иврите у каждой буквы алфавита есть численное значение (алеф – 1, бет – 2 и т. д.), а 333 соответствовало слову «снег», шелег. Вильна, писали они, столь же чиста и незапятнанна, как свежий снежный покров.

Члены совета изумились и устыдились. У них в общинах набиралось едва ли по дюжине ученых людей, которые знали Талмуд наизусть. Один из раввинов встал и провозгласил: «Вильну надлежит принять в совет. Она есть Литовский Иерусалим»[18].

Прежде чем начать экскурсию, Шмерке излагал гостям из Америки основные факты: Вильна расположена между Варшавой и Санкт-Петербургом (Ленинградом), последние четыреста лет находится под польским либо русским правлением. Однако в Средневековье Вильнюс – так именовался город в те времена – являлся столицей Великого княжества Литовского, могучего государства, занимавшего территорию от Балтийского до Черного моря и включавшего значительную часть Белоруссии, Польши и Украины. Жители этого города были в свое время последними язычниками Европы; в католицизм их крестили только в 1387 году, а говорили они на литовском, не славянском языке, тесно связанном с санскритом.

Потом соседи Литвы начали расширять свои владения и брать под контроль литовские города. В 1569 году Великое княжество вошло в состав Польши, что повлекло за собой насаждение польского языка и культуры. Вильнюс превратился в Wilno, польский университетский город и центр польского книгопечатания. В 1795 году воспоследовало русское завоевание – последняя стадия раздела Польши, название города теперь писалось на кириллице, а сам он стал губернской столицей на северо-западной оконечности Российской империи. Власти сделали русский единственным языком школьного образования, превратили многие католические храмы в православные. После 125 лет русского правления, когда улеглась пыль Первой мировой войны, город снова стал польским.

Однако сколько бы ни менялась власть, евреи продолжали называть этот край Литвой, а Вильну – ее Иерусалимом.

Свою довольно своеобразную экскурсию Шмерке начинал у собора, общепризнанного центра города, расположенного неподалеку от реки Вилии. Внушительная постройка стоит на том месте, где литовцы приняли католицизм – здесь они крестились в речных водах. Старое языческое капище было разрушено, а на его месте возведен собор.

Шмерке указывал на фигуры святых, украшающие здание снаружи, в их числе – Моисей, изображенный в полный рост, с длинной бородой и рогами[19], и с Десятью заповедями в руках: он помещен на фасаде у самого входа. Моисею редко отводится столь почетное место, и это породило среди виленских евреев легенду: зодчий собора, итальянец, был выкрестом. Создав фигуру Моисея, художник объявил, что намерен начать работу над последней скульптурой – образом самого Бога. Однако, когда он приступил к исполнению этого дерзкого замысла, на город внезапно налетела буря, художника сбросило с лесов, и он погиб. Статуя Моисея взирала на него в гневе, указывая пальцами на вторую заповедь: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху»[20].

В Вильне даже к собору прилагалась своя, еврейская, повесть.

Дальше Шмерке вел гостей по Виленской улице – оживленному торговому бульвару, где располагалось множество еврейских и польских магазинов: домашние принадлежности, вязаные изделия, лекарства, пошив качественной одежды, кабинеты дантистов. По пути он указывал на театр «Гелиос», где в 1921 году состоялось первое в Вильнюсе представление знаменитой пьесы на идише «Дибука» С. А. Анского (Шлойме-Занвла Раппопорта) (1863–1920), а также на редакцию самой уважаемой еврейской газеты города «Дер тог» («День»).

Шмерке доводил гостей до Немецкой улицы и узких кривых переулков старого еврейского квартала, с которым она пересекалась. Евреи поселились здесь в начале XVI века, и польский король Сигизмунд II Август издал в 1551 году указ, определявший, где им дозволено жить. На Еврейской улице они в 1572 году построили синагогу, которой впоследствии предстояло стать Большой синагогой, или, на идише, штотшул.

Снаружи здание синагоги выглядело ничем не примечательно, особенно по сравнению с собором. Высотой всего четыре этажа, потому что королевский указ предписывал строить синагоги ниже местных церквей. Однако стоило посетителям войти внутрь, спуститься по ступеням на нижний уровень и поднять голову – и их ошеломлял вид мраморных колонн, дубовой мебели, декора из слоновой кости и серебра, прекрасных люстр. Киот, в котором хранились свитки Торы, был покрыт атласным покрывалом, расшитым золотом.

Считается, что Наполеон лишился дара речи, когда посетил Большую синагогу в 1812 году, – он в изумлении замер на пороге.

На крыше штот-шул есть темное пятно, которое, согласно легенде, относится к 1794 году, временам восстания Костюшко – неудачной попытки восстановить Польское государство после того, как большая часть его территории отошла к России. На улицах Вильны кипели бои между русскими завоевателями и польскими повстанцами, а евреи собрались в Большой синагоге и молили Бога о защите. В крышу попало пушечное ядро, но не взорвалось, застряло в перекрытиях. Прошло более века, а прихожане по-прежнему ежегодно возносили благодарственные молитвы в тот день, когда случилось это чудо[21].

Потом Шмерке предлагал гостям погулять во дворе синагоги, шулхойфе, и указывал на дюжину небольших помещений для молитв и изучения Торы (они называются клойзами), занимавших бо́льшую часть пространства. На одной из стен, огораживавших двор, находилось три циферблата с еврейскими буквами: они указывали время утренних молитв, зажигания субботних свеч и конца Субботы. «У часов» стало местом сбора прихожан, прохожих и попрошаек, а на стене принято было вешать всевозможные объявления[22].

Большая синагога была самой знаменитой еврейской достопримечательностью Вильны, однако не самой главной еврейской святыней. Эта честь выпала дому, расположенному на другом конце двора, – жилищу и синагоге Виленского Гаона, или гения, рабби Элияху, сына Соломона Залмана (1720–1797), святого покровителя и духовного лидера общины.

Рабби Элияху вел замкнутый образ жизни и посвящал все свое время изучению священных книг, не занимаясь больше почти ничем. Ставни на окнах он держал закрытыми, чтобы уличные звуки и зрелища его не отвлекали. Спал очень мало, крайне редко выходил из дома. Хотя он жил буквально в нескольких шагах от Большой синагоги, молитв там не посещал. Вместо этого создал собственный молитвенный дом, клойз, и приглашал туда кружок своих учеников. После его смерти ученики продолжали там учиться и молиться, а потом передали свои места следующему поколению знатоков Торы.

В отличие от других виленских синагог в клойзе Гаона не было женского помещения. Службы тоже проводились особым образом, согласно литургическим практикам, которые разработал сам рабби Элияху, – они отличались от общепринятого восточноевропейского обряда. Когда в конце XIX века на эти службы впервые были допущены посторонние, их сильно смутил порядок молитв.

Главной достопримечательностью клойза Гаона была табличка у южной стены: она обозначала место, где рабби Элияху сидел и изучал Тору на протяжении сорока лет. Над табличкой висела неугасимая лампада – такую обычно вешают над киотом. В этой синагоге неугасимых лампад было две, одна – над киотом, другая – над «местом Гаона» у правой стены. Под табличкой стена выпячивается наружу, образуя своего рода прямоугольную кафедру: она скрывает место, где рабби Элияху изучал священные тексты. Выступ не только служит памятником, но и препятствует тому, чтобы кто-то еще сел на место рабби Элияху[23].

В 1918 году местный историк отмечал: «Клойз Гаона вызывает страх и благоговение. Когда входишь и видишь седобородых талмудистов, кажется, что дух Гаона все еще витает в воздухе». Путеводитель добавлял: «Клойз Гаона – корона и жемчужина Литовского Иерусалима»[24].

Рабби Элияху воплощал в себе этос общины: книга – высшая ценность еврейской жизни. Когда европейские евреи воображали Литовский Иерусалим, им виделись не синагога, статуя или мемориал. Они видели большой том Талмуда ин-фолио, где внизу титульного листа крупными четкими буквами напечатано: «Вильна». Писавший на идише Шолем Аш вспоминал, что в детстве, начав изучать Талмуд, он был совершенно уверен, что древнейший magnum opus иудаизма не только отпечатан в Вильне, но и написан там же.

К этому моменту экскурсии, после посещения собора, Большой синагоги и клойза Гаона, Шмерке, видимо, немного уставал от религиозных достопримечательностей. Сам-то он точно набожностью не отличался и в синагогу не ходил никогда – только показать ее гостям. Так что Шмерке явно радовался, что дальше они попадут в место, где он чувствует себя как дома, – в еврейскую публичную библиотеку.

Библиотека носила имя своего основателя Матитяху Страшуна, богатого дельца, ученого и библиофила, который завещал свое книжное собрание еврейской общине. В 1892 году оно было превращено в общественную библиотеку. В ней имелось пять инкунабул (книг, напечатанных до 1501 года), множество изданий XVI века из Венеции (она стала первым крупным центром еврейского книгопечатания) и иных раритетов. После смерти Страшуна среди виленской еврейской элиты пошла мода на завещание книг общине, и собрание библиотеки стремительно разрасталось.

Правление общины приняло решение выстроить здание библиотеки в историческом центре еврейской Вильны – в шулхойфе (дворе) при Большой синагоге. Выбор места был символичен: библиотека должна была стать интеллектуальным святилищем. Еще одним красноречивым жестом стало то, что правление постановило: библиотека будет открыта семь дней в неделю, даже в Субботу и еврейские праздники. (По внутренним библиотечным правилам в такие дни в читальном зале не разрешалось писать или делать заметки.) Чтение и учеба были неотъемлемыми частями жизни, в такой деятельности не должно быть выходных.

К 1930-м годам собрание достигло 40 тысяч томов.

Библиотека Страшуна была главным центром притяжения виленских еврейских интеллектуалов. Там постоянно стояла очередь из тех, кто дожидался, пока освободится одно из сотни мест у длинных прямоугольных столов. По вечерам читатели помоложе устраивались на подоконниках или прислонялись к стенам. Именно в библиотеке встречались друг с другом старое и новое в еврейской жизни: бородатые раввины и безбожники-пионеры в синих или красных галстуках.

После работы Шмерке часто проводил вечера в библиотеке за чтением мировой и идишской литературы. К сорок пятой годовщине существования библиотеки он написал статью «Прах, который освежает»[25].

Почти такой же известностью, что и сама библиотека, пользовался библиотекарь Хайкл Лунский: одновременно и библиограф, и дежурный за стойкой выдачи книг, и директор по закупкам, и хранитель, и завхоз. Бородатый Лунский был бессменным символом еврейской Вильны, умевшим объединить вокруг себя разнородную общину. Был он человеком религиозным, уходил с рабочего места на полуденную молитву в Большой синагоге, но при этом горячо любил современную литературу на иврите и идише, а с каждым поэтом-посетителем обращался как с ВИП-персоной. Лунский был убежденным сионистом, мечтал когда-нибудь работать в библиотеке в Иерусалиме, при этом водил дружбу в кругах социалистов. В 1900 году он собирал для фондов библиотеки нелегальные революционные памфлеты, например бундовскую брошюру «Долой самодержавие!», и прятал их в недрах библиотечных фондов. Когда царская полиция выяснила, что в библиотеке хранится подрывная литература, ей пригрозили закрытием.

Лунский не получил специального образования: до конца 1920-х годов в библиотеке не было даже каталога, однако этот недостаток с лихвой восполнялся его эрудицией и душевным отношением как к книгам, так и к читателям. «Он знал наизусть названия каждой книги в библиотеке, ее место на полке, как помнят домашние адреса близких друзей», – вспоминал один из читателей. Лунского любили и называли «стражем Литовского Иерусалима»[26].

После похода в библиотеку Шмерке, возможно, приглашал своих гостей-туристов перекусить в ресторанчике Вольфа Усьяна, известном в народе как «У Велфке». Ресторанчик располагался на углу Немецкой и Еврейской и был любимым местом встреч виленской еврейской богемы, поскольку работал всю ночь. Гуляла шутка, что когда последние талмудисты выходят из двора синагоги и отправляются на покой, «У Велфке» как раз закипает жизнь. В ресторане щедрыми порциями предлагали лучшую в городе еврейскую кухню: печеночный паштет, гефилте-фиш, отварную говядину, жареного гуся.

«У Велфке» было два зала. Первым, где находился бар, пользовались извозчики, местные бандиты, представители виленского еврейского уголовного мира. Второй зал посещали супружеские пары и деятели культуры – актеры, писатели, интеллигенты и их именитые гости. Случалось, что если бедный писатель не мог оплатить счет, за него это делал кто-то из уголовников из первого зала.

Во втором зале по радио звучала музыка, имелась площадка для танцев. Владелец, Велфке, дружески приветствовал каждого гостя, кочуя из первого зала во второй.

Самым почетным завсегдатаем заведения Велфке был темпераментный актер, выступавший на идише, Абрам Моревский, прославившийся ролью хасидского Миропольского ребе в «Дибуке». Моревский ужинал здесь после каждого спектакля. Крупный мужчина с отменным аппетитом – и еще более отменным самомнением – он заказывал по пять-шесть основных блюд и набрасывался на них, точно голодный волк. Поговаривали, что Моревский платит Велфке по часам, а не за каждое отдельное блюдо.

Если вы приехали в Вильну и не побывали «У Велфке» – значит, вы не видели города[27].

После перерыва Шмерке менял регистр и показывал гостям современные виленские еврейские учреждения культуры. Они шли по Немецкой улице, сворачивали на Рудницкую, здесь он подводил их к Еврейской реальной гимназии и Еврейскому музыкальному институту – у них был общий просторный двор. Реальная гимназия была замечательной виленской еврейской средней школой, одной из немногих школ в Польше, где химию и физику в старших классах преподавали на идише. В Музыкальном институте обучали игре на разных инструментах, а также вокалу с упором на классику. Здесь ставились оперы на идише, в том числе «Травиата», «Кармен», «Тоска», «Мадам Баттерфляй» и «Аида».

Дальше вперед, через Завальную до Квашельной, в типографию и редакцию издательства Клецкина – самого престижного из всех мировых издательств, выпускавших книги на идише. В 1890-е годы его основатель и директор Борис Клецкин принимал активное участие в печатании подпольной литературы для главной еврейской социалистической партии, Бунда. Он изобрел типографский станок, который можно было спрятать внутри специально сконструированного обеденного стола. Когда в 1905 году в Российской империи была введена свобода печати, Клецкин решил перейти на легальное положение и занялся выпуском коммерческой литературы. При этом идеалистического отношения к книге как инструменту совершенствования мира он так никогда и не утратил. Помогало ему то, что о личном заработке он мог не беспокоиться: его кормила торговля недвижимостью, лесом и древесиной – дело, унаследованное от отца.

Издательство Клецкина выпускало качественные собрания сочинений, например полное собрание И.-Л. Переца, отца современной литературы на идише, в девятнадцати томах. Клецкин стал светским наследником типографии Ромма, где вышло классическое двадцатитомное издание Талмуда, известное как «Вилна шас». Кроме прочего, Клецкин печатал произведения известных европейских писателей – Максима Горького, Чарльза Диккенса, Томаса Манна, Кнута Гамсуна и Ромена Роллана – в отличных переводах. Помимо этого, выходили и научные книги: классическая история хасидизма Семена Дубнова (в переводе с иврита) и «Иудейские войны» Иосифа Флавия (в переводе с древнегреческого).

В 1925 году Клецкин перенес штаб-квартиру своей книжной империи в Варшаву, а виленское отделение превратил в филиал. При этом издательство сохранило название «Виленского издательского дома Бориса Клецкина», тем самым отдавая дань своему происхождению. Читателей часто озадачивало, что, открыв книгу, они видели на титульном листе одновременно и «Виленское издательство», и «Варшаву». Впрочем, этот оксюморон имел смысл. «Вильна» оставалось кодовым словом для обозначения высокой еврейской культуры. «Виленское издательство» было клеймом высочайшего качества[28].

Последнюю остановку в экскурсии Шмерке делал на улице Вивульского, у здания Института изучения идиша, ИВО (акроним «Идишер висншафтлехер организацие») – современного научного центра, где методы гуманитарных и социологических исследований применялись к изучению еврейской жизни. Институт был основан в 1925 году, организационные заседания проходили в Берлине, однако слава и центральное положение Вильны буквально вынудили основателей выбрать именно этот город для головного отделения института. Филиалы находились в Берлине, Париже и Нью-Йорке.

Основной движущей силой ИВО был блистательный ученый по имени Макс Вайнрайх. Бывший активист Бунда, он окончил курс Санкт-Петербургского университета, где изучал историю, языки и литературу. В период революций 1917 года увлекся политической журналистикой, потом получил докторскую степень по лингвистике в немецком Марбургском университете. Идиш не был его родным языком (родным был немецкий), но Вайнрайх стал лучшим его знатоком и ярым поборником. Что касается личных качеств, в Вайнрайхе сочетались черты чопорного немецкого профессора и близкого к народу бундиста. Помимо прочего, он был почти полностью слеп на один глаз – результат антисемитского нападения в 1931 году.

ИВО издал почти 24 тысячи страниц научной литературы в области языкознания, литературоведения, истории, фольклористики, экономики, психологии и образования. Кроме того, институт ревностно занимался собиранием библиотеки и архива. Поскольку денег на приобретение раритетов у него не было, ИВО бросил клич добровольцам, «замлерам» (собирателям), чтобы они присылали материалы из своих общин. К 1929 году, всего через четыре года после основания института, на него уже работало 163 группы собирателей по всей Восточной Европе – а в сущности, по всему миру. Они присылали в Вильну народные песни, идиомы, сказки, которые записали у родных и друзей; афиши, плакаты и театральные программки, которые, как правило, просто выбрасывались, а также редкие рукописные общинные летописи и документы, обнаруженные на чердаках синагог. Поощряя добровольцев к такой деятельности, ИВО вовлекал широкие массы в научный процесс.

Просторное здание института, выстроенное в 1933 году, находилось по адресу: улица Вивульского, 18, на тихой обсаженной деревьями улице вдали от суеты городского центра и узких неопрятных переулков старого еврейского квартала. Здание было чистое, светлое, при нем имелось замечательное хранилище. Шмерке с удовольствием бы стал студентом одной из академических программ ИВО, запущенных в 1935 году, но его бы не взяли: у него не было аттестата о среднем образовании.

ИВО стал национальной академией людей без государства: евреев Восточной Европы, а Вайнрайх – президентом этой академии. Институт являлся источником этнической гордости и повышал самооценку десяткам тысяч евреев в стране, где их по большому счету презирали. А поскольку ИВО существовал на скромные пожертвования и на добровольных началах – ни признания, ни субсидий от польского государства он так и не дождался, – его считали символом извечной воли еврейского народа выживать в противостоянии[29].

На этом экскурсия по Вильне завершалась. Самое время для заключительных рассуждений. Шмерке напоминал гостю, что между воплощениями самого древнего и новейшего Литовского Иерусалима – между Большой синагогой и ИВО – всего двадцать минут пешком: 350 лет за 20 минут. Он отмечал дистанцию культурного характера между двумя этими точками – синагогой и современным научно-исследовательским институтом. И одновременно подчеркивал внутреннюю преемственность. Еврейская Вильна живет силой разума. Она верна постулату, что интеллектуальные богатства способны рождаться среди нищеты и преследований, способны не только их превозмочь, но и затмить.

Виленские евреи любили рассказывать историю Виленского Гаона и одну строку из нее сделали своим девизом. Компания школьников заметила рабби Элияху на улице – в тот редкий момент, когда он все-таки вышел из дома. Дети начали кричать: «Виленский Гаон! Виленский Гаон!» И тут рабби Элияху повернулся и сказал одному из мальчиков: «Йингеле, вил нор, весту зайн а гоэн» («Мальчик, если ты этого захочешь, ты станешь гаоном» (гением) «Вил нор» звучало почти как «Вильна». Литовский Иерусалим – это символ того, что сила воли способна выстоять в любом противостоянии. Евреи в диаспоре способны достичь величия, «если этого захотят». Именно это, завершал свое повествование Шмерке, и имел в виду вождь еврейских социалистов Вульф Лацкий-Бертольди, когда во время посещения Библиотеки Страшуна заявил: «Вильна – не город; это идея»[30].

Часть вторая

В годы немецкой оккупации

Глава третья

Первая атака

Воскресным утром 22 июня 1941 года Ноех Прилуцкий, проснувшись, решил поработать над своей книгой о фонетике идиша. Накануне он был в театре, на премьере комедии Шолом-Алейхема «Выигрышный билет», провел вечер в компании Шмерке Качергинского, Аврома Суцкевера и писателей из «Юнг Вилне». Пятидесятидевятилетний ученый был одним из самых видных еврейских интеллектуалов Вильны (теперь она называлась по-литовски – Вильнюс), несмотря на то что жил тут недавно. В город он перебрался в октябре 1939 года, бежав из оккупированной фашистами Варшавы.

Когда в июне 1940 года Вильна была включена в состав СССР, власти «советизировали» ИВО и назначили Прилуцкого его директором. Макс Вайнрайх, душа и сердце ИВО, в сентябре 1939 года находился в Дании, на международной конференции по языкознанию, и с началом войны решил не возвращаться в Восточную Европу. Проведя семь месяцев в подвешенном состоянии в Скандинавии, он в марте 1940-го обосновался в Нью-Йорке. Советы выбрали ему в наследники Прилуцкого.

Помимо директорства в ИВО, Прилуцкий – корпулентный мужчина с остроконечной бородкой – стал первым заведующим только что созданной кафедрой идиша в Вильнюсском университете. Его лекция при вступлении в должность стала важнейшим культурным событием для евреев города. До войны, когда Вильна находилась в составе Польши, университет являлся рассадником антисемитизма, а о создании кафедры, так или иначе относящейся к иудаике, невозможно было даже и помыслить. Среди преподавательского состава евреев не было совсем, а студенты-евреи вынуждены были сидеть в аудиториях слева (в знак тихого протеста они предпочитали стоять у задней стены). Деятельность Прилуцкого как заведующего кафедрой и директора ИВО воплощала надежду на будущее процветание еврейства и еврейской культуры в советском Вильнюсе, «в лучах пятиконечной звезды», как он выразился в одном из интервью[31].

Все надежды разбились в прах 22 июня 1941 года, после нападения Германии. Около десяти часов утра завыли сирены – Прилуцкий в это время сидел за письменным столом. В двенадцать министр иностранных дел Молотов выступил по радио с сообщением, что Германия напала на Советский Союз. Налеты на Вильну начались уже в полдень, за ними последовали бомбежки. Прилуцкий с несколькими коллегами примчался в здание ИВО на улице Вивульского – они начали закапывать в землю материалы из бесценных архивов института, чтобы спасти их от наступающих немецких захватчиков. Сильнее всего они переживали за материалы «Исторической комиссии», которую возглавлял Прилуцкий: она документировала нацистские зверства против польских евреев. «Историческая комиссия» записала свидетельства четырехсот с лишним беженцев, которым удалось вырваться с захваченной территории и бежать в Вильну. Если немцы обнаружат эти бумаги с подробным изложением их преступлений, они без колебаний казнят членов комиссии[32].

Бомбежка не прекращалась всю ночь воскресенья; Прилуцкий, изобразив на лице уверенность, сказал друзьям: «Первой же сброшенной на Советский Союз бомбой Гитлер вырыл себе могилу. Его ждет быстрый и горький конец». Жена Прилуцкого Паула тревожилась куда сильнее. «Нужно бежать. Ноех не должен ни минуты здесь оставаться. Его разорвут на клочки»[33]. У нее были все причины для тревоги: Прилуцкий был не только специалистом по идишу и еврейскому фольклору, но и видным еврейским политиком. Около двадцати лет он возглавлял в Варшаве Еврейскую народную партию (Фолкспартей) и был членом польского Парламента.

Прилуцкий был еврейским националистом и польским патриотом; он твердо верил, что одно не исключает другого. В 1930-е годы выступал с яростными нападками на нацистскую Германию на страницах варшавской газеты на идише «Дер момент», в которой был главным редактором. После бегства в Вильну он перековался в несгибаемого советского патриота, будучи уверен, что только СССР способен защитить евреев – равно как и весь мир – от нацистской агрессии. Короче, Ноех Прилуцкий был именно тем человеком, которого немцы стали бы разыскивать прежде всего: интеллектуал, политический деятель и откровенный враг Третьего рейха. Именно поэтому в сентябре 1939 года Ноех с Паулой и бежали из Варшавы. И вот в июне 1941-го немцы настигли их снова.

Прилуцкие торопливо составили план: двинуться дальше на восток с группой журналистов и писателей. Но немецкая армия их опередила, войдя в город 24 июня, всего через два дня после начала боевых действий. Немцы тут же перекрыли все дороги.

Прилуцкие, которым из Вильны было уже не вырваться, приняли единственную меру, какую придумали. Сожгли в кухонной печи личные бумаги, в том числе документы «Исторической комиссии»[34].

Когда немцы взяли город под свой контроль, жилищные условия семидесяти тысяч евреев Вильны стремительно начали ухудшаться. 4 июля литовская полиция, беспрекословно выполнявшая распоряжения немцев, а с ней и другие вооруженные группы стали нападать на евреев на улицах; 7 июля евреям было приказано носить нарукавные повязки со звездой Давида – для простоты опознания; 10 июля несколько сотен евреев погибли во время резни. Через день группу людей отправили в ближайший пригород, в зеленое лесистое место под названием Понары – там их построили и расстреляли. То был лишь первый из массовых расстрелов. За этот месяц на улицах и у себя дома были схвачены тысячи мужчин-евреев: их якобы отправляли на работы. Больше про них никто ничего не слышал. Гетто пока не существовало, но мужчины-евреи старались не выходить из дому, чтобы не попасть в облаву.

Страхи Паулы Прилуцкой оправдались – немцы действительно пришли за ее мужем Ноехом, однако не по той причине, которой она так опасалась. Его не собирались арестовывать или расстреливать: он был нужен немцам в качестве ученого, для подневольного труда. Санкционировал его арест нацистский специалист по иудаике доктор Иоганнес Поль.

Поль был штатным сотрудником Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга (ОШР), немецкой организации, которая занималась вывозом культурных ценностей из стран Европы. Свои грабежи ОШР начал в 1940 году во Франции, захватив там книги и картины, ранее принадлежавшие евреям, а потом развернулся гораздо шире, опустошая государственные музеи, библиотеки и всевозможные частные собрания.

С особым усердием ОШР занимался похищением всего, что относится к иудаике: книг, рукописей и документов о еврейской религии, истории и культуре. Эти материалы считались ценными источниками для антисемитских исследований, которые назывались «юденфоршунг»: евреи изучались с точки зрения их ущербности. Юденфоршунг был призван дать научное обоснование нацистской политике преследования, а впоследствии – уничтожения. Для нацистов «приобретение» редких еврейских книг и манускриптов было важным инструментом в духовно-интеллектуальной борьбе с еврейством. Поль руководил этой деятельностью[35].

Иоганнес Поль был истовым католиком, превратившимся в нациста. Он родился в Кельне в 1904 году, был старшим сыном в семье водителя грузовика, сан священника использовал как трамплин для своей будущей карьеры. После рукоположения стал викарием города Эссена в Северном Рейне – Вестфалии, продолжил изучать Библию на теологическом факультете Боннского университета. Поль никогда не был способным студентом, однако отличался прилежанием и особым даром заводить связи, которые и помогали ему перемещаться с одного места на другое. После Бонна он учился в Папском библейском институте в Риме и три года провел в столице Италии – страна в это время билась в лихорадке фашизма. Поль сосредоточился на изучении Ветхого Завета и написал диссертацию «Семья и общество в Древнем Израиле согласно Пророкам», получившую весьма низкую оценку. Из Италии Поль перебрался в Святую землю. Получил церковную стипендию на дальнейшее обучение в Папском восточном институте в Иерусалиме. Период с 1932 по 1934 год провел в обстановке крайней набожности, изучая Библию, археологию и древнееврейский язык. Судя по всему, он даже посещал лекции в Еврейском университете, молодом высшем учебном заведении, созданном сионистами! Пока Поль находился в Иерусалиме, в Германии к власти пришли нацисты – он на это отреагировал с энтузиазмом. Вместе с однокурсниками-немцами он пел по ночам, сидя у костра, Deutschland über Alles («Германия превыше всего») и другие патриотические песни.

В 1934 году Поль резко изменил свою жизнь. Вернулся в Германию, отказался от сана и женился на немке, с которой познакомился в Иерусалиме. Оставшись, по сути, безработным, он решил предложить немецким государственным библиотекам свои услуги ориенталиста, специализирующегося на иврите. Полю повезло, таких вакансий было предостаточно, поскольку евреев из государственных библиотек массово увольняли, а большинство библиотекарей-ориенталистов были евреями. Благодаря владению языками и политической лояльности Поля наняли в качестве специалиста по гебраистике в Прусскую государственную библиотеку, крупнейшее книжное собрание Германии. Библиотечному делу он обучался уже на работе, по вечерам.

Мечте Поля о научной карьере так и не суждено было сбыться. Он подал заявление на написание докторской диссертации по ориенталистике в Университете Фридриха-Вильгельма, ведущем высшем учебном заведении Берлина; диссертацию предстояло посвятить древнеизраильскому обществу. Но заявление отклонили на том основании, что претендент не знаком с современной библеистикой. Он сделал вторую попытку, предложив тему о взаимоотношениях еврейства и большевизма – она была особенно дорога Гитлеру и нацистской партии, однако факультет ориенталистики счел, что она больше подходит для политических наук. В итоге Поль остался библиотекарем, а в качестве отхожего промысла занялся антисемитской пропагандой: публиковал статьи о вредоносности Талмуда, в частности, в бульварной антисемитской газете «Дер Штюрмер» («Штурмовик»). Его книга «Дух Талмуда» пользовалась определенной популярностью и выдержала два издания.

Поль был послушным и добросовестным последователем всевозможных могущественных институтов: сперва – католической церкви, потом – германского нацистского государства. Изучая католицизм, он отточил свой ученый антисемитизм, а потом поставил его на службу нацистам.

В Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга Поль был зачислен в качестве специалиста по гебраистике в июне 1940 года. Через девять месяцев его назначили старшим библиотекарем недавно созданного во Франкфурте Института изучения еврейского вопроса – одного из основных центров юденфоршунга. Его обязанности на двух работах во многом пересекались. Он воровал материалы по иудаике для ОШР и отсылал награбленное в институт, в котором быстро собралась изумительно богатая библиотека[36].

В Вильну Поль прибыл всего через неделю после того, как немцы овладели городом, в начале июля 1941 года, в сопровождении преподавателя ориенталистики и библеистики из Берлинского университета доктора Герберта Готхарда[37]. Ученые-нацисты вдвоем ездили по городу в желто-зеленой форме с красными нарукавными повязками и черными свастиками в сопровождении военного эскорта.

Они прибыли в полной готовности, имея в своем распоряжении адреса еврейских учреждений культуры и имена их руководителей. Поль останавливал людей на улицах старого еврейского квартала и спрашивал, где найти доктора Макса Вайнрайха из ИВО, профессора Ноеха Прилуцкого из Вильнюсского университета и Хайкла Лунского из Библиотеки Страшуна. Найти Вайнрайха не удалось – он был в Нью-Йорке, а вот Прилуцкого и Лунского Поль выследил и арестовал. Он распорядился, чтобы Прилуцкий передал ему главные сокровища ИВО и подготовил списки его основных материалов.

В течение июля 1941 года Ноех Прилуцкий оставался ученым-пленником. Полицейский конвой ежедневно отводил его из дома на Закретовой улице в здание ИВО, где он выполнял порученную ему работу[38]. То же самое происходило и с Лунским, легендарным главой Библиотеки Страшуна, и с Абрамом Голдшмидтом, хранителем собрания С. Ан-ского из Еврейского историко-этнографического общества. Под дулами автоматов их вынудили передать величайшие ценности этих собраний Полю и Готхарду из ОШР.

Немцы начали целенаправленную атаку на письменное еврейское слово. Тот факт, что операция развернулась всего через несколько дней после нападения Германии на СССР, указывал, что овладение вильнюсской коллекцией иудаики было для нацистов крупнейшим приоритетом.

Вернувшись домой после первого дня работы, библиотекарь Лунский поделился с друзьями: «Вы не поверите, как этот немец хорошо говорит на идише. Как хорошо читает по-древнееврейски, даже рукописный шрифт. А еще он знаком с Талмудом!»[39]

Не удовольствовавшись опустошением ИВО, Библиотеки Страшуна и Музея Ан-ского, Поль с подразделением немецких солдат ворвался в Большую синагогу, штот-шул, радость и гордость виленского еврейства. Там они отыскали синагогального сторожа, шамеса, отобрали у него связку ключей и извлекли из киота свитки Торы вместе с предметами, предназначавшимися для их украшения: серебряными коронами, венчавшими свитки, щитками, надевавшимися поверх чехлов, и золотыми указками, использовавшимися, чтобы не потерять читаемую в Торе строку. Ожидая подобного вторжения, шамес успел спрятать множество свитков и ценностей в хранилище за стеной неподалеку от киота. Немцы, однако, обнаружили это хранилище, взломали, вытащили содержимое. Они разграбили и другие молитвенные дома, клойзы, расположенные во дворе синагоги[40].

А потом, 28 июля, все переменилось. Прилуцкий не вернулся домой с работы, его отвезли в тюрьму гестапо. Работу в здании ИВО он продолжил, но теперь его возили между тюрьмой и институтом. Паула навещала мужа на работе, привозила еду и одежду. По ее словам, он выглядел изможденным, ссутулился, глаза потемнели… Она подозревала, что его избивают. В начале августа немцы поместили всех троих ученых – Прилуцкого, Лунского и Голдшмидта – в одну камеру в тюрьме гестапо, оттуда их каждое утро развозили по рабочим местам. По слухам, вечера в тюрьме эти трое проводили за обсуждением еврейской литературы и философии, в том числе произведений Маймонида. А потом, в середине августа, Прилуцкого перестали возить в ИВО. По словам свидетелей, его видели в центральной вильнюсской Лукишкской тюрьме, избитого, окровавленного, с обмотанной тряпкой головой. Рядом с ним лежали безжизненное тело Голдшмидта и находившийся в полусознании Лунский.

Поль и его приспешник Готхард завершили свою миссию в Вильне и оставили троих ученых в руках гестаповцев.

Ноеха Прилуцкого расстреляли 18 августа 1941 года. В гестапо знали, что он глава еврейской политической партии и член польского Парламента, и уничтожили его как врага Третьего рейха. Голдшмидт скончался в тюрьме, предположительно – от избиений. Из всех троих больше всего повезло Лунскому. В начале сентября его выпустили из гестапо, и он прямиком попал в только что созданное Виленское гетто[41].

Вильну обесчестили: пропали пять инкунабул из Библиотеки Страшуна, а также древнейшие манускрипты и самые ценные ритуальные принадлежности из штот-шул. Поль и его подручные вывезли их в Германию вместе с восемью ящиками сокровищ из Библиотеки Страшуна, а также ящиками из ИВО и Музея Ан-ского. Немцы продемонстрировали полную, можно даже сказать, убийственную серьезность своих намерений по части «приобретения» сокровищ виленской иудаики[42].

Слухи о разграблении ИВО достигли известного польско-еврейского историка Эммануэля Рингельблюма, который томился в нескольких сотнях километров от Вильны в Варшавском гетто. Воспользовавшись своими связями в польском подполье, Рингельблюм отправил коллеге в Нью-Йорк зашифрованное письмо, в котором сообщал о катастрофе, постигшей ИВО. Письмо Рингельблюма начиналось словами: «Ивуш Вивульский недавно скончался». Это была скрытая отсылка к ИВО, находившемуся на улице Вивульского. Рингельблюм продолжал: «Вы его хорошо знали. Никакого имущества он по себе не оставил. Но в военное время люди теряют даже больше. Вы помните, как старательно он занимался своим делом. Теперь остался один лишь пустой дом. Все его имущество забрали кредиторы»[43].

Рингельблюм преувеличивал. В июле 1941 года из города вывезли лишь небольшую часть коллекции ИВО. Многое осталось. Но краткое посещение Литовского Иерусалима стало для Поля ценным уроком. В Вильне было слишком много еврейских сокровищ, слишком много мест их хранения – все за один рейд не освоишь. Нужно было создать рабочую группу, которая на протяжении значительного времени будет просматривать сотни тысяч книг и документов. Вернувшись в Вильну в феврале 1942-го, ОШР создал такую группу.

А немецкие власти тем временем внесли ИВО в список сорока трех важнейших библиотек на оккупированных восточных территориях, собрания которых представляли особый интерес для рейха. Библиотеки эти подлежали «экспроприации» для пополнения замысленной мегабиблиотеки в Высшей школе Национал-социалистической немецкой рабочей партии (Höhe Schule der Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei). В указе от 29 сентября 1941 года упомянуты три виленских хранилища: университетская библиотека, Государственная библиотека Вроблевского (местный филиал Польской национальной библиотеки) и ИВО, коллекция которого оценивалась в сорок тысяч книг и семьдесят тысяч архивных единиц хранения. В указе было отмечено, что виленские библиотеки особо важны для рейха, поскольку пополнят собрания иудаики, гебраистики и католической литературы[44].

То, что Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга вернется в Вильну выполнять эти директивы, оставалось лишь вопросом времени.

Глава четвертая

Интеллигенты в аду

Ноех Прилуцкий стал одним из нескольких десятков интеллигентов – беженцев из Варшавы, которым удалось покинуть город осенью 1939 года: писателей, журналистов, преподавателей и политических деятелей. Однако если говорить о книжниках, не было среди них равных Герману Круку, директору Библиотеки Гроссера, крупнейшей еврейской общественной библиотеки в Варшаве, которую спонсировала организация под названием «Культур-лига». Крук был самым высокопочитаемым еврейским библиотекарем во всей Польше. Он опубликовал несколько десятков статей и брошюр по библиографии и книжному делу, возглавлял библиотечный центр «Культур-лиги», редактировал ее бюллетень.

Крук был пламенным социал-демократом и членом Бунда. Для него библиотеки являлись источниками знаний, с помощью которых рабочие смогут достичь классовой сознательности и создать общество справедливости.

После месяца в бегах, когда он на волосок уклонялся от немецких бомб и пуль и спал на заколоченных железнодорожных вокзалах, Крук прибыл в Вильну и прямо с вокзала отправился в Библиотеку Страшуна и ИВО изучать их каталоги и методы работы. Только после этого он позаботился о жилье и перемене одежды.

Крук отличался цельностью и внутренней дисциплиной и невольно вызывал уважение. «У него была походка капрала» (дослужился до этого звания на военной службе в Польше), «а поскольку голову он держал высоко, то казался более рослым, чем на самом деле». Элегантный изысканный джентльмен, он неизменно начищал обувь и подпиливал ногти, даже впоследствии, в гетто[45].

В Вильнюс Крук прибыл вместе с братом Пинхасом, лидером молодежного движения Бунда, но без жены: она осталась в Варшаве. Организаторы групп беженцев не разрешали брать с собой членов семьи. В Вильне Крук потратил много сил, чтобы выяснить местонахождение своей жены, отправлял ей через польских подпольщиков письма, чтобы помочь с побегом.

Весной 1940 года Круку и его брату повезло: благодаря вмешательству Еврейского рабочего комитета в Нью-Йорке они получили американские визы. Пинхас уехал в США, а Герман все откладывал отъезд, пытаясь связаться с женой. Когда в июне 1940 года в Литву вошли советские войска и она снова была аннексирована, власти прекратили выдачу транзитных виз до Владивостока, а в США можно было добраться только этим путем. Советские чиновники предложили Круку сделку. Он сможет уехать через Владивосток, если согласится стать советским агентом за границей. (Они употребили слово «друг», однако намерения их были очевидны.) Ему вменялось в обязанность вступить в Вооруженные силы Польши на Западе, которые действовали под началом Великобритании, и посылать в СССР сведения о них. Крука хотели направить в польский вербовочный центр в Канаде. Он отказался подписать соглашение, и с этого момента выезд из Вильны ему был закрыт[46].

После начала войны 22 июня 1941 года 44-летний Крук не двинулся дальше на восток. У него уже не было сил блуждать по лесам, выискивая себе пропитание, – по второму разу. Он остался в своей квартире и занялся работой над дневником. В итоге дневник разросся в монументальную хронику злоключений виленских евреев. Когда Крука назначили директором библиотеки в гетто (об этом далее), он по два-три часа проводил у себя в кабинете, диктуя текст дневников секретарше, – она печатала его в трех экземплярах. Если бы немцы обнаружили дневник, Крука бы казнили. Но он не мог бросить писать. Это занятие придавало смысл его существованию: у него была цель. Дневник он называл «гашишем моей жизни». В июне 1942 года Союз писателей Виленского гетто выдал ему премию за дневник, признав его «произведением подпольной литературной журналистики»[47].

В первых записях запечатлены ранние стадии немецкого террора: евреям приказано носить на верхней одежде желтую звезду Давида, запрещено ходить по главным улицам города; в те немногие часы, когда магазины были открыты, евреям полагалось занимать отдельную очередь. Крук рассказывает, как забирали мужчин-евреев якобы на работы. Пишет о реакции на немецкий указ о создании Еврейского совета, или юденрата: бо́льшая часть лидеров общины отказались в него войти, однако впоследствии было принято решение согласиться, в надежде что члены совета смогут хоть как-то облегчить страдания своих собратьев. Надежды разбились в прах 6 августа, когда заместитель гебитскомиссара по делам евреев Франц Мурер приказал юденрату собрать «контрибуцию» в пять миллионов рублей. Собрано было только три с половиной миллиона, и Мурер единовременно казнил бо́льшую часть членов юденрата, а потом распорядился собрать совет в новом составе.

До Крука среди первых дошли «слухи» о том, что в Понарах – в лесу на окраине города – совершают массовые расстрелы, однако он счел их выдумками, порожденными страхом. Рассказ польки-служанки, которая последовала за своим хозяином к месту расстрела, показался ему ложью или галлюцинацией. Потом, 4 сентября, он из первых рук получил свидетельства очевидцев и записал их «дрожащими руками, кровавыми чернилами». Две девочки, одиннадцати и шестнадцати лет, и четыре взрослые женщины поступили в Виленскую еврейскую больницу с пулевыми ранениями. Крук лично взял у них интервью:

Они рассказывают: «Нас расстреливали из пулеметов. Во рву лежали тысячи трупов. Перед расстрелом заставляли снимать одежду и обувь. <…> В полях стоит зловоние от трупов. <…> Несколько человек выбрались оттуда, дотащились до деревень. <…> Одна женщина добралась до какого-то крестьянина, попросила его отвести ее к евреям. Говорила, что, после того что она видела, после того как все ее родные погибли у нее на глазах, жить ей дальше незачем. Но она хотела, чтобы евреи узнали правду – только ради этого и пошла к крестьянину. Пусть евреи знают!!!»[48]

Крук был потрясен. Он понял, что тысячи «пропавших» – те, кого хватали на улицах в последние два месяца, – теперь лежат в ямах в Понарах. Выразить свои чувства он мог только на языке апокалипсиса:

Почему мир молчит?

Если небеса в состоянии разверзнуться, почему это не произойдет сегодня?

Если небеса – это небеса, они должны извергать лаву. Пусть навечно будет смыто все живое. Пусть придет более великое разрушение мира, чем это, – и пусть из руин восстанет новый мир!

«Вставай, проклятьем заклейменный!»

Тьма египетская среди бела дня. Ужас ужасов, непомерное зло![49]

Для Крука новости из Понар скоро затмил внезапный указ о создании гетто. 5 сентября пошли слухи, что на следующий день всех виленских евреев силой переселят на узкие запущенные улочки исторического еврейского квартала и обнесут его специально построенной стеной. Крук оставил почасовую хронику этого, по его словам, «исторического дня».

9 утра. Уводят группы евреев. Все нагружены: надели по несколько пальто, тащат узлы, везут вещи на детских колясках. Страшная картина. Собаки лают и воют, как будто всё знают. Так они прощаются с бывшими хозяевами. <…>

2 пополудни. Люди говорят: попасть в гетто – как войти во тьму. Тысячи людей стоят в очереди, потом их гонят в клетку. Людей гонят, они падают со своими поносками, вопли улетают в небо. Это скорбное шествие длится часами[50].

Хроника прерывается в тот момент, когда Крука и самого погнали в гетто. Следующие несколько дней были слишком напряженными и нервными, чтобы что-то писать. К дневнику он вернулся 20 сентября и восстановил события предшествовавших недель в ретроспективе.

Скученность была ужасающая. Сорок тысяч человек загнали на территорию в одиннадцать кварталов, где до войны было шесть тысяч жителей. Двадцать девять тысяч направили в более крупное Первое гетто, одиннадцать – в маленькое Второе гетто. Значительную часть Второго гетто занимала Большая синагога, Библиотека Страшуна и клойзы во дворе синагоги – все их теперь превратили в жилье барачного типа. Крук сравнивает улицу Страшуна с муравейником, а ее обитателей – с мышами, вылезающими из норок. В записи за 15 сентября (сделанной позднее) он отмечает, что возникли проблемы с продовольствием. Поступали сообщения о голоде и болезнях. Одновременно он отмечает попытки врачей-евреев оказывать помощь больным и самоорганизацию жителей с целью контрабандной доставки еды и ее распределения на всех[51].

Новый юденрат, во главе которого встал инженер Анатолий Фрид, приступил к организации внутренней жизни гетто. Были созданы больница, санитарные службы, школы, полиция и… библиотека.

Юденрат обратил на Крука внимание в первую же ночь в гетто: поэт Авром Суцкевер писал, что «первая ночь в гетто – как первая ночь в могиле». Один из местных лидеров Бунда заметил, как Крук копается в грязи, вытаскивая из нее книги, отлавливая вырванные страницы, разлетавшиеся по ветру. Бундист был членом юденрата, об увиденном он сообщил коллегам. На следующий день совет попросил Крука возглавить библиотеку гетто.

Существование в гетто библиотеки стало по большей части следствием счастливого стечения обстоятельств. Так вышло, что библиотека волынского отделения бывшего Общества для распространения просвещения между евреями в России («Хеврат мефице хаскала», сокращенно – ОПЕ) оказалась на территории, отведенной немцами под Первое гетто, по адресу улица Страшуна, 6. Хотя она и находилась на улице Страшуна, то не была Библиотека Страшуна – не годилась ей даже в подметки. В библиотеке бывшего ОПЕ в основном были собраны художественные и научно-популярные книги, многие – на русском и польском. Раритетов и сокровищ в ней не находилось. Это была общественная прокатная библиотека, собрание насчитывало 45 тысяч томов[52].

Крук обнаружил библиотечный фонд в полном беспорядке. Каталожные карточки увез Поль. Круку с сотрудниками предстояло составлять новый каталог с нуля. Поначалу он исходил из того, что задача его – спасти собрание и поработать его хранителем до конца войны. Он и представить не мог, что толпы перепуганных смятенных людей, которые ищут местечко для сна на полу и кусок хлеба, психологически будут способны читать. Однако, когда 15 сентября библиотека начала выдачу, узники гетто «набросились на книги, как мучимые жаждой ягнята». «Даже те ужасы, которые они испытывали, не могли их остановить. Они не могли отказаться от печатного слова». Крук назвал это «книжным чудом в гетто»[53].

Крук быстро заполнил штат библиотеки лучшими из оставшихся в живых профессионалов; тут были ученый Зелиг Калманович, заместитель директора ИВО; Хайкл Лунский из Библиотеки Страшуна; Белла Захейм, заведующая Виленской детской еврейской библиотекой, и ее заместительница Дина Абрамович; доктор Моше Геллер, преподаватель учительской семинарии для школ с преподаванием на идише, и другие.

Калманович, научный сотрудник ИВО, стал заместителем Крука и вошел в состав секретариата библиотеки из трех человек. (Третьей стала секретарша Крука Рахель Мендельсон.) У двоих мужчин были совершенно противоположные взгляды на мир. Крук был социалистом, Калманович – нет. Претерпев множество идейных метаморфоз, он теперь считал себя сионистом и верующим. При этом характеры у них были похожие, а в профессиональном смысле они дополняли друг друга. Калманович был эрудитом, обучался в немецких университетах, защитил докторскую диссертацию в Петрограде. (Один из друзей однажды сказал про него: «Если в комнату вошел Зелиг, энциклопедия больше не нужна».) Крук же был профессиональным библиографом и библиотекарем. Однако, если отставить в сторону идейные разногласия, оба были образцами вдумчивой интеллигентности и преданности общему делу в интересах еврейской культуры.

Хайкл Лунский, директор Библиотеки Страшуна, играл в библиотеке гетто более скромную роль. Его подкосили заключение и убийство Прилуцкого, и ему не хватало душевных сил заниматься умственной деятельностью. Крук сделал его ответственным за выдачу книг – он работал непосредственно с читателями[54].

Крук был талантливым организатором и администратором, сосредоточенным, целеустремленным. Калманович – человеком большой нравственной силы, его называли «пророком гетто». Оба были полностью преданы миссии библиотеки: укреплять моральный дух и чувство собственного достоинства узников.

А что Шмерке Качергинский, неуемный бонвиван, трубадур и бард-левак? Где он находился во время всех этих событий? Шмерке с женой Барбарой участвовали в мучительном марше в гетто, таща на себе зимнюю одежду, постельное белье и кухонную утварь. Они приютились в переполненной квартире в Лидском переулке вместе с Суцкевером, его женой Фрейдке и несколькими представителями интеллигенции. Однако сразу же после первой немецкой акции (15 сентября), в ходе которой было схвачено и вывезено 3500 узников, Шмерке решил, что нужно спасаться из смертоносной ловушки, которая носит название гетто. Он попытает счастья на воле. Шмерке отрастил усы, снял очки в круглой оправе, чтобы сделаться похожим на поляка или белоруса, и солнечным сентябрьским утром они со светловолосой Барбарой выскользнули из гетто вместе с рабочей бригадой, направлявшейся на стройку. Оказавшись на свободе, они отбились от группы и сорвали с одежды звезды Давида. Шмерке мог сойти на нееврея – главное было не раскрывать рот. А вот первое же произнесенное слово его бы выдало. Он говорил с отчетливым еврейским акцентом.

Шмерке с Барбарой двинулись на запад, к дому друга-литовца, жившего в Закретском лесу. Доберутся – продумают следующий шаг. Когда они пробирались сквозь чащу, Барбара – она страшно боялась, что в них признают беженцев из гетто, – неосторожно брякнула: «Если бы не ты, я бы со своей арийской внешностью и отличным польским запросто сошла бы за польку и спаслась».

Слова эти обрушились на Шмерке тонной кирпича. Барбару он встретил, когда она была оголодавшей бездомной, бежавшей осенью 1939 года от немцев из Белостока. Он заботился о ней, кормил, ввел в круг своих друзей, помог восстановить душевное равновесие – и вот она откровенно жалеет о том, что они вместе. «Если бы не ты, я бы спаслась». Шмерке встал как вкопанный, глянул на жену и, не сказав ни слова, повернулся и зашагал в противоположном направлении, обратно к Вильне. Барбара его не окликнула, он не обернулся. Больше они никогда не виделись. Шмерке не простил Барбаре ее слова даже после того, как немцы обнаружили ее укрытие и отправили в Понары на расстрел – это произошло год с лишним спустя. А про этот случай он не рассказывал никому, кроме самых близких друзей[55].

Шмерке пошел на адрес одной польки в городе – было известно, что она спасает евреев. Глухой ночью постучал в дверь. Сперва она сказала, что он ошибся, потом пригласила в квартиру – в темноте он различил силуэты сидевших на полу людей: все они бежали из гетто. Женщина, Виктория Гжмилевская, была женой польского офицера и стала ангелом-спасителем Шмерке.

Квартира Гжмилевской была своего рода перевалочным пунктом. Отсюда беженцев отправляли по разным адресам и там прятали. Однако вскоре после появления Шмерке Виктории дали знать, что за квартирой следят шпики, нужно срочно сворачивать операцию. Шмерке отправлять было некуда: он только что появился и оказался в очереди последним, поэтому Гжмилевская добыла ему подложные «арийские» документы, в которых он значился поляком по имени Вацлав Родзиевич. Поняв, что Шмерке выдаст себя первой же произнесенной фразой, Гжмилевская заказала документы, в которых он значился глухонемым: был контужен на фронте в 1939 году.

За следующие семь месяцев самый разговорчивый и жизнерадостный человек в Вильне не произнес ни единого слова. Он бродил по городам в образе глухонемого нищего, брался за любую работу и жил в постоянном страхе, что его опознают. И действительно, до войны Шмерке знали буквально все. Поэтому он держал голову опущенной, а воротник – поднятым. По ночам, оставшись в одиночестве в лесу или в поле, он выл, точно дикий зверь, только чтобы услышать звук собственного голоса.

В какой-то момент Шмерке устроился стряпать к старой и сварливой польской графине. Та на него постоянно кричала, оскорбляла, но Шмерке делал вид, что ничего не слышит. До того момента, когда она заявила: «Ты – глупый лентяй. Не можешь даже поймать парочку жидов, отвести к немцам и обменять на кило сахара, как делают все нормальные крестьяне». Тут он не выдержал, плюнул ей в лицо и проорал: «Сука, я тебя еще переживу». Графиня хлопнулась в обморок в ужасе от того, что глухонемой заговорил, а Шмерке сбежал[56].

Он несколько раз пробирался в гетто маленьких городков (в Михалишках, Глубокой, Свири и Кабильнике) только ради того, чтобы провести несколько дней среди братьев-евреев. Однако надолго не задерживался. Он присоединился к бригаде из тридцати евреев, работавших на участке неподалеку от города Шумска. Как-то хозяин, крестьянин-белорус, сообщил, что вспомогательная полиция приказала ему отправить их в местный полицейский участок для регистрации. «Не ходите!» – предупредил Шмерке товарищей, однако они пошли. Через два дня всю группу – кроме Шмерке – расстреляли[57].

Пока Шмерке в чужом обличии бродил по городам и весям, Виленское гетто переживало самые кровавые дни[58]. Акции, которые начались в сентябре, теперь ужесточились, евреи стали строить самодельные укрытия, на местном диалекте идиша называвшиеся малинами. 1 октября, в Йом-Кипур, службы в набитых под завязку синагогах гетто были прерваны солдатами гестапо, которые увели людей «на работу». Мужчины в талесах (молитвенных покрывалах) и члены их семей разбежались по своим малинам, и все равно в тот день были арестованы четыре тысячи человек. Их отправили в Лукишкскую тюрьму, а оттуда – в Понары на расстрел.

24 октября прошла печально известная «акция желтых удостоверений». Немцы потребовали, чтобы администрация гетто выдала всем узникам новые удостоверения: три тысячи желтых – для «ценных специалистов», розовые – членам их семей (супругу и двоим детям каждого специалиста). Обладатели желтых и розовых удостоверений – таких оказалось четырнадцать тысяч человек – не подлежали вывозу. Остальные обитатели гетто получили белые удостоверения – и это было равнозначно смертному приговору. В панике заключались фиктивные браки, чтобы можно было объявить себя мужем или женой обладателя желтого удостоверения. Герман Крук получил желтое удостоверение как директор библиотеки гетто и «взял в жены» семидесятичетырехлетнюю ветераншу Бунда Пати Кремер. А двоих сирот с улицы выдал за своих детей.

После того как обладатели желтых удостоверений и члены их семей ушли за пределы гетто на работу, туда ворвались немецкие военные и забрали пять тысяч человек с белыми удостоверениями – их отправили на расстрел в Понары. Месяц завершился самой масштабной акцией: 28–30 октября Второе гетто было «ликвидировано» и почти все из одиннадцати тысяч его обитателей отправлены в Понары, которые немцы цинично называли Третьим гетто.

Шмерке провел этот тягостный период за пределами гетто, однако его друг и собрат по перу Авром Суцкевер находился внутри. За эти несколько месяцев у Абраши накопился длинный список непосредственных встреч со смертью. Он выжил после одной облавы, когда провел ночь в гробу в помещении Еврейского похоронного общества. Лежа под крышкой, он написал по этому поводу стихотворение. В другом случае сумел сбежать от немецких солдат, грозивших его пристрелить, прыгнув в цистерну с негашеной известью. Когда Абраша наконец-то высунул голову, смесь крови из рассеченного лба, извести и солнечного света образовала «самый прекрасный закат, какой мне довелось видеть». Впоследствии Суцкевер пробрался во Второе гетто, чтобы повидаться с находившейся там матерью, и сумел переправить ее в Первое гетто. Через несколько недель Второе гетто перестало существовать. По ходу всех этих эскапад Абрашу поддерживала мистическая вера в силу поэтического слова: пока он исполняет главную миссию своей жизни и пишет стихи – не погибнет[59].

К концу декабря 1941 года гетто представляло собой толпу запуганных, изнервничавшихся людей. Крук писал: «Нам не дают перевести дух. Нас будто бы постоянно закалывают, бьют прямо в сердце. Последняя облава унесла столько молодых жизней. Никто не в состоянии прийти в себя»[60]. Библиотекарь, поэт и ученый – Крук, Суцкевер и Калманович – пребывали в рукотворном аду.

Глава пятая

Укрытие для книг и людей

Почти невозможно постичь тот факт, что посреди гестаповских акций, вывозов в Понары, голода и невыносимой скученности продолжала действовать общедоступная библиотека. Но библиотека гетто по адресу улица Страшуна, 6, была не только открыта, но и пользовалась большой популярностью. В октябре 1941 года – а это был для гетто самый кровопролитный месяц – число записавшихся даже выросло с 1492 до 1739. Из библиотеки в этот месяц взяли 7806 единиц, в среднем по 325 книг в день. А в подсобных помещениях сотрудники оформили каталожные карточки на 1314 книг[61].

Герман Крук отметил зловещий парадокс в деятельности библиотеки гетто: вслед за массовыми акциями спрос на книги возрастал. «1 октября, на Йом-Кипур, забрали три тысячи человек. На следующий же день было обменено 390 книг. 3 и 4 октября множество людей увели из Второго гетто, Первое гетто находилось в неописуемой тревоге. Но 4 октября была обменена 421 книга»[62]. Чтение стало способом справиться с бедой, обрести точку опоры.

По причине повышенного спроса 20 ноября Крук открыл читальный зал в помещении, где до войны хранились дубликаты. Туда поставили длинные столы и стулья, контрабандой доставленные в гетто на грузовиках, вывозивших мусор. Вдоль стен читального зала тянулись книжные шкафы, в них находилась тысяча томов справочных изданий, поделенных на пятнадцать категорий: энциклопедии, словари, учебники, несколько тематических разделов, таких как философия и экономика. Кроме того, в читальном зале были стеклянные витрины с выставленными свитками Торы, венчавшими их коронами и прочими предметами религиозного искусства. Витрины иногда называли музеем гетто[63]. Читальный зал источал ощущение нормальности – в условиях, не имевших ничего общего с нормой.

Библиотека стала якорем существования в гетто на весь так называемый период стабильности, продлившийся полтора года, с января 1942 по июль 1943 года. Масштабные акции, облавы и вывозы в Понары прекратились, жизнь уцелевших двадцати тысяч узников (четырнадцати тысяч зарегистрированных и шести тысяч «нелегалов») вошла в колею. Утром трудовые бригады отправлялись на принудительные работы за пределами гетто, в конце дня – если позволяли обстоятельства – рабочие тайком проносили под одеждой пищу. Юденрат проповедовал, что «работающее гетто» является ключом к выживанию: узники представляют собой рабочую силу, трудятся на пользу немецкой армии – значит, нацисты не станут их истреблять, это не в их интересах. Большинство жителей гетто в это верили или, по крайней мере, пытались верить.

С наступлением периода стабильности настал и расцвет культурной и общественной жизни: первый концерт состоялся 18 января 1942 года; Союз писателей и художников гетто был создан в том же месяце. Был учрежден комитет социальной помощи, а также молодежный клуб, лекторий, всевозможные профессиональные объединения (юристов, музыкантов и пр.)[64]. Библиотека была бесценным ресурсом для всех этих организаций.

Спокойствие время от времени нарушалось злодеяниями. 5 февраля 1942 года немцы выпустили указ, запрещавший еврейкам рожать детей, он вступал в силу незамедлительно. Многие женщины забеременели еще до гетто. Тем, кому повезло, удалось тайно родить в больнице гетто, а сотрудники роддома выписали свидетельства о рождении на более ранние даты. Но большинство младенцев, произведенных на свет после 5 октября, были немцами умерщвлены с помощью яда. Среди них был и новорожденный сын Суцкевера. Его стихотворение, посвященное убитому ребенку, ярко отражает его поразительное умение создавать изумительные стихи в моменты невыносимой боли:

Тебя б забрать в себя, мое дитя,

Почувствовать, как остывает тельце

Меж пальцев у меня,

Как будто бы я в них кручу

Стакан с горячим чаем. <…>

Тебя б забрать в себя, мое дитя,

Чтоб мне явился вкус

Несбыточного будущего.

Ты, может, расцветешь, как прежде,

В моей крови.

Я недостоин стать твоей могилой.

Пусть заберет тебя

Зовущий снег,

Снег – мой любимый праздник,

Зари осколком

Ты упадешь

В его глубины тихие

И от меня там передашь привет

Травинкам мерзлым…[65]

Через несколько месяцев, 17 июля, немцы направили свою машину уничтожения еще на одну беззащитную группу – стариков. Восемьдесят четыре пожилых жителя гетто были помещены в «санаторий» – появилась надежда, что там о них станут заботиться. Через десять дней всех их умертвили[66]. Отдельных людей и небольшие группы отправляли на расстрел в Понары – для этого хватало малейшей провинности, такой как нарушение комендантского часа и попытка пронести в гетто продукты.

Однако по большей части жизнь запуганных, замученных и изголодавшихся узников представляла собой беспросветную борьбу за существование, сохранение достоинства и надежды. Центром этой борьбы стала библиотека, а Крук – ее визионером.

Кем были читатели, что они читали и почему? В отчете, написанном в октябре 1942 года – библиотека отработала уже год с лишним, – Крук представляет трезвую, взвешенную статистику и анализ. В библиотеке зарегистрировалось 2500 читателей, в два с лишним раза больше, чем в ее предвоенной предшественнице, библиотеке бывшего ОПЕ. Возраст читателей был молодым: 26,7 % составляли лица до пятнадцати лет, 36,7 % – от пятнадцати до тридцати. Узники гетто в основном брали романы: 78,3 % запрошенных книг составляла художественная литература, 17,7 % – детская, и только 4 % – нехудожественные труды[67].

Дина Абрамович, одна из библиотекарей гетто, рассказывает, что в течение дня к стойке выдачи подходили самые разные читатели. Поутру – «светские дамы», женщины, мужья которых устроились на неплохую работу в городе, а значит, по меркам гетто, они были весьма состоятельны. У этих дам было много свободного времени, и они желали читать русские сентиментальные романы. Днем, прямо из организованных в гетто школ, прибегали дети, их интересовала фантастика, например «Вокруг света за восемьдесят дней» или «Дети капитана Гранта» Жюля Верна. Ближе к вечеру и по воскресеньям наступал черед тех, кто работал за пределами гетто. Они чаще всего спрашивали всемирную литературу в польских переводах[68].

Что касается психологии читателей, Крук пишет, что прежде всего ими двигало желание уйти от реальности, забыться: «В гетто едва ли наберется семьдесят сантиметров жилого пространства на человека. [В жилых помещениях] все происходит на полу. Нет ни столов, ни стульев. Комнаты – как огромные узлы. Люди лежат, свернувшись на своих пожитках. <…> Книга переносит их за стены гетто, в большой мир. Тем самым читателям удается как минимум вырваться из давящего одиночества и в мыслях воссоединиться с жизнью, с утраченной свободой»[69].

С горечью, но без осуждения Крук отмечает, что наибольшим спросом пользовались детективы и бульварные романы. Он объяснял это тем, что в тягостных, изматывающих бытовых условиях у большинства читателей просто не было сил сделать умственное усилие, необходимое для чтения сложной, требующей осмысления литературы. Он приводит длинный список польских и русских бульварных романов, особенно популярных среди узников гетто. Что касается западной литературы, спросом пользовались детективные романы Эдгара Уоллеса, «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл и немецкие любовные романы Вики Баум. Крук сетует, что полностью отсутствовал спрос на Флобера и Горького, почти не спрашивали Достоевского и Ромена Роллана.

По наблюдениям Крука, чтение было своего рода наркотиком, формой опьянения, способом не думать. «Иногда кажется, что библиотекарь гетто торгует наркотиками. Люди в основном не столько читают, сколько пытаются забыться. Есть такие, кто в особо тяжелые дни читает непрерывно, но только бульварные детективные романы. Даже умные читатели не берут ничего другого». Одна из узниц схожим образом описывала свои читательские предпочтения: «Лежу на диване и читаю детективы, пока не станет пусто в голове. Папиросу сейчас достать трудно, такие книжечки – мой наркотик. Прочитаю три такие книжонки, и голова так набита, что я забываю об окружающем мире. Пытаюсь читать серьезные книги, но для них с мыслями не собраться»[70].

В числе самых ненасытных читателей были дети: книг на один билет они заказывали больше, чем любая другая возрастная группа. Стремление читать было так велико, что несколько детишек проникли в закрытое библиотечное хранилище и украли оттуда книги. Библиотекари вынуждены были вызвать полицию гетто – «воров» арестовали и отправили по домам[71].

Однако существовало и упрямое меньшинство «общественно зрелых читателей», которые хотели читать книги, проливавшие свет на их беды. Они брали книги о войне. За первый год существования гетто «Войну и мир» Толстого брали 86 раз, тогда как в довоенный период в среднем – 14,8 раза за год. «На Западном фронте без перемен» Ремарка также пользовался большим спросом. Но самым популярным европейским романом среди таких сознательных читателей были «Сорок дней Муса-Дага» Франца Верфеля, роман, основанный на событиях в турецкой деревне в первые дни геноцида армян. Читатели чувствовали, что их может ждать та же участь.

Что касается еврейской литературы, искушенные читатели поглощали многотомные труды Греца и Дубнова по средневековой еврейской истории, где описывались страдания евреев в эпоху Крестовых походов и в годы инквизиции. Самой популярной еврейской художественной книгой была «Кидуш ха-шем» («Мученичество») Шолема Аша – романизированный рассказ о массовых убийствах евреев на Украине во время восстания Хмельницкого в 1648–1649 годах[72].

Помимо абонемента, в библиотеке имелся читальный зал, куда приходили более взыскательные читатели. По большей части это были ученые и преподаватели, для которых библиотека была рабочим местом – они занимались исследованиями, готовились к лекциям, писали. Сорок процентов книг, выдававшихся в читальном зале, не относились к художественной литературе. Здесь было одно из немногих мест в гетто, где можно было читать или писать, сидя на нормальном стуле и за столом.

Читальный зал был пристанищем для тех, кто нуждался в покое, тишине и чувстве собственного достоинства. Порой посетители листали довоенные газеты и журналы, отдыхая после тяжелого рабочего дня и «притворяясь, что читают» (по словам Крука). Полагалось неукоснительно соблюдать библиотечный этикет (тишина, никаких разговоров), полы мыли ежедневно. Школьников в читальный зал пускали только в дневные часы, делать там уроки не разрешалось[73].

В библиотеке гетто культивировали культуру чтения и уважительное отношение к книге. В абонементном отделе, рядом с каталожными ящиками, висели два объявления:

Книги – единственное утешение в гетто!

Книги помогают забыть о печальной реальности.

Книги способны перенести в миры далеко от гетто.

Книги способны утолить голод, когда нечего есть.

Книги никогда вас не бросят, и вы их не бросайте.

Храните наши духовные сокровища – книги!

Рядом администрация библиотеки вывесила более прозаическую инструкцию:

Книги не пачкать и не рвать; не читайте за едой. Ничего не пишите в книгах; не мочите их, не сворачивайте страницы и не ломайте переплеты. Если у читателя заразное заболевание, он обязан при возврате книги уведомить об этом библиотекаря[74].

Как видно из инструкций, одной из главных проблем библиотеки был износ книжного фонда в связи с активным его использованием. В условиях гетто почти никакие книги невозможно было заменить дубликатами. Крук устроил при библиотеке переплетную мастерскую, там можно было подлатать развалившиеся книги.

Правила выдачи книг на руки соблюдались строго: книги нужно было вернуть через три дня, за просрочку назначались штрафы. Если читатель не возвращал книгу после нескольких напоминаний, имя его сообщалось в администрацию гетто, и таким нерадивым читателям назначался один день условного тюремного заключения плюс весьма солидный штраф[75].

Библиотека в доме номер 6 по улице Страшуна была не единственным местом, где обитатели гетто могли почитать. Крук создал филиалы библиотеки в школах гетто, в молодежном клубе и в жилом доме за пределами гетто, который назывался «Кайлис». Отдел библиотеки имелся даже в тюрьме гетто, куда еврейская полиция гетто сажала жителей за всевозможные правонарушения – от несоблюдения комендантского часа до краж. В тюремной библиотеке имелось сто томов художественных книг. Крук отмечает, что заключенные в среднем прочитывали около двадцати книг в месяц[76].

13 декабря 1943 года, после года и трех месяцев работы, библиотека представила специальную программу в ознаменование выдачи стотысячной книги (в это число входило и использование книг в читальном зале). На торжестве доктор Даниэль Файнштейн, антрополог и популярный лектор, произнес приветственную речь, в которой предложил свое толкование интереса к чтению в Виленском гетто: чтение – инструмент борьбы за существование. Чтение успокаивает нервы и служит своего рода психологическим предохранительным клапаном, который удерживает от умственного и физического распада. Читая романы и отождествляя себя с вымышленными персонажами, люди сохраняют психологическую крепость и эмоциональную жизнеспособность.

Файнштейн использовал в качестве метафоры образ из арабской литературы: «Физически мы отрезаны от мира, как человек, идущий через пустыню. Стоит зной. Мы жаждем глотка жизни и свободы. И вот – души наши находят то, что искали, в художественных мечтах на страницах книг. Это освежает, придает жизненную энергию и тягу к жизни. Усиливается надежда, что мы переживем это странствие по пескам пустыни и достигнем оазиса свободы»[77].

Для пополнения фондов библиотеки на улице Страшуна Крук собирал книги из всех мыслимых источников. Он договорился о перемещении в библиотеку гетто книг из лучшей еврейской средней школы Вильны, реальной гимназии на Рудницкой улице, – после того как юденрат занял это здание под свой штаб. Заместитель Крука Зелиг Калманович обнаружил склад издательства «Розенкранц и Шрифтзецер», публиковавшего литературу на иврите, и забрал оттуда книги. Кроме того, библиотека обратилась с призывом ко всем жителям гетто приносить туда обнаруженные ими книги. Самой тягостной, с эмоциональной точки зрения, частью комплектования фондов было пополнение их книгами, ранее принадлежавшими тем узникам, которых расстреляли в Понарах[78].

Работа по сбору, каталогизации и выдаче книг, равно как и процесс чтения, вдохновляли интеллигенцию гетто. Библиотека превратилась в символ надежды на то, что еврейская культура переживет темные времена, даже если их не переживут большинство узников. Крук записал в дневнике: «Люди приходят ко мне и говорят: “Я схожу с ума, мне некуда пойти, дайте мне работу. Я не прошу за нее денег. Позвольте помочь в вашем прекрасном и нелегком деле”. У меня уже работают двадцать добровольцев. Приходят новые, старые часто уходят. Здесь работают писатели, журналисты, врачи, образованные люди. Приносят книги: “Что мне с ними делать? Пусть остаются у вас. Здесь их, по крайней мере, не сожгут. Может, какие и уцелеют”»[79].

Собирать (замлен) книги и документы стало страстным увлечением в библиотеке гетто, как до войны было в ИВО. Однако теперь деятельность эта носила налет безысходности, как бы говоря: хоть что-то должно остаться после гибели и разрушения. Пусть это будут книги.

Крук и Калманович с самого начала понимали, какая опасность грозит сокровищам виленской культуры. В июне 1941 года Иоганнес Поль похитил тысячи предметов. Крук не мог попасть в здания ИВО и Музея Ан-ского, поскольку они находились за пределами гетто, у него не было достоверной информации о состоянии коллекций. Большая синагога и Библиотека Страшуна находились во Втором гетто, однако после его ликвидации в конце октября и вывоза всех жителей в Понары на расстрел у Крука не было каналов общения с Библиотекой Страшуна, хотя от уцелевшего Первого гетто до нее было всего несколько кварталов.

В качестве первого шага по остановке кровотечения из тела культуры Крук и Калманович убедили юденрат издать указ, который призывал жителей гетто сохранять «оставшиеся культурные сокровища нашего гетто, произведения искусства, картины, скульптуры, рукописи и предметы культа». Узников обязали докладывать об их существовании и местонахождении в администрацию библиотеки гетто[80].

В качестве следующего шага Крук и Калманович получили от юденрата разрешение совершить «экспедицию» в Библиотеку Страшуна, расположенную в бывшем Втором гетто, чтобы вывезти оттуда столько книг, сколько поместится на ручной тележке. Крук посетил Библиотеку Страшуна еще и повторно, по собственной инициативе, в январе 1942 года, когда ему выписали особый двухдневный пропуск на выход из гетто. Вместо того чтобы заняться в городе своими делами, запастись продуктами, мехами, кожами или золотом, он провел все это время за отбором книг из собрания Страшуна. Зайдя в непривычно пустынный двор синагоги, он нанес визит в клойз Виленского Гаона и вынес оттуда 180-летнюю актовую книгу[81].

Кроме того, Крук получил разрешение сводить небольшую группу сотрудников и добровольцев на экскурсию в Большую синагогу с целью поиска ритуальных предметов. Один из участников вылазки так описывает душераздирающую сцену, которая встретила их в покинутом святилище: «Она была погружена во мрак и печаль… Из каждого угла на нас смотрела разруха. Только мраморные колонны высились так же гордо. Почти все занавесы киотов были сорваны с петель и унесены… Древний резной деревянный киот, равно как и другие киоты, стоял полуоткрытый, сильно попорченный. Самые красивые предметы были осквернены».

Результаты экскурсии оказались скудными. Святилище уже обшарили и вынесли почти все ценное. «Кто-то иной владел этим местом до нашего прибытия и “облегчил” нам задачу. Я бросил последний взгляд на Большую синагогу: пустынная заброшенная руина. Серые стены смотрели на нас загадочно. Повсюду толстый слой пыли и паутина. Мы вышли из синагоги с болью в сердцах, толкая тележку. Кто знает, вернемся ли мы сюда когда-нибудь?»[82]

Благодаря всем этим усилиям у Крука собралась уникальная коллекция произведений искусства. 7 января 1942 года он завершил опись своих новых приобретений. Среди них оказались 126 свитков Торы, 170 свитков с пророческими и агиографическими текстами, в том числе свитки Книги Есфирь, 26 шофаров, 13 ханукальных светильников; 12 подсвечников из серебра, латуни и меди; 7 мемориальных табличек с надписями со стен синагоги; 12 коробок для сбора пожертвований; 4 короны Торы (две серебряные, одна жестяная, одна сломанная), 21 занавес для киотов; 110 чехлов для свитков Торы; 17 рисунков и две картины маслом. Кроме того, у него было 2464 книги из Библиотеки Страшуна, 20 рукописей и 11 пинкасов (общинных актовых книг) разных религиозных братств и синагог[83].

Некоторые предметы, которые сумел забрать Крук, буквально ошарашивают. Как, скажите, сумел он снять и переправить в гетто внутренние створки киота из Большой синагоги, 187 сантиметров в длину, историческую мемориальную табличку, находившуюся над местом Виленского Гаона в его клойзе (173 на 69 сантиметров), и трое часов, которые висели во дворе синагоги, указывая время молитв и зажигания свеч?[84] В том, чтобы доставить эту добычу в гетто на грузовике, Круку посодействовала администрация гетто.

Собрание разрасталось, и библиотека гетто уже не представляла собой рядовое собрание романов и учебников. Она превратилась в наследницу Библиотеки Страшуна и в буквальном, и в переносном смысле.

Чтобы повысить популярность и престиж библиотеки, Крук основал под ее эгидой несколько смежных заведений: книжный магазин, где продавались книги, имевшиеся во множестве экземпляров (многие – со складов издательств), архив, в задачу которого входило сохранять копии распоряжений, протоколов и переписки администрации гетто, статистическое бюро, которое собирало доклады о текущих тенденциях в гетто относительно обеспечения жильем, работой и питанием, здравоохранения и преступности, а также адресное бюро, которое содействовало воссоединению родственников и друзей. Имелись также планы создания музея гетто, однако они так и не осуществились.

В совокупности библиотека и ее филиалы именовались «учреждениями, расположенными на улице Страшуна, 6», а здание прозвали Домом культуры. В штате было 18 сотрудников[85].

Так вышло, что одно из самых популярных мест в гетто – спортивная площадка – находилось прямо перед библиотекой. Администрация гетто решила расчистить завалы, оставшиеся от разбомбленного здания, и использовать это место для гимнастики и спортивных игр. Внешняя стена библиотеки была покрыта лозунгами: «В здоровом теле – здоровый дух», «Спортсмену по силам даже самый тяжелый труд». Прямо над лозунгами были нарисованы фигуры атлетов[86]. Спортплощадка была единственным свободным от застройки участком в гетто и служила молодежи местом для встреч, а молодым парам – для свиданий. В совокупности спортплощадка и библиотека были призывом к жизни в мире массовой гибели.

Не случайно библиотека занимала центральное место в Виленском гетто, а собирание книг и произведений искусства стало основным занятием узников-интеллигентов. Традиции Библиотеки Страшуна и ИВО продолжали жить в семи перенаселенных кварталах Первого гетто. Даже в самые страшные дни Вильна не забывала своего имени – Литовский Иерусалим и хранила верность своей сущности.

Спасенное сокровище

Актовая книга синагоги Виленского Гаона

Клойз (молитвенный дом) Виленского Гаона был создан в 1757 году и оставался действующей синагогой и домом учения до самого вторжения немцев в 1941-м. Его служители вели актовую книгу (у нее имелся переплет из толстой кожи), куда на протяжении 150 с лишним лет записывали административные решения.

Синагога Гаона располагалась в том же доме, где проживал и изучал Писание отшельник рабби Элияху, то есть напротив Большой синагоги. В выходные, по Субботам и праздникам он молился дома, в обществе избранных учеников. Миньян (молитвенный кворум) собирался исключительно по специальному приглашению, поскольку помолиться в обществе великого человека считалось особой честью. После кончины рабби Элияху в 1797 году его ученики продолжали использовать клойз как место для учения и молитв, виленская община начала выплачивать им небольшие стипендии, чтобы они могли продолжать изучение Талмуда – как это делал на протяжении всей жизни рабби Элияху. Позднее, когда не стало и его учеников, служители клойза отобрали талмудистов, достойных получить собственное постоянное место и финансовую поддержку. Эти талмудисты – их называли «прушим» – должны были все свое время посвящать учению и вести жизнь, отмеченную чистотой и самоотречением.

В середине XIX века молитвы в клойзе сделали общедоступными. В 1866 году он был отремонтирован и расширен.

Актовая книга («пинкас» на иврите) – это толстый том, снаружи очень похожий на том Талмуда. Она содержит сделанные от руки записи, охватывающие период с 1768 по 1824 год. Язык ее – раввинистический иврит, почерк изысканный и местами очень мелкий, бо́льшая часть заметок носят административный характер. Зафиксированы денежные и иные пожертвования на содержание клойза, проведенный в нем ремонт, назначение новых служителей, продажа мест, завещание мест отцами сыновьям, дарение религиозных книг и тому подобное.

Пинкас находился в синагоге до самого 1941 года, его так и не продали и не передали ни Библиотеке Страшуна, ни ИВО. Служители держали его под замком, точно величайшую ценность и лишь дважды позволили современным исследователям с ним ознакомиться: в самом начале ХХ века и в 1930-е годы. Свободный доступ к актовой книге был получен только после Второй мировой войны.

Из пинкаса видно, что в первые сто лет своего существования клойз Гаона не был полностью независимым. Подобно другим виленским синагогам, он находился в подчинении у кагала – официального правления еврейской общины. Первая запись в книге, датируемая 1768 годом, – это решение виленского общинного правления позволить клойзу проводить службы в будние дни, по Субботам и праздникам. Разрешение давалось при условии, что Гаон будет и далее жить там и заниматься учением. В случае его отъезда синагога подлежала роспуску[87].

Поскольку образы рабби Элияху и его учеников окутаны облаком народного вымысла, легенд и преувеличений, ранние записи в актовой книге, относящиеся к периоду жизни Гаона, содержат информацию, крайне ценную для историков. Перед нами достойный доверия рассказ очевидцев, которые каждый день молились рядом с рабби Элияху и общались с ним. Кроме того, из пинкаса явствует, что после смерти Гаона случился спор между его детьми и учениками касательно того, кому принадлежит здание и кто должен им управлять. Дело было передано в высший раввинистический суд города, тот принял компромиссное решение, дававшее определенные полномочия обеим сторонам.

Рабби Элияху был ярым противником хасидизма, который стремительно крепнул и распространялся в годы его жизни. Он был автором нескольких постановлений об отлучении хасидов от религиозной общины: постановления были выпущены в Вильне в 1772, 1781 и 1796 годах. Его возражения носили теологический, религиозный характер: хасидскую доктрину о присутствии божественности в мирских предметах он считал ересью, а кроме того, клеймил хасидов за их молитвенный экстаз и недостойный подход к изучению Талмуда. «Будь это в моих силах, я совершил бы с ними то же, что Илия-пророк совершил с пророками Ваала» (а именно – предал бы их смерти). После смерти Гаона служители клойза выпустили указ (это внесено в актовую книгу), что сторонников хасидизма навечно запрещено включать в число прихожан, получателей стипендий или служителей. При жизни Гаона такого указа попросту не требовалось. Ни одному хасиду и в голову бы не пришло переступить порог клойза[88].

Кроме того, пинкас содержит ценные сведения относительно деятельности клойза в начале ХХ века, когда он отчасти утратил свой блеск: служители оказывали поддержку двадцати-тридцати прушим, по большей части это были облеченные официальным саном раввины. В полдень прушим произносили друг перед другом речи талмудического содержания, тем самым по очереди выступая в качестве наставников. Почти все средства, имевшиеся у клойза, поступали от сдачи квартир, которые были переданы ему во владение благотворителями[89].

В июне 1916 года, уже после начала Первой мировой войны, клойз впервые за всю историю своего существования вынужден был обратиться к общественности с просьбой о пожертвованиях. Текст, который развесили по стенам двора синагоги, был старательно переписан в пинкас. В городе свирепствовали голод и болезни, клойзу почти не удавалось собирать плату с арендаторов. Квартиры получше стояли пустыми, поскольку жильцы покинули город еще в 1915-м с отступающей российской армией, а съемщики более скромных жилищ так обнищали, что платить не могли. На призыв откликнулась группа из девяти предпринимателей, общая сумма пожертвования составила триста немецких марок – более чем скромно, однако в условиях войны и голода большего ждать не приходилось[90].

Одна из последних записей в актовой книге, за 1922 год, сообщает потомкам о том, что усыпальница Виленского Гаона на старом еврейском кладбище была перестроена и расширена благодаря щедрому дару одного из потомков рабби Элияху. Усыпальница стояла в руинах с апреля 1919 года – польские легионеры разрушили и осквернили ее в ходе ими же устроенного погрома[91].

Сегодня эта актовая книга находится в витрине у входа в ИВО – Института еврейских исследований на Манхэттене.

Глава шестая

Пособники или спасители?

В холодный зимний день 11 февраля 1942 года у ворот гетто появились трое немецких офицеров из Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга (ОШР) и потребовали, чтобы дежурившие там полицейские-евреи проводили их в библиотеку гетто на улице Страшуна. Неожиданное появление немцев в гетто вызвало сильное смятение среди узников: они боялись, что речь идет об очередной акции. Сотрудники ОШР – старшим среди них был доктор Ганс Мюллер, а сопровождали его доктор Герхард Вольф и доктор Александр Гимпель – вошли в читальный зал библиотеки и потребовали Германа Крука. Он вышел им навстречу из своего кабинета. «Вели они себя воспитанно и обходительно», – записал он в своем дневнике. Немцы задавали ему вопросы по поводу его работы, старинных книг, потом попросили представить их главам Библиотеки Страшуна и ИВО. Крук позвал Хайкла Лунского и Зелига Калмановича. После короткой беседы немцы заявили, что хотели бы через несколько дней пригласить всех троих на встречу. И удалились.

Обитатели гетто испустили долгий вздох облегчения. Значит, не акция. На деле речь шла о начале акции иного смысла – направленной не против людей, а против книг[92].

Назначенная встреча состоялась в новом помещении Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в доме номер 18 по Зигмунтовской улице – раньше здесь располагалась медицинская библиотека Виленского университета. В просторных помещениях расставили столы и пишущие машинки, усадили секретарей, по стенам развесили нацистские знамена. Было ясно, что ОШР вернулся в Вильну не просто ради мимолетного грабежа. Мюллер сообщил еврейским ученым, что отныне они работают на ОШР – будут от его имени собирать еврейские книги. Старшим рабочей группы назначается Крук, Калманович – его заместителем, Лунский – специалистом-библиографом. Мюллер разрешил Круку сохранить и старую должность директора библиотеки гетто.

Первое задание заключалось в том, чтобы переместить собрание Библиотеки Страшуна из здания во дворе синагоги (шулхойф) в бывшее Второе гетто, в освобожденную для этого часть библиотеки Виленского университета. Там они должны рассортировать и каталогизировать книги, а также подготовить самые ценные экземпляры к отправке в Германию. Им будет выделено двенадцать подсобных рабочих, чтобы упаковывать и перемещать книги.

Лунский ахнул. Ему приказывали уничтожить библиотеку, которую он собирал сорок с лишним лет.

План немцев состоял из двух частей: слияние и разграбление. Слияние Библиотеки Страшуна и библиотеки Виленского университета, при этом «лучшие вещи» ОШР собирался забрать себе. Свой план разграбления немцы представили как план спасения: они «берут книги на время», в Германию, подальше от фронта, где для них безопаснее.

Крук, который почти всегда сохранял невозмутимость, не мог скрыть своего смятения. Вечером он записал в дневнике: «Мы с Калмановичем не знаем, спасители мы или гробовщики. Если нам удастся сохранить сокровища Вильны, мы сделаем великое дело. Если библиотеку вывезут, мы окажемся сообщниками. Я пытаюсь подстраховаться на все случаи»[93].

Крук стремился оставить в Вильне как можно больше книг. Спросил у Мюллера разрешения переместить дубликаты из Библиотеки Страшуна в библиотеку гетто. Мюллер позволил. Кроме того, Крук начал воровать книги у немцев за спиной. Он засовывал томики в карманы и прятал в других частях университетской библиотеки. В итоге ему удалось организовать тайник для спасенных сокровищ прямо в недрах библиотеки гетто. Крук и стал первым книжным контрабандистом.

Отношения Мюллера и Крука были довольно неоднозначными. С одной стороны, Мюллер был хозяином-арийцем, а Крук – недочеловеком, его невольником-евреем. Однако их связывало взаимное профессиональное уважение, какое порой возникает между генералами враждующих армий. Мюллер был библиотекарем и, судя по всему, искренне стремился спасти еврейские книги от уничтожения. Он пришел в ярость, когда застал группу литовцев за вывозом на тележках книг из бывшей Любавичской синагоги на Виленской улице – мародеры собирались их сдать в утиль. Он тут же остановил мародеров и отобрал у них книги. Мюллер рассказал о происшествии Круку и заверил, что книги не пострадают: «Они попадут ко мне, я их сохраню»[94].

После еще одной встречи с немцами Крук записал в дневнике: «Прием прошел с достоинством и даже с сердечностью». Мюллер и его коллеги завели с Круком, Калмановичем и Лунским длинный разговор о еврейских языках: откуда возник конфликт между идишем и ивритом? Почему иврит ассоциируется с сионизмом? Как относятся к ивриту большевики? Создавалось впечатление, что речь идет об искренней любознательности и стремлении вникнуть в суть вопроса[95].

Когда речь зашла о защите собрания Библиотеки Страшуна от физического ущерба, основной тревогой Крука стали даже не немцы, а евреи-разнорабочие. Люди грубые и необразованные, они швыряли ящики с редкими книгами, точно бревна, совершенно не заботясь об их сохранности. Один из рабочих приметил старую иллюстрированную Агаду XVIII века и, просмотрев, решил отложить ее в сторонку и уничтожить. Калманович перехватил его и осведомился, что он такое творит, а рабочий ответил, что в Агаде нарисовано, как прислужники фараона избивают кнутами евреев, и он не хочет, чтобы немцы это увидели. Вдруг решат тоже попробовать.

Новое помещение библиотеки по адресу Университетская улица, дом 3 состояло из комнат, где годом раньше, при советской власти, была размещена библиотека университетского семинара по марксизму-ленинизму. (Поскольку нацисты верили в существование еврейско-большевистского заговора с целью завладеть всем миром, помещение семинарской аудитории по марксизму-ленинизму представлялось им подходящим местом для хранения еврейских книг.) Круку приказали убрать всю марксистскую литературу и освободить полки для собрания Страшуна. Секретарь университетской библиотеки – он был знаком с Круком еще до немецкого вторжения – тихонько попросил не выбрасывать книги по марксизму. Крук и не нуждался в таких просьбах: он был библиотекарем, библиофилом и убежденным социалистом, почитателем Маркса (но не Ленина). Он сложил книги в один из соседних кабинетов.

Библиотекарь университета, в свою очередь, помог Круку перенести некоторые книги из собрания Страшуна в безопасное место в другой части здания, где немцы не стали бы их искать. Возник новый тип книгообмена: спасай мои книги – а я спасу твои[96].

Мюллер дал Круку особое задание: просмотреть каталог университетской библиотеки на предмет поиска произведений по иудаике и гебраистике. Обнаруженные книги будут либо присоединены к собранию Страшуна в семинарской аудитории, либо отложены для отправки в Германию. То, как сдержанно и с каким достоинством вел себя Крук в библиографическом отделе библиотеки, произвело сильное впечатление на сотрудников. Один из них повернулся к коллеге: «Когда в библиотеку входит этот низкорослый еврей со звездой Давида на груди и на спине, всем нам хочется встать и склонить перед ним головы»[97].

Когда перемещение Библиотеки Страшуна на Университетскую улицу было почти закончено, Мюллер объявил своим невольникам-евреям, что подобным же образом надлежит переместить собрания ИВО, Музея Ан-ского и различных синагог. На сей раз укол боли почувствовал Калманович. Библиотеку его любимого ИВО того и гляди разорят. Мюллер также упомянул, что, возможно, попросит их участия в разборе польских и русских библиотек, музеев и архивов[98].

Примерно через месяц принудительного труда Мюллер назначил Крука «начальником работ, связанных с разбором еврейских книг». Это новое звание отражало то, что немцы ценят его профессионализм, и в дневнике Крук пошутил, что он теперь немецкая «шишка». Оплата была очень скудной, однако работа давала ему ценнейшую привилегию: «железный пропуск», который позволял свободно, без сопровождения выходить из гетто и передвигаться по городу в поисках еврейских книг. Кроме того, Крук имел право входить в гетто без личного досмотра у ворот – и это облегчало ему процесс вноса книг и документов.

В течение нескольких месяцев Крук ходил по бывшим синагогам, школам, книжным магазинам, издательствам, квартирам ученых и писателей, собирая остатки их библиотек. Польские домоуправы страшно удивлялись, когда среди бела дня к ним являлся еврей, и впадали в полную оторопь, когда он предъявлял письмо, гласившее, что он действует от лица немецких властей.

Круку тягостно было посещать места, где совсем недавно била ключом еврейская жизнь, входить в дома друзей и коллег, по большей части уже покойных. Свои экскурсии за книгами за пределы гетто он называл «прогулками по кладбищу»[99]. Некоторые находки он передал в ОШР, другие тайно внес в гетто и спрятал в недрах местной библиотеки.

Малина (тайник) Крука продолжала разрастаться. Когда 3 марта 1942 года узники впервые отмечали в гетто праздник Пурим, единственным обладателем свитков библейской Книги Есфирь оказался Герман Крук, социалист-безбожник. Синагоги гетто брали на время свитки Торы из его собрания[100].

Приблизительно в дни Пурима, в начале марта 1942 года, Мюллер уехал в Берлин на совещание. По возвращении он объявил о расширении деятельности ОШР в Вильне. Кроме прочего, меняется место: немцы решили, что не будут перевозить собрания ИВО и Музея Ан-ского на Университетскую, 3, а превратят просторное здание ИВО – там более двадцати комнат – в основное рабочее помещение штаба Розенберга. Храм изучения идиша станет штаб-квартирой нацистско-германских мародерств и грабежей[101].

Первые восемь месяцев немецкой оккупации в здании ИВО находились казармы эскадрильи Л. 07449 Люфтваффе. Крук не мог посещать это здание, как и любой военный объект. Когда 11 марта 1942 года они с Калмановичем и Лунским впервые вошли в любимое свое святилище, они застали там полный разгром. В великолепном вестибюле, где когда-то висела карта распространения идиша с отмеченными на ней двумя филиалами ИВО и связанными с ним организациями по всему миру, теперь находились немецкий орел и свастика с надписью Deutschland wird leben und deshalb wird Deutschland siegen («Германия будет жить, а значит, Германия будет править»). Собрания и каталоги разных отделов института свалили в подвал здания – бумаги громоздились кучами в метр высотой. «Вид был, как после настоящего погрома», – записал один из членов бригады. Некоторые книги, газеты и документы бойцы Люфтваффе использовали для растопки. Кроме того, двадцать ящиков неразобранных материалов отправили на целлюлозно-бумажную фабрику – так освобождали место под жилые помещения[102].

Крук поднялся по лестнице в выставочный зал на втором этаже. Там оказалось пусто. Экспонаты выставки ИВО 1940 года, посвященной И.-Л. Перецу, отцу современной литературы на идише, свалили на одном из соседних чердаков. Страницы рукописей Переца валялись в грязи и песке. Документы и фотографии были разодраны и смяты, памятные предметы перепачканы. Крук, почитавший Переца как светоча современной словесности на идише, любовно вспоминавший свои встречи с великим писателем, когда сам Крук еще был юным мечтателем, был потрясен этим вандализмом. Первое распоряжение, которое он дал рабочим, – отчистить и разложить по порядку экспонаты выставки, посвященной Перецу[103].

Бродя среди груд книг и документов, наваленных в подвале ИВО, проходя мимо крупной свастики на входной двери, глядя на выставочный зал, запыленный и замаранный, Крук придумал новую метафору для обозначения своей деятельности. Они с коллегами были могильщиками, подневольными могильщиками, которых заставляют избавляться от расчлененных останков их собственной культуры.

Глава седьмая

Фашист, бард и учительница

Два главных героя постепенно разворачивавшейся драмы из жизни книг возвратились в Вильнюс в апреле 1942 года. Это были доктор Иоганнес Поль и Шмерке Качергинский.

Поль впервые вернулся в город после изначальной мародерской вылазки в июле 1941 года. Он только что принял активное участие в крупной операции в Салониках, где разграбил библиотеку и архив древней еврейской общины, – город назывался Балканским Иерусалимом. Теперь ему поручили расширить деятельность штаба Розенберга в Литовском Иерусалиме. Едва Поль вошел в здание ИВО, Герман Крук сразу понял, что это – главный начальник.

Прибыл «гебраист». Военный в партийной форме. Высокий, с еврейской внешностью. Похоже, еврейского происхождения.

Зовут его Поль. Доктор. Два года проучился в Еврейском университете в Иерусалиме. Напечатал несколько трудов о Талмуде и пр. Ведет себя вежливо, даже любезно. Но из него ничего не вытянешь. Что изменится в связи с его работой в ИВО? Догадаться невозможно. Вопрос висит в воздухе. Никто не знает, чего «гебраист» хочет и каковы его планы[104].

У Института изучения еврейского вопроса, в котором работал Поль, был девиз: Judenforschung ohne Juden – «наука о евреях без евреев». Однако, невзирая на этот девиз, Поль по опыту знал, что каталогизация и разбор колоссального объема находящихся в Вильне материалов на иврите и идише самим немцам не под силу. Потребуются евреи. Один из сотрудников ОШР, доктор Александр Гимпель, прикинул, что, если поставить задачу отправки всех собраний в Германию и каталогизировать их там, на это уйдет десять лет – причем после окончания войны. В Германии попросту не найти такого количества библиографов и архивариусов – специалистов в области иудаики[105]. Вне зависимости от личных предпочтений Поля ему нужна была большая группа евреев-интеллигентов, которые разобрали бы и описали материалы.

Поль поручил руководителю местного отделения ОШР доктору Гансу Мюллеру расширить состав научных сотрудников рабочей группы с трех человек (Крук, Зелиг Калманович и Хайкл Лунский) до двадцати, а также увеличить общую численность бригады, включая грузчиков и подсобных рабочих, до сорока человек. Набор членов «интеллектуальной бригады» (так называли научных сотрудников) проводил Крук, а людей для «рабочей бригады» ему предоставил отдел по трудоустройству юденрата[106]. Среди первых Крук взял на работу поэта Аврома Суцкевера[107].

«Интеллектуальная бригада» сортировала книги по жанру и веку издания. Со времен учебы в Риме и Иерусалиме Поль сохранил особый интерес к классической религиозной литературе, а потому приказал своим невольникам сложить в отдельные стопки Библии на древнееврейском, мишны (своды еврейских законов, относящиеся ко II веку), Талмуды (еврейский magnum opus, отредактированный в VI веке), труды Маймонида (XII век), «Шулхан арух» (авторитетный свод еврейских законов, составленный в XVI веке) и молитвенники. Другие книги сортировали по очень широким категориям: напечатанные с XV по XVIII век, издания XIX века, издания ХХ века, периодические издания, газеты и пр. Внутри каждой категории формировалось две части: для отправки в Германию и для перевозки, рано или поздно, в Виленский университет.

Второй по важности категорией (после религиозной классики) были для Поля издания, находившиеся на противоположном краю хронологического и идеологического спектра: советская литература. Большевики, равно как и евреи, были основными врагами рейха, и нацисты были буквально помешаны на еврейском большевизме. Поль распорядился, чтобы советские книги на идише, русском и других языках складировали отдельно от других изданий ХХ столетия.

Некнижные материалы подвергались только рудиментарному упорядочиванию: газеты и периодические издания – по названию и году выпуска; рукописи – по имени автора, архивы – по провенансу (происхождению)[108].

В отчетах, которые он отправлял начальникам в Берлин, Поль с гордостью обозревает свою небольшую виленскую «империю». В апреле 1942 года, на стадии организации операции, он прикинул, что в руках представителей ОШР находится 100 тысяч еврейских книг: 40 тысяч из собрания Страшуна, столько же – из ИВО, 10 тысяч – из синагог и частных собраний и столько же из любавичской иешивы и клойза Виленского Гаона. Через два месяца его оценка возросла до 160 тысяч томов[109].

Для «гебраиста» (как его называл Крук) Вильна была библиографической сокровищницей, однако она оставалась лишь одним городом из многих. Поль отвечал за изъятие материалов по иудаике изо всей Восточной и Южной Европы. Его организационный визит в апреле 1942 года длился всего неделю, а потом он отбыл к следующему месту назначения. При этом он нашел время осмотреть груды книг и отобрать 1762 старинных тома (из Алтоны, Амстердама, Вильны, Люблина, Славуты, Франкфурта и других центров еврейского книгопечатания), которые предназначались к отправке в Институт изучения еврейского вопроса. Стоимость их он оценил в полмиллиона долларов[110].

В дальнейшем Поль будет регулярно возвращаться в Вильну и надзирать за работами в помещении ИВО, обычно – по пути из Белоруссии и Украины или обратно[111].

Примерно во время первого визита Поля Шмерке Качергинский тайно проник обратно в Виленское гетто после семи месяцев изнуряющих блужданий по глубинке под личиной глухонемого поляка. В гетто настал «период стабильности». Массовые акции и вывозы в Понары прекратились, Шмерке решил, что теперь находиться там безопасно. Внутри стен гетто он будет свободнее, чем на воле в деревне. Не придется прятать лицо от каждого прохожего, который может опознать в нем еврея. В Виленском гетто он будет дома, среди родных ему людей и мест, здесь можно будет раскрыть рот и заговорить. Друзья Шмерке очень обрадовались тому, что он жив, и тепло его приветствовали, хотя и с трудом понимали, почему он так стремится стать узником гетто[112].

Шмерке поселился вместе с Суцкевером, его женой Фрейдке и еще несколькими представителями интеллигенции в переполненной квартире по адресу Немецкая улица, 29. Крук взял его, как и Суцкевера, в бригаду ОШР. Два поэта стали почти братьями, их объединяли не только дружба, поэзия, работа и общий дом, но и понимание того, что они – единственные уцелевшие члены «Юнг Вилне», оставшиеся в гетто. Почти все их друзья и коллеги погибли. Нескольким, например Хаиму Граде, удалось бежать до прихода немцев[113].

Жизнь в гетто, по сравнению с жизнью в бегах, оказалась достаточно стабильной, а значит, Шмерке смог после семимесячного перерыва вновь взяться за перо. Его муза, которой так долго пришлось хранить молчание, запела в полный голос. За прошедшие месяцы Суцкевер успел утвердиться в ранге поэта – лауреата Виленского гетто; Шмерке стал бардом гетто. Стихи Суцкевера воодушевляли местную интеллигенцию. Стихи Шмерке переносили на музыку и исполняли на концертах в театре гетто. Их пели все – в том числе и сам Шмерке.

Стихи Шмерке находятся на тонкой грани между оптимистичным непокорством и лирической скорбью. В гимне, который он написал для молодежного клуба гетто, говорится, что молодые узники подвергаются смертельной опасности, однако все верят в светлое будущее человечества:

Пусть печальны наши песни,

Смел и выверен наш шаг,

Мы поем, шагая вместе,

Нам не страшен грозный враг!

Молод каждый, каждый, каждый, если годы

В нем не погасили жар,

В новом мире, мире света и свободы

Станет юным тот, кто стар!

Его печальная колыбельная «Тихо, тихо» начинается с глубоко удрученной ноты:

Тихо, тихо, помолчим-ка

Здесь, среди могил.

Эти страшные цветочки

Враг наш посадил.

Темный путь ведет в Понары,

Нет назад пути.

Папа твой исчез, и счастья

Больше не найти.

Но и эта грустная песня завершается словами надежды на лучшее будущее:

Будут реки течь спокойно,

Ты не плачь, ты верь…

Папа нам вернет свободу —

Спи же, спи теперь.

Будут дали голубые

Вновь над вольною Вилией,

Будет вместо бед

Нам свободы свет,

Нам свободы свет.

Шмерке и Суцкевер оказались единственными поэтами в бригаде ОШР. Остальные представляли собой выборку уцелевшей еврейской интеллигенции: Израиль Любоцкий, преподаватель иврита в светской еврейской школе «Тарбут»; доктор Даниэль Файнштейн, антрополог и социолог (это он говорил, что чтение – оазис в пустыне жизни в гетто); доктор Яков Гордон, специалист по современной западной философии от Спинозы до Бергсона; доктор Дина (Надежда) Яффе, изучавшая историю еврейского радикализма; доктор Леон Бернштейн, математик, обучавшийся в немецких университетах; Ума Олькеницкая, художник-график, бывший директор Музея театра при ИВО; преподаватели Рахела Пупко-Крыньская, Давид Маркелес, Илья Цунзер, Цемах Завельсон и Надя Мац; а также Акива Гершатер, фотограф и лучший в Вильне знаток эсперанто[114].

В «бригаду интеллигентов» также входило несколько талантливых молодых людей, которым война не позволила поступить в университет или окончить его: Ружка Корчак и Михал Ковнер, активисты социал-сионистской организации «Юный страж» («Ха-шомер ха-цаир»); Авром Железников, молодой бундист, протеже Крука; и Нойме Маркелес, бундист, ставший коммунистом (Нойме работал в бригаде вместе со своим отцом, педагогом Давидом Маркелесом).

Бригадиром, отвечавшим за все организационные вопросы, связанные как с «бригадой интеллигентов», так и с «трудовой бригадой», был Цемах Завельсон[115].

Единственной близкой подругой Шмерке и Суцкевера в этой компании была тридцатидвухлетняя Рахела Пупко-Крыньская. До войны она принадлежала к широкому кругу друзей Шмерке и запоем читала стихи и прозу участников «Юнг Вилне». Работала она учительницей истории в Еврейской реальной гимназии.

Круку в его «бригаде интеллигентов» был совершенно необходим человек с навыками, которыми обладала Рахела. Она окончила Виленский университет Стефана Батория и написала диссертацию по истории польско-литовских дипломатических отношений в начале XVIII века. Без труда могла читать документы на латыни, немецком, русском и польском и горячо любила литературу на идише.

Рахела с ее обворожительной улыбкой и глубоко посаженными карими глазами была на редкость хороша собой, и в молодости вокруг нее увивалось множество молодых людей. Однако она не проявляла интереса ни к одному из них. Дело в том, что на протяжении двух лет у нее продолжался роман с женатым человеком, состоятельным молодым бизнесменом Иосифом Крыньским. В итоге Крыньский развелся с женой и женился на Рахеле – эта скандальная история потрясла многих ее знакомых. Иосиф был «салонным коммунистом» – богатым человеком, который поддерживал действовавшую в подполье коммунистическую партию и жертвовал деньги в ИВО и на другие культурные начинания.

Годы между замужеством Рахелы в 1936 году и немецким вторжением в 1941-м оказались счастливыми: она преподавала в лучшей еврейской школе города, пользовалась любовью учеников, родителей и коллег. Жила в богатстве и комфорте, могла позволить себе дорогую одежду и сделанную на заказ мебель. В ноябре 1939 года у нее родилась дочь Сара. Поскольку муж поддерживал коммунистическую партию в тяжелые для нее времена, он избежал ареста, когда после начала войны в Вильну вошла советская армия.

Прежняя жизнь Рахелы стремительно разрушилась в 1941 году, на протяжении всего двух месяцев. 12 июля литовский «спецотряд», действовавший по указке немцев, схватил ее мужа прямо в собственном доме в ходе одной из самых первых облав. Ему велели взять с собой только мыло и полотенце и увезли в Лукишкскую тюрьму. Несколько дней спустя он был расстрелян в Понарах. В конце августа в дом Рахелы вошли гестаповцы и выгнали ее на улицу. Она ушла с Сарой и единственным чемоданом, перебралась к родственникам. А 6 сентября ее, как и всех евреев Вильны, загнали в гетто.

Рахела и няня ее дочери Виктория (Викся) Родзиевич поспешно приняли решение: маленькая Сара – ей еще не исполнилось и двух лет – должна остаться с Виксей в арийской части города. Так для нее лучше и безопаснее. Викся перебралась на другой конец Вильны и сказала всем, что с ней ее маленькая дочь. Девочку теперь звали Иреной, каждое воскресенье она ходила в церковь. Рахела отправилась в гетто одна[116].

Овдовев и лишившись дочери, Рахела пыталась обрести опору и утешение в дружбе со Шмерке, Суцкевером и уцелевшими коллегами по реальной гимназии. За ней по-отечески присматривал Крук.

Все было готово: новая группа сотрудников ОШР во главе с Полем и Мюллером и увеличенная «бригада интеллигентов» – подневольных работников, возглавляемых Круком и Калмановичем. Вопрос заключался в том, станут ли еврейские интеллигенты пособниками немцев в их планах или спасителями сокровищ своей культуры, которые в противном случае могут и не уцелеть.

Глава восьмая

Понары для книг

Как только в здании ИВО началась работа, между Германом Круком и Зелигом Калмановичем возникли разногласия по поводу дальнейших действий. Крук считал, что книги необходимо выносить. Его заместитель Калманович был против.

Круку было проще других. У него был «железный пропуск», позволявший входить в гетто без обыска, а также связи в администрации гетто, облегчавшие процесс книжной контрабанды. Юденрат поставил контрабанду продуктов питания на широкую ногу: их ввозили в гетто на машинах, попадавших на территорию с разрешения немцев, – на них доставляли скудные официальные запасы еды и дров, вывозили мусор и снег. Крук решил вписать в операцию по контрабанде продуктов еще и книги.

Он придумал хитроумную схему. Однажды немцы дали ему разрешение перевезти на грузовике из здания ИВО в библиотеку гетто лишнюю мебель: столы, книжные шкафы и пр. Внутрь он набил книги: учебники, которые потом передал в школы гетто, редкие издания, рукописи и картины, которые поместил в свой тайник. Когда сокровища выгрузили, большую часть мебели он передал не в библиотеку, а в администрацию гетто для распределения по ее усмотрению. В библиотеке необходимая мебель уже имелась. Вся эта затея преследовала одну цель – ввезти в гетто книги[117].

Зелиг Калманович прибегать к таким схемам не мог, да и по натуре своей был осторожнее. При всей ярой ненависти к немцам он считал, что Ганс Мюллер и Иоганнес Поль правы в одном: сокровищам культуры действительно будет безопаснее в научном институте в Германии, чем в раздираемой войной Вильне. Союзники рано или поздно одержат верх и обнаружат эти сокровища, где бы они ни находились. Калманович считал, что невольники должны отправить как можно больше книг и документов в Германию. Трудно сказать, было ли то оправданием страха, что его поймают на контрабанде, или пророческим предвидением, но среди коллег его точка зрения вызывала горячие споры. Калманович же проявлял непреклонную твердость. Обнаружив крайне редкий буклет XVIII века на идише – манифест просветителей и учебник медицины под названием «Сейфер рефуес» («Книга снадобий»), он не стал его прятать и не передал Круку. Вместо этого поделился своим открытием с Полем, а тот положил книгу в груду, предназначенную к отправке в Германию. Шмерке, Суцкевер и другие члены бригады пришли в ярость. Крук проявил бо́льшую снисходительность[118].

Ставки возросли, и расчеты изменились в мае 1942 года, когда Мюллер со своими сотрудниками уехал в Киев, чтобы организовать деятельность ОШР и там. На их место прибыли новые лица во главе с Альбертом Шпоркетом. Пятидесятидвухлетний Шпоркет не принадлежал к интеллигенции. Он был скотопромышленником, владельцем и директором кожевенной фабрики в Берлине. А помимо этого – убежденным нацистом: вступил в партию в 1931 году, еще до прихода Гитлера к власти. (Мюллер, напротив, стал членом партии только в 1937-м.) Альберт Шпоркет свободно говорил по-польски и по-русски, поскольку до войны имел деловые связи с Польшей, но при этом ничего не понимал в иудаике. Его заместитель Вилли Шефер был бывшим лютеранским священником и теперь писал докторскую диссертацию на теологическом факультете Берлинского университета. Его познания сводились к основам библейского иврита. Еще один сотрудник ОШР, Герхард Шпинклер, прекрасно владел русским, однако не знал ни иврита, ни идиша.

И наконец, был еще доктор Герберт Готхард, выступавший в качестве специалиста по иудаике. Он преподавал семитские языки в Берлинском университете в звании доцента, имел докторскую степень из Гейдельберга и являлся ветераном ОШР. Готхард побывал в Вильне вместе с Полем еще в июле 1941 года, по ходу первой мародерской вылазки. Сейчас он перемещался между Вильной и Ригой, где числился специалистом по религии в составе основной восточной рабочей группы ОШР. Готхард был толстым коротышкой с писклявым голосом – Шмерке прозвал его свинюшкой[119].

А надо всеми ними, венчая собой бюрократический тотемный столб ОШР, возвышался Поль. Его все почитали, когда он был на месте.

Новый состав представителей ОШР относился к евреям-невольникам куда менее почтительно. Шпоркет привык издеваться над своими работниками и распускать руки. Рахела Крыньская вспоминает: «Здание ИВО сотрясалось от его воплей, мы его страшно боялись. Старались пореже попадаться ему на глаза. Но он все время ходил из помещения в помещение, вставал рядом с каждым. В такие минуты у нас все валилось из рук». Калманович пишет в дневнике: «Старик [так он прозвал Шпоркета] сегодня избил молодого рабочего – застал его за курением»[120].

Шпоркету и его сотрудникам из ОШР нравилось демонстрировать свое всесилие арийских «повелителей мира»: они действовали, не размышляя, и выпускали пар, как им вздумается. Однажды Шпоркет приказал вскрыть деревянные полы в библиотеке Виленского университета, заподозрив, что под половицами спрятаны еврейские книги. Ничего не нашлось. Готхард, «свинюшка», был убежден, что в здании ИВО где-то припрятано золото, и когда ему попался сейф, он приказал слесарю его вскрыть. Внутри оказались одни лишь рукописи и документы, Готхард рассвирепел, бросил бумаги на пол, принялся топтать ногами, а потом в сильной злобе выскочил вон[121]. Тон задавал Поль. Во время одной инспекции он разбил статуи известного русско-еврейского скульптора XIX века Марка Антокольского, назвав их ужасными. Отбывшие сотрудники Мюллера вели себя по-джентльменски. Сотрудники Шпоркета оказались дикарями и кровопийцами.

Однако гораздо печальнее перемены рабочей обстановки выглядел новый подход, предполагавший уничтожение «лишних» книг. Руководство Оперативного штаба Розенберга в Берлине официально сформулировало свою позицию 27 апреля 1942 года в распоряжении представителям на местах на Восточном фронте. Основная задача организации – «сбор материала», вторая задача – «уничтожение материала». «Нужно проследить, чтобы то духовное оружие нашего духовного врага, в котором мы не нуждаемся в целях “сбора материала”, было уничтожено. Во многих случаях производить уничтожение будут другие организации, задача штаба Розенберга – обеспечить стимулы и руководство. Под этим имеется в виду освобождение библиотек, магазинов старой книги, архивов, художественных собраний и так далее от тех книг, документов, рукописей, картин, плакатов и фильмов, которые могут быть использованы нашим идейным врагом»[122].

Отделение ОШР в Риге, которому подчинялась виленская группа, прислало конкретные указания касательно того, как распорядиться разными категориями «враждебной литературы». Там говорилось, что материалы на иврите и идише «надлежит полностью уничтожить в том случае, если они не подходят для отправки в Еврейский институт во Франкфурте». То есть выбор был между Франкфуртом и печью. Никаких передач в библиотеку Виленского университета больше не будет[123].

Поль объявил квоту: в Германию отправлять не более 30 % книг и документов. Оставшиеся 70 или более процентов подлежат уничтожению. Шпоркет, как бизнесмен, договорился с местными бумажными фабриками о поставках макулатуры из здания ИВО с оплатой по 19 рейхсмарок за тонну. На фабриках из макулатуры изготавливали целлюлозу, а из нее – чистую бумагу. Уничтожение книг превратилось в мелкое коммерческое предприятие, которое покрывало карманные расходы сотрудников ОШР[124].

Шпоркет с сотрудниками перепоручили евреям-невольникам сортировку материалов на предназначавшиеся для «коллекции» и для «уничтожения». В результате на членов бригады еврейских ученых легла ответственность за подписание или неподписание смертных приговоров сокровищам культуры. В тех редких случаях, когда Шпоркет с коллегами брались сами сортировать материал, они в буквальном смысле смотрели только на обложки и отправляли в Германию те книги, где им больше нравились переплеты[125]. Что парадоксально, наиболее безжалостно обращались с книгами по иудаике на немецком языке – они тотально отсылались на переработку. «Таких у нас уже полно в Риге, сотни тысяч», – рявкнул в пояснение Шпоркет[126].

Крук, как библиотекарь, с содроганием описывает тот момент, когда в начале июня 1942 года книги начали уничтожать: «Рабочие-евреи, занятые этим, буквально рыдают. От одного вида сердце разрывается». Как человек, создававший библиотеки сначала в Варшаве, а потом в Виленском гетто, он в полной мере понимал масштабы этого преступления, равно как и разворачивавшейся на его глазах культурной катастрофы. Он также отметил параллель между судьбой виленских евреев и их книг. «Агония Института изучения идиша оказалась не только долгой и медленной; как и всем здесь, ему суждено окончить жизнь в братской могиле, вместе со множеством других. <…> Братская могила под названием “макулатура” растет с каждой минутой»[127].

Поль же был весьма доволен тем, как гладко проходила виленская операция. В донесении берлинскому начальству он хвастается: «Объекты сортируются еврейской рабочей силой… бесполезные материалы отделяются в виде макулатуры… сортировка в ИВО представляется эффективной мерой, поскольку отменяет необходимость отправки ненужных материалов в рейх»[128].

Предметы культа ждала та же судьба, что и книги. Сотрудники ОШР продали триста похищенных свитков Торы местной кожевенной фабрике, там пергамент пошел на починку подметок немецких армейских сапог. До такой переработки додумался Шпоркет. Еще бы, он же был скототорговцем и кожевником[129].

Калмановичу, человеку религиозному, тяжело было смотреть на осквернение свитков: «Странно в наше время выглядят свитки Торы. Сегодня я видел их в двух разных местах – все поруганные и порушенные. Стоят, прислоненные к стене в углу чердака – стоят нагишом десятки десятков свитков Торы и пророков, большие и малые, любимые и славные – по приказу хозяев. Какой их ждет конец?»[130]

Самым, пожалуй, вопиющим актом вандализма стала осуществленная Полем продажа свинцовых печатных пластин виленского издания Талмуда, выполненного Издательством Ромма – они весили шестьдесят тонн – на переплавку. Свинец пошел на немецкие фабрики по изготовлению оружия. Плавильный цех заплатил Полю по тридцать девять марок за тонну[131].

Уничтожались не одни лишь еврейские материалы. Как и предвидел Мюллер, помимо еврейских книг, команда Шпоркета занялась и другими образцами «враждебной литературы». В здание на Вивульского, 18, хлынули книги и архивы на русском и польском языках: русскоязычные книги из Государственной библиотеки имени Вроблевского и библиотеки Виленского университета, книги из польской Публичной библиотеки имени Томаша Зана, научной библиотеки Польского общества друзей науки, со склада издательства Йозефа Завадского и из библиотеки Виленской евангелической церкви – все их направили в ИВО для разбора и обработки. «Еврейской рабочей силе» (по выражению Поля) поручили «селекцию» и этих материалов[132].

ОШР даже направлял подневольных работников-евреев с особыми заданиями в местные церкви и соборы для разбора их собраний. Особенно запомнилась одна такая экскурсия: под началом профессора-поляка группа узников гетто разбирала 2500 томов библиотеки часовни Остра-Брама – главной католической святыни Вильны. Неподалеку от образа Девы Марии, обладавшего для верующих чудотворной силой, группа «отобрала» пятьсот томов христианской гомилевтики, экзегез и трудов по теологии для отправки в Германию. Скорее всего, то был первый случай, когда евреи нанесли длительный визит в Остра-Браму[133].

Позднее на склад в ИВО стали поступать рукописи и архивы из соседней Белоруссии. В апреле 1943 года особым эшелоном была доставлена обширная коллекция из смоленского музея и архива, здесь были летописи XVI и XVII веков, дневник постельничего Петра I, письма М. Горького и Л. Н. Толстого. Советские собрания из витебских архивов также перевели в Вильну, чтобы впоследствии отправить в Германию[134].

Шпоркет оказался дельным администратором. Он разбил «бригаду интеллигентов» на звенья, каждое располагалось в отдельном помещении здания ИВО. По воспоминаниям Суцкевера, сотрудники были распределены по помещениям так:

Первый этаж: советские материалы – Патурский, Шпинклер и Шпоркет; иудаика – Михал Ковнер и доктор Даниэль Файнштейн; польские книги – доктор Дина Яффе, Цемах Завельсон; библиографический отдел – Гирш Мац, Брайна Ас.

Второй этаж: отдел рукописей – Авром Суцкевер, Рахела Крыньская, Нойме Маркелес; молодежные исследования – Ума Олькеницкая; педагогический отдел – Ружка Корчак; отдел гебраистики – Израиль Любоцкий, Шмерке Качергинский; литовский отдел – Беньямин Ламм; отдел переводов – Зелиг Калманович, доктор Якоб Гордон.

Третий этаж и подвал: газетный отдел – Акива Гершатер, Давид Маркелес[135].

Три отдела из одиннадцати занимались нееврейскими материалами. Шпоркет участвовал в сортировке русских книг[136].

Вскоре после того, как началось уничтожение материалов, Шпоркет объявил Круку, что получил приказ «вывезти и переработать» библиотеку гетто. Крук пришел в ужас. Библиотека гетто была его любимым детищем, главным вкладом в культуру, а также единственным и важнейшим источником поддержания духа узников. Он бросился в бой и придумал, как отменить это распоряжение, натравив разные немецко-фашистские организации друг на друга.

Крук обратился к Якобу Генсу, начальнику полиции гетто – на тот момент, в июне 1942 года, он, по сути, руководил гетто. Попросил Генса получить распоряжение Франца Мурера, заместителя гебитскомиссара по еврейским делам, о том, что дубликаты книг из рабочего помещения ОШР должны быть переданы в библиотеку гетто. Генс, недавно сместивший инженера Анатоля Фрида с поста главы юденрата, стремился завоевать популярность среди интеллигенции гетто. Он был только рад сделать Круку одолжение. Мурер, заместитель гебитскомиссара, тоже хотел укрепить новое главенствующее положение Генса в гетто и согласился удовлетворить его просьбу. Он отправил в ОШР письменное распоряжение с требованием передать дубликаты книг по иудаике в библиотеку гетто. Получив распоряжение, Шпоркет решил, что Мурер, старший немецкий чиновник по всем еврейским делам Вильны, заинтересован в сохранении библиотеки гетто. У Шпоркета не было выбора – пришлось отказаться от плана «вывоза и переработки» библиотеки гетто[137].

Но это стало невеликим утешением в океане истребления книг. Крук тем временем принял еще одну предосторожность и переместил бо́льшую часть содержимого своей книжной малины из библиотеки гетто в другое место – в подвал в центре города, за пределами гетто.

После июля 1942 года в дневнике Крука почти нет упоминаний об операции ОШР в ИВО. Слишком мучительно было описывать происходившее – физическое уничтожение целой культуры. Однако ученый Зелиг Калманович вел в гетто собственный дневник и короткой строкой зафиксировал процесс гибели:

2 августа 1942 года: «Предприняты необратимые действия – все библиотеки демонтированы. Книги сброшены в подвал, точно мусор. Хозяин заявил, что вызовет грузовики для перевоза “макулатуры” на фабрику. Подвал необходимо освободить для приема очередной партии».

19 ноября 1942 года: «Соседняя бумажная фабрика закрылась. Бумаги из подвала продают на другую, до нее несколько десятков километров».

24 января 1943 года: «Постоянно вывозят макулатуру. Хозяин производит ее все больше и больше».

5 июля 1943 года: «Остатки библиотеки ИВО отправлены в утиль».

26 августа 1943 года: «Всю неделю сортировал книги. Собственными руками отправил несколько тысяч книг на гибель. На полу в читальном зале ИВО лежит груда книг. Кладбище книг. Братская могила. Книги, ставшие жертвой войны Гога и Магога, как и их владельцы».

На бумажные фабрики книги вывозили регулярно, а вот отправки в Германию начались позднее. Для них нужно было оборудование (ящики), согласование (с военными властями и администрацией железной дороги), разрешение из Берлина. Первая партия, в которую вошли архивные документы, уехала в конце октября 1942 года. 16 ноября в Германию отправили 50 ящиков с книгами, а в феврале 1943 года – 35 ящиков, где находилось 9403 книги. Места назначения было два: штаб-квартира ОШР в Берлине и Институт изучения еврейского вопроса во Франкфурте. Советские книги обычно отсылали недалеко, в Ригу, в Главную восточную рабочую группу ОШР. Последняя крупная отправка в Германию состоялась в июне – июле 1943 года, в нее вошло около десяти тысяч книг на идише и иврите[138].

Материалы, отосланные в Германию, представляли собой меньшинство «счастливчиков». Для большинства книг, рукописей и документов здание ИВО на Вивульского, 18, стало своеобразными Понарами, последней остановкой в пути на переработку.

Глава девятая

«Бумажная бригада»

По меркам гетто, работа в бригаде ОШР считалась легкой. Она не предполагала ни тяжелой физической нагрузки, ни унизительных занятий вроде чистки уборных. Сортируешь себе книги и бумаги, заполняешь каталожные карточки, составляешь описания папок из архивов. Не нужно тревожиться о том, что немцы возьмут на твое место поляка, который сильнее и опытнее, как оно бывало на заводах и в мастерских. ОШР был единственным местом за пределами гетто, где работали одни только евреи.

Евреи-охранники у ворот гетто не без насмешки называли эту группу «папир-бригаде» – «бумажной бригадой», подразумевая, что работа их не приносит реального результата. Возятся с бумажками – и всё. Название прижилось и облетело все гетто. Некоторые даже усовершенствовали шутку и переделали название в «папирене бригаде» – «бригада бумажных», то есть бригада хилых интеллигентов.

Здание ИВО на Вивульского, 18 было мирным и безопасным рабочим местом. Побои тут были не в ходу, почти все немцы-хозяева, за исключением Шпоркета, не повышали голоса. «Воспитанные господа», – с едким сарказмом писал Шмерке. Здание поддерживалось в хорошем состоянии, в нем были свет и отопление, невольники получали на работе обед (чай, хлеб и либо яйцо, либо картофелину) – его готовили в подвале[139].

А главное – немцы проводили в здании ИВО всего по несколько часов в день. Появлялись поздно, уходили рано, растягивали обеденный перерыв. Шпоркет и сотрудники ОШР по большей части сидели в своих кабинетах на Зигмунтовской улице. Когда немцев на месте не было, надзор осуществлял поляк по имени Вирблис, человек гражданский. Иоганнес Поль хотел, чтобы его рабочая площадка выглядела «цивилизованно», и не позволял выставлять в охранение военных. Помимо Вирблиса, единственной живой душой поблизости была пожилая полька, которая работала уборщицей в ИВО еще до войны и жила в лачуге в дальней части территории института.

Несмотря на все эти преимущества, здание ИВО не слишком высоко котировалось как место работы. В отличие от завода или склада тут нечего было украсть, а потом продать. Вокруг одни книги, а на них какой спрос? Не было коллег-христиан, у которых можно приобрести еду в обмен на деньги или ценности. Шмерке вспоминает, как над ним подтрунивал приятель, работавший в другом месте: «Нас на работе время от времени поколачивают. Но проще пережить удар прикладом или сапогом на сытое брюхо, чем работать голодным, когда кружится голова и крутит желудок»[140]. Многие из простых рабочих, занимавшихся переноской или упаковкой, просили отдел трудоустройства администрации гетто перевести их на более хлебное место.

Что до членов «бумажной бригады», которые все поголовно были книгофилами, они платили эмоциональную цену за свой труд: ощущали ответственность за отправку тысяч книжных томов на уничтожение, разрушение коллекций своего любимого ИВО. Когда Герман Крук предложил Рахеле Крыньской эту работу, она согласилась не сразу – боялась, что не сможет смотреть, как с книгами обращаются, будто с мусором. Крук и сам не мог привыкнуть к этому зрелищу даже через год после гибели первых книг: «При виде этого сердце разрывается от боли. Сколько ни привыкай, смотреть на уничтожение спокойно не хватает нервов»[141].

Каждое утро «бумажная бригада» собиралась в девять утра у ворот гетто и колонной по три, с бригадиром Цемахом Завельсоном во главе, двигалась по улицам города – прямо по проезжей части, поскольку ходить по тротуарам евреям не разрешалось. На работу и с работы их не водили ни немцы, ни литовцы, однако все знали, что если кто-то исчезнет, суровая кара ждет всю бригаду. Дорога до здания ИВО пешком занимала пятнадцать-двадцать минут и шла мимо дома, где Рахела Крыньская жила до войны. Она видела, что на воротах по-прежнему висит табличка с ее фамилией. И ей каждый раз казалось, что она читает эпитафию на собственной могиле[142].

Здание ИВО находилось в тихом зеленом жилом районе, вдали от шумного центра и грязного перенаселенного гетто. Задания на день Шпоркет давал необременительные, их можно было выполнить за два-три часа. Однако у хозяев из ОШР и невольников-евреев был общий интерес не спешить. Немцы не хотели уезжать из Вильны на новое место, ближе к линии фронта. У некоторых в Вильне завелись подружки, работавшие секретаршами или ассистентками при немецкой армии, гражданской администрации и в других организациях. Шмерке записал в дневнике: «Шефер хочет одного – чтобы мы суетились при появлении гостей и других посторонних, дабы продемонстрировать, что работа идет»[143].

Утренние часы, как правило, проходили без происшествий. Самое интересное начиналось, когда немцы удалялись на долгий обеденный перерыв. Охранник-поляк Вирблис тоже шел заниматься своими делами, работников оставляли без присмотра. Тогда они бросали работу: в теплую погоду валялись на лужайке перед зданием ИВО, принимали душ в подвале или попросту беседовали[144].

Одним из излюбленных развлечений в обеденное время было чтение. На этот предмет у каждого невольника была припрятана собственная стопка, в уголочке или среди большой груды. Рахела Крыньская впоследствии вспоминала, каким пронзительным переживанием было чтение в здании ИВО и какая тесная связь устанавливалась между читателем и книгой. «Кто знает? Может, мы читаем свою последнюю книгу. Да и книгам, как и нам, грозила смертельная опасность. Для многих из них мы стали последними читателями»[145].

В обед члены «бумажной бригады» часто собирались в одном из помещений и слушали выступления Суцкевера и Шмерке. Суцкевер декламировал стихи любимых поэтов, писавших на идише: Х. Лейвика, Арона Гланц-Лейлеса, Иегоаша, Якоба Глатштейна. Шмерке рассказывал истории и анекдоты, читал свои новые стихи – зачастую стоя на столе, вокруг которого собирались остальные. Он оставался душой компании. Крыньская слушала и вязала свитер. Впоследствии вспоминала: «Стихи подарили нам много часов забвения и утешения». В спокойные моменты Шмерке и Суцкевер писали в здании ИВО свои «стихи гетто», хотя, строго говоря, здание находилось за пределами гетто.

Были и другие дела. Доктор Даниэль Файнштейн, популярный лектор, делал заметки для выступлений; Ума Олькеницкая, художница, рисовала иллюстрации, в том числе – эскизы декораций для театра гетто; Илья Цунзер, занимавшийся разбором музыкальной коллекции ИВО, читал ноты с листа: он утверждал, что «слышит» их так же, как если бы находился на концерте.

Рахеле работа в ИВО под немецкой оккупацией впоследствии представлялась своего рода потерянным раем – то был единственный период за всю войну, от которого у нее остались воспоминания о радости, гуманности и достоинстве. Это единственное место, откуда видно было небо и деревья и где благодаря стихам можно было вспомнить, что в мире осталась красота[146].

А еще в обеденные часы, в отсутствие надзирателей, члены бригады принимали посетителей – друзей-христиан, которые приносили пищу и обеспечивали нравственную поддержку, делились новостями из внешнего мира. Среди них была и Виктория Гжмилевская, жена польского офицера, который раньше помогал Шмерке и десяткам других евреев скрываться за пределами гетто; Она Шимайте, библиотекарша из Виленского университета, которая не раз проникала в гетто под вымышленными предлогами – якобы забрать вовремя не сданные книги, а на деле – чтобы оказать друзьям помощь и поддержку; молодой друг Шмерке, литовец Юлиан Янкаускас, у которого несколько недель скрывалась жена Шмерке Барбара после того скандала в лесу.

Раз или два к Рахеле Крыньской приходила совершенно особая гостья: маленькая дочка Сара. Когда евреев начали в сентябре 1941 года сгонять в гетто, Рахела решила оставить дочь – той был год и десять месяцев – за пределами, на руках у няни-польки Викси Родзиевич. Через год с лишним Викся привела малышку на десятиминутное свидание во двор ИВО; Рахела, страшно боявшаяся, что вот-вот вернутся немцы, сказала девочке, которую теперь звали Иреной, несколько слов, а та и не знала, что с ней разговаривает ее мама. Рахела протянула девочке цветок, а та повернулась к няне Виксе и сказала: «Мамочка, эта тетя хорошая, я ее не боюсь». На этом они расстались.

Викся иногда гуляла с Сарой по улице Вивульского, чтобы Рахела могла хотя бы издалека посмотреть на дочь[147].

Посетители-неевреи рисковали, уповая на то, что немцы вернутся нескоро, – и один раз все едва не закончилось катастрофой. Раздосадованная старуха, которая до войны работала в ИВО уборщицей, решила их проучить и во время обеда заперла ворота, выходившие на улицу, – все посетители остались внутри. «Ключ отдам немцам, когда вернутся», – посулила она. Посетители, особенно Викся Родзиевич, которую однажды уже арестовывало гестапо, сильно встревожились. Выручил их Шмерке. Бывший уличный мальчишка, он умел работать кулаками. Подошел к старухе, схватил ее за руку и заорал на своем корявом польском: «Еще до того, как немцы вернутся, я тебя так отделаю, что ни один врач не поможет. А ну, давай ключ!» Он так вывернул ей руку, что она поняла: дело нешуточное. Старуха освободила перепуганных пленников и убралась в свою лачугу[148].

Поскольку перед зданием ИВО находился просторный двор и многие окна именно туда и выходили, члены «бумажной бригады» могли заранее заметить, что немцы возвращаются, и возобновить работу. Во время долгого обеденного перерыва невольники назначали дежурного – он следил за обстановкой и, завидев немцев, выкрикивал условленное слово: «яблоко».

По протоколу, разработанному Шпоркетом, евреи-невольники обязаны были вставать, когда в комнату входил сотрудник ОШР. Суцкевер придумал при приближении немца произносить слово «яблоко», после чего все работали стоя, чтобы уже не вставать. Это был акт молчаливого сопротивления, помогавший сохранять человеческое достоинство и не унижаться[149].

Со временем между членами «бумажной бригады» сложились тесные дружеские отношения, на которые не влияли ни политические разногласия, ни характеры. Гебраист и сионист Израиль Любоцкий стал близким другом социалиста и противника сионизма Даниэля Файнштейна. Зелиг Калманович по-отечески привязался к Уме Олькеницкой, художнице, несмотря на то что не разговаривал с ее мужем Моше Лерером. Лерер, бывший сотрудник ИВО и фанатичный коммунист, снял Калмановича с поста исполняющего обязанности директора ИВО, когда в июне 1940 года институт перешел в руки советских властей. Пятеро преподавателей из бригады тоже держались вместе, делились едой и словами поддержки. А члены «Юного стража» – социал-сионистской организации – составляли тесно сбитый и крепко хранящий свои секреты клан.

Между Шмерке и Рахелой Крыньской вспыхнули нежные чувства. Оба недавно овдовели – причиной тому стала безжалостная немецкая машина уничтожения. Мужа Рахелы арестовали прямо на дому и отправили на расстрел в Понары в июле 1941 года, еще до создания гетто. Жена Шмерке Барбара скрывалась в городе под видом польки, но в апреле 1943 года ее разоблачили и расстреляли.

Их сближению способствовали не только одиночество и работа бок о бок. Рахела полюбила Шмерке за его искренность, чувство юмора и оптимизм, ее восхищали его уличные замашки[150]. Сердце Шмерке тронула ее любовь к поэзии и спокойное достоинство, с которым она переживала личные трагедии. Его впечатлили ее энциклопедическое образование и эрудиция. У Рахелы был диплом Виленского университета, Шмерке же даже не окончил школу.

Отношения Шмерке и Рахелы не афишировались вне круга друзей и коллег. Они не съехались, окружающие не принимали их за пару. Однако их связывала искренняя взаимная привязанность, достаточно сильная, чтобы после войны он предложил ей выйти за него замуж. (Она долго колебалась, но в итоге ответила отказом.)

Эти отношения вдохновили Шмерке на написание стихотворения про Рахелу и ее дочь под названием «Одинокое дитя». Там говорится о девочке, отца которой «схватил великан», а теперь она разлучена с матерью. Но после долгих скитаний и многих бессонных ночей несчастная мать отыщет свою дочку и споет ей колыбельную:

И ты станешь мамой, и деткам тогда

Расскажешь, какая

Случилась беда,

Как маму и папу

Терзали враги,

Запомни – и память

Навек сбереги.

Стихотворение было положено на музыку, песню исполняли в театре гетто, и она стала чрезвычайно популярной[151].

Тяжелыми моментами были также дни отправки книг и документов в Германию. Бессовестный грабеж приводил молодых членов бригады в ярость. Калманович пытался убедить их, что за плохим скрывается хорошее. «Всё немцы уничтожить не смогут. Они уже отступают. А то, что им удастся вывезти, в конце войны обнаружат и отнимут». Художница Ума Олькеницкая говорила примерно то же самое: «Если немцы не уничтожат эти материалы, а продадут или положат в архивы, все будет хорошо. Мы их найдем». Однако глубокая грусть на лице противоречила ее словам, когда она грациозно поводила рукой вдоль стен, будто озирая свои сокровища. В словах Калмановича и Олькеницкой звучала надежда, но ничем не подкрепленная[152].

Калманович пытался скрывать свою боль от сотрудников, однако мучился куда сильнее, чем им представлялось. Его чувства однажды выплеснулись по ходу литературной программы в гетто, где он выступал главным лектором. Когда ведущий представил его как «хранителя ИВО в Виленском гетто», Калманович подскочил и оборвал его: «Нет, я не хранитель; я гробовщик!» Зрителей огорчила эта вспышка, они начали протестовать, но Калманович не унимался: «Да, я гробовщик ИВО, я надеялся выстроить здание культуры, а теперь его кладут во гроб»[153].

На настроение членов бригады влияли и тяготы жизни в гетто. Когда 17 июля 1942 года Франц Мурер объявил очередную акцию – забирали пожилых людей, – несколько старших членов «бумажной бригады» испугались за свою жизнь. Калманович укрылся на ночь в больнице гетто. На следующее утро бригада, как обычно, собралась в девять часов у ворот. Охрана действовала строже обычного. Немцы проверяли рабочие пропуска у всех выходивших и в полный голос выкрикивали приказания. «Бумажная бригада» построилась и, как всегда, двинулась в путь. Все молчали, погрузившись в мысли об акции, которая унесла жизни примерно ста узников. Вдруг Калманович начал яростно жестикулировать и громко обратился к соседу, доктору Якову Гордону: «Я их не боюсь, не боюсь. Ничего они мне не сделают!» Гордон изумленно откликнулся: «В каком смысле, Калманович, вы их не боитесь?» Все навострили уши, когда Калманович заявил прямо на улице, оккупированной немцами Вильны: «Ничего они мне не сделают. У меня сын в Земле Израиля»[154].

Глава десятая

Контрабанда книг как искусство

Сразу после того как в июне 1942 года началось уничтожение книг, Герман Крук принялся подбивать членов «бумажной бригады» выносить книги с рабочего места. Многие согласились сразу, думая: «Я все равно долго не проживу. Так отчего бы не сделать хорошее дело, не спасти какие-то материалы?»[155]

Крука порадовали такие отклики и первые результаты: «Все пытаются помочь и многое делают. Поразительно, что люди готовы рисковать жизнью ради бумажки. Каждый клочок может стоить им головы. Однако находятся идеалисты, притом весьма ловкие»[156].

Откладывать в сторону материалы, предназначенные к выносу, было несложно. Здание было завалено грудами книг и бумаг. Всего-то и нужно, что засунуть ценную книгу или рукопись в одну из этих груд, пока Альберт Шпоркет и члены его команды смотрят в другую сторону, а потом забрать оттуда и унести. В случае если немцев в помещении не было, можно было даже сложить на полу отдельную кучу «на вынос».

Каждый невольник принимал тысячи сиюминутных решений по поводу того, что отложить для спасения. Времени на размышления не было, однако сложилось несколько обязательных правил:

• Книги: откладывать для выноса не более одного экземпляра. Дубликаты пусть отправляются в Германию или на переработку. Поскольку «бумажная бригада» работала с фондами многих библиотек, дубликаты попадались часто.

• Книги: малоформатные книги и брошюры легче выносить под одеждой, чем большие фолианты – Талмуды или альбомы. Большие книги следует откладывать в сторону внутри здания ИВО, потом можно организовать доставку в гетто на грузовике.

• Рукописи: Шмерке и Суцкевер очень высоко ценили рукописи художественных произведений и письма известных писателей. Оба были поэтами и понимали, как важно сохранить литературное наследие. Кроме того, письма, стихи и рассказы были материалами малообъемными, их с легкостью можно было спрятать на себе.

• Архивы: неразрешимая проблема. Архивные собрания были слишком велики, чтобы вынести их на себе. А выбирать один «бриллиант» – важнейший документ из тысячестраничного собрания – было некогда. Бо́льшую часть архивов «бумажная бригада» предназначала для отправки в Германию. Некоторые фрагменты отложили, чтобы вывезти на грузовике.

• Произведения искусства (картины и скульптуры): вывозить на грузовике.

Члены бригады пришли к выводу, что безопаснее всего спрятать книги и документы внутри гетто, среди собратьев-евреев. Однако, с точки зрения немцев, незаконный внос материалов в гетто был серьезным преступлением по двум причинам. Во-первых, речь шла о краже имущества с рабочего места. Иоганнес Поль и Шпоркет недвусмысленно заявили, что из этого здания материалы могут уходить только в двух направлениях: в Германию и в утиль. Во-вторых, существовал общий запрет на внос книг и документов в гетто, он распространялся на всех работавших вовне.

К концу рабочего дня члены бригады оборачивали бумаги вокруг тела, засовывали предметы под одежду. В долгие холодные зимние месяцы заниматься контрабандой было удобнее: работники ходили в длинных пальто и надевали под них несколько слоев одежды. Были также сшиты специальные пояса и подвязки, их набивали книгами и бумагами.

Однако, чтобы «загрузиться», нужно было взять пальто из деревянной лачужки рядом со зданием, а там обитала их врагиня, бывшая уборщица из ИВО. Она иногда замечала, как работники засовывают под пальто бумаги, и доносила об этом Вирблису, дежурному охраннику. По счастью, Вирблис не слишком серьезно относился к ее словам: теткой она была сквалыжной и часто выдумывала всякую напраслину, так что он не трудился передавать ее жалобы сотрудникам ОШР[157].

Когда группа отправлялась из ИВО в гетто, всех мучил один и тот же вопрос: кто сегодня дежурит на воротах? Если полицейские из гетто и литовцы, проблем, скорее всего, не возникнет. Осматривали они поверхностно, особенно ленились охлопывать членов «бумажной бригады». Охранникам было прекрасно известно, что эти люди несут всего лишь какие-то бумажки, а не продукты питания, что считалось более серьезным нарушением. Некоторые полицейские порой даже просили членов «бумажной бригады» принести им в следующий раз с работы интересный роман.

Однако, если у ворот поджидали немцы, например Мартин Вайс, начальник полиции, Франц Мурер, заместитель гебитскомиссара по еврейским делам, или командир отряда СС Бруно Киттель, ставки менялись. Немцы безжалостно избивали всех, у кого находили хоть какое-то подобие контрабанды. Мурер часто являлся с инспекцией и заставал всех врасплох. Если он обнаруживал у работника или работницы хлеб или деньги, спрятанные под пальто, он раздевал провинившихся догола, избивал кнутом и бросал в тюрьму. Те, кого Мурер сажал в тюрьму гетто, как правило, выживали. А вот те, кого он отправлял в Лукишки, потом чаще всего оказывались в Понарах[158].

«Кто нынче на воротах?» – это был вопрос жизни и смерти.

По пути с улицы Вивульского невольники узнавали у членов других бригад, только что вышедших из гетто на ночную смену, про ситуацию у ворот. Если дежурили немцы, рассматривалось несколько вариантов действий: свернуть и сделать круг по соседним кварталам – выгадать время, а там немцы, глядишь, и уйдут. Можно было оставить материалы, по крайней мере на время, у евреев, живших в доме для рабочих «Кайлис» – он находился неподалеку от ИВО. Но бывали случаи, когда группа подходила к воротам слишком близко – повернуть незамеченными уже бы не удалось – и приходилось проходить досмотр у немцев[159].

Шмерке был дерзок до умопомрачения. Однажды он среди бела дня принес к воротам огромный потертый том Талмуда и пояснил вооруженному охраннику-немцу: «Мой начальник, Шпоркет, велел забрать эту книгу в гетто и заново переплести в мастерской при библиотеке». Гестаповец и помыслить не мог, что этот еврей-коротышка способен на столь наглую ложь, которая может стоить ему жизни, и Шмерке пропустил[160].

Иногда контрабандистам просто везло. Мурер обнаружил в кармане у Рахелы Крыньской серебряный бокал для вина, и все испугались, что Рахеле конец. Однако она сказала Муреру, что принесла бокал в подарок лично ему, плюс добавила пару дорогих кожаных перчаток для его жены. По непонятной причине заместитель гебитскомиссара повелся на эту выдумку – или согласился на взятку – и пропустил Рахелу беспрепятственно. В тот день у него было хорошее настроение[161].

Суцкевер оказался необычайно изобретательным книжным контрабандистом. Однажды он получил от Шпоркета разрешение пронести в гетто несколько пачек макулатуры в качестве топлива для домашней печки. Документ он предъявил охранникам у ворот, а пачки держал в руках. В «макулатуре» были письма и рукописи Толстого, Горького, Шолом-Алейхема и Бялика; полотна художника Шагала и уникальная рукопись Виленского Гаона. В другом случае Суцкеверу удалось внести в гетто скульптуры Марка Антокольского и Ильи Гинцбурга, картины Ильи Репина и Исаака Левитана: при помощи друзей, имевших нужные связи, он привязал их к днищу грузовика[162].

Не у всех историй был столь же счастливый финал: случалось, Шмерке и прочих избивали у ворот, иногда немцы, иногда полицейские из гетто, когда получали распоряжение «ужесточить» осмотры. Однако в Понары никто не попал. Им просто повезло[163].

Рахела Крыньская вспоминает, что, хотя дело было рискованное, контрабандой занимались почти все члены «бумажной бригады», в том числе множество работников из «технической бригады», отвечавших за перевозку, – те, кто делал коробки и ящики, паковал книги, перемещал. Один из таких технических работников завел ящик для инструментов с двойным дном и переносил книги и документы в этом тайнике, под молотком, гаечным ключом и плоскогубцами[164].

Зелиг Калманович снял свои возражения и присоединился к контрабандистам. Он знал, что, поскольку квота на вывоз в Германию составляет 30 %, многие ценные вещи, если их не вынести, будут уничтожены. Деятельность своих товарищей он считал духоподъемной, способом нравственного сопротивления, и благословлял книжных контрабандистов, будто набожный раввин: «Работники спасают от гибели все, что могут. Да будут они благословенны за то, что рискуют жизнями, да защитят их крыла Божественного Присутствия. Да пребудет… милость Господня со спасителями, и да дарует он нам право увидеть зарытые письмена в мире»[165].

Шмерке впоследствии вспоминал: «Жители гетто смотрели на нас как на ненормальных. Они вносили в гетто продукты под одеждой, в обуви. Мы вносили книги, листы бумаги, иногда – Сефер-Торы или мезузы». Перед некоторыми членами «бумажной бригады» стояла непростая нравственная дилемма: брать с собой книги или еду для родных. Некоторые узники критиковали контрабандистов за то, что во времена, когда речь идет о жизни и смерти, их волнует судьба каких-то бумажек. Калманович с чувством отвечал, что книги потом не вернешь: «Они не растут на деревьях»[166].

После того как материалы удавалось пронести на территорию гетто, их еще нужно было где-то спрятать. Проще всего было передать их Круку, который помещал самые ценные вещи в свою книжную «малину», а менее редкими экземплярами пополнял библиотеку гетто. Крук вел карточный каталог, куда вписывал все находившиеся в его руках сокровища, указывал их происхождение. Вещи, «украденные» из помещения ОШР, вписывались как «поступившие из той самой организации». Если написать «из Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга», оставишь свидетельство о краже – вдруг каталог попадет в руки немцев[167].

Однако никто не мог гарантировать, что библиотека гетто и «малина» Крука уцелеют. А если немцы ворвутся в здание и заберут часть коллекции? Безопаснее было распределить сокровище по множеству небольших тайников. По воспоминаниям Суцкевера, таких тайников было десять, а запомнил он адреса семи: на Немецкой улице (в здании, где жили он, Шмерке и доктор Даниэль Файнштейн); на Страшуна, 6 (в библиотеке гетто), в домах номер 1, 8 и 15 по улице Страшуна; на улице Святого Иоанна Крестителя и в бункере на Шавельской улице, 6.

Самыми ценными предметами, которые Суцкевер вырвал из немецких когтей, были дневник Теодора Герцля – отца современного сионизма, а также актовая книга клойза Виленского Гаона. Они были обнаружены на достаточно раннем этапе и пронесены в гетто; их держали в двух разных тайниках[168].

Были и другие способы прятать спасенное. Шмерке и Суцкевер передали множество предметов друзьям, полякам и литовцам, которые приходили к ним в гости в обеденный перерыв. Она Шимайте, библиотекарь из Виленского университета, забрала пачку рукописей И.-Л. Переца и, по договоренности с коллегами, спрятала их в университетской библиотеке. Поэт-литовец Казис Борута прятал коробки с документами в Литературном институте при Литовской академии наук[169]. Некоторые ценные материалы Суцкевер передавал Виктории Гжмилевской, имевшей связи с польским подпольем. Когда он вручил ей документ, подписанный польским борцом за свободу Тадеушем Костюшко, она опустилась на колени и поцеловала его имя на странице. Впоследствии Виктория рассказывала, что, когда она передала этот документ участникам польского Сопротивления, реакция была такая, будто искра попала в пороховой погреб[170].

Однако все больше материалов увозили на переработку, и стало ясно, что «бумажная бригада» выигрывает сражения, но проигрывает кампанию. Спасти удавалось лишь крошечную толику. Весной 1943 года Суцкевер изобрел новую тактику. Он решил создать «малину» в самом здании ИВО. Тем самым откроется новый канал спасения – возможно, нужда в контрабанде отпадет вовсе.

Изучив архитектуру здания, Суцкевер обнаружил рядом с балками и стропилами на чердаке большие полости. Нужно было одно – отвлечь поляка-охранника Вирблиса, чтобы в обеденный перерыв Суцкевер и его друзья могли перетаскивать материалы на чердак. По счастью, Вирблис очень переживал, что из-за войны ему пришлось бросить учебу, и с радостью принял предложение двух членов бригады, доктора Файнштейна и доктора Гордона, позаниматься с ним в отсутствие немцев математикой, латынью и немецким языком. Стоило педагогам и их ученику погрузиться в учебу, как другие члены «бумажной бригады» принимались таскать материалы на чердак[171].

Тут самое время сделать паузу и задаться простым вопросом: почему? Почему эти мужчины и женщины готовы были рисковать жизнью ради книг и бумаг? По сути, тем самым они провозглашали свое мировоззрение и воплощали в жизнь свои убеждения. Мировоззрение их заключалось в том, что литература и культура являются высшими ценностями, они ценнее жизни отдельного человека или группы людей. Будучи убеждены, что скоро погибнут, члены «бумажной бригады» сделали выбор: посвятить остаток жизни тому, что действительно важно, а если понадобится, то и принять за это смерть. Что касается Шмерке, книги в молодости уберегли его от преступлений и отчаяния. Настало время отплатить им за это сторицей. В душе Абраши Суцкевера жила мистическая вера, что поэзия – это сила, одухотворяющая всю жизнь. Пока он хранит верность поэзии – пишет, читает и спасает стихи, – он не умрет.

Кроме прочего, своими поступками книжные контрабандисты выражали веру в то, что еврейский народ выживет и после войны, и тогда ему вновь понадобятся сокровища его культуры. Кто-то уцелеет, и тогда они достанут из тайников эти предметы, с помощью которых можно будет возродить еврейскую культуру. В самые темные часы истории Виленского гетто было трудно понять, произойдет все это или нет.

И наконец, в качестве гордых граждан еврейской Вильны члены «бумажной бригады» верили в то, что сама сущность их города сокрыта в книгах и документах. Если спасти книги из Библиотеки Страшуна, документы из ИВО и рукописи из Музея Ан-ского, дух Литовского Иерусалима не иссякнет, даже если здешние евреи окажутся обречены. Калманович выразил это в суровых словах: «Возможно, после войны в Вильне и останутся евреи, но писать еврейские книги здесь будет некому».

Суцкевер подтвердил свою веру в пользу деятельности «рабочей бригады», написав в марте 1943 года стихотворение, которое называется «Пшеничные зерна». Он изобразил в нем себя: он бежит по улицам гетто с «еврейским словом» в руках, приласкав его, точно ребенка. Листы пергамента взывают к нему: «Спрячь нас в своем лабиринте!» Он закапывает спасенные тексты в землю, и его душит отчаяние. Однако ему становится легче, когда он вспоминает старинную притчу: египетский фараон выстроил себе пирамиду и велел слугам положить в гроб несколько пшеничных зерен. Прошло девять тысяч лет, гроб вскрыли, обнаружили там зерна, посадили в землю. Из зерен взошли многочисленные и пышные ростки. Когда-то, пишет Суцкевер, зерна, которые он посадил в виленскую почву – посадил, не закопал, – тоже принесут свои плоды.

Эфшер ойх велн ди вертер

Дервартн зих вен аф дем лихт —

Велн ин шо ин башертер

цеблиен зих ойх умгерихт?

Ун ви дер уралтер керн

Вос хот зих фарвандлт ин занг

Велн ди вертер ойх нерн,

Велн ди вертер гехерн

Дем фолк, ин зайн эйбикн ганг.

Слова, вопреки всем сомненьям,

Вернутся на свет после нас,

И ярким, нежданным цветеньем

Взойдут в предначертанный час.

Как в колос на стебле высоком

Зерну суждено прорасти,

Слова напитаются соком,

Слова станут истинным оком

Народа в извечном пути[172].

Силы и воодушевление члены «бумажной бригады» черпали, помимо прочего, в осознании того, что ИВО и его довоенный директор Макс Вайнрайх живы и здоровы в Америке. Вайнрайх обосновался в Нью-Йорке в 1940 году и превратил местный филиал института в его головное отделение. Крук и Калманович были вне себя от радости, когда до них дошли отрывочные сведения о том, что ИВО возобновил в Америке свою деятельность. Как ни странно, источником этих новостей стал сам Поль.

Поль был постоянным читателем газеты Yiddish Daily Forward и вырезал оттуда материалы, которые, по его мнению, служили подтверждением нравственной ущербности и злокозненности евреев. (Любые высказывания против преследования евреев он считал проявлением антинемецкой «злокозненности».) В одном из номеров газеты он нашел материалы о проведении в Нью-Йорке 8–10 января 1943 года конференции ИВО и, закончив чтение, показал заметку Калмановичу. В ней упоминались лекции нескольких довоенных друзей и коллег Калмановича – ученых, которые успели спастись из Варшавы и Вильны. Говорилось также, что на конференции принято официальное решение о переводе штаб-квартиры ИВО в Нью-Йорк. Калманович, совершенно ошеломленный, помчался в библиотеку гетто, чтобы поделиться новостями с Круком. Они обнялись, по щекам покатились слезы радости. Крук пишет в дневнике:

Только находясь в Виленском гетто и пережив все то, что пережили мы, зная, что стало с ИВО здесь, можно понять, каково нам было получить этот привет от американского ИВО и в особенности от тех, кто остался жив, кто восстанавливал еврейскую науку. <…>

Мы с Калмановичем пожелали друг другу выжить, чтобы поведать миру свою историю, в особенности главу под названием «ИВО». Судьба в своей жестокости заставила нас нести бремя страшной трагедии гетто, но нас переполняет радость и удовлетворение при мысли о том, что все, связанное с евреями и идишем, живо и сохраняет наши общие идеалы[173].

Члены «бумажной бригады» были убеждены, что Литовский Иерусалим полностью не уничтожен. Живая его часть теперь в Нью-Йорке. Уцелевшие ученые когда-нибудь унаследуют сохраненные книги и документы. Мысль эта стала лучом надежды во тьме.

Спасенное сокровище

Дневник Герцля

Теодор Герцль (1860–1904), человек-легенда, отец современного сионизма, взрослые годы жизни провел в Вене, работая журналистом в Neue freue Presse, а также занимая должность президента Всемирной сионистской организации. Как его рукописный дневник за 1882–1887 годы (в это время он изучал в Вене юриспруденцию и пытался стать писателем) оказался в Литовском Иерусалиме? Уже одно это – отдельная история.

При жизни Герцль не публиковал и не обнародовал содержание своего юношеского дневника. Обнаружили его в 1930 году в поместье его непутевого сына Ганса Герцля, который покончил жизнь самоубийством.

На момент отцовской смерти Ганс был тринадцатилетним мальчиком. Образ этого юного существа, читающего кадиш у могилы Теодора Герцля, произвел неизгладимое впечатление на всех, кто присутствовал на похоронах еврейского национального лидера или читал про них. Ганс вырос в Англии, учился в Кембридже, но места в жизни так себе и не нашел. Его мучило то, что его воспринимают только как сына Теодора Герцля, он считал себя неудачником. Ганс впал в депрессию, наделал долгов. В 1924 году, в тридцатитрехлетнем возрасте, он крестился в баптистской церкви – по собственным словам, чтобы обрести полную независимость от отца. Впоследствии перешел в католицизм. Сионисты и британские евреи отвернулись от него, оборвали все связи. Ганс был одинок, беден, озлоблен и ожесточен. Последним его якорем в жизни была сестра Полина. Потом она заболела и умерла. В день ее похорон он покончил с собой[174].

Дневник достался Гансу от отца, и Ганс указал, что дневник надлежит продать за несколько десятков фунтов, чтобы расплатиться с долгами. Душеприказчиком Ганса оказался английский журналист-еврей Джозеф Лефтич, один из немногих членов еврейской общины, кто поддерживал с Гансом отношения после смены веры. Помимо прочего, Лефтич обожал читать литературу на идише и был членом ИВО. Впоследствии он стал первым крупным переводчиком с идиша на английский и составителем антологий. Случилось так, что один из руководителей ИВО, Залман Рейзен, вскоре после самоубийства Ганса проезжал через Лондон, направляясь в Вильну после поездки в США с целью сбора денег. Рейзен встретился с Лефтичем, и тот рассказал ему про дневник. Рейзена так изумила эта находка и так вдохновила возможность поднять престиж ИВО, что он буквально подскочил на стуле и воскликнул: «Эта рукопись должна принадлежать ИВО!» Он предложил приобрести ее немедленно за сумму, указанную в завещании Ганса, – и даже не потрудился посоветоваться с виленскими коллегами. Лефтич дал согласие, Рейзен подписал договор, заплатил аванс, положил дневник Герцля в карман пальто и увез в Вильну.

Засим последовала склока. Лидеры сионистов, проживавшие в Вене, страшно разгневались из-за того, что дневник попал в организацию, которая занимается идишем, а члены ее относятся к их движению либо с равнодушием, либо даже враждебно. Они стали писать письма в ИВО, заявляя, что Ганс не имел права продавать дневник отца. Эта записная книжка – часть литературного наследия Теодора Герцля, которым теперь распоряжается банкир из Вены Мориц Рейхенфельд. Венские сионисты грозились подать на ИВО в суд. Однако ИВО отказался расторгать сделку, если его не принудят к этому решением суда.

Когда угрозы не возымели действия, сионисты прибегли к дипломатии. Штаб-квартира движения в Вене попросила сионистов из Вильны встретиться с руководителями ИВО и попытаться на них воздействовать. На этой встрече виленские сионисты, которыми руководил доктор Яков Выгодский, выдвинули тезис, что все дневники Герцля предпочтительнее хранить в одном месте. Эту записную книжку надлежит присоединить к другим дневникам Герцля, которые находятся в Еврейском университете в Иерусалиме. Кроме того, сионисты отметили, что, по сути, изучение наследия Герцля не относится к основным научным занятиям ИВО. Судя по всему, виленские сионисты предложили денежную компенсацию, чтобы возместить расходы ИВО и, возможно, подсластить пилюлю.

ИВО, однако, ответил, что в сферу интересов института входят все еврейские дела, в том числе история Теодора Герцля. Не стали его сотрудники скрывать и того, что обладание дневником важно для ИВО с точки зрения престижа. Молодой институт (основанный в 1925 году) тем самым становился одним из важнейших еврейских хранилищ в мире. После полутора лет нерегулярных встреч сионисты сдались[175].

Дневник – в нем в основном описаны книги, которые Герцль читал в этот период, – многое дает для понимания образа мыслей человека, который впоследствии стал частью истории. Из дневника следует, что в ранние годы Герцль был достаточно ассимилированным евреем и даже сторонником ассимиляции. Будущий отец еврейского государства гордился тем, что он немецкий гражданин. Он сурово критиковал французских писателей, в том числе Эмиля Золя, за их «борделлетристику» и отмечал, что «немцы пишут лучше».

Герцля глубоко возмутил антисемитский трактат Евгения Дюринга «Еврейский вопрос как вопрос о расовом характере и о его вредоносном влиянии на существование народов, на нравы и культуру», где утверждалось, что евреи непоправимо ущербны и их следует удалить из всех сфер общественной жизни: образования, печати, бизнеса и финансов. Молодой венский студент-юрист приходит к совершенно «несионистскому» выводу, что евреям надлежит полностью слиться с окружающим их обществом. Если не будет разницы между евреями и немцами, никто не сможет вычислить еврея и подвергнуть его дискриминации. «Слияние западных рас с так называемыми восточными расами на основе общей гражданской религии – вот оптимальное решение!» – гласит одна из ранних записей в дневнике.

На этих страницах Герцль предстает в образе неопределившегося молодого человека, особенно в сравнении с величавой фигурой лидера сионистского движения, которым ему предстояло стать около десяти лет спустя. «Я не из тех, кто займет видное положение среди великих умов нашего времени. <…> Я не питаю иллюзий на собственный счет, – размышляет Герцль. – Мне уже двадцать два года! И я почти ничего не достиг. Не отрицая собственных талантов, я чувствую, что не ношу в себе великую книгу». Чувства, которые он высказывает на этих страницах, во многом созвучны унынию и безысходности, которые впоследствии испытывал его сын Ганс. «В сердце моем нет любви, в душе – ни устремления, ни надежды, ни радости», – записал Герцль 13 апреля 1883 года[176].

Дневник добавляет неоднозначности образу человека, ставшего мифом и легендой. Автор лозунга «Если захотите, сказка станет былью» (на иврите – «им тирцу эин зу агада») писал, что у него нет устремлений. Из дневника видно, что Герцль был далеко не очевидным кандидатом на свою будущую роль лидера еврейского национального движения. Когда Вайнрайх предложил опубликовать текст дневника в нью-йоркской газете Yiddish Daily Forward, редактор Авром Каган отклонил инициативу. Каган, давно бывший социалистом, после визита в Палестину в 1925 году стал сторонником рабочего сионистского движения. Герцль из этого раннего дневника был не тем Герцлем, которого Каган хотел представить своим читателям.

Глава одиннадцатая

Книга и меч

Довольно скоро о деятельности «бумажной бригады» стало известно в подполье гетто – его члены именовали себя Объединенной партизанской организацией, или ФПО (на идише – «Фарейникте партизанер организацие»).

ФПО родилась в канун нового, 1942 года, на собрании членов различных молодежных сионистских движений, где Аба Ковнер, глава «Юного стража» («Ха-шомер ха-цаир») зачитал прокламацию, призывавшую еврейскую молодежь к участию в вооруженном сопротивлении нацистам: «Гитлер задумал уничтожить всех евреев Европы. Евреям Литвы выпало быть первыми. Но мы не пойдем, как овцы, на заклание! Да, мы слабы и беззащитны, но единственным ответом убийцам может быть самооборона. Братья! Лучше смерть свободного бойца, чем жизнь на милости убийц. Давайте сопротивляться, сопротивляться до последнего вздоха»[177].

Три недели спустя организация была основана официально. Она ставила себе целью проведение актов саботажа против врага и подготовку почвы для всеобщего восстания в гетто. Ицик Витенберг, глава ячейки компартии в гетто, стал ее главнокомандующим, Ковнер был избран его заместителем. ФПО была межпартийным объединением, в состав командования вошли представители сионистов-ревизионистов, основной сионистской организации и Бунда.

Самой насущной проблемой организации было обеспечение себя оружием. Ковнер провел переговоры с польским националистическим подпольем в Вильне, однако, хотя поначалу общение выглядело многообещающим, впоследствии поляки получили от своего командования в Варшаве распоряжение не оказывать еврейским борцам помощь и уж во всяком случае не снабжать их оружием. (Командование сомневалось в польском патриотизме евреев и подозревало, что оружие рано или поздно будет обращено на завоевание Восточной Польши Советским Союзом.)[178] У ФПО не осталось иного выбора, кроме как закупать оружие на черном рынке и тайно проносить в гетто – это была трудная и дорогостоящая затея. Одновременно с накоплением первоначального арсенала организация приступила к обучению своих членов обращению с оружием, а также к созданию инфраструктуры: подразделения, структура командования, шифры, протоколы, тайные встречи и новостные бюллетени.

Поначалу ФПО не заинтересовалась местом, где работал ОШР. Для нее там не было ничего полезного: ни оружия, ни металлических предметов – одни книги.

Отношение переменилось в июне 1942 года, когда командование ФПО решило провести первый акт саботажа. С помощью самодельной мины предполагалось подорвать немецкий эшелон. План был совершенно бредовый: в ФПО не было никого, кто разбирался во взрывчатых веществах. Как собрать мину? Нужно было заполучить справочник по боеприпасам и тщательно следовать инструкции. Где раздобыть такой справочник? Возможно, он имеется в здании ИВО, где теперь хранятся десятки тысяч советских книг!

На тот момент в составе «бумажной бригады» были только два члена ФПО: Михал Ковнер, младший брат Абы Ковнера, и Рейзл (Ружка) Корчак, товарищ Абы по партии и близкая подруга. Михал и Ружка стали разыскивать в ИВО советские справочники, храня это в полной тайне – не только от немцев, но и от своих товарищей-евреев. Когда Альберт Шпоркет и его коллеги по ОШР уходили на обед, а остальные сотрудники приступали к своим делам, эти двое открывали отмычкой замок на двери, которая вела в комнату с советской литературой. Вот только найти подходящую книгу им не удавалось. После нескольких бесплодных взломов они наконец-то обнаружили серые брошюрки, на которых красными буквами было вытиснено: «Библиотека командира, Воениздат НКО СССР» (имеется в виду Военное издательство Народного комиссариата обороны СССР). В этих брошюрках оказалось все, что требовалось ФПО: инструкции по изготовлению и закладке мин, сборке и использованию гранат, обслуживанию и ремонту оружия.

За следующие несколько дней Михал и Ружка вынесли брошюрки в гетто, никому про это не сказав. Когда коллеги просили их взять редкие древнееврейские книги и рукописи, они отказывались – к изумлению и огорчению остальных. Члены «бумажной бригады» сильно рассердились на молодых сионистов за то, что те не участвуют в их благородном начинании. Преподаватель иврита Израиль Любоцкий вздохнул и разочарованно покачал головой: «Нынешняя молодежь! Никакого уважения к культурным ценностям! Да и что они в этом понимают? Не такими были мы в их годы»[179].

С помощью инструкций группа подпольщиков во главе с Абой Ковнером смастерила мину. Трое членов ФПО, Витка Кемпнер, Моше Браузе и Изя Макович, выбрались из гетто глубокой ночью 8 июля 1942 года и заложили мину на железнодорожных путях в семи километрах к юго-востоку от Вильны. Они вернулись до рассвета, совершенно измотанные, но очень довольные. Днем в гетто просочились новости, что локомотив и товарные вагоны немецкого поезда уничтожены миной, а сам поезд сошел с рельсов. То была первая крупная подрывная операция в окрестностях Вильны и повод для радости. В городе все пришли к выводу, что это дело рук польских партизан. Никто и помыслить не мог, что мину заложили евреи из гетто, а уж тем более что смастерили ее по брошюркам, украденным из ИВО[180].

В следующие месяцы Михал и Ружка убедили и других членов «бумажной бригады» вступить в ФПО: Шмерке и Суцкевера, молодого коммуниста Нойме Маркелеса, Менделя Боренштейна – плотника из «трудовой бригады», бригадира Цемаха Завельсона и бундиста Аврома Железникова. Вступив в члены глубоко законспирированного подполья, они начали посещать тайные ночные собрания, на которых их учили обращению с оружием. Большинство работников «бумажной бригады» даже не подозревали, что некоторые их коллеги стали активными участниками Сопротивления.

Поскольку связи между ФПО и «бумажной бригадой» постоянно крепли, руководители подполья решили принять участие в операции по контрабанде книг. Как? У ФПО были «кроты» в полиции гетто, некоторые охранники ворот были «их» людьми. Если члены «бумажной бригады» планировали внести особенно важные ценности, они сообщали об этом ФПО, а там договаривались, чтобы в этот день на воротах дежурили члены организации и чтобы именно они проводили «досмотр». Гарантий это не давало, поскольку охранники попадались разные (члены и нечлены ФПО), а кроме того, нельзя было предсказать, когда появятся немцы. Однако внос материалов через ворота все же стал менее опасным[181].

Кроме того, ФПО поделилась с «бумажной бригадой» лучшим своим тайником: бункером по адресу улица Шавельская, 6. Он находился почти в двадцати метрах под землей. Нужно было попасть в систему канализации и спуститься по лестницам на два уровня; в бункере имелась собственная система вентиляции, электричество, которое поступало по проводам из-за пределов гетто, и туннель, выходивший в колодец на «арийской» стороне. Бункер выстроил молодой инженер-строитель по имени Гершон Абрамович в качестве тайного оружейного склада для ФПО, а также в качестве укрытия для своей парализованной матери. Начиная с весны 1943 года рядом с оружейными ящиками лежали ящики с книгами[182].

В благодарность за содействие со стороны ФПО библиотекарь Герман Крук стал оказывать помощь Сопротивлению. Он создал тайник для оружия в библиотеке гетто. Имея запас оружия в центральной точке гетто, организация в случае нужды могла гораздо быстрее мобилизовать своих членов. За полками, на которых стояли экземпляры «Иудейской войны» Иосифа Флавия (в книге описано восстание маккавеев против греков), имелся потайной отсек, в котором хранились пулеметы Дегтярева. Глухой ночью члены ФПО по одному входили в помещение, плотно закрывали шторы, и инструктор учил их обращению с оружием, а книги смотрели на них с библиотечных полок. По окончании занятия кандидаты в современные маккавеи убирали пулеметы и принимались мечтать о новой иудейской войне[183].

Помощь в хранении оружия была полезной, но еще важнее было расширение арсенала. Поскольку здание ИВО охранялось слабо, оно стало идеальным местом для встреч с поляками и литовцами с целью покупки оружия. Занимался покупками не кто иной, как Шмерке Качергинский.

В мае 1943 года командир ФПО Ицик Витенберг вызвал Шмерке на личную встречу, полностью нарушив тем самым протокол конспирации, согласно которому командиру не разрешалось контактировать с рядовыми членами. До тех пор Шмерке была известна лишь кличка командира – Леон. Шмерке провели через целый лабиринт тайников, и он с изумлением увидел перед собой командира – своего старого друга Ицика Витенберга, товарища по компартии.

Едва Шмерке оправился от изумления, Витенберг ошарашил его снова, отдав приказ обзавестись оружием для организации через его друга-литовца Юлиана Янкаускаса. Янкаускас прятал жену Шмерке в страшные дни сентября – октября 1941 года и часто наведывался во двор здания ИВО во время обеденного перерыва.

На следующей встрече Шмерке рассказал Янкаускасу про ФПО и планы вооруженного восстания. Далее разговор шел так.

Шмерке. У нас есть оружие, но нужно еще. Ты должен помочь. Нужны деньги – деньги мы доставим.

Янкаускас. Пока ничего не могу сказать. Нужно подумать. Завтра приду с ответом.

Шмерке. Пусть твоим ответом будет первый пистолет.

Янкаускас. Возможно.

На следующий день Янкаускас явился в обеденный перерыв – раскрасневшийся, с блеском в глазах. Шмерке подошел к нему под прикрытием деревьев и кустов, которые росли во дворе.

Шмерке. Надеюсь, что ответ будет не изо рта, а из кармана.

Янкаускас. А если из штанов, тебя устроит?

С этими словами Янкаускас вытащил из штанов шестизарядный револьвер. Шмерке подпрыгнул от радости, обнял Янкаускаса и восторженно укусил за щеку. Потом он отправился обратно в здание ИВО и спрятал револьвер под стопкой газет в подвале.

В ту же ночь он сообщил о своем приобретении Абраше Хвойнику, бундисту из состава командования ФПО, который отвечал за закупку оружия. Хвойник остался доволен, но при этом изобразил разочарование. Шестизарядный револьвер впору подарить подружке, он подходит для дуэли – если нет намерения убивать противника. Организации же не хватает настоящего оружия, но, впрочем, ладно, сойдет. Он объявил Шмерке: «Завтра днем, незадолго до возвращения с работы, к тебе в здание ИВО зайдет сотрудник полиции гетто. Скажет пароль: “Тебя ждет Берл” – отдашь ему пистолет».

Передача прошла без сбоев. Сержант полиции гетто Моше Браузе произнес пароль, Шмерке вытащил револьвер из тайника и Браузе его унес, пожелав: «Да будет это добрым началом!» Так и оказалось[184].

Вскоре такие встречи вошли в обычай. Раз в два-три дня Янкаускас приносил в обед оружие – пистолеты, гранаты и патроны, а в конце дня появлялся Браузе, забирал оружие и приносил деньги, чтобы за него заплатить. Ружка Корчак и Михал Ковнер были посвящены в тайну и проверяли принесенное оружие: в рабочем ли состоянии, насколько подходящее. За месяц Шмерке закупил пятнадцать пистолетов стоимостью от 1500 до 1800 немецких марок.

Передачу оружия и денег необходимо было осуществлять быстро, не привлекая внимания коллег, не состоявших в ФПО. Многих членов «бумажной бригады» тревожило, что кто-то из товарищей по работе может оказаться доносчиком[185].

Помимо сержанта Браузе из полиции гетто, у «бумажной бригады» имелся второй канал доставки оружия в гетто. Мендель Боренштейн, плотник из «трудовой бригады», проносил боеприпасы и пистолеты в своем ящике для инструментов с двойным дном[186].

Кроме того, «бумажная бригада» помогала расплачиваться за оружие, используя свои запасы. Из Музея Ан-ского на Вивульского, 18 доставили десятки серебряных бокалов для киддуша, указок для чтения свитков Торы и прочих ритуальных предметов из золота и серебра. Ковнер, Ружка и другие вносили их в гетто и передавали в ФПО для переплавки. Потом золото и серебро продавали на черном рынке, а деньги шли на покупку столь необходимого оружия[187].

Операция по переплавке вдохновила Суцкевера на создание одного из самых знаменитых написанных в гетто стихотворений – «Свинцовый набор типографии Ромма». Автор воображает, как борцы еврейского Сопротивления переплавляют свинцовые типографские формы, с которых в виленском издательстве Ромма печатали Талмуд, – и отливают из них пули для борьбы с немцами. Одна буква расплавляется за другой, и Суцкевер сравнивает себя, равно как и других борцов, со священниками из древнего храма, которые наполняют маслом менору. Гений еврейского народа, на протяжении многих веков являвшийся миру через изучение священных текстов и молитву, теперь будет являться через вооруженное противостояние:

Отлитые пули блестят под рукою,

А буквы, святой исполняя обет,

Строкой вавилонской и польской строкою

Уходят в огонь: было слово – и нет,

Но мужество предков течет к нам рекою —

Пусть выстрелы грянут и вздрогнет весь свет![188]

Стихотворение Суцкевера содержало вдохновенный образ и воодушевляющую мечту. На деле наборные формы из типографии Ромма захватили и расплавили немцы. Тем не менее стихотворение основывалось на другой, совершенно реальной операции, которую провела ФПО: металлические бокалы для киддуша и указки для Торы были переплавлены, чтобы закупить оружие.

Как-то раз Хвойник, один из командиров ФПО, попросил Шмерке о встрече. «Вы отлично работаете. Товар хороший. Но с одними пистолетами в бой не пойдешь. Нам нужны винтовки, а главное – пулеметы». Шмерке нервически хихикнул. А потом взял себя в руки, вспомнил о воинской дисциплине и ответил по форме: «Так точно!»

На следующий день при встрече с Янкаускасом Шмерке заговорил про пулеметы, и – к его глубочайшему удивлению – для его друга это не стало сюрпризом. «Погляжу, что можно сделать».

На следующую назначенную встречу Янкаускас не явился. Его не было несколько дней, Шмерке забеспокоился, что его арестовали. Если так – очень скоро немцы придут за ним, Шмерке. Несколько ночей он ночевал в гетто по разным адресам.

А потом, в дождливый день, под конец обеденного перерыва, когда вот-вот должны были вернуться немцы, Янкаускас открыл ворота ИВО – в руке у него был футляр для альта. Шмерке бросился ему навстречу.

Шмерке. Что такое? Ты решил поучиться играть на альте?

Янскаускас. Этот альт умеет стрелять. Держи.

Шмерке схватил тяжелый футляр и потащил в подвал. Сообщил о своем приобретении Михалу Ковнеру, Ружке и Суцкеверу. Было решено немедленно разобрать пулемет и спрятать по частям в разных помещениях – на случай, если какой-нибудь любопытный работник, видевший футляр с альтом в окно, решит зайти и посмотреть на музыкальный инструмент[189].

Едва они разобрали и спрятали пулемет, вернулись немцы, причем не на одной машине, а на двух. С гостями. Вилли Шефер зашел в здание в сопровождении высокопоставленных гостей в униформе. Сердца у членов ФПА бились очень громко: Шефер решил провести для посетителей экскурсию по зданию и, комната за комнатой, показать все сокровища. Немцы вошли в зал с произведениями искусства (ствол пулемета лежал под тремя картинами) и принялись рассматривать экспонаты: Шагал, Минковский и пр. Суцкевер, отвечавший за отдел искусства и работавший в соседней комнате вместе с Рахелой Крыньской, был вне себя от волнения. Шефер взял в руки одну картину, потом другую… Еще одна – и он обнаружит ствол. Суцкевер побелел как полотно и побежал сообщать Шмерке, что катастрофу уже не отвратить.

Рахела Крыньская заметила, что друг ее очень взволнован, и поняла: над ними нависла беда. Она не входила в члены ФПО и была не в курсе операции по контрабанде оружия, однако давно уже сообразила, что Янкаускас во время своих посещений приносит Шмерке не только хлеб. Нельзя было терять ни минуты – она решила отвлечь визитеров. Подошла к дверям соседней комнаты и окликнула Шефера: «Господин начальник, господин начальник, я нашла ценную рукопись!» Немцы повернулись на зов и подошли рассмотреть, что она держит в руках: документ времен Польского восстания 1830 года. После осмотра они отправились восвояси[190]. Уловка сработала, катастрофу удалось предотвратить.

Шмерке гордился обеими своими ролями – и книжного контрабандиста, и члена ФПО. Он считал, что две формы сопротивления дополняют друг друга. В своих мемуарах он пересказывает сказку: создав первого еврея, библейского патриарха Авраама, Бог отправил его в путь по жизни с двумя дарами: книгой, которую Авраам взял в одну руку, и мечом, который он держал в другой. Однако патриарх так увлекся чтением, что не заметил, как меч выпал у него из руки. С тех пор евреи и стали народом книги. Теперь борцам из гетто и партизанам предстояло отыскать потерянный меч и взять его снова[191].

Глава двенадцатая

Подневольные музейщики и ученые

В начале июля 1942 года Альберт Шпоркет, неотесанный начальник виленской группы ОШР, дал «бумажной бригаде» неожиданное задание: подготовить выставку про евреев и большевиков, используя имеющиеся в здании ИВО материалы. Выставку он замыслил как инструмент политического просвещения немецких бойцов, дабы вызвать у них дополнительную неприязнь к двум главным врагам рейха. Кроме того, Шпоркет хотел похвастать работой ОШР в Вильне перед высшим немецким командованием, продемонстрировать, как важны его грабительские операции для немецкой «науки».

Имелось единственное препятствие: Шпоркет и его коллеги ровным счетом ничего не понимали в еврейских делах, а специалист по иудаике Герберт Готхард выставкой не заинтересовался. В итоге Шпоркет оставил подготовку выставки в руках своих еврейских невольников, исходя из одного соображения: что бы они ни подготовили, это обязательно «обнажит» злокозненно-дегенеративную природу еврейства и коммунизма. В итоге получилась странная смесь сочувствия, объективности и антисемитизма.

Выставка, размещенная в выставочном зале ИВО (там, где Институт изучения идиша когда-то проводил экспозицию, посвященную отцу современной литературы на идише И.-Л. Перецу), делилась на два раздела: еврейский – по правой стороне и советский, самым подходящим образом, – по левой. На одной стене висели портреты Виленского Гаона, Матитяху Страшуна и других раввинов, на другой – фотографии Сталина, членов Политбюро и маршала Ворошилова. Две группы почтенных персон разглядывали друг друга через зал.

Еврейский раздел состоял из предметов Музея Ан-ского – всю коллекцию второпях перевезли в здание ИВО для сортировки. Были выставлены скульптуры и картины еврейских художников, редкие старинные книги (в том числе крошечный карманный сидур XVII века), рукописи. В одной витрине лежали титульные листы современных книг на иврите и идише, с иллюстрациями. В центре находился свиток Торы, окруженный серебряными ритуальными предметами, и атласный хасидский лапсердак («капоте» на идише) на собственными руками сделанном манекене[192].

Вокруг лапсердака разразился скандал: однажды ночью он исчез – судя по всему, его похитил трубочист. (Трубочисты пользовались полной свободой перемещения с одной крыши на другую по всему городу и активно промышляли кражами и контрабандой. Некоторые помогали вносить в гетто оружие для ФПО.) Заместитель Шпоркета Вилли Шефер обвинил членов «бумажной бригады» в краже лапсердака – ценного выставочного экспоната – и пригрозил донести в гестапо, если на следующий день его не вернут. Уверения невольников, что они понятия не имеют, где находится украденная вещь, только разозлили Шефера еще сильнее. Члены бригады поняли, что после работы, вечером в гетто, придется искать другую капоте, однако во всем Виленском гетто не нашлось ни единого хасидского лапсердака – местные евреи никогда не были хасидами, скорее антихасидами. Пришлось заменить оригинал подделкой: взяли черный плащ Шмерке и вывернули его наизнанку. По счастью, Шефер подмены не заметил и утихомирился.

Среди экспонатов советского раздела – он был разукрашен красными ленточками – находились издания произведений Ленина на разных языках, томики работ Сталина. В углу стояла витрина, называвшаяся «Подстрекательство»: там были публикации на русском, идише и других языках, направленные против нацистской Германии. Завершалась экспозиция витриной с нацистской литературой: брошюрами, газетами и журналами, а также несколькими выпусками Stürmer, содержавшими «разоблачения» евреев и большевиков.

В центре зала, между еврейским и советским разделами, стоял книжный шкаф с табличкой «Караитика»: собранные в нем материалы рассказывали о секте, отколовшейся от иудаизма в IX веке. Там находились караимские книги, индивидуальные и групповые фотографии караимов, большой портрет духовного лидера караимов Вильны, гахама Сераи Шапшала. Скорее всего, мысль включить караимскую секту в еврейско-большевистскую выставку пришла Зелигу Калмановичу: он утверждал, что караимы имеют еврейское происхождение, и как раз в это время исследовал их историю[193].

Герман Крук остался доволен результатами работы своих коллег, подневольных кураторов выставки: «Выставка организована так, что все еврейское выглядит доподлинно еврейским, нам нечего стыдиться. Все большевистское подано под правильным большевистским углом, без намека на антибольшевизм. А немцы считают, что рабочие-евреи помогают им по мере сил. Волки сыты, овцы целы». Калманович высказывался даже более красноречиво: «Выставка свидетельствует о культурной мощи еврейского народа. Она подобна библейскому Валааму, который замыслил проклятие, но против воли произнес благословение»[194].

Перед официальным открытием выставки здание ИВО отмыли, и выглядело оно, по словам Крука, «как филантропическая организация в еврейском городке в канун визита Американского еврейского объединенного распределительного комитета “Джойнт”». В несколько залов сложили ящики, повесили таблички «К отправке», чтобы создать впечатление, что идет активная транспортировка в Германию. Церемонию открытия выставки посетили гебитскомиссар Ганс Хингст, многие немецкие и литовские официальные лица.

Через несколько дней в Wilnaer Zeitung, местной газете германских властей, появилась восторженная «рецензия» на выставку. В статье громко восхвалялся ОШР: «Военно-политическая борьба с еврейством и большевизмом отныне дополнена новым аспектом: борьбой на уровне научных исследований. Мы должны не только сражаться с противником, мы должны понимать его суть, намерения и цели. <…> Сотрудники Оперативного штаба – ударные части науки. <…> Ими сделаны многочисленные открытия, крайне важные для понимания сути еврейства и большевизма, причем некоторые из них имеют непосредственно-практическое политическое значение»[195]. В статье отмечалось, что Вильна является исторической «штаб-квартирой еврейства» и еврейским «вторым Иерусалимом». «В Вильне сосредоточено воистину огромное количество важных и интересных документов касательно мировых врагов № 1 и № 2: евреев и большевиков».

Корреспондент Wilnaer Zeitung расхваливал выставку как важную просветительскую инициативу: «Она показывает нам коварные жестокие лица “великих” евреев XIX века, пустопорожние работы современных еврейских художников. <…> На другой стороне – подборка фотографий из “советского рая”, которая красноречивее любых слов говорит об ущербности и отсталости советского человека».

Читателям статьи сообщалось, что выставку, по предварительной договоренности, может посетить каждый, индивидуально или в составе группы. В конце говорилось: «Каждый зритель получит общее представление о важности и масштабах работы, которую, не афишируя, проводят сотрудники Оперативного штаба».

За период «работы» еврейско-большевистской выставки на Вивульского, 18, ее посетили несколько специальных делегаций. (Планы отправить ее в турне по городам Германского рейха так и не осуществились.) Калманович отмечал, что посетители-немцы старались не встречаться глазами с невольниками-евреями, находившимися в здании, и в дневнике своем рассуждал о том, что взгляд глаза в глаза мог заставить их ощутить общую принадлежность к человеческому роду и вызвать чувство сострадания. С точки зрения посетителей, подобные чувства были недопустимы[196].

Осмотреть выставку прибыла высокопоставленная комиссия из Берлина, в составе которой был представитель канцелярии Генриха Гиммлера. Высокие посетители остались недовольны. Выставка показалась им идеологически не выдержанной, один из членов комиссии даже назвал ее коммунистической пропагандой. После этого визита Шпоркет потребовал включения более откровенно антисемитских и антибольшевистских материалов. В новом варианте экспозиции появились фальсифицированные фотографии, на которых большевики-евреи якобы мучили литовских крестьян. На деле там были изображены евреи, которых мучили немцы и их пособники-литовцы[197].

Доктор Герберт Готхард, специалист по иудаике из ОШР, лелеял проекты более масштабные, чем просто выставка, – она, по его разумению, была лишь трюком на публику. «Свинюшка», как прозвал его Шмерке, составлял далекоидущие планы по превращению виленского отделения ОШР в центр юденфоршунга – антисемитских исследований еврейства. Он решил, что невольников можно превратить в авторов трудов на еврейские темы, которые сам он потом будет переписывать в антисемитском ключе и представлять в аналитический отдел ОШР в Берлине.

Для начала Готхард дал несколько несложных научных заданий Зелигу Калмановичу – ученому из ИВО с докторской степенью Петроградского университета. Оценив качество его работы, Готхард поставил Калмановича во главе целой группы невольников-исследователей, при которой была сформирована группа переводчиков, переводивших довоенные исследования на немецкий. Исследователи (доктор Моше Геллер, раввин Авраам Нисан Иоффе и др.) работали в библиотеке гетто, где имелась вся необходимая справочная литература, а переводчики (доктор Яков Гордон, Акива Гершатер и др.) трудились в здании ИВО. Калманович «плавал» между двумя этими точками.

Калмановича глубоко возмутила новая работа в качестве подневольного ученого, его обескураживало, что результаты его труда будут использованы для распространения антисемитской мрази. Однако чувства свои он держал при себе, доверяя их одному лишь дневнику: «Они хотят разгадать наши “секреты”, выявить наши “тайные дела”. Идиоты! Ими руководят невежество и непонимание. Однако я должен хранить молчание – пока не минует опасность»[198].

Видимо, в определенном смысле Калманович радовался, что по ходу долгого рабочего дня можно заниматься умственной деятельностью. Скорее всего, ему хотелось доказать самому себе, что он остается тем же ученым, которым был до войны, даже после девяти месяцев заточения в гетто и в возрасте 61 года.

Первым крупным заданием стало составление библиографии и перевод трудов, посвященных караимам – секте, отколовшейся от иудаизма в IX веке. С начала XIX века караимы, проживавшие в Восточной Европе и в Крыму, утверждали, что имеют тюркское происхождение, говорят на тюркском языке и практикуют собственную религию, лишь отдаленным образом связанную с иудаизмом. Русские цари приняли эту аргументацию, и законодательные ограничения, применявшиеся к евреям, не распространялись на караимов. Нацистская Германия действовала в рамках той же традиции: караимов не считали представителями той же расы, что и евреи. Однако религию их немецкие ученые описывали как «еврейскую» или как «иудаизм без Талмуда», в результате группа выглядела очень странно: по расовой принадлежности – тюрки, по религии – евреи[199].

Когда началась война, на местах с караимами обходились по-разному. Не до всех «дошла информация», что члены этой крошечной секты не являются евреями, и фронтовые командиры принимали самые разные решения. В своем стремительном движении по Украине германская милитаристская машина не делала различий между евреями и караимами, двести караимов погибли в Бабьем Яре под Киевом во время жуткой расправы, унесшей 29–30 сентября 1941 года тридцать три тысячи жизней. Во Франции же караимов регистрировали как евреев, при этом не депортировали в лагеря смерти – на то имелся четкий приказ из Берлина. В Крыму, где проживала самая многочисленная караимская община, к ним относились благожелательно, даже предоставляли определенные привилегии. Немцы видели в них тюркский народ, родственников татар, их не только защищали, но и выстраивали с ними близкие отношения[200].

В Вильне и находившемся неподалеку Тракае проживало около двухсот караимов. Доктор Герхард Вундер, руководитель аналитического отдела ОШР в Берлине, отдал своим подчиненным в Вильне распоряжение заняться их изучением. Важность этой темы он объяснял так: «В последнее время имели место прискорбные случаи, когда караимов ошибочно принимали за евреев. Я считаю, что наша задача – просвещение касательно этой особой этнической группы. <…> Наша работа позволит предотвратить в будущем ошибки, подобные тем, которые совершались в прошлом»[201]. «Ошибки» обернулись гибелью для сотен караимов с Украины.

Помимо составления библиографии и надзора за процессом перевода трудов о караимах с иврита и идиша, Калманович написал обзор научных работ, в котором отметил, что существует консенсус касательно того, что караимы происходят от евреев и практикуют особую форму иудаизма. Это было строго противоположно тому, что хотел слышать Вундер, глава аналитического отдела в Берлине[202].

Чтобы составить противовес мнению Калмановича, Готхард попросил караимского хахама Вильны, Сераю Шапшала, написать работу о расовом происхождении, религии и культуре его народа. Калмановичу он приказал перевести этот труд с русского на немецкий. Работали они в паре: Калманович переводил по мере того, как Шапшал писал. В приватной беседе со своим дневником еврейский ученый посмеивался над автором-караимом и его magnum opus: «Какой узкий кругозор! Самое гениальное – обозначить свое тюркско-татарское происхождение. Но о том, как обходиться с лошадями и с оружием, он знает больше, чем об основах собственной религии»[203].

По ходу работы произошло личное знакомство. Шапшал несколько раз приходил в здание ИВО, чтобы ознакомиться с материалами по караимам, а Калманович посещал Шапшала на дому – туда его отводил немецкий конвоир – с целью обсудить некоторые подробности.

Совершенно очевидно, что двое ученых обладали разными статусами. Шапшала немцы называли профессором, ему был выплачен гонорар в тысячу рейхсмарок и дано обещание, что работа его будет использоваться в немецких правительственных кругах. Калманович, его ученый-переводчик, ни разу не назван в документах ОШР по имени; он был просто Judenkraefte – еврейская рабочая сила. Платили ему стандартный невольничий оклад: тридцать рейхсмарок в месяц. В лучшем случае он мог за хорошую работу получить от своих хозяев из ОШР буханку хлеба[204].

Кульминацией караимского проекта стали инсценированные дебаты между Шапшалом и Калмановичем о происхождении караимов – они прошли в присутствии представителей ОШР и других официальных лиц. Калманович изменил точку зрения и признал, что в расовом смысле караимы никак не связаны с евреями. Сделал он это не по убеждению, а из сострадания, чтобы спасти караимов от преследования[205]. Поступок Калмановича стал проявлением нравственного великодушия. Шапшал никогда не помогал евреям, более того, содействовал немцам в их поимке.

В первые месяцы немецкой оккупации несколько сот евреев жили за пределами гетто по поддельным документам, в которых они значились караимами. Поскольку мужчины-караимы проходили обряд обрезания, у мужчин-евреев тем самым появлялся шанс избежать разоблачения. А темноволосые кареглазые еврейки тоже могли с большей легкостью сойти за караимок, чем за полек или литовок. Считается, что Шапшал предоставил немцам список имен и адресов настоящих караимов из Вильны, дабы облегчить процесс ареста «мошенников»: их изловили и отправили в Понары на расстрел.

Через несколько месяцев, после завершения массового вывоза в Понары, Шапшал написал немцам письмо, где сообщал, что ему приходят просьбы выдать справки о караимском происхождении людям, которые на самом деле являются евреями. Он предложил свои услуги по разбору всех сомнительных притязаний на караимское происхождение, на что немцы с благодарностью согласились. Управление по вопросам генеалогии (Reichstelle fun Sipenforschung), ответственное за расследование случаев сомнительного расового происхождения, задействовало Шапшала в качестве консультанта[206].

Однако в ходе дебатов Калманович не отплатил той же монетой ни Шапшалу, ни его соплеменникам.

В августе 1942 года аналитический отдел ОШР выпустил новое распоряжение: рабочие группы в Остланде (Риге, Вильне и Минске) должны представить исследования еврейских гетто в соответствующих регионах как в прошлом, так и в настоящем. Поскольку в немецком языке слово «гетто» также обозначает и еврейскую общину, приказ из Берлина выглядел весьма расплывчатым и невнятным. Предоставлять можно было почти любую информацию о местных евреях.

Готхард передал это задание Калмановичу и попросил подготовить материалы. Калмановича поразила горькая ирония: сперва немцы истребили евреев, а теперь желают их изучать. «Хотят узнать высоту горы, которую сровняли с землей», – язвительно высказался он в дневнике[207].

Научная группа Калмановича подготовила пять докладов. Три из них Калманович написал лично: обзор истории литовских евреев, начиная со Средних веков, и исследование еврейской общины в независимой Литве между 1918 и 1940 годами. Еще два доклада были по темам, которые Калмановичу были интереснее, чем немцам: каталог 114 виленских синагог, подготовленный раввином Авраамом Нисаном Иоффе, и анализ истории и художественного оформления еврейского кладбища в Заречье, включая транскрипцию надписей со множества исторических надгробий. Калманович решил воспользоваться честолюбивым проектом ОШР в собственных целях и подготовить эти исследования виленских еврейских достопримечательностей – из опасений, что существовать им осталось недолго (он оказался прав). Пятым – и последним – стал доклад о нынешнем, устроенном немцами Виленском гетто, написанный доктором Моше Геллером[208].

Для Готхарда, «специалиста» по иудаике из ОШР, исследования Калмановича и его научных сотрудников служили сырым материалом, который он редактировал, переиначивал или попросту игнорировал в зависимости от собственных целей. По большей части он все же пользовался предоставленными ему сведениями, однако вставлял в текст антисемитские комментарии и наблюдения.

Например, он приводит статистическую таблицу Калмановича, где дана разбивка литовских евреев по роду занятий, и добавляет собственное толкование: евреи не трудились в тяжелой промышленности, поскольку были тщедушны, ленивы и недисциплинированны. Они предпочитали работать портными, сапожниками и прочими ремесленниками – эти занятия позволяли отвлечься в любой момент, если подворачивалась возможность быстренько заработать спекуляциями или ростовщичеством[209].

Готхард выбросил из текста обзор виленских еврейских политических движений, составленный Калмановичем, и написал этот раздел заново, добавив собственный вывод: евреи – большевики и враги рейха. «Все население Вильны придерживается мнения, что еврейские массы с энтузиазмом приветствовали большевиков. Христианское же население, напротив, возражало против прихода русско-советской армии. <…> Коммунистическая молодежная лига полностью состояла из евреев»[210].

Готхард в совершенстве освоил искусство подгонки еврейских исследований под нужды нацистского юденфоршунга и передал это искусство своему младшему коллеге Вилли Шеферу. Шефер переписал доклад «Еврейские кладбища и надгробия Вильны», превратив его в откровенно антисемитский текст. «В еврейском искусстве украшения надгробных памятников почти отсутствует творческая составляющая, как и в еврейском изобразительном искусстве в целом». Декор и архитектура синагог не имеют никакой эстетической ценности, они «примитивны», «однообразны», «обеднены» и «лишены стиля». Что касается еврейских кладбищ, «когда стоишь перед ним, видишь выморочный хаос души еврейской расы»[211].

Сочетание подробных исследований и антисемитских толкований впечатлило берлинских чиновников из ОШР. Виленская группа удостоилась их особой похвалы: «Представленная доктором Готхардом работа выполнена прекрасно. Она пространна и обоснованна. Особенно исследования гетто»[212].

К концу 1942 года Калманович приступил к работе над темами классической еврейской литературы и культуры: рождение Моисея в еврейской традиции и история звезды Давида. Шефер, учившийся в докторантуре на теологическом факультете Берлинского университета, даже предложил коллегам из Берлина, что он напишет диссертацию по образу Моисея в раввинистических легендах с помощью «еврейской рабочей силы». Однако предложение его отклонили на том основании, что «диссертация должна основываться на оригинальных исследованиях, а не на трудах других, в особенности – евреев»[213].

Немцы постепенно осознали, что в руках у них оказалась настоящая золотая жила: когорта ученых и исследователей, способных по первому требованию создавать высококачественные работы почти на любую тему, да еще и бесплатно. К началу 1942 года сотрудники ОШР начали использовать научную группу для подготовки исследований на нееврейские темы: «Масонские ложи в Литве» и «Очерки учреждений культуры в Вильне (музеи, театры, крепости, церкви)». Последней занимался Крук, поскольку исследование учреждений культуры Вильны давало ему очередной повод для «экскурсий» за пределы гетто. Он встречался с католическими священниками, музейными работниками – собирал у них данные для исследования; некоторые согласились предоставить тайники для вынесенных из ИВО книг и документов[214].

Калмановичу труд невольника-ученого казался глубоко оскорбительным. Он шел вразрез со всеми идеалами и упованиями его юности. В молодости он учился в Германии, в университетах Берлина и Кенигсберга, освоил тамошние методы критического подхода к исследованиям. Теперь же немцы искажали и предавали идею Wissenschaft (науки) с целью развития варварской расовой теории и оправдания массовых убийств. Раньше, будучи главой ИВО, Калманович верил, что современная наука послужит подъему и укреплению еврейского народа. Теперь же нацисты использовали собственные его научные познания для того, чтобы оправдать истребление евреев.

Глава тринадцатая

Из гетто в леса

В середине июля 1943 года немцы узнали о существовании в гетто ФПО: донес, не выдержав пыток, пойманный ими коммунист-поляк. Им стало известно, что во главе организации стоит Ицик Витенберг, и они потребовали у начальника полиции гетто Якоба Генса его выдать. Витенберг спрятался, а Генс обратился к узникам гетто с речью, предупредив, что если Витенберга не поймают, уничтожат всех. Одна жизнь обменивалась на двадцать тысяч жизней. Перепугавшись, узники гетто устроили отчаянную охоту, в итоге Витенберг сдался немцам и погиб в застенках гестапо 17 июля – по всей видимости, покончил с собой.

Бард гетто Шмерке Качергинский обессмертил это роковое событие в балладе. Завершалась она монологом героя-мученика и призывом к оружию:

Но Ицик наш снова

Промолвил сурово:

«Врагам не устрою я пир!

Жаль жизни, но все же

Мне ваши – дороже».

И с честью погиб командир.

И снова во злобе

Враг рыщет в чащобе,

Жди, маузер, – близок наш час!

Тогда ты народу

Подаришь свободу,

Тогда я исполню приказ![215]

Песня звучала бодро, но это не делало ситуацию менее тяжелой. Узнав о существовании ФПО, немцы либо попытаются сломить сопротивление военной силой, либо полностью ликвидируют Виленское гетто, депортировав его обитателей. Так или иначе, дни гетто были сочтены.

19 июля, через два дня после гибели Витенберга, Альберт Шпоркет приказал Герману Круку написать для ОШР последний отчет о своей работе: он должен был охватить все полтора года подневольного труда. Для членов «бумажной бригады» это стало знаком, что их трудовая деятельность – а возможно, и жизнь тоже – близится к завершению[216].

Предчувствия подкрепляло и полученное ими задание. Десятерых членов бригады отправили на Университетскую улицу «завершить работу» в Библиотеке Страшуна. Эта группа – в нее вошли Шмерке, Суцкевер и Крыньская – произвела последнюю «селекцию» книг и печально попрощалась с легендарным собранием. Шмерке удалось унести в гетто еще несколько раритетов[217].

После этого они вернулись в ИВО для окончательной зачистки. Суцкевер в последний раз обшарил здание, отбирая сокровища, которые можно было утащить на чердак. Ему попалась гостевая книга ИВО в кожаном переплете – там были записи, сделанные известными людьми: писателями, учеными, политиками, главами общин. Суцкевер с друзьями переворачивали страницы, и перед глазами вставали образы довоенного ИВО: занятия с Максом Вайнрайхом, работа в библиотеке, беседы с сотрудниками и студентами.

Члены «бумажной бригады» решили записать свои посвящения на последней странице гостевой книги и спрятать ее на чердаке. Вдруг кто-то ее обнаружит после войны, когда их уже не будет в живых, – тогда записи станут памятником их деятельности. Суцкевер вписал последнюю строфу своего стихотворения «Молитва к чуду» – проникновенную просьбу о спасении:

Смерть нагоняет, пулей мчит летучей

Навек с моей разделаться мечтой.

Миг – и лежу я бездыханной кучей,

Коль обогнать не сможешь – стань уздой.

Но обгони! А нет – браниться буду,

Ведь совесть, знаю, не чужда и чуду.

Надпись Рахелы Крыньской куда мрачнее: Morituri vos salutant («Идущие на смерть приветствуют вас»). С этими словами гладиаторы древности обращались к императору, прежде чем выйти на арену[218].

В гетто, где обстановка стала напряженной и нервозной, Зелиг Калманович призывал всех узников не терять веры и надежды. На встрече Союза писателей гетто человек, которого называли пророком гетто, вынул хасидскую книгу, тайно вынесенную из ИВО, и вслух зачитал одну фразу: «Не до́лжно человеку впадать в уныние, ибо уныние есть отрицание бытия». Калманович толковал эту фразу, как хасидский ребе, проповедующий за праздничным столом: «Уныние – отрицание бытия, и именно этого добиваются немцы. Они не просто хотят нас убить, они хотят обесценить наше бытие еще до того, как нас не станет. Назло немцам – как бы тяжело это ни было – давайте помнить о том, что негоже впадать в уныние!»[219]

1 августа 1943 года гетто закрыли полностью. С этого дня бригадам больше не разрешали выходить на рабочие места в городе. Члены «бумажной бригады» были официально уволены[220].

6 и 19 августа по ходу акций, проводившихся немцами и эстонскими полицейскими при содействии еврейской полиции гетто, тысячи узников были согнаны для вывоза в трудовые лагеря в Эстонии. Поначалу никому не было известно, куда их отправили на самом деле, в трудовые лагеря или на смерть. Нервозность достигла новых высот, несмотря на все заверения Генса.

Чувствуя, что конец близок, Крук решил, что пришло время спрятать архивы гетто в металлические канистры. Архив представлял собой калейдоскоп документов, описывающих жизнь в гетто: тысячи писем, записок, докладов и просьб, которые были составлены в разных отделах администрации гетто или ими же получены. Кроме того, он спрятал туда же три экземпляра своего дневника. Самые большие надежды он возлагал на экземпляр, помещенный на чердак дома 19 по Малой Стефановской улице (Кважелна по-польски) за пределами гетто: он воспользовался своим «железным пропуском», чтобы сходить туда со своей секретаршей и указать, где именно дневник спрятан. Второй экземпляр он положил в металлическую канистру и закопал в бункере Гершона Абрамовича на Шавельской улице. Третий экземпляр отдал поляку-священнику, с которым познакомился, когда описывал виленские церкви по распоряжению ОШР[221]. Получалось, что важнейшие жизненные задачи Крука – сохранить книги, внести в гетто печатные и рукописные материалы и создать летопись гибели виленского еврейства – были решены.

После того как члены «бумажной бригады» смирились с неизбежностью скорой гибели либо в ходе высылки, либо в бою, их неожиданно вернули в ИВО. В конце августа Шпоркет умудрился выдернуть своих работников еще на неделю для завершающей приборки. Невольники складывали в стопки последние книги и газеты, предназначавшиеся для отправки в Берлин и Франкфурт. Одна из последних дневниковых записей Калмановича, от 23 августа, гласит: «Работа наша близится к завершению. Тысячи книг отправляют на свалку, еврейские книги ждет ликвидация. С божьей помощью то, что мы сумели спасти, уцелеет. Мы отыщем их, когда вернемся свободными людьми»[222].

В обеденный перерыв последнего дня в ИВО несколько членов бригады собрались в комнате у Рахелы Крыньской и стали писать завещания. Шмерке посмотрел вокруг и, прежде чем взяться за перо, простился с миром: ему было тридцать пять, в комнате он оказался старшим.

Двадцатилетняя блондинка по имени Рохеле Тренер, которая проработала в бригаде лишь несколько месяцев, спросила у Шмерке, что ей написать. «Ну, у тебя наверняка есть где-то родня». Тренер перечислила своих родственников: «У меня сестра и тетя в Нью-Йорке, четверо двоюродных в Эрец-Исраэль, еще двое – в Южной Африке, дядя на Кубе. Сестра с мужем в гетто, а… родители и два брата – в Понарах». Когда Тренер начала писать, со Шмерке, жизнерадостным товарищем, беззаботным шутником, неисправимым оптимистом, случилось небывалое: из глаз его потоком хлынули слезы[223]. Шмерке, автор бодрого молодежного гимна «Молод каждый, каждый, каждый…» понял, что молодежь Виленского гетто никогда не увидит «мира света и свободы».

Утром 1 сентября гетто окружили немцы и эстонские полицаи, внутрь отправили наряды отлавливать всех, кто появится на улице. Немцы потребовали выдать три тысячи мужчин и две тысячи женщин для отправки в трудовые лагеря в Эстонию – треть всего оставшегося населения.

ФПО, которой теперь командовал Аба Ковнер, сочла эту акцию началом ликвидации гетто и призвала к всеобщей мобилизации. Полевой штаб организации был перенесен в дом № 6 по улице Страшуна, в здание библиотеки гетто. В библиотеке находился один из самых крупных схронов оружия, другой – под примыкающей к ней спортивной площадкой. Бойцы выстроились вдоль книжных полок, приготовившись к последней битве. Если Литовский Иерусалим падет, он падет в окружении книг.

Другие группы бойцов ФПО рассредоточились по улице Страшуна. Организация призвала население гетто к общему восстанию, однако на призыв откликнулись немногие. Узники не верили, что им грозит неминуемая смерть. От вывезенных в Эстонию приходили вести и письма: они живы и работают. Оставшееся население гетто предпочитало трудовые лагеря, где будет шанс выжить, самоубийственной схватке с вооруженными фашистами[224].

К концу этого дня немцы отправили вооруженный отряд на улицу Страшуна – отлавливать людей для отправки в Эстонию. Группа бойцов ФПО, находившихся в доме № 12, открыла огонь, и командовавший группой Иехиель Шейнбаум был убит в короткой перестрелке. Приближался вечер, немцы решили не двигаться дальше в направлении библиотеки, располагавшейся в доме № 6, и покинули гетто, чтобы не вступать в темноте в уличные бои.

Шмерке был в числе бойцов ФПО, находившихся в библиотеке и приготовившихся к последней схватке. Он стоял на посту и читал товарищам отрывки из «Сорока дней Муса-Дага» Франца Верфеля, истории геноцида армян, рассказанной на примере армянской деревни, решившей сопротивляться османской армии[225]. То было, по сути, чтение мрачных пророчеств об их собственной участи.

За следующие несколько дней немцы при содействии полиции гетто собрали триста узников для отправки в Эстонию, однако на улицу Страшуна так и не вернулись. Они решили пока что избегать прямых столкновений с членами ФПО. При этом бойцы гетто оказались в ловушке. Немцы патрулировали соседние улицы, а узники гетто не откликнулись на призыв к всеобщему восстанию. Подпольщики боялись, что в случае вооруженного конфликта с немцами собратья-евреи могут выступить и против них.

Командование ФПО вынуждено было осознать горькую истину: в Виленском гетто не будет восстания, какое случилось в Варшавском. У ФПО не было иного выхода, кроме отступления и перегруппировки. 4 сентября Ковнер и другие командиры ФПО решили отправить группы бойцов в леса, чтобы те присоединились к советским партизанам.

Шмерке, Суцкевер и его жена Фрейдке покинули гетто 12 сентября 1943 года в составе второй группы бойцов ФПО. Им не терпелось вступить в бой с врагом, однако уходили они в сильной тревоге: в гетто оставались книги и произведения искусства, рассредоточенные по десятку тайников: дневник Теодора Герцля, актовая книга клойза Виленского Гаона, картина Шагала, письма и рукописи Толстого, Горького, Шолом-Алейхема и Бялика. Увидят ли они их снова? Или все труды пропадут втуне?

Офицер из ФПО отдал группе из двадцати мужчин и шести женщин последние распоряжения: «За пределами этих стен вы перестанете быть бойцами гетто и станете партизанами. Не опозорьте Вильну и оставайтесь евреями!» Члены группы сорвали с одежды желтые звезды Давида и в глухой ночной час тронулись, поодиночке и парами, к боковым воротам гетто, выходившим на Ятковую улицу: ими пользовались только гестаповцы и администрация гетто. В распоряжение ФПО каким-то образом попал дубликат ключа. Почти все уходившие были вооружены пистолетами, кто-то шел с голыми руками. У Суцкевера в кармане лежал шестизарядный бельгийский револьвер, общий у них со Шмерке: тот приобрел его у своего друга Юлиана Янкаускаса[226].

Немцы ликвидировали Виленское гетто одиннадцать дней спустя, 23 сентября 1943 года. Большинство узников отправили в трудовые лагеря в Эстонию. Несколько тысяч – в лагерь смерти в Треблинке. Старых и больных расстреляли неподалеку, в Понарах.

Группа Шмерке и Суцкевера двинулась в леса у озера Нарочь, примерно в двухстах километрах к северо-востоку от Вильны: там они надеялись присоединиться к партизанским отрядам под командованием полковника Федора Маркова, составлявшим партизанскую бригаду имени Ворошилова. Несколькими месяцами ранее Марков прислал в гетто гонцов, они зазывали бойцов ФПО вступить в их бригаду. Тогда ФПО отказалась бросить гетто и его обитателей. Но теперь сражение за гетто было проиграно, так что бойцы ФПО бежали в леса и сами искали Маркова.

Путь к Нарочи занял две недели, они пробирались по глухим лесам и болотам, обходя стороной города и деревни, где их могли заметить и донести немцам. Двигались только по ночам, днем отдыхали в лесу.

Опаснее всего было пересекать железнодорожные ветки, мосты и реки: все их патрулировали немцы. Одного из товарищей беглецы лишились очень быстро: его застрелили при первом же пересечении железнодорожного полотна.

Пройдя сорок километров, почти все до лохмотьев изодрали обувь и дальше шли босиком, стараясь не обращать внимания на синяки и ссадины. Пили мутную болотную воду, питались тем, что росло в лесу. Иногда им везло: удавалось стащить немного овощей с поля или огорода.

Переправившись наконец через Вилию в 150 километрах к северо-востоку от Вильны, они вступили в новый мир, в «партизанскую зону», куда немцы боялись соваться. Местные крестьяне не испытывали вражды к евреям. Прямо среди бела дня к ним подъехали верхом двое партизан и отвели в укрепление, где уже находились евреи из соседних местечек. Пока они отдыхали и приходили в себя, Шмерке просто влюбился в здешние леса и поля. После шестнадцати месяцев в душном и мрачном гетто лес казался ему сказочной страной, «зеленой легендой». Он чувствовал себя диким зверем, которого выпустили из клетки обратно в джунгли[227].

Впрочем, настроение Шмерке скоро переменилось. Он был обескуражен тем, как относятся к нему и к другим новоприбывшим евреям полковник Марков и командование бригады имени Ворошилова. Партизанским начальникам новые бойцы казались обузой. Марков сразу же отказал большинству членов группы и велел им убираться, куда вздумается. В боевой отряд приняли лишь нескольких молодых мужчин, у которых имелось свое оружие и которых признали боеспособными. Шмерке, Суцкевера и многих других не прогнали, но и в боевой отряд не включили. Их приписали к вспомогательному тыловому подразделению. Мечта сойтись с противником в бою была растоптана.

Генерал-майор Климов, секретарь парторганизации бригады, пенял Шмерке: «Зачем вы сюда пришли, если у вас нет оружия?» Шмерке, не сдержавшись, выпалил в ответ: «Товарищ Климов! Десятки украинцев, сражавшихся вместе с немцами против СССР, в последнее время дезертировали и пришли в леса. И они пришли без оружия, но их вы взяли в боевые отряды!» Климов хмыкнул и отвернулся[228]. Ему нечем было крыть голую правду: бывших коллаборационистов с радостью брали в бригаду, бывших бойцов из гетто – нет.

Один из подчиненных Маркова зарегистрировал евреев, которых взяли в отряд, и объявил, что они должны передать серебряные часы и кожаные куртки в фонд защиты отечества. Новоприбывшие удивились, однако решили произвести хорошее впечатление на новых командиров. А потому неохотно, но расстались с ценностями. На следующий день они увидели часы и куртки у заместителя Маркова, его жены и других партизанских начальников. Это было обидно и унизительно.

В октябре в бригаде имени Ворошилова были получены разведданные, что лес окружен многотысячной немецкой группировкой, готовится крупная операция по зачистке территории от партизан. Отдельные отряды рассеялись в разных направлениях. Вспомогательный отряд Шмерке и Суцкевера остался без командования и без указаний. Среди всеобщего смятения Шмерке передал Суцкеверу свою самую ценную вещь – револьвер. «Если только одному из нас удастся уцелеть, это должен быть ты, Абраша. Ты – великий поэт, ты лучше сможешь послужить еврейскому народу»[229].

Они направились на окруженный болотами остров в глубине леса. Остров прозвали Америкой, поскольку он был далеко и за водной преградой. Члены отряда надеялись, что немцам не удастся «открыть Америку».

Шмерке, Суцкевер и его жена Фрейдке вместе прятались в заросшей осокой воде. Они слышали неподалеку звуки выстрелов и понимали, что немцы близко. В этот момент они дали друг другу нерушимую клятву: в случае окружения потратить последние пули на себя. После жаркого обсуждения было решено, что первой Суцкевер застрелит Фрейдке, потом – Шмерке, потом покончит с собой[230].

Немцы сумели «открыть Америку», но, по счастью, прочесывать ее всерьез не стали. Вместо этого они устроили на острове беспорядочную стрельбу в надежде попасть в спрятавшихся партизан. Уходя, подожгли дальнюю, сухую часть острова. Шмерке, Суцкевер и Фрейдке провели в «Америке» еще несколько дней, питаясь древесной корой.

Когда штурм Нароча завершился, оставалось лишь подвести печальные итоги. Погибли сотни партизан, в их числе – Иосиф Глазман, один из командиров ФПО, и Михал Ковнер, брат Абы Ковнера и член «бумажной бригады». Именно Михал в свое время нашел советскую книгу с инструкциями по обращению с боеприпасами. Бригада имени Ворошилова уцелела, но боеспособность ее серьезно снизилась.

Вспомогательный отряд Шмерке и Суцкевера вновь собрался на базе в лесной глуши. В их обязанности входила экспроприация, под дулом пистолета, продуктов у крестьян: они требовали муку, крупу, горох, соль, свинину и пр. Такие рейды – их называли «экономическими операциями» – были работой неприятной и грязной, однако необходимой. На базе члены отряда готовили пищу, пекли хлеб, строили временные укрытия. Кроме того, в отряде были портные, сапожники и красильщики. Шмерке называл отряд «лесным местечком». Вечера они проводили у костра: Шмерке руководил хоровым пением, а Суцкевер читал свои новые стихи[231].

В декабре полковник Марков призвал двух поэтов-партизан в свою землянку в штаб-квартире бригады и дал им новое задание: написать историю бригады имени Ворошилова. «Партизанское движение многое потеряет, если достижения нашей бригады не войдут в историю. От вас требуется одно: смотреть, слушать и записывать». Марков хотел, чтобы подвиги его бойцов сохранились в памяти потомков, а под рукой у него было целых два писателя, пригодных для выполнения этой задачи. Поскольку бойцы они так себе и портняжить не умеют, отчего бы не превратить их в историков?

Шмерке с Суцкевером перевели в главный отряд и обеспечили превосходные условия для жизни и работы. Им была предоставлена отдельная землянка, в их распоряжении находились лошадь, телега и ездовой, чтобы перемещаться из одного отряда в другой. Был у них переводчик, перелагавший их тексты с идиша на русский, и художник, который был при них вместо фотографа[232]. Они встречались с сотнями бойцов – евреев, русских, литовцев и белорусов – и выслушивали их истории за кружками кофе и стопками водки. Историю в основном писал Шмерке, в свободное время оба сочиняли стихи.

Шмерке особенно интересовали истории бойцов-евреев, которые были живыми опровержениями расхожего клише, что все евреи – трусы. Борис, двадцати одного года, подорвал подходивший немецкий поезд и сам при этом едва не погиб. Авнер из Глубоки в одиночку перехватил группу дезертиров из Красной армии и уговорил присоединиться к партизанам. Мать и сын, Сара (сорока лет) и Гриша (двадцати), сражались бок о бок в одной партизанской бригаде, мстя за убийство мужа и отца; в итоге Сара погибла[233].

Ездить с места на место было увлекательно, рассказы воодушевляли. Там, в глуши лесов у Нарочи, живя в землянке, Шмерке воспел подвиги еврейских партизан в стихотворении, которое положил на мелодию известной советской песни:

Я ушел в свободный лес

Из застенков гетто,

Мне винтовку дали здесь,

Цепь я сбросил где-то.

Эх, пора, подруга, в бой,

Приласкай мне плечи,

Как сроднились мы с тобой

С нашей первой встречи.

Пусть немного нас числом,

Силой – миллионы:

Рушатся мосты кругом,

Гибнут эшелоны.

Спать фашисты не легли:

Поздно или рано

Грянут, как из-под земли,

Евреи-партизаны.

Кровью, пролитой не зря,

Слово «месть» омыто:

Новая встает заря,

Честь в бою добыта.

И не превратимся мы

В последних могикан:

К солнцу путь ведет из тьмы

Евреев-партизан[234].

Глава четырнадцатая

Погибшие в Эстонии

Зелиг Калманович и Герман Крук решили не уходить в леса. У Калмановича в его шестьдесят один год, после двухлетнего физического и духовного изнурения в гетто, не было сил пускаться в бега. Вместо этого он добровольно отправился в Эстонию, после того как начальник гетто Якоб Генс лично заверил его, что условия жизни там сносные. Библиотекарь Крук был моложе, сорока пяти лет, и в лучшей физической форме, он выжил бы в лесах, однако принял решение остаться в гетто и довести его летопись до конца. Он всегда был человеком принципиальным и решил, что, бросив двенадцать тысяч уцелевших узников ради спасения собственной шкуры, поступит беспринципно. Крук готов был принять все, что уготовила ему судьба[235].

После остановок в Вайваре и Эреде Калманович осел в лагере в Нарве, на северо-восточной окраине Эстонии. Генс ему солгал. Узников держали впроголодь: кофе и кусочек хлеба утром, водянистый суп на обед, ничего на ужин. Калманович грузил и таскал мешки на текстильном предприятии при лагере, которое находилось в десяти километрах от бараков.

Однако и в ужасающих условиях нарвского лагеря он оставался пророком и утешителем. Участвовал по ночам в литературно-художественных встречах в мужском блоке, читал лекции. Вечером на Хануку он в присутствии трехсот узников произнес получасовую речь, посвященную празднику, и заверил всех, что свет иудаизма не угаснет[236].

В нарвском лагере произошло примирение Калмановича с бывшим его злейшим врагом Моше Лерером, убежденным коммунистом, который тоже работал в архивах ИВО. Когда в июне 1940 года Вильна стала советской, Лерер захватил власть в институте, сместил Калмановича и «зачистил» всех сотрудников-некоммунистов. Он изъял из библиотеки ИВО «антисоветскую литературу» и завесил стены лозунгами, прославлявшими Сталина. На протяжении трех лет Калманович не мог простить Лереру свое унижение, а главное – политическое осквернение ИВО (сам Калманович всегда был стойким противником коммунизма и подчинения науки политике). Даже в гетто они не разговаривали. В библиотеке гетто работали в соседних кабинетах – Калманович был заместителем директора, а Лерер – хранителем архива и музея – и не обменялись ни словом. Все рабочие вопросы Лерер решал с Круком[237].

В Нарве же они сдружились, спали на одних нарах, проводили целые ночи за разговорами[238]. Когда Лерер заболел дизентерией, Калманович ухаживал за ним, делился хлебом. Лерер не выжил, и Калманович, человек верующий, произнес кадиш (еврейскую поминальную молитву) в память о своем друге-коммунисте.

Несколько недель спустя болезнь настигла и самого Калмановича. Другие узники подкупили одного из надзирателей, чтобы Калмановичу дали работу полегче и ему не приходилось выходить в мороз на улицу: он теперь чистил уборные в бараках. Эту работу он выполнял несколько недель и, как передавали, говорил соседям: «Я счастлив, что мне выпала честь убирать экскременты этих святых евреев»[239].

Согласно одним свидетельствам, Калманович мирно скончался на своей койке. Согласно другим – его освидетельствовала немецкая медицинская комиссия и приговорила к смерти. Вторая версия сообщает, что последние его слова, когда его волокли из барака, были те же, которые он когда-то произнес на улице, обращаясь к своим коллегам по «бумажной бригаде»: «Я над вами смеюсь. У меня есть сын в Земле Израиля». На сей раз слова прозвучали издевкой. Тело его, как и тела других погибших в Нарве, сожгли в большом подвальном крематории лагеря.

Один из узников рассказывал, что в нарвском лагере у Калмановича была одна дорогая ему вещь: крошечная Библия, которую он сумел спрятать от немцев – то закапывал ее в бараке, то скрывал на себе. В том, что один из руководителей «бумажной бригады» погиб, припрятав на теле контрабандную книгу, есть особый трагический смысл. Смерть его напоминала смерть мученика II века рабби Ханины бен-Тардиона: он взошел на костер римлян со свитком Торы в руке[240].

Калманович не дожил до того дня, когда сбылось пророчество из последней записи в его дневнике: «Мы отыщем спасенные книги, когда вернемся свободными людьми».

Герман Крук оставался в гетто до конца. Он пережил Генса, которого немцы расстреляли 14 сентября 1943 года якобы за то, что он поддерживал связи с подпольем ФПО. Через несколько дней после казни Генса немцы перестали присылать в гетто даже минимальный запас продовольствия.

В пять утра 23 сентября обершарфюрер СС Бруно Киттель вошел в гетто в сопровождении солдат и с балкона юденрата зачитал приказ, согласно которому Виленское гетто ликвидировалось. Всех узников «эвакуировали» в трудовые лагеря на севере Литвы и в Эстонии. Узникам приказали в два часа дня собраться у ворот на Рудницкой улице для депортации. Велели иметь при себе ведро, кастрюлю и другие кухонные принадлежности – в конечной точке их выдавать не будут. Разрешалось взять столько вещей, сколько смогут унести.

Многие истощенные ослабленные узники решили, что их обманывают и увезут в Понары. Киттель попытался развеять страхи, поскольку отчаявшиеся люди способны прибегнуть к отчаянным мерам – например, взбунтоваться.

Киттель подчеркнул, что прятаться бессмысленно. После ликвидации немцы перекроют подачу воды и электричества и взорвут здания. Те, кто спрячется, погибнут от жажды или под обломками зданий. Того, кто выберется из укрытия, застрелят на месте[241].

В два часа дня в гетто ворвались несколько сот литовских и украинских полицаев и рассредоточились по улицам. Тысячи узников покорно проследовали к воротам, где стояли Киттель, Мартин Вайс и другие эсэсовцы, они пересчитывали выходивших. У ворот скопилась бьющаяся в истерике толпа. Родители теряли детей, дети – родителей. За пределами гетто перепуганные обессилевшие люди тащились по длинной извилистой улице Субоч (бывшей Сиротской), которую охраняли солдаты в полном боевом облачении, в касках, с гранатами, заряженными винтовками и пулеметами. Сторожевые псы громко лаяли, следя, чтобы никто не попытался бежать. Многие, ослабев, бросали пожитки прямо на улице – это дополнительно затрудняло продвижение.

Немцы провели первую селекцию, отделив мужчин от женщин, детей и пожилых. Мужчин послали вперед, в огороженную заболоченную долинку за домом № 20 по улице Субоч, оставшийся поток остановили и направили в большой церковный двор. Улицу оглашали крики и рыдания – мужья и жены прощались навсегда.

Солнце село, настала ночь. Немцы освещали переносными прожекторами мужскую площадку, огороженную колючей проволокой, и окруженный солдатами двор, где находились женщины и дети. Свет ослеплял узников. Потом немцы включили через громкоговорители джазовую музыку – чтобы самим не скучать. Женщины, дети и старики сидели или лежали на земле. Здесь они провели всю ночь без еды и питья – скученность, грязь, плачущие дети, стонущие старики, голод и жажда. Некоторые расстались с жизнью прямо там, под уличным арестом.

Немцы построили мужчин в долине для повторной селекции. Эсэсовец шел вдоль рядов, указывая на слишком старых, слишком молодых или ослабленных, и приказывал вывести их из толпы. Слабые стали прятаться за более здоровыми, однако офицер проводил досмотр дотошно. В итоге было отобрано сто человек, их повезли в Понары на расстрел. Такую же селекцию провели и среди женщин.

В ходе селекций погибло несколько членов «бумажной бригады». Среди них была художница Ума Олькеницкая, она по собственной воле поехала в Треблинку, чтобы не бросать пожилую мать.

После этого мужчинам показали «спектакль». Немцы поставили в долине, где удерживали узников, четыре виселицы – помост, лестница, петля. Один из эсэсовцев вышел вперед и объявил: «Сейчас мы казним тех, кто пытался нам сопротивляться и хотел уйти к партизанам. Чтобы вы все знали, что вас ждет, если не проявите покорность».

Вперед вывели четверых схваченных бойцов ФПО – их поймали при попытке покинуть гетто. Двадцатидвухлетняя Ася Биг крикнула, направляясь к виселице: «Смерть фашистам-убийцам! Да здравствуют бойцы ФПО – мстители за кровь еврейского на…» – закончить она не успела, шею ей захлестнули петлей, вышибли подпорку из-под ног. Тело ее затрепыхалось в петле и через минуту обмякло[242].

Несколько членов «бумажной бригады» предпочли спрятаться и не явились к воротам гетто. Шестидесятидвухлетний Хайкл Лунский, легендарный библиотекарь из Библиотеки Страшуна, вместе с еще несколькими узниками укрылся в подвале дома № 5 по улице Страшуна. Немцы обнаружили их укрытие 4 октября, через 14 дней после ликвидации гетто, и отправили всех в тюрьму гестапо на улице Мицкевича. Вместе с остальными Лунский провел ночь в камере № 16, «камере смертников». Они выцарапали на стене свои имена – взамен надписи на надгробье. Многие, в том числе Лунский, добавили надписи: «Уходим в Понары. Отомстите за нашу кровь!» Хайкла Лунского без всякого шума казнили в Понарах 6 октября[243].

Герман Крук участвовал в марше из гетто по улице Субоч и пережил обе селекции. Почти весь следующий год он провел в концентрационном лагере Клоога у северного побережья Эстонии. Клоога стала одним из главных немецких промышленных центров на востоке, там производили армированный бетон и деревянные изделия для фронта. Крук называл ее столицей еврейских лагерей.

Клоога отличалась от Виленского гетто, как день от ночи. Узников постоянно избивали и секли кнутом, применялись и иные виды физической расправы. Заставляли часами стоять по стойке смирно на морозе во время проверок, в начале и конце рабочего дня. Принуждали делать гимнастику, а тех, кто падал или терял сознание, расстреливали[244].

Крук в основном работал на мощении дорог и строительстве бараков. Кроме того, он активно участвовал в деятельности лагерного подполья, которое называлось партизанской группой (ПГ). Занимались они по большей части организацией помощи – доставляли пищу и лекарства самым больным и нуждающимся. Помимо этого, ПГ втайне проводила культурные мероприятия. Крук, например, устраивал по воскресеньям политические беседы. Удалось собрать некоторое количество пистолетов, планировалось использовать их для восстания, если выбор между смертью или освобождением окажется неизбежным.

Целый год после депортации из Вильны Крук продолжал писать: сохранились его дневниковые записи, истории других заключенных, зарисовки из лагерной жизни. Все это заносилось в крошечные записные книжки, которые он ухитрялся украсть в кладовой и потом прятал в бараке. Заполнив книжку, Крук начинал делать записи в следующей. Почерк почти нечитаемый. «Пишу на колене, постоянно опасаясь незваных гостей, либо в портновской мастерской, либо пока мешаю цемент и заливаю бетон, либо ночью на жестком стуле»[245]. Крук постепенно слабел и физически, и морально, однако делать записи не прекращал. Лагерные врачи убеждали его отдыхать по вечерам после работы, но Крук отвечал, что писать для него важнее, чем жить. Он говорил, что заметки его переживут Гитлера и станут сокровищами для будущих поколений[246].

Главной бедой в Клооге был голод. Множество заключенных ежедневно умирали от истощения. Крук написал проникновенную заметку о новом виде голода, с которым он столкнулся в лагере. «Тридцать три декаграмма хлеба: на это невозможно ни жить, ни умереть… Большинство, кто не может больше ничего добыть, в итоге погибает от истощения… Более энергичные пытаются разжиться картофельными очистками. Перебирают, достают самые толстые. У тех, кто их ест, часто случаются желудочные колики. Но боль в животе проходит, а голод возвращается. Тогда они гоняются за брюквой, заплесневелыми кусочками хлеба и набивают живот ядом, болью, лишь бы прогнать голод – червя, который грызет и грызет, без остановки»[247].

Тела умерших узников немцы складывали поверх поленьев, обливали бензином и поджигали. Офицер, надзиравший за сожжением, был одет в парадную форму. По словам одного из выживших заключенных, он напоминал языческого жреца, приносящего жертву своему божеству.

Крук знал, что Красная армия уже близко. 14 июля 1944 года он записал новость об освобождении Вильны. «Вильну освободили, а мы здесь стонем под ярмом, оплакивая свою участь. Виленская ФПО наверняка проходит победным маршем по переулкам гетто, ищет, высматривает. Надеюсь, они заодно пытаются спасти мои материалы»[248].

22 августа 1944 года Крука и еще пятьсот заключенных внезапно перевели в другой лагерь Лагеди, где условия были гораздо тяжелее, чем в Клооге. Жили они в низких деревянных срубах, построенных прямо на земле, получали в день лишь миску водянистой мучной болтушки. Не было ни кроватей, ни одеял, ни отхожих мест. Совершенно собачье существование. Единственным лучом надежды оставалась близость фронта. Слышно было, как неподалеку падают бомбы, летают военные самолеты. Красная армия вскоре освободила Тарту, второй по величине город Эстонии.

Поскольку перевод из Клооги в Лагеди произошел внезапно, Крук не успел забрать из тайника свои записи. Он решил, что они погибли.

Для Крука и других заключенных Лагеди оказался последней остановкой. Их убили 18 сентября 1944 года, на Рош-ха-Шану, еврейский Новый год.

Немцы провели казнь с изощренным цинизмом. В лагерь приехал высокий эсэсовский чин, отчитал директора за плохие условия жизни заключенных и приказал – так, что заключенные слышали, – перевести их в более пригодное для жизни место. Подъехали грузовики, подвезли хлеб, маргарин, варенье, сахар. Все это было обманом, чтобы заключенные поверили, что их действительно переводят в другое место, где им будет легче.

В каждый грузовик сажали по пятьдесят человек, и с интервалом в полчаса они отъезжали к месту расстрела. Это делалось для того, чтобы заключенные не поняли, что происходит, – до самого последнего момента.

Казнь здесь проводили иначе, чем в Клооге. Немцы связывали заключенных по десять-двенадцать человек, заводили на бревенчатый помост и стреляли в затылок. Потом на их тела ставили новый помост, на него заводили новую группу и тоже расстреливали. После расправы над всей партией из пятидесяти человек немцы обливали помосты и тела бензином и поджигали. Расстрел узников Лагеди продолжался с 11 утра и до вечера.

Красная армия пришла на следующий день, 19 сентября, и обнаружила сотни обгоревших тел – и двоих выживших.

За день до расстрела тайный курьер принес Круку из Клооги пакетик с его записными книжками. Крук очень обрадовался. Он решил закопать их в землю и сделал это в присутствии шестерых свидетелей, в надежде что хоть кто-то из них уцелеет. Один уцелел[249].

В качестве последнего послания потомкам Крук записал стихотворение в прозе, сочиненное в Клооге. Оно начинается так:

Соседи по лагерю Клоога задают мне вопрос:

Зачем писать в такое трудное время?

Зачем, для кого?..

Я знаю, что обречен, настанет и мой черед,

Хотя в глубине души трепещет надежда на чудо.

Пьянит меня мысль, что пером, дрожащим в руке,

О том, что случилось, я пишу для потомков.

Настанет день, в который кто-то найдет

Листы, где моею рукою описан ужас[250].

Глава пятнадцатая

Московское чудо

Личное чудо Аврома Суцкевера – то, о котором он просит в записи в гостевой книге ИВО, – произошло в марте 1944 года. Федор Марков получил из Москвы телеграмму, сообщавшую, что за поэтом Суцкевером и его женой будет прислан советский военный самолет. Партизанский командир отправил супругов на взлетно-посадочную полосу на санях, с охраной. Вылететь удалось только со второй попытки: первый самолет был сбит немецкой зениткой, второй же забрал живой груз, и на следующий день Абраша и Фрейдке Суцкеверы уже были в Москве и сидели в штабе Литовской партизанской дивизии[251].

Эту невероятную доставку спецрейсом организовал Юстас Палецкис, титулярный глава литовского советского правительства в изгнании. Прежде чем стать президентом, Палецкис был известным поэтом и с Суцкевером познакомился на встрече литовских и еврейских писателей в начале 1940 года. Он был ярым противником авторитарного режима Антанаса Сметоны и, как считалось, идиш выучил в тюрьме, где отбывал срок за антигосударственную деятельность и делил камеру с заключенными-евреями.

Палецкис вступил в компартию в июне 1940 года, когда Сталин включил Литву в состав СССР. Через несколько месяцев он был назначен на пост президента – этим жестом новые власти пытались расположить к себе литовских интеллигентов. Должность президента была в значительной степени номинальной[252].

После начала войны, в июне 1941 года, Палецкиса эвакуировали в Москву. Получив от партизанского командира письмо с сообщением, что поэт Суцкевер жив и продолжает заниматься литературным творчеством в Нарочи, глава государства обратился с просьбой к советскому военному командованию. И вот Суцкевер уже в самолете[253].

Внезапная перемена в жизни Суцкевера выглядела почти сверхъестественной. Целых два года они с Фрейдке были беззащитными обитателями гетто, потом еще полгода спали под открытым небом или в землянках. И вот, после короткого перелета, их поселили в роскошной гостинице «Москва», выдали новую одежду, позволили свободно гулять по улицам современного города. После почти трехгодичного перерыва они вернулись в цивилизацию.

Появление Суцкевера в Москве стало в литературных кругах сенсацией. В свой тридцать один год он уже считался одним из величайших поэтов-идишистов своего времени. Еще во время заточения в Виленском гетто он с партизанским курьером отправил несколько своих стихотворений в Москву, там их зачитали на писательском собрании, они вызвали восторг и изумление. Через несколько дней после чудесного прибытия Суцкевера по воздуху еврейская секция Союза советских писателей устроила в Московском доме литераторов прием в его честь. Вел программу поэт Перец Маркиш, лауреат Сталинской премии по литературе, и представил он Суцкевера так: «Про Данте, бывало, говорили: “Этот человек побывал в аду!” Но ад Данте кажется раем в сравнении с тем местом, из которого только что спасся этот поэт»[254].

Приезд Суцкевера стал важным событием не только для литераторов. Суцкевер стал первым узником гетто, которому удалось добраться до столицы СССР и от первого лица рассказать про то, как фашисты истребляют евреев. Его пригласили выступить на масштабном антифашистском митинге, который состоялся 2 апреля в Колонном зале Дома Союзов, расположенном близ Кремля. Это событие, организованное Еврейским антифашистским комитетом, привлекло более трех тысяч человек, перед которыми выступили самые именитые евреи СССР – герои войны, писатели, главный раввин Москвы и Суцкевер. Он единственный из всех выступавших лично был в гетто и выжил.

Краткими емкими фразами Суцкевер описал массовые расстрелы, духовное и вооруженное сопротивление узников, бегство членов ФПО в леса. Закончил он так: «Пусть весь мир знает о том, что в лесах Литвы и Белоруссии сражаются сотни еврейских партизан. Это гордые и отважные мстители за пролитую кровь наших братьев. От имени этих еврейских партизан и от имени уцелевших евреев Вильны, которые сейчас скрываются в лесах и пещерах, я призываю вас, братья-евреи всего мира, сражаться и мстить»[255].

Публичный призыв к объединению евреев в борьбе с немцами был в Москве 1944 года довольно обычным делом. Сталин смягчил политику в отношении национализма и религии, пытаясь тем самым поднять боевой дух населения. Еврейский антифашистский комитет был задуман советским правительством как инструмент объединения евреев СССР и зарубежья в борьбе с нацистской Германией. Во главе его стоял знаменитый еврейский актер Соломон Михоэлс, директор Московского государственного еврейского театра.

Речь Суцкевера выделялась из других не тем, что он сказал, а тем, что опустил. Он единственный из всех выступавших не упомянул имени Сталина. Даже московский раввин вознес хвалу великому вождю и отметил, что «в стране Сталинской Конституции глубоко укоренилась братская дружба между народами». В конце раввин добавил, что «героическая Красная армия, во главе которой стоит Главнокомандующий маршал Сталин, все время бьет врага». Суцкевер воздержался от подобных восхвалений. Как он выразил это позднее, пламенем гетто из него выжгло страх перед всеми правителями. Его уже столько раз убивали, что теперь он может говорить свободно[256].

В Москве слава Суцкевера росла не по дням, а по часам. 15 апреля The New York Times напечатала посвященную ему статью «Поэт-партизан из Виленского гетто утверждает, что нацисты убили 77 тысяч из 80 тысяч». А 29 апреля в «Правде» появился очерк на полполосы, написанный Ильей Эренбургом, самым известным фронтовым писателем в СССР. Эренбург, до войны чуравшийся своих еврейских корней, теперь открыто ими гордился. Его глубоко тронула встреча с еврейским поэтом, узником гетто и партизаном.

В начале очерка, озаглавленного «Триумф человека», Суцкевер представлен читателям «Правды» как герой, который спасал от уничтожения сокровища культуры. «Он привез письма Максима Горького, Ромена Роллана – эти письма он спас от немцев. Он спас дневник слуги Петра Великого, рисунки Репина, картину Левитана, письмо Льва Толстого и много других ценнейших реликвий России».

В очерке приведены слова Суцкевера о страданиях и героизме евреев в Виленском гетто. То был один из очень немногих случаев, когда «Правда» опубликовала подробное описание Холокоста. В конце очерка Эренбург вновь обращается к спасению культурных ценностей и тут же обрисовывает еще одну ипостась образа Суцкевера: «У поэта Суцкевера были в руке автомат, в голове – строфы поэмы, а на сердце письма Горького. Вот они, листки с выцветшими чернилами. Я узнаю хорошо знакомый нам почерк. Горький писал о жизни, о будущем России, о силе человека… Повстанец Вильнюсского гетто, поэт и солдат спас его письма, как знамя человечности и культуры»[257].

Эренбург показывает Суцкевера не только борцом, не только поэтом, но прежде всего – спасителем достояния культуры.

По всему СССР евреи читали этот очерк с гордостью. Десятки людей прислали Суцкеверу письма со словами восхищения – это были и бойцы Красной армии, и эвакуированные в Среднюю Азию, и интеллигенты. После этой публикации Суцкевер стал подлинной знаменитостью, его стали приглашать на приемы и собрания русских литераторов. У него состоялась личная встреча с величайшим в стране поэтом Борисом Пастернаком – на ней они читали друг другу свои стихи. Пастернак, себя евреем не считавший, все же немного помнил с детства идиш[258].

Пока Суцкевер грелся в лучах признания и славы, Шмерке Качергинский продолжал терпеть тяготы лесной жизни, оставаясь одиноким летописцем бригады имени Ворошилова. Чем больше он общался с бойцами-евреями, тем отчетливее приходил к неутешительному выводу, что советское партизанское движение насквозь пропитано антисемитизмом. Он записал в дневнике: «Если партизану-нееврею случается провиниться, его наказывают несколькими днями ареста, а партизану-еврею за то же самое грозит расстрел. Бойцам-евреям приходится быть особенно осторожными по ходу боевых операций, чтобы кто-то из своих не выстрелил им в спину. Евреев [бежавших из гетто] часто расстреливали по обвинению в том, что они… немецкие шпионы»[259].

Шмерке задавался вопросом: возможно ли, что советское правительство, коммунистическая партия, штаб партизанского движения не знают о том, как к евреям и представителям других национальных меньшинств относятся в лесах? Невозможно. Значит, они это либо терпят, либо поддерживают, либо поощряют. Так у Шмерке возникли первые серьезные сомнения по поводу безупречности советской системы.

2 июня 1944 года Шмерке перевели из бригады имени Ворошилова в литовскую «вильнюсскую» бригаду, где половину бойцов составляли евреи (вторая половина была смешанной: литовцы, поляки, белорусы и русские). Следующие полтора месяца стали самыми счастливыми в партизанской жизни Шмерке. Он был членом подрывного отряда: они пускали под откос поезда, уничтожали рельсы и склады, перерезали телефонные провода. Он проходил через города и села Белоруссии, в которых побывал два с половиной года назад в облике глухонемого поляка. Теперь он был гордым еврейским партизаном – борцом с оружием в руках[260].

7 июня 1944 года Шмерке находился в деревне под белорусским Полоцком – в этот день пришла новость о высадке американских и британских войск в Нормандии. Вместе с сослуживцами Шмерке плясал от радости. Победа была близка[261]. Через несколько недель он в составе своего отряда участвовал в освобождении городка Свенцяны (по-литовски – Швянчёнис), что в семидесяти километрах к северо-востоку от Вильнюса. Когда город взяли, Шмерке попросил у командира разрешения двинуться в сторону Вильнюса, чтобы поучаствовать в его освобождении. «Не могу больше терпеть: я должен идти». Командир согласился и даже дал ему машину и нескольких партизан в сопровождение.

Ночью перед отъездом Шмерке от волнения не мог уснуть; он записал в дневнике: «Вильна, дорогой мой город, какова ты сейчас? Уничтожили ли тебя эти дикие звери, как они уничтожили Свенцяны? От одной этой мысли голова идет кругом. Кого я там найду? Найду ли изумительные сокровища культуры, которые мы тайком выкрали у немцев и спрятали?»[262]

Часть третья

После войны

Глава шестнадцатая

Из-под земли

10 июля 1944 года Шмерке Качергинский вошел в Вильну в составе смешанного партизанского отряда. Советская армия уже вела с немцами уличные бои. Отряд Шмерке подошел с юга и под гул тяжелой артиллерии двинулся по узким улочкам и переулкам к центру города. Рядом с железнодорожным полотном на Торговой улице их встретил шквальный пулеметный огонь. Погибли двое поляков из подразделения, было решено дальше не двигаться. Немцы оставили город только два дня спустя – некоторые из них сдались в плен. Добравшись 12 июля до центра Вильны, Шмерке увидел на улицах десятки тел убитых немецких солдат. «Я вспомнил об их бесчеловечности и лишь пожалел о том, что им выпала такая легкая смерть».

Некоторые из центральных улиц города – Мицкевича, Большая, Немецкая – были разрушены и в огне. Шмерке шел по знакомым улицам, среди руин и пожаров, растерянный и ошеломленный. В дневнике он записал: «Я не знал, куда пойти, но ноги несли куда-то. Знали, куда мне нужно. Повели вверх по склону. <…> Внезапно я оказался у начала любимой моей улицы Вивульского и – о горе мне! – у здания ИВО. Оно было неузнаваемо, в руинах. Казалось, что так основательно не было разрушено больше ни одно здание в городе». Шмерке ощутил непереносимую боль, тело вот-вот разорвется на куски. Сердце сжалось, дало перебой: Шмерке понял, что Институт изучения идиша, ИВО, уничтожен – и все те материалы, которые они с коллегами прятали на чердаке, превратились в пепел и золу[263].

Шмерке, оцепеневший от ужаса, направился на Шавельскую улицу, 6, она находилась внутри гетто. Именно здесь помещался заглубленный бункер, где ФПО хранила оружие, а «бумажная бригада» – книги. Добравшись до места, он понял, что в последнее время в бункере скрывались от бомбежек. Он посветил фонариком во тьму и стал голыми руками отгребать песок с земляного пола. Внезапно перед глазами мелькнули листы бумаги, и Шмерке выдохнул от радости и облегчения. Материалы здесь, они целы. Радость оказалась недолгой. Через минуту он вышел из бункера, его ослепил солнечный свет, и он подумал: «Какое яркое солнце, но для меня мир никогда еще не был темнее»[264]. На улицах он не увидел ни одного еврея.

Официально город был освобожден Красной армией на следующий день, 13 июля. Еврейская партизанская бригада «Мстители» во главе с Абой Ковнером, Виткой Кемпнером и Ружкой Корчак вошла в Вильну и собралась перед пустым гетто. Там они встретили Шмерке и других бойцов-евреев из «вильнюсской» бригады. Радость мешалась с раздиравшей душу болью: Вильна свободна, но это не прежний город: он перестал быть Литовским Иерусалимом.

В день освобождения Вильны там находился и Илья Эренбург, самый знаменитый военный корреспондент в Советском Союзе, автор посвященной Суцкеверу статьи в «Правде». Эренбурга тронул вид уцелевших узников гетто с автоматами за плечом, он обнялся с ними. Теплое приветствие известного в СССР человека подняло настроение бойцам-евреям – и, кроме прочего, Эренбург передал им из Москвы приветы от Абраши[265].

Уже на следующей неделе в городе начали появляться евреи. Некоторые скрывались под землей, в канализации; другие – в подвалах домов поляков и литовцев. В город также хлынули те, кто прятался в соседних городках или в лесу.

Поскольку Шмерке был партизаном, советское командование выделило ему полностью обставленную трехкомнатную квартиру на главной магистрали города – улице Мицкевича, переименованной в проспект Гедимина. В квартире раньше жил важный немецкий чиновник, но он поспешно бежал, оставив даже еду и одежду. Шмерке впервые за десять месяцев выспался в кровати[266].

13 июля, в день освобождения Вильны, Суцкевер находился в подмосковном писательском санатории в Воскресенске. Его реакция на новости, опубликованные на первой полосе газеты «Правда», напоминала реакцию Шмерке: «Я не в состоянии оставаться в санатории после освобождения Вильны. Я должен вернуться в родной город и своими глазами увидеть, насколько сильно он разрушен». Суцкевер возвратился в Москву и тут же отправился к Юстасу Палецкису, президенту Советской Литвы, который в свое время вытащил его из Нарочи. На сей раз Суцкевер попросил помочь ему с отправкой в обратном направлении, назад в Вильну, как можно быстрее. Палецкис, который и сам собирался домой, ответил: «Хорошо, Абраша, поедем или полетим вместе».

Они поехали; ночью 18 июля Суцкевер и Палецкис прибыли на армейском автомобиле в советский Вильнюс. Вдоль шоссе, по которому они ехали, валялись смердящие трупы немецких солдат. «Мне этот запах был слаще любых духов, – записал Суцкевер в дневнике, а ниже задумчиво добавил: – Если бы не спрятанные культурные ценности, мне вряд ли бы хватило сил вернуться в родной город. Я знал, что любимых людей там больше нет. Знал, что убийцы казнили их всех. Знал, что ослепну от боли, увидев Вилию. Но еврейские буквы, которые я посеял в виленскую почву, сияли мне за тысячи километров»[267].

На следующее утро отряд партизан отправился на Вивульского, 18, и глазам Суцкевера впервые предстало разрушенное здание. Именно в этот момент он понял, что его Вильны, столицы культуры на идише, больше не существует. Члены отряда дали клятву извлечь на свет остатки сокровищ еврейской культуры. Шмерке высказал горькую, но трезвую оценку: подавляющее большинство книг и документов уничтожено на бумажных фабриках, малая часть вывезена в Германию и только «минимальное число» спасено усилиями «бумажной бригады»[268]. Теперь их долг перед потомками и погибшими товарищами – сохранить эту крошечную часть.

Тяжелым ударом для Шмерке и Абраши стала новость об участи их коллег по «бумажной бригаде». Зелиг Калманович скончался в Нарве. Доктор Якоб Гордон, работавший над переводами, погиб в Клооге; Ума Олькеницкая, художник-график и хранительница театрального архива ИВО, была вывезена в Треблинку, а доктор Даниэль Файнштейн, социолог, читавший лекции в гетто, убит всего за два дня до освобождения города[269]. Доктор Дина Яффе, делавшая переводы, погибла в Треблинке, преподаватель Израиль Любоцкий, разбиравший книги на иврите, скончался в эстонском трудовом лагере. Давид и Хая Маркелесы (родители Нойме Маркелеса), оба педагоги, были расстреляны в Понарах[270]. Илья Цунзер, который разбирал материалы по музыке, умер от тифа в Эстонии, в нарвском лагере. Раввин Авраам Нисан Иоффе, член научной группы, был обнаружен немцами в тайнике в ходе ликвидации гетто и расстрелян в Понарах[271]. Мендель Боренштейн и Михал Ковнер, бойцы ФПО, выбрались из гетто, но погибли в Нароче от немецкой пули[272].

После освобождения Вильны в город вернулись шестеро выживших членов «бумажной бригады»: Шмерке, Суцкевер, Ружка Корчак, Нойме Маркелес, Акива Гершатер и Леон Бернштейн. Еще двое были интернированы в немецкие концлагеря: Герман Крук и Рахела Крыньская. Крук погиб в Лагеди в сентябре 1944 года, а Крыньская выжила, но в Вильну так и не вернулась. К шестерым уцелевшим присоединился Аба Ковнер, бывший командир ФПО. Он тоже считал, что спасение книг и документов – их священный долг и дело первостепенной важности[273].

Прежде всего были обследованы десять известных тайников – с разными результатами: «малины» в домах № 1 и 8 по улице Страшуна оказались целы, равно как и бункер на Шавельской улице. Тайник на Немецкой, 29, где проживали в гетто Суцкевер и Шмерке, оказался недоступен, засыпан обломками упавшего на него здания. Книжную малину в библиотеке гетто на Страшуна, 6, немцы обнаружили незадолго до отступления. Они вытащили оттуда все материалы и сожгли во дворе[274].

Шмерке и Суцкевер обратились к Генрику Зиману, члену ЦК Компартии Литвы, и попросили официально поддержать операцию по спасению сокровищ. Зимана они хорошо знали по партизанскому отряду – он был заместителем командира. До войны Зиман преподавал в еврейской школе в Ковне, но, сделавшись партизанским командиром, взял литовское подпольное имя Юргис и называл себя литовским коммунистом. В лесу далеко не все знали, что он еврей. Сохраняя позу интернационалиста, Зиман ответил на просьбу Шмерке и Суцкевера с демонстративным безразличием: у Литвы, только что вернувшейся в состав СССР, есть более насущные задачи[275].

Трудно сказать, как именно Суцкевер связался с Юозасом Банайтисом, главой отдела искусства Наркомата просвещения, но Суцкеверу удалось убедить его поддержать их начинание. 25 июля Банайтис выдал ему написанный от руки документ, дававший право «забрать и перевезти по адресу проспект Гедимина, 15, квартира 24 еврейские культурные и художественные ценности, разрозненные и спрятанные в разных точках города во время немецкой оккупации»[276].

Суцкевер, Шмерке и Ковнер встретились на следующий день, 26 июля, и основали Еврейский музей культуры и искусства. Себя они назвали инициативной группой и направили представителям власти докладную записку, в которой запрашивали официальное финансирование. Они знали, что в СССР каждое учреждение культуры должно относиться к тому или иному министерству – комиссариату. Независимых частных музеев в СССР существовать не могло. Банайтис выдал Шмерке временное удостоверение, подтверждавшее, что он является сотрудником «еврейского музея, находящегося в процессе создания»[277].

Шмерке, Суцкевер и Ковнер замыслили музей как продолжение деятельности одновременно и «бумажной бригады», и ФПО. Цель их состояла в том, чтобы собрать и сохранить предметы довоенной еврейской культуры, при этом особо важным делом они считали сбор материалов по истории гетто и истории преступлений, совершенных немцами. Они решили для себя, что обязательно найдут архивы гестапо – там должны содержаться подробные сведения о тех, кто совершал массовые убийства. Кроме того, было решено подготовить анкету для уцелевших свидетелей преступлений. Наконец, инициативная группа решила, что когда музей получит официальный статус, она попросит включить его в состав вильнюсской Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников. Такие чрезвычайные комиссии были советскими официальными органами, собиравшими показания и документы, готовившими судебные дела. Итак, инициативная группа намеревалась использовать самые разные материалы (архивы гетто, гестапо, свидетельства выживших), дабы убийцы пошли под суд и понесли наказание[278]. Еврейский музей виделся им центром продолжения борьбы с немецкими убийцами и их местными пособниками, только вместо пушек и мин они собирались пользоваться судами и словами свидетелей.

Работа в музее началась незамедлительно. Директором стал Суцкевер, Шмерке – секретарем и главным администратором, Ковнер возглавил операцию по поиску и сбору материалов. Впрочем, разделение труда было достаточно условным, роли и должности несколько раз менялись в течение следующих нескольких недель.

В первый момент поиски сосредоточились на бункере на Шавельской улице, представлявшем собой подземный лабиринт проходов, подвалов, отсеков. Шмерке так описывал эту операцию в дневнике: «Каждый день выносим из бункера мешки и корзины с сокровищами – письмами, рукописями, книгами знаменитых евреев. <…> Поляки, живущие во дворе, постоянно вызывают милицию и других представителей власти: думают, что мы ищем золото. Не понимают, зачем нам нужны грязные клочки бумаги, засунутые между перьями в подушки и одеяла. Никто из них понятия не имеет, что мы нашли письма И.-Л. Переца, Шолом-Алейхема, Бялика и Авраама Мапу; рукописный дневник Теодора Герцля; рукописи доктора Соломона Эттингера и Менделе Мойхер-Сфорима; части архивов… Макса Вайнрайха, Залмана Рейзена и Зелига Калмановича».

Работа в доме № 6 по Шавельской улице продолжалась много недель. Некоторые ценнейшие вещи были сложены в ящики или канистры, другие просто закопаны в землю. К сотрудникам музея присоединился Гершон Абрамович, инженер, построивший бункер.

У некоторых членов команды были лопаты, другие работали голыми руками. Партизаны трудились с автоматами на ремне. Они доставали из земли материалы, заключавшие в себе еврейскую, русскую и мировую культуру: актовые книги клойза Виленского Гаона; афиши первых спектаклей на идише, сыгранных актерами труппы Аврома Гольдфадена – отца еврейского театра; письма Горького, бюст Толстого, русские летописи XVII века и… портрет некоего британского сановника, написанный в Бомбее (портрет был родом из смоленского музея)[279].

Выкапывая картины и скульптуры, Суцкевер с товарищами натолкнулись на статую царя Давида работы русско-еврейского скульптора XIX века Марка Антокольского. Потом из земли показалась рука, Суцкевер ухватился за нее, думая, что это еще одна статуя. Содрогнулся, поняв, что держит не глину, а плоть. После ликвидации гетто в бункере скрывались несколько евреев, один из них скончался в подземелье. Оправившись от испуга, Суцкевер продолжил вместе с товарищами извлекать статую. В том, что она лежит рядом с человеческим телом, он усмотрел поэтический символизм: «Жертва Гитлера лежит под землей, а могущественный царь Давид, с мечом в руке, стоит ныне над землею. Он освободился, дабы отомстить»[280].

Новоиспеченный музей располагался в квартире Шмерке и Суцкевера по адресу: проспект Гедимина, 15. Два поэта решили повесить вывеску на русском и идише у входа в здание еще до того, как учреждение получило официальный статус.

Помимо бункера на Шавельской улице материалы были обнаружены и в ряде других мест. 5 августа Шмерке записал в дневнике: «Несем в музей свитки Торы, которые были раскиданы по всему городу. Я притащил огромное число ценных книг, которые сохранила полька Марила Вольская – она получила их от своего друга Моше Лерера».

Ковнер тем временем разыскивал документы, рассказывавшие историю ФПО, которую он раньше возглавлял. В груде мусора во дворе дома № 6 по улице Страшуна он обнаружил экземпляр последней листовки организации от 1 сентября 1943 года: «Евреи, готовьтесь к вооруженному сопротивлению!» «Я прочитал ее, и глаза воспалились сами собой. Не потому, что я видел свой почерк или потому, что это был мой приказ, отданный моим голосом. И не потому, что я только что вытащил собственную жизнь из пепла, а потому, что меня вновь хлестнула по лицу умолкшая боль тех дней. Никто и никогда не сможет полностью постичь суть этой боли»[281].

Квартира Шмерке и Суцкевера в доме № 15 по проспекту Гедимина быстро заполнялась материалами. Навестивший их корреспондент одной из газет так описал эту сцену: в комнате повсюду стопки переплетенных в кожу книг, потемневших от сырости и старости. Вдоль стены составлены рядами свитки Торы. На полу – пачки рукописей, на письменном столе – поцарапанная гипсовая статуя, одна рука отломана. Шмерке и Суцкеверу почти негде было спать.

Ночью, в темноте, в комнате делалось жутковато. Ты будто бы спал на кладбище среди надгробий и разверстых могил[282].

Глава семнадцатая

Музей, каких еще не было

В первые несколько месяцев после освобождения Вильны музей в квартире у Шмерке и Суцкевера служил импровизированным общинным центром для выживших, вернувшихся евреев и тех, кто служил в Красной армии. Здесь собирались по вечерам, рассказывали свои истории, делились надеждами, давали советы, обменивались сведениями. Другого еврейского адреса в городе не было. Уроженцам Вильны город казался опустевшим. Шмерке вспоминал, как до войны гулял по выходным по Завальной в окружении толпы друзей. А теперь, проходя тем же путем, он видел одни незнакомые лица. Он начал составлять списки погибших друзей, дополняя их биографическими сведениями, датами и обстоятельствами смерти[283].

Они договорились с почтовыми отделениями, что все письма, пришедшие евреям и не востребованные, будут передаваться в музей (большинства получателей уже не было в живых). Нойме Маркелес, секретарь музея, вывешивал письма на доске объявлений, чтобы выжившие могли отыскать родных и близких, посылал отправителям подтверждения, что письма получены. В музее даже проходила раздача бесплатных обедов. Инициативная группа (Шмерке, Суцкевер и Аба Ковнер) рассчитывала передать эти функции городскому еврейскому комитету, как только состав его будет утвержден властями. А пока по городу распространялись слухи, что еврейский комитет уже существует и находится в квартире у Шмерке и Суцкевера[284].

2 августа инициативная группа организовала встречу примерно шестидесяти евреев-партизан – им было предложено стать собирателями для новорожденного музея. Это было первое еврейское собрание в освобожденной от нацистов Вильне. Суцкевер выступил с прочувствованным словом:

Здесь собрались последние уцелевшие евреи, те, кто выжил. К нашему городу сейчас прикованы глаза всего мира. Виленское гетто известно повсюду. <…> Илья Эренбург пишет про Ицика Витенберга, русские поэты сочинили стихотворение в его честь. <…> Чтобы вернуть очарование Вильны, чтобы вернуть к жизни самих себя, мы должны, сидя на руинах, проявить творческий подход. Некоторые жители Вильны уже сделали первый шаг: собрали уцелевшие произведения искусства, подобрали остатки. Прежде чем просить других о помощи, пусть каждый из нас поищет среди своих вещей и в своем непосредственном окружении то, что осталось от наших загубленных жизней.

После него выступил Ковнер, он обратился к партизанам, ранее находившимся в гетто под его командованием, и отдал им новый приказ. Вооруженное сопротивление ФПО и духовное сопротивление «бумажной бригады» были вещами одного порядка: «В бункере дома номер шесть по Шавельской улице было спрятано тридцать ящиков с ценными материалами из ИВО. Там же ФПО хранила свои пулеметы. Это символизирует особую важность нашей работы. Нужно спасти то, что осталось. Мы должны увековечить нашу борьбу и превратить ее в политическую силу. Уничтожение сокровищ нашей культуры, возможно, трагедия еще большая, чем трагедия кровопролития»[285].

После этого собрания «низовая» поддержка музея, все еще не получившего официального статуса, умножилась многократно. Число добровольных помощников выросло с шести в середине июля до двенадцати в середине августа и двадцати девяти в начале сентября. Операция по поиску уцелевшего превратилась в масштабное движение[286]. Откликнувшись на призыв Суцкевера, выжившие евреи разгребали руины своих довоенных домов и школ, а также тех зданий, где они жили и работали в гетто, обнаруживали там старые фотографии, школьные тетради, экземпляры газеты «Новости гетто», хлебные карточки и пр. «То, что осталось от их загубленных жизней», они передавали еврейскому музею[287].

Страницы еврейских книг находили в самых неожиданных местах: на одном из уличных рынков города торговки заворачивали селедку и другие продукты в страницы из виленского издания Талмуда. Когда возмущенный партизан-еврей прикрикнул на них, они ответили: а нам-то почем знать, что это страницы из священной книги жидов. Партизан рассказал об этом Шмерке, и поэт, бывший уличный хулиган, отправился на рынок разбираться. Он замахнулся на торговок кулаками и пригрозил их поколотить, а также сообщить в милицию, что они при немцах воровали еврейские вещи, если они немедленно не передадут ему все страницы из еврейских книг. Торговки поняли, что Шмерке не шутит, и повиновались[288].

Однажды в квартиру вошла какая-то полька и принесла написанное от руки письмо, озаглавленное: «Призыв к нашим еврейским братьям и сестрам». Письмо произвело эффект разорвавшейся бомбы. Его написали две женщины и выбросили из машины, которая увозила их в Понары. Датировано оно было 26 июня 1944 года – до освобождения Вильны оставалось всего две недели; в письме излагалось, как после ликвидации гетто они девять месяцев скрывались от немцев – их было 112 человек, в том числе тридцать детей. Про их укрытие знала только одна полька, она приносила им еду. Взамен требовала меха, шелк, десятки тысяч рейхсмарок. Когда скрывавшиеся больше не смогли удовлетворять ее все возраставшие требования (она запросила пять килограммов золота), полька сдала их немцам.

В письме подробно повествовалось, как их четыре дня мучили немецкие и литовские полицаи. Восьмилетних девочек насиловали в присутствии матерей, мужчинам кололи половые органы булавками и иголками. Завершалось письмо призывом к отмщению:

Если евреи убьют хотя бы кого-то из них, чтобы отомстить за наши 112 жизней, они окажут большую услугу своему народу. Мы со слезами на глазах призываем: мщение! Мщение! Я пишу по-польски, потому что если обнаружат письмо на идише, его сожгут, но какой-то добрый и честный человек, возможно, прочитает письмо на польском и передаст его в руки еврейской полиции. А уж она пусть разберется с этой гадиной, у которой на совести столько крови. Погибло тридцать наших детей, пусть и ее трое детей – два сына и дочь – погибнут с ней вместе.

В письме сообщались имя и адрес вымогательницы и доносчицы: вдова Марыся, улица Большая Погулянка, 34, с правой стороны двора. Завершалось оно так: «Прощаемся с вами и с миром. Взываем к отмщению!»[289]

Как только письмо попало в еврейский музей, Аба Ковнер и его друзья-партизаны начали собственное расследование. Они отыскали Марысю, вымогательницу и доносчицу. Теперь она была любовницей высокопоставленного офицера НКВД. В связи с этим вряд ли удалось бы ее арестовать и отдать под суд. Еврейские партизаны решили взять правосудие в свои руки. Они подкараулили доносчицу на улице и убили[290].

Для Шмерке, Суцкевера и Ковнера возвращение ценностей еврейской культуры было самоочевидной потребностью, необходимой предпосылкой восстановления еврейской жизни – когда бы и в какой форме это ни произошло. Ими двигало элементарное представление: уважающий себя народ не может бросить свое печатное и документальное наследие – как не может он оставить своих выживших детей в домах у поляков и литовцев. Но среди музейных активистов были и те, кого интересовали только документы, связанные с немецкими зверствами: они намеревались использовать их в политических, юридических и просветительских целях. Бундист Григорий Яшунский высказал на общем собрании такую точку зрения: «Мы не собираем ради собирательства. Эти материалы – исторические аргументы, они политически актуальны». Другие добровольцы с ним согласились: основную цель музея следует определить как разоблачение немецких зверств и требование правосудия от лица еврейского народа[291].

Споры по поводу возвращения культурного наследия и розысков документов о Холокосте не имели практических последствий. Материалы обоих типов лежали в одних и тех же тайниках, в процессе извлечения никаких различий между ними провести было невозможно. Однако споры эти подчеркивали, что в глазах некоторых музейных активистов недавние события заслонили предыдущие 450 лет жизни евреев в Вильне, притом что объем довоенных книг и документов был гораздо больше.

Поскольку документов о Холокосте было катастрофически мало, сотрудники музея почти сразу начали записывать свидетельства выживших. Квартира Суцкевера и Шмерке превратилась в гудящий улей: добровольные помощники сидели за столами и расспрашивали бывших узников гетто из Вильны, Ковно и Шавеля (ныне – Шяуляй)[292]. Штатный сотрудник, доктор Шмуэль Амарант, в прошлом – директор Виленской еврейской учительской семинарии общества «Тарбут», разработал единую анкету, разделенную на двадцать разделов: с ее помощью и проводились интервью с выжившими[293].

Кроме того, в музее собирали письменные воспоминания о повседневной жизни в годы немецкой оккупации. Среди них оказались «Песни и музыка гетто», «Школа в гетто», «Как я создал подпольную типографию», «Официальный немецкий бордель на улице Субоч», «История спорта в гетто» и «Похоронная служба гетто»[294].

Объем спасенных материалов рос, и перед музеем встала насущная задача обзавестись подходящим помещением, зданием. Собрание уже не вмещалось в квартире Шмерке и Суцкевера. Поначалу инициативная группа предполагала разместить музей в Хоральной синагоге – она уцелела и даже не была повреждена. Хоральная синагога, которую не следует путать с Большой синагогой, была местом, где собирались сливки виленской еврейской буржуазии. Она находилась на Завальной улице (теперь переименованной в Пилимо), за пределами созданного нацистами гетто, неподалеку от железнодорожного вокзала; немцы использовали здание под склад. Шмерке и Суцкевер отказались от своего первоначального плана, когда узнали, что уцелевшие религиозные евреи Вильны хотят вновь использовать это здание как храм.

Тогда инициативная группа взяла на заметку здание иешивы «Рамайлес», основного виленского центра по изучению Талмуда, расположенное на Новгородской улице. Оно тоже стояло на крупной городской артерии за пределами гетто; немцы устроили здесь зернохранилище. Однако иешиву уже занимала государственная зерноторговая контора, которая отказалась освобождать помещение[295].

11 августа основатели музея решили принять предложение вильнюсского горсовета о переносе музея в пустующие здания по адресу: улица Страшуна, 6, внутри покинутого и сожженного гетто. Решение далось им непросто.

Для бывших узников дом номер 6 по улице Страшуна был памятным местом, вызывавшим самые разные чувства и ассоциации. Здесь располагался первый юденрат, почти все его члены были расстреляны немцами, когда из запрошенной контрибуции в 5 миллионов марок удалось собрать лишь 3,5 миллиона. Кроме того, по адресу Страшуна, 6, находилась библиотека гетто, центр культурной и интеллектуальной жизни. Перед зданием библиотеки располагалась спортивная площадка, где занимались гимнастикой и состязались спортивные команды[296]. А рядом с ней – баня, которую, в соответствии с немецким указом, узникам полагалось посещать раз в две недели для избавления от вшей и для дезинфекции. Под баней имелись глубокие подвалы, ФПО использовала их как подпольный склад оружия, место обучения стрельбе и тайных собраний. (Директором бани был не кто иной, как сам Ицик Витенберг, командир ФПО.)

За спортплощадкой, в соседнем одноэтажном здании с проходом в Лидский переулок, находилась тюрьма гетто, где содержались арестованные за всевозможные правонарушения: несоблюдение комендантского часа, контрабанду продуктов, кражу или «распространение ложных слухов». Многих заключенных немцы потом увозили в Понары. Арестанты прекрасно знали, какая их ждет судьба, и стены тюрьмы были исписаны прощальными надписями: «Завтра увезут в Понары»; «Отомстите за невинно пролитую кровь»; «Правда восторжествует» и «Долой Генса!»[297]

В одном адресе, Страшуна, 6, оказалась заключена вся история Виленского гетто: его богатая духовная жизнь, тяга к нормальному существованию, насильственная деградация, героическое вооруженное сопротивление и неизбежный финал – вывоз в Понары на расстрел.

Некоторых музейных активистов это здание не устраивало, их аргумент звучал так: «Мы не можем вернуться в гетто». Они считали, что нельзя строить новую еврейскую жизнь на улицах, пропахших смертью. Некоторые из уцелевших физически не могли находиться в этой части города и по дороге на работу или по делам обходили ее стороной. Однако Шмерке выступил за Страшуна, 6. Само это место – часть истории, его нужно сохранить для будущего. В противном случае здесь расположится какое-нибудь безликое советское учреждение, как уже случилось с иешивой «Рамайлес».

Мнение Шмерке возобладало, и дом номер 6 по улице Страшуна стал центром музейной деятельности. Здания были сильно повреждены: одни разрушены полностью, другие заполнены мусором и обломками. Для непосредственного использования подходили лишь тюремные камеры с крошечными зарешеченными окошками. Там, в камерах, сотрудники и работали. Они идентифицировали и сортировали оставшуюся часть еврейских сокровищ Вильны, а надписи на стенах взирали на них как жутковатые напоминания о трагическом конце общины.

Какой-то остряк назвал музей Тюремным музеем гетто[298].

Официально проблема с помещением была решена (хотя на ремонт и восстановление требовались годы), теперь основной незадачей оставался неопределенный юридический статус. Управление по делам искусств передумало и сняло финансирование. Вместо Еврейского музея Юозас Банайтис, глава управления, предложил им стать еврейским отделом Литовского национального музея. Суцкевер, Шмерке и Ковнер были решительно против. Они хотели, чтобы у них была собственная, независимая организация. Суцкевер пошел просить финансирования у правительственных структур. Ему удалось договориться, чтобы Литовская академия наук взяла музей под свое крыло в качестве еврейского отдела. Однако через две недели академия отказалась, объяснив свое решение тем, что среди сотрудников нет ученых и людей с научными степенями[299]. Музей оказался в подвешенном юридическом состоянии и без денег.

К концу августа все трое основателей злились и нервничали. Вот запись в дневнике Ковнера:

Суцкевер полтора месяца бегает и не может получить официального одобрения на создание еврейского музея или научной организации. По всему городу рвут, топчут и сжигают в печах ценнейшие венецианские книги, рукописи, уникальные предметы, а у нас нет возможности спасти эти сокровища. Два года мы рисковали жизнью, пряча их от немцев, а теперь, в Советском Союзе, они уничтожаются. Никто не желает нам помогать. Мы с Суцкевером провели десятки встреч с министрами, ЦК Коммунистической партии и другими важными лицами. Все обещают, никто ничего не делает[300].

Как раз в этот момент, посреди ярости и отчаяния, вновь появился Банайтис и предложил творческое решение: организация будет называться Комиссией по сбору и обработке документов еврейской культуры. Комиссия не нуждается в официальном бюджете и в одобрениях вышестоящих органов, к работе она может приступить незамедлительно. Комиссия из одиннадцати членов была образована 26 августа 1944 года по приказу наркома просвещения Юозаса Жюгжды, председателем назначили Суцкевера[301].

Это была хорошая новость. Плохая заключалась в том, что комиссии не выделили бюджета. Жюгжда иногда платил ее членам зарплату, всегда разные суммы, из неведомого источника. Не было ассигновано средств на транспорт, канцелярию, ремонт музейных зданий (музей продолжали называть музеем, даже когда он стал комиссией). Почти все сотрудники работали на безвозмездных началах.

Однако комиссия не сдалась и приступила к обустройству зданий. В дневниковой записи от 28 августа Шмерке отмечает, как к ним хлынула помощь: директор местной фабрики передал столы и стулья, доброхоты принесли бумагу, чернила, лампы. Сам Шмерке отыскал, где брать ручки и скрепки. Когда кто-то подарил им папки, конверты и стирательные резинки, довольный Шмерке написал: «Мы богатеем».

Самым насущным оставался вопрос о транспорте для перевозки произведений искусства, раскиданных по всему городу, на улицу Страшуна. Какое-то из транспортных предприятий иногда ссужало музею грузовик без ведома начальства. Но чаще всего приходилось пользоваться деревянными тачками[302].

В начале сентября во дворе вильнюсского «Союзутиля» была найдена огромная кипа материалов. Немцы выбросили тонны еврейских материалов в мусор для дальнейшей переработки на бумажных фабриках. Несколько тонн так и осталось на территории «Союзутиля». Исаак Ковальский, обнаруживший это сокровище – самое объемное после того, что находилось в бункере на Шавельской, 6, – привез в музей пакет материалов для ознакомления. Шмерке вскрыл его, и первое, что увидел, была рукопись жившего в XIX веке деятеля еврейского Просвещения Иосефа Перла. Под ней лежали газеты, учебные материалы, небольшие статуэтки. Вывозом и разбором этих сокровищ сотрудники музея занимались более полугода[303].

Вести об операции по спасению культурных ценностей достигли Москвы, советская еврейская интеллигенция отреагировала с энтузиазмом и восхищением. Давид Бергельсон, ведущий прозаик, писавший на идише, послал Суцкеверу письмо, где говорилось: «Недавно в “Единстве” [“Эйникайт”, главная советская газета на идише] напечатали статью о вашей грандиозной работе в Вильне. Она действительно грандиозна. Вряд ли хоть кто-то делает для нашей культуры больше, чем вы». Шахна Эпштейн, исполнительный секретарь Еврейского антифашистского комитета, писала Суцкеверу в похожем тоне: «Мы с большим интересом следим за вашей деятельностью. Ваши достижения носят воистину исторический характер. Да укрепятся ваши руки!»[304]

Спасенное сокровище

Письма Шолом-Алейхема

Шолом-Алейхем (1859–1916), чей роман «Тевье-молочник» лег в основу знаменитого фильма «Скрипач на крыше», был самым популярным и плодовитым из всех писателей на идише. Его произведения читали вслух за семейным столом после субботней трапезы вечером в пятницу. Самое полное собрание его сочинений включало 28 томов, однако туда вошло далеко не все.

Шолом-Алейхем был не только литератором, он много и виртуозно писал письма. В молодости он их нумеровал, и только за 1889 год их оказалось более тысячи[305]. Для такой напряженной эпистолярной деятельности было много причин: он жил в Киеве, а почти все его коллеги – в Одессе и Варшаве. После эмиграции в Нью-Йорк он продолжал публиковаться в Восточной Европе. Каждый год по много месяцев проводил на курортах в Италии и Швейцарии, вдали от родных и друзей – этого требовало его здоровье. Нужно было поддерживать связь. Но самое главное – Шолом-Алейхем очень любил писать и письма, и романы в эпистолярном жанре.

Шмерке и Суцкевер спасли пятьдесят три письма великого писателя и юмориста из почти двухсот, находившихся до войны в архиве ИВО[306]. Первое спасенное письмо-сокровище было написано в Киеве в 1888 году и адресовано двум варшавским коллегам – просьба поучаствовать в литературном альманахе на идише «Еврейская народная библиотека» («Идише фолкс-библиотек»). Альманах, который Шолом-Алейхем редактировал и финансировал, стал важнейшей вехой в истории литературы, объединив под своей обложкой величайшие таланты того времени, включая Ш.-Я. Абрамовича, писавшего под псевдонимом Менделе Мойхер-Сфорим, и И.-Л. Переца, которых принято называть дедушкой и отцом современной литературы на идише.

Последнее письмо Шолом-Алейхема из спасенной Суцкевером и Качергинским связки – машинописный документ от 15 августа 1915 года; оно отправлено из дома писателя по адресу Ленокс-авеню, 10, на Манхэттене молодому переводчику на английский. Речь идет о переводе романа «Кровавая шутка» – трагикомедии, в которой двое студентов, русский и еврей, решают пожить под именами друг друга. Иванов становится Рабиновичем и на собственном опыте узнает, как «тяжело быть евреем» – такое название Шолом-Алейхем дал популярной пьесе, основанной на романе. Английский перевод должен был средствами юмористической литературы привлечь внимание к бедам русского еврейства.

Шолом-Алейхему очень важно было составить себе в Америке громкое имя через переводы своих работ на английский – в виде книг, театральных постановок и немых фильмов. Однако при жизни все его попытки прорваться к американской публике оказались безуспешными. Лишь пятьдесят лет спустя, после успеха мюзикла «Скрипач на крыше», Шолом-Алейхем стал широко известен.

А вот одно из самых грустных писем, спасенных дуэтом поэтов из рук сотрудников Оперативного штаба Розенберга. Оно относится к 1906 году, Шолом-Алейхем тогда находился в Лемберге (нынешний украинский Львов), входившем в состав Австро-Венгерской империи, и направлялся в Америку. Он бежал из царской России после волны кровавых погромов, разразившихся осенью 1905 года, в том числе в Киеве, – тогда он и сам с трудом избежал расправы, укрывшись в одной из гостиниц. В письме, адресованном неназванному другу и поклоннику, писатель рассуждает о собственной смертности:

Дорогой друг,

Как видите, моя глава «Лех-лехо»[307] не так-то быстро кончается. Я уж как-нибудь дотяну до тех пор, пока не приеду в счастливую и благословенную Америку – эхе-хе!..

Вы пишете, что ради меня готовы пойти в огонь и воду. Это, конечно же, очень мило и благородно с вашей стороны, но я не могу от вас подобного требовать, да и не вижу в этом никакого счастья ни для себя, ни для вас. Но если вы действительно хотите сделать мне особое одолжение, совершить доброе дело, то я вот что вам скажу.

Через сто двадцать лет (ну, или, как я подозреваю, чуть раньше), когда я переберусь туда, откуда уже ни депешу не отстучишь, ни письмеца не напишешь, народ Израиля наверняка захочет отдать должное народному писателю – пусть даже он уже и на том свете – и установить на его могиле достойное надгробие. Я хочу, чтобы на камне была высечена вот такая эпитафия, которую я недавно сочинил на банкете в свою честь. Когда все выпили вина, развеселились, пошли петь песни и произносить тосты, я уселся в сторонке и написал такую вот эпитафию:

Куда ж вы, реб еврей, бегом?

Постойте, здесь так мило.

Шолом-Алейхем вам знаком?

Так тут его могила.

Пусть слог его и прост, и груб, —

На идише писал он, кстати, —

А все ж читательницам люб:

Лежит здесь жаргонист-писатель.

Весь век он о смешном писал,

Мир целый обращая в шутку,

Его читатель хохотал,

Ему ж – ой-вей – бывало жутко.

И вот, пока народ кругом

От смеха забывал про беды,

Он плакал – Бог лишь знал о том;

Тайком, чтобы никто не ведал[308].

Возможно, вам не по душе придется слово «жаргонист», так я даю вам право заменить его на «юморист»[309]. Главное – повнимательнее проверьте орфографию, ибо даже на могильном камне нужно писать без ошибок… А сами пребудьте в здоровье и в радости, и пишите письма, и говорите каждому приветливо —

Шолом-Алейхем

Февраль 1906, Галиция[310].

В письме содержится ранний вариант эпитафии Шолом-Алейхема. Впоследствии он ее доработал, убрал первую строфу, а «жаргониста» заменил на «юмориста». Окончательный вариант высечен на его надгробном памятнике на кладбище Маунт-Кармель в нью-йоркском Квинсе.

Глава восемнадцатая

Тяготы советской жизни

В Вильну со всех сторон хлынули возвращавшиеся евреи-беженцы, и мало-помалу начало заново формироваться еврейское сообщество. Религиозная община была образована в середине августа, во главе ее встал раввин Исроэл Густман, единственный уцелевший член виленского раввината. Община приняла на работу резника, двух гробовщиков, администратора и секретаря. Получать письма тех, кто искал родственников, и отвечать на них теперь входило в ее обязанности[311].

18–19 сентября 1944 года в частично разрушенном здании Большой синагоги отпраздновали Рош-ха-Шану. Уцелела лишь половина крыши, над головами у прихожан моросило. Лишь четыре человека пришли в талесах (молитвенных покрывалах)[312]. На Йом-Кипур службу перенесли в Хоральную синагогу, защищенную от непогоды. Она и стала постоянным домом еврейской религиозной общины.

Был создан комитет, который заботился об осиротевших детях-евреях: они бродили по городу беспризорные, изголодавшиеся, не знавшие ни врачей, ни школ. Комитет возглавила Цивия Вильдштейн, преподавательница, окончившая педагогический факультет Виленского университета. Шмерке, Суцкевер и Аба Ковнер также вошли в его состав.

В конце сентября власти дали комитету разрешение создать еврейскую школу, детский сад и детский дом – все располагались в одном здании, получившем название Еврейский детский комбинат. В школе обучали по советской программе, но на идише. Ни религиозных предметов, ни практик в программе не было, однако велось преподавание литературы на идише. Музей передал детскому комбинату учебники и детские книги[313].

К осени 1944 года у двух тысяч виленских евреев появилась скромная сеть общинных учреждений: синагога, светская школа и музей. При этом не существовало городского еврейского комитета, о котором раньше думали Шмерке и Суцкевер. Эту идею власти не приняли.

Все три учреждения сталкивались с ограничениями, вмешательством и откровенной враждебностью местных властей, в составе которых было много представителей прежней, подконтрольной немцам администрации. Синагоге отказали в получении груза одежды из Америки. Запретили проводить субботние трапезы и религиозные занятия. В СССР культовые учреждения могли только отправлять религиозные церемонии, им запрещалось заниматься филантропией, проводить общественные собрания или вести религиозное воспитание. А поскольку субботы были рабочими днями, прихожан на субботние молитвы собиралось мало. Еврейский детский комбинат за первый год вынужден был дважды переезжать с места на место, так как их помещения в обоих случаях передавались другим школам. Наркомпрос даже закрыл школу в середине учебного года, однако изменил свое решение после телеграммы с протестом из Москвы от Еврейского антифашистского комитета.

А музей барахтался как мог, в форме комиссии, без всякого бюджета[314].

Да и в целом еврейская жизнь едва дышала. Шмерке и Суцкевер обращались к властям с просьбой разрешить публикацию еженедельной газеты на идише. Поначалу первый секретарь компартии Литвы Антанас Снечкус ответил через Генрика Зимана (единственного еврея в партийном руководстве), что говорить о газете преждевременно, однако власти окажут поддержку в публикации литературного альманаха. Потом Снечкус передумал – идея альманаха «несвоевременна». Тем временем в городе начали выходить газеты и журналы не только на двух государственных языках, литовском и русском, но и на польском – языке другого этнического меньшинства. Почему у поляков есть своя газета, а у евреев нет? Вопрос повис в воздухе[315].

О том, чтобы выделить средства на еврейский репертуарный театр или клуб, речь не шла вовсе.

Шмерке, закаленный активист и неисправимый оптимист, отыскал дырки в системе. Он читал еженедельные лекции для родителей в еврейской школе; уговорил руководство литовского Союза писателей создать секцию на идише и стал ее председателем; организовывал под эгидой еврейской секции Союза писателей концерты на идише (декламация, пение, музыка) в вильнюсском городском театре «Лютня»[316]. Однако, несмотря на все эти начинания, в освобожденном советском Вильнюсе постоянно шла борьба между еврейской жизнью и удушающей бюрократией.

Евреи держались вместе благодаря дружеским компаниям, которые собирались по вечерам на дому. Это запретить было невозможно. У Шмерке был собственный круг: разномастная компания бывших узников гетто, которые выжили в укрытиях, в лесах или – буквально чудом – в эстонских лагерях, плюс несколько уволенных в запас бойцов Красной армии и беженцев, вернувшихся из Средней Азии. Им, как и Шмерке, всем было под сорок. Пошли помолвки и свадьбы, празднества по этому поводу; Шмерке первым затягивал песню и отбивал ритм по столу. Однако спрятать мучительную боль в глубину не мог никто – все здесь были молодыми вдовами и вдовцами, многие потеряли и детей.

Шмерке оставался бодрым и энергичным в компании друзей, на деле же его грызло одиночество. В начале сентября Суцкевер уехал в Москву, так что рядом со Шмерке не осталось никого из его довоенной компании. То была уже не «Юнг Вилне». Женщины совсем не походили на Барбару (его убитую жену) и Рахелу Крыньскую (которая, по доходившим до него сведениям, все еще мучилась в немецком трудовом лагере).

В свободное время Шмерке собирал и записывал песни, которые узники пели в Виленском гетто. Он подготовил черновую рукопись 49 песен, некоторые – из репертуара театра гетто, другие написаны замученными поэтами. В коротком предисловии Шмерке пишет, что память о жертвах должна быть облечена в их собственные слова – слова песен, в которых они выражали свою твердость и страхи, надежду и отчаяние[317]. Песни эти стали частью его репертуара. Однако даже самые пламенные и оптимистичные, вроде его «Гимна молодежи» и марша «Еврейский партизан», звучали теперь с оттенком горечи[318].

Комиссия по сбору и обработке документов еврейской культуры столкнулась с новыми трудностями, когда 10 сентября, перед самыми еврейскими осенними праздниками, Суцкевер решил уехать в Москву. Там его ждали беременная жена и литературные начинания, а работа по спасению ценностей была налажена, и у музея (или комиссии) появилось собственное здание[319]. Суцкевер попросил Ковнера занять должность председателя комиссии, а заместителем своим назначить Шмерке. Все полагали, что через месяц-другой Суцкевер вернется, однако он в итоге прожил в Москве почти год[320].

Перед отъездом Суцкевер подготовил текст рекламной брошюры, рассказывавшей о работе комиссии. В ней перечислены некоторые из спасенных сокровищ: письма мистика начала XIX века – раввина Элияху Гутмахера («Единственного немецкого знатока хасидизма»), рукописи ранних пьес на идише, написанных отцом еврейского театра Авромом Гольдфаденом, тексты Ш.-Я. Абрамовича, отца литературы на идише, десять пинкасов (актовых книг), в том числе синагоги Виленского Гаона, редкие книги на иврите, опубликованные в XVI веке в Венеции, Кремоне, Кракове и Люблине; скульптуры Марка Антокольского и архив Виленского гетто, включавший административные документы, плакаты, дневники и фотографии[321].

В брошюре не была упомянута одна из важнейших находок комиссии: рукописный дневник Теодора Герцля 1880-х годов. В СССР не стоило хвастаться тем, что в руках у вас находится дневник одного из основателей политического сионизма. Ленин раскритиковал сионизм, и с 1920-х годов он находился в СССР под запретом[322].

Однако, как оказалось, отсутствие в брошюре Герцля ничего не меняло. Брошюра не увидела света. Цензурный комитет передал текст на утверждение в ЦК КПСС, а тот его так и не одобрил.

Сразу после отъезда Суцкевера начались распри между Шмерке и Ковнером. Шмерке очень не нравилось, что Ковнер официально возглавляет комиссию, тогда как он, человек, рисковавший жизнью ради контрабанды книг, первым доставший эти книги из тайников, находится у него в подчинении. Кроме того, Шмерке возмущали длительные отлучки Ковнера из музея, а тот отвлекался на другие дела: восстанавливал молодежное движение «Ха-шомер ха-цаир» («Юный страж»), организовывал акты отмщения пособникам нацистов, планировал нелегальный отъезд в Палестину. И это называется директор музея?

Взаимную неприязнь подпитывали и идеологические факторы: Шмерке был коммунистом и осенью 1944 года все еще непререкаемо верил в советскую систему. Ковнер – социалистом-сионистом, для которого был неприемлем проект восстановления еврейской жизни в Вильне, в СССР, да и вообще где бы то ни было в Европе. Кроме того, Шмерке завидовал выдержанно-авторитетной позе Ковнера и… его успеху у женщин[323].

При этом работа по возвращению ценностей продолжалась, и в октябре Шмерке сделал фундаментальное открытие: обнаружил в бункере на Шавельской улице дневник Германа Крука, написанный в гетто (Суцкевер еще в августе отыскал несколько десятков страниц и забрал их в Москву, Шмерке же нашел несколько сотен). Библиотекарь Крук спрятал три экземпляра своей летописи в разных частях города, но из мясорубки войны невредимой вышел только экземпляр, хранившийся в бункере.

Машинописная копия была полностью разрозненна. Крук положил ее в металлическую канистру и закрыл, однако те, кто жил в бункере после ликвидации гетто, вскрыли канистру в поисках ценностей. Страницы дневника были раскиданы по всему бункеру, смяты, порваны, перемешаны со всевозможными бумагами. На то, чтобы их собрать и сложить по порядку, ушло много недель[324].

Еще бо́льшим чудом стала другая находка – записные книжки Крука из лагеря Клоога в Эстонии. Крук закопал их в канавке в Лагеди в присутствии шестерых свидетелей накануне дня, когда его вместе еще с четырьмястами узниками расстреляли. Одному из этих свидетелей, Нисану Анолику, удалось спастись. Он вернулся в Лагеди после его освобождения, откопал записные книжки и передал в Еврейский музей.

Мечта Крука о том, что записки его сохранятся для будущих поколений, сбылась[325].

В результате дневник оказался в ИВО в Нью-Йорке, где оригинальный текст на идише опубликовали с подробными комментариями и указателем, равно как и с пространным предисловием, в котором брат Крука Пинхас излагал его биографию. Когда дневник Крука появился в английском переводе, историки назвали его «одним из шедевров военной мемуаристики» и «архивом Рингельблюма о Виленском гетто» в одном лице, а также одновременно и «литературным шедевром». Главный историк Холокоста, Иегуда Бауэр из Еврейского университета в Иерусалиме, назвал дневник «одним из важнейших документов этой трагической эпохи». Именно Шмерке и Суцкевер сделали так, что слова убитого руководителя «бумажной бригады» дошли до потомков[326].

Пока Шмерке радовался своему открытию, разразился экзистенциальный кризис. В конце октября 1944 года московский Комитет по кадровой политике отказал Комиссии по сбору и обработке документов еврейской культуры в финансировании и распорядился комиссию распустить. Последствия дали о себе знать почти сразу. Все льготы, полагавшиеся сотрудникам – продовольственные карточки и освобождение от воинской обязанности, – были отозваны, а пропуска аннулированы.

Ковнер и Шмерке, несмотря на взаимную неприязнь, объединили усилия в деле спасения комиссии – или, как они это по-прежнему называли, музея – от истребления. Ковнер пошел прямо к Юозасу Жюгжде, наркому просвещения, и не стал выбирать слова: решение Москвы – прямой результат нежелания литовских властей оказать поддержку еврейскому музею. Он предупредил Жюгжду, что, когда об этом решении станет известно за пределами СССР, оно будет воспринято как антисемитские действия литовского правительства.

Ковнер написал Суцкеверу письмо с настоятельной просьбой: попросить Еврейский антифашистский комитет вмешаться; помощь должен оказать Илья Эренбург; необходимо встретиться с высшим руководством Литвы – Снечкусом, Юстасом Палецкисом и другими, которые, по сведениям, находились в Москве. «Нужно потребовать, чтобы они сохранили этот центр еврейской культуры, а не содействовали уничтожению того, что не смогли уничтожить немцы»[327].

Ковнер тем временем решил пойти ва-банк. В докладной записке властям он требует преобразования комиссии в Институт еврейской культуры Литовской академии наук. Подобное учреждение существует в советском Киеве, а до войны существовало в Минске – так чем Вильнюс хуже? Ковнер затребовал для института штат из двадцати сотрудников[328].

Ковнер трижды встречался с Жюгждой, но нарком с каждой встречей проявлял все больше суровости. Он был решительно против возрождения музея в любой форме – комиссии, музея или института. Документы надлежит передать в литовские архивы, книги – в государственную библиотеку, произведения искусства – в национальный музей, а научные материалы – в Академию наук. Ковнер очень красноречиво описал позицию Жюгжды – и это особенно показательно звучит в устах человека, выжившего в гетто: «Он хочет превратить нас в пепел»[329].

Ковнер и Шмерке полагали, что в роспуске комиссии, равно как и в запрете на публикации на идише и в затруднении работы еврейской школы, повинны литовские власти. Они не знали, что на литовское руководство оказывали сильное давление из Москвы, вынуждая его предпринимать не только эти, но и другие шаги. Обстановку нагнетал специальный представитель Сталина в Вильнюсе Михаил Андреевич Суслов, глава Литовского бюро ЦК ВКП(б).

Суслов, совершенно бездушный и бесчеловечный советский чиновник, был ярым противником существования в Литве, да и вообще во всей европейской части СССР, каких-либо еврейских институций. По его мнению, евреи должны были либо ассимилироваться, либо уехать в Биробиджан – крошечную в масштабах страны Еврейскую автономную область на Дальнем Востоке СССР, возле китайской границы. В Биробиджане, где проживало 10 тысяч из 2,2 миллиона советских евреев, идиш являлся официальным языком. Суслов настаивал на том, что в других местах еврейская культурная деятельность должна трактоваться как «национализм» – в советском лексиконе слово это считалось ругательным.

Когда представители вильнюсской еврейской школы встретились с ним, чтобы попросить о привлечении государственных ресурсов, человек из Москвы просто вышвырнул одного из них из своего кабинета, обозвав агентом еврейского национализма[330].

Позиция Михаила Андреевича подвигла чиновников из ЦК ВКП(б) написать официальную докладную записку своему начальнику Георгию Маленкову, в которой литовских коммунистов обвиняли в «неверном подходе к еврейскому вопросу» и в том, что они допустили создание отдельной еврейской школы и музея. Авторы сетовали, что еврейские коммунисты Вильнюса «не только… не разъясняют еврейскому населению неправильность и вредность создания особых еврейских организаций, но сами активно выступают в защиту их и по сути дела являются организаторами»[331]. Это был выпад в адрес Шмерке и ему подобных.

Суслов и его последователи заняли крайнюю позицию: еврейские учреждения культуры в Литве надлежит запретить, притом что в Москве таких учреждений было довольно много – Еврейский антифашистский комитет, издательство литературы на идише «Дер эмес» («Правда»), Московский государственный еврейский театр, газета «Эйникайт» («Единство»), литературный журнал «Геймланд» («Родина»), вещание на идише в эфире московского радио и так далее.

Вильнюсское партийное руководство ответило на резкую критику из Москвы тем, что перестало поддерживать Еврейский музей.

Ковнер предупредил литовцев, что ликвидация музея будет иметь политические последствия. В результате возникнут «недопонимания по всему миру, это, скорее всего, будет ложно истолковано»[332]. В переводе: в мире укрепится представление, что Литва пропитана антисемитизмом даже при советской власти. Снечкусу, Палецкису и прочим это совсем не улыбалось.

Когда буря стихла и Суслов отвлекся на более насущные проблемы, литовское руководство придумало хитрый ход, чтобы протащить идею музея мимо серого московского кардинала. 9 ноября Совет народных комиссаров Литовской СССР издал приказ об открытии 34 музеев. Под восемнадцатым номером в нем был закопан Вильнюсский еврейский музей[333]. На деле остальные 33 музея открылись только на бумаге. Там не было ни штата, ни помещений, не велось деятельности. Документ был декларацией о намерениях, уловкой, дававшей Еврейскому музею официальный статус[334].

Шмерке и Ковнер возрадовались. Шмерке, член партии, был назначен директором и написал Суцкеверу в Москву, что он придержит директорское местечко до его возвращения. В штате также было двое хранителей (Авром Айзен и Шмуэль Амарант), художник-график (Ковнер), секретарь (Нойме Маркелес), бухгалтер по фамилии Рубинштейн и двое технических работников (Каплан и Витка Кемпнер)[335].

По разумению Шмерке, название «Еврейский музей» было голой вывеской. Он не собирался следовать нормам и практикам музейной работы. Лишь крошечную часть коллекции составляли произведения искусства, монтировать экспозицию музейщики не собирались. Амарант и Айзен на деле не являлись хранителями, а Ковнер – художником. Еврейский музей представлял собой библиотеку, архив и, возможно в будущем, – научно-исследовательский центр. Самое главное – он был памятником погибшему Литовскому Иерусалиму.

Шмерке надеялся, что музей с его штатным расписанием в восемь человек станет временным пристанищем, а потом власти санкционируют создание института еврейской культуры. «Надеюсь, что нас уравняют с другими», – писал он Суцкеверу. Этой мечте Шмерке тоже не суждено было сбыться[336].

Несмотря на новый официальный статус, повседневная работа была нелегкой и нервной. Не было выделено средств на транспорт и ремонт здания. Шмерке писал Суцкеверу: «Ты пойми, дорогой Абраша. Чтобы получить три метра стекла [вставить в окна], я должен его запросить двадцать раз. И ходить должен только лично я. Если пойдет кто другой, ничего не добьется»[337].

Месяцы с июля по ноябрь 1944 года стали войной на нервное выгорание между виленским несгибаемым упрямством («если ты этого захочешь, ты станешь гаоном») и злокозненной инертностью советской бюрократической машины. Однако в ноябре 1944 года виленцы победили. Еврейский музей стал реальностью.

Глава девятнадцатая

Слезы в Нью-Йорке

Максу Вайнрайху выпала и большая удача, и тяжкое бремя: он оказался единственным из руководства виленского ИВО, на чью долю не досталось ужасов войны. 1 сентября 1939 года он был в пути на конференцию по языкознанию в Дании и на несколько недель застрял в Копенгагене. Когда 18 сентября Советы арестовали его близкого друга и коллегу по ИВО Залмана Рейзена, Вайнрайх решил не возвращаться домой. Про Рейзена больше никто не слышал. Он погиб в советских застенках.

С началом войны в Европе временным центром ИВО стал его филиал в Америке, и первое, что он осуществил, это организовал эмиграцию Вайнрайха в США. Ученый прибыл в Нью-Йорк 18 марта 1940 года, занял пост директора ИВО и приступил к его восстановлению.

Как это ни невероятно звучит, ему удалось выстроить работу почти так же, как и в Вильне: научную деятельность института Вайнрайх распределил по тем же четырем секциям (исторической, филологической, психолого-педагогической и секции экономической статистики); восстановил аспирантуру, стал главным редактором институтского журнала «ИВО блетер». Том 14-й вышел в Вильне в 1939 году, а том 15-й – в Нью-Йорке в 1940-м. Последовательность не прервалась ни на миг[338].

Вайнрайх делал свое дело – развивал деятельность института на американской почве, но при этом не мог ни на миг отрешиться от разворачивавшейся в Европе катастрофы. Пленарная лекция на ежегодной конференции ИВО в январе 1942 года носила название «Как живут в гетто польские евреи?» С ней выступил Шлойме Мендельсон, бундист, педагог, член совета директоров ИВО, бежавший из Польши через Вильну в 1940 году[339].

14 февраля 1943 года состоялось торжественное открытие нового здания ИВО по адресу 123-я Западная улица, 535, – современная трехэтажная постройка рядом с Колумбийским университетом, сразу за зданием Американской еврейской теологической семинарии. Это открытие обозначило вхождение ИВО в магистральное русло американской научной жизни. Здание на 123-й улице заняло место здания на Вивульского по крайней мере на данный момент, а то и навсегда.

На церемонии открытия была представлена выставка документов, до войны входивших в собрание ИВО, – их удалось вывезти из Европы еще до того, как немцы попытались наложить на них руку. Среди 195 экспонатов были указ о юридическом статусе евреев в Польше от 1634 года; записные книжки с записями «среднего» любавичского ребе Дов-Бера Шнеура (1773–1827), записка от раввинов Генуи от 1852 года; свидетельства переживших погром 1919 года в украинском Проскурове, письма русского писателя В. Г. Короленко. В каталоге с достойной сдержанностью отмечалось: «Эта выставка – не просто “напоминание о нашем уничтожении”. Это призыв к продолжению, в надежде, что все, некогда принадлежавшее ИВО, будет в должный срок ему возвращено»[340].

ИВО, подобно многим семьям, претерпел по ходу войны многие разлуки, и те, кто оказался в Америке, из последних сил надеялись на воссоединение с родственниками из Европы.

Надежды, впрочем, были призрачными. Пленарное выступление Вайнрайха на институтской конференции 1943 года было озаглавлено «ИВО в годы истребления». Перед войной он боролся за то, чтобы ИВО оставался вне политики, и осаживал тех, кто требовал от ИВО резолюций протеста. Теперь же он организовал подписание петиции президенту Рузвельту по поводу ужасов, которые творят с евреями в Европе, и собрал подписи 283 профессоров из 107 американских колледжей, университетов и научно-исследовательских организаций. «Мы просим вас принять меры, которые до сих пор не приняты, по спасению миллионов европейских евреев, приговоренных к смерти врагами цивилизации»[341].

Сотрудники ИВО одновременно и занимались наукой, и выстраивали новую структуру, и с ужасом следили за ростом списка погибших – по мере того как до них доходили обрывочные вести. 17 октября 1943 года в институте почтили память Семена Дубнова, старейшины еврейской историографии и члена научного совета ИВО: незадолго до того на Запад дошли слухи, что его умертвили в Рижском гетто. Сильнее всего тревожились за Зелига Калмановича[342].

У Вайнрайха упало сердце, когда он получил от Эммануэля Рингельблюма, известного историка и общинного деятеля, зашифрованное письмо, написанное в укрытии в арийской части Варшавы и вывезенное из страны польскими подпольщиками. Датировалось оно 1 марта 1944 года – к этому моменту Варшавское гетто уже было ликвидировано, и между прочим там говорилось: «В 1941 и 1942 годах мы общались с Зелигом Калмановичем в Вильне: он, под надзором немцев, разбирал материалы ИВО и сумел спрятать значительную их часть. Сегодня евреев в Вильне больше нет. Великий центр культуры и современной науки на идише полностью уничтожен». Письмо это оказалось последним. Через пять дней тайник, где скрывался Рингельблюм, был обнаружен гестапо[343].

Сразу после освобождения Вильны Красной армией 13 июля 1944 года Вайнрайх развил бурную деятельность. Он отправил письмо в Госдепартамент с просьбой выяснить через дипломатические каналы, в каком состоянии находится здание ИВО в Вильне и местонахождение библиотеки и архива. Особый отдел военных проблем вежливо отмахнулся от его просьбы. «Поскольку упомянутая территория остается зоной военных действий, отдел не имеет возможности провести требуемые разыскания». ИВО предлагалось связаться с советским посольством в Вашингтоне, поскольку Вильна находилась под контролем Красной армии, однако Вайнрайху это предложение не понравилось. В итоге Советы поймут, сколь велика значимость коллекции института, и немедленно объявят ее государственной собственностью.

Более сочувственно к его просьбе отнеслись в Американской комиссии по защите и спасению памятников истории и искусства в зоне военных действий – сокращенно она именовалась комиссией Робертса. Ее уполномоченный советник Джон Уокер призывал к терпению: «Это сопряжено со сложными юридическими и дипломатическими вопросами». Вот только чем-чем, а терпением Вайнрайх не отличался. ИВО был его детищем, а он – единственным уцелевшим родителем[344].

Конкретные сведения о состоянии виленского ИВО и его собрания были крайне скудными, однако после получения неожиданного послания от Аврома Суцкевера у Вайнрайха вновь затеплилась надежда.

Суцкевер увез в Москву целые кипы документов, извлеченных из бункера на Шавельской улице. Он вложил в операцию по спасению этих сокровищ столько душевных сил, что с некоторыми из уцелевших материалов был не в силах расстаться. Шмерке и Аба Ковнер просили прислать находки обратно – или предоставить хотя бы копии, но Суцкевер так этого и не сделал[345].

И тут у Суцкевера внезапно возникла возможность отправить документы Вайнрайху в Нью-Йорк. В декабре 1944 года он дал интервью московскому корреспонденту New York Post Элле Уинтер. В нем он говорил про ИВО, про Оперативный штаб рейхсляйтера Розенберга, про героизм «бумажной бригады» и недавние находки в Вильне. Заметив ее крайне эмоциональный отклик, Суцкевер попросил Уинтер – она как раз должна была возвращаться в Нью-Йорк – отвезти конверт с материалами Максу Вайнрайху: он, как объяснил Суцкевер, единственный из всех директоров остался в живых и возродил институт в Америке. Уинтер согласилась.

Суцкевер положил в конверт документ из архива Семена Дубнова, экземпляр «Гето эйдиес» («Новостей гетто»), официальный бюллетень администрации Виленского гетто, еще несколько бумаг. Он не знал ни адреса, ни телефона Вайнрайха, а потому дал Уинтер следующие указания: «Отнести пакет по адресу Восточный Бродвей, 183, в редакцию еврейской газеты “Дер тог” (“День”) – там кто-нибудь сообщит телефонный номер Макса Вайнрайха. Позвоните ему оттуда, подождите. Никому другому пакет не отдавайте, даже не упоминайте о нем. Позвоните и ждите – и да благословит вас Бог»[346].

Уинтер выполнила все указания Суцкевера, реакция Вайнрайха оказалась именно такой, как Суцкевер и ожидал. Директор ИВО попросил Уинтер никуда не уходить, он приедет незамедлительно. Вайнрайх забрал конверт, а вместе с ним – короткую записку от Суцкевера: «Посылаю свои приветы из нашей разрухи. Мать вашей жены прожила в гетто почти все два года его существования. В августе 1943-го умерла в собственной постели – лучшего конца в гетто быть не может. <…> Мне удалось спасти часть вашего архива и библиотеки. В земле сохранилось не все. Писать сложно. Сердце готово разорваться»[347].

После этого послания восстановилась связь между двумя людьми, которые раньше были учеником и учителем. Вайнрайх стоял во главе детской еврейской организации «Ди бин» («Жук»), в которую входил Суцкевер, а через несколько лет Вайнрайх стал учить его старинному идишу, чтобы Суцкевер смог писать стихи на «шекспировском» языке. Теперь, после Холокоста, ученик сообщал учителю, что спрятал его личную библиотеку и архив в гетто и приглядывал за его тещей Стефанией Шабад. Суцкевер скрыл правду о ее судьбе – возможно, из сострадания к своему корреспонденту. Стефания Шабад не умерла в гетто в своей постели. Она была вывезена в лагерь смерти Майданек[348].

Вайнрайх знал из сообщений в прессе, что часть виленского собрания ИВО спасена. И вот теперь, в январе 1945 года, фрагменты этого собрания оказались у него в руках. Вернувшись в здание ИВО на 123-й Западной улице, он пригласил к себе в кабинет трех руководителей института: старшего библиотекаря Менделя Элкина, историка Якова Шацкого и председателя научной коллегии ИВО педагога Лейбуша Лерера – все они были иммигрантами из Восточной Европы. Он развернул пакет, и все четверо дотронулись до страниц, ставших, по словам Суцкевера, «окровавленным отражением их душ». Они склонили головы и утерли слезы.

Отвечать на записку Суцкевера Вайнрайх не стал. Он понимал, что, если написать в Москву, органам тут же станет ясно, что известный поэт из Вильны общается с американцами. Для Суцкевера это могло обернуться серьезными проблемами. Поэтому Вайнрайх пошел на то, на что, при сложившихся обстоятельствах, пойти было тяжелее всего. Он промолчал и стал выжидать.

По мере того как туман войны рассеивался, в ИВО от выживших в Виленском гетто все чаще поступали обескураживающие сведения. Все сотрудники института были убиты. Никто – буквально никто из тех, кто работал в ИВО и находился в Вильне на момент прихода немцев, – не выжил. Вайнрайх остался один. Осознавать это было мучительно.

Первый послевоенный выпуск «ИВО блетер» Вайнрайх посвятил памяти погибших ученых, сотрудников, замлеров (собирателей), аспирантов и меценатов ИВО. Шестнадцатистраничная мемориальная статья носила название «Ицкор» – так в иудаизме называется поминальная молитва. «Помимо скорби об истреблении нашего народа, ИВО скорбит и о собственных утратах. Восточноевропейской еврейской общины, ради которой ИВО и создавался, более почти не существует. Погибли почти все многотысячные корреспонденты ИВО из сотен городов и местечек, а они были основанием структуры ИВО. Погибли почти все люди, создававшие ИВО своим ежедневным трудом, преданные ему душой и телом». В «Ицкор» с несказанной любовью и болью были включены краткие биографии 37 сотрудников.

«Зелиг Калманович. Это имя надлежит поместить в начале списка мучеников ИВО, загубленных немцами. С 1929 года, когда он вернулся в Вильну после пятнадцати бурных лет, Калманович оставался членом исполнительного комитета ИВО. В 1931-м, когда был создан “ИВО блетер”, он стал главным редактором. Однако из перечисления его должностей невозможно составить представление о его светоносной личности. Нужно было лично знать этого человека, который в шестидесятилетнем возрасте сохранил и энергичность, и скромность молодости. Его эрудиция в вопросах прошлого и настоящего евреев, в том, что касается иврита и идиша, была столь же необъятна, как и его общие познания. <…> Если вы ему нравились, вы могли прислониться к нему, точно к дубу. А ему нравились все, в ком он усматривал правдивость и честность. Таковы были его отличительные свойства. <…> Его отличала безграничная любовь не только к еврейскому народу, но и к отдельным евреям. Он продемонстрировал это на последнем этапе своей жизни, в лагере смерти в Эстонии, откуда они с женой Ривой так и не вернулись. Там он любовно и заботливо ухаживал за больным человеком, который еще несколько лет назад был его недругом. Мир существует благодаря таким выдающимся людям, как Зелиг Калманович».

«Марк Идельсон. Инженер по специальности, преподаватель техникума ОРТа в Вильне, свое свободное время посвящал ИВО. С момента рождения нашего института до момента гибели нашей Вильны трудился в архивах, не получая ни гроша за свой труд».

«Ума (Фрума) Олькеницкая. Родом из состоятельной семьи, где больше говорили на русском, чем на идише. Однако именно она создала при ИВО музей театра на идише. Она была художницей, но не смогла осуществить мечтаний юности. Вместо этого она с присущим ей тонким художественным вкусом развешивала картины и фотографии по стенам, писала вывески для здания ИВО, оформляла титульные листы для его публикаций».

«Меир Бернштейн. Он был в ИВО бухгалтером. Но кроме того, он всей душой любил и поддерживал все городские организации, связанные с идишем. Реб Меир, как его называли, первым жертвовал на общинные нужды, хотя сам жил очень скромно».

«Хана Гричанская. Она была молчаливым библиотекарем. Когда в ИВО открыли читальный зал, работала на стойке выдачи. Однако ей тяжеловато было общаться с людьми, приходившими за книгами. Она чувствовала себя уютнее за составлением каталожных карточек».

«Бер Шлосберг. ИВО был всей его жизнью. Для него таскать ящики было трудом столь же священным, как вычитывать гранки или переводить. Если его просили что-то написать, он подходил к делу подобно писцу Торы, которому перед такой работой необходимо совершить ритуальное омовение. Самой приметной его чертой была несравненная старательность. В науке он делал лишь первые шаги. Немцы убили его вместе с женой и маленьким ребенком»[349].

Список получился очень длинный.

Ощущение невосполнимых утрат усугублялось новостями о том, что здание на Вивульского, 18, – святилище современной культуры на идише – превратилось в руины. Лейзер Ран, горячий любитель Вильны, которому удалось пережить войну, прислал в Нью-Йорк конверт с мешочком пепла из городских руин. Сопроводительное письмо начинается так: «20 ноября 1945 года я начал шиву по тому, что было Институтом изучения идиша в Вильне». Пепел положили в витрину у входа в здание на 123-й улице[350].

Осознание того, что виленского ИВО более не существует, лишь добавило Вайнрайху решимости вызволить остатки собрания института, где бы они ни находились.

Помимо мучительной боли и непреклонной решимости, Вайнрайх испытывал и еще одно чувство: неутихающую ярость в адрес Германии, страны, где он жил и учился с 1919 по 1923 год, культурой которой восхищался. Он когда-то считал немецкую Wissenschaft (науку) образцовой и хотел через создание ИВО – академии на идише – привить ее методологию и в еврейской среде. Однако Wissenschaft его предала. Она предала основополагающие человеческие ценности и превратилась в пособницу убийц. Сотни ученых поставили свои знания на службу нацизму, и немецкое научное сообщество приняло активное участие в очернении и дегуманизации евреев. Перед Вайнрайхом встали глубинные экзистенциальные вопросы. Как такое могло произойти? Или он переоценивал значение науки для общества?

Чтобы ответить на эти вопросы, Вайнрайх прибег к единственному известному ему средству. Он решил изучить тему подробнее. Отложил лингвистические штудии идиша и на год погрузился в чтение немецких антисемитских трудов. Итогом стала обвинительная книга «Гитлеровские профессора: роль науки в преступлениях Германии против еврейского народа». Вайнрайх стал крупнейшим в мире специалистом по Judenforschung (антисемитской иудаике) и знал все, что только можно было знать об Институте изучения еврейского вопроса во Франкфурте. Он читал его бюллетени и публикации, изучал жизнеописания сотрудников. Чем больше читал, тем сильнее укреплялся в подозрении, что похищенные коллекции ИВО находятся именно там.

Вайнрайх так и не усомнился в том, что наука – это сила, которая должна и может делать человечество лучше. Однако он полностью, бесповоротно, отказал Германии в человечности. Избегал контактов с немецкими учеными – по крайней мере до того момента, когда они предоставляли ему доскональный отчет о своих занятиях в годы войны. Отклонял приглашения читать лекции в немецких университетах. Будучи лингвистом, он отчетливее всего выражал свой тихий гнев именно в сфере языка: до конца жизни Вайнрайх, с детства говоривший по-немецки и получивший докторскую степень в Марбурге, отказывался, за очень редкими исключениями, говорить или писать по-немецки[351].

Глава двадцатая

Решение об отъезде

Немедленно после получения официального статуса Еврейский музей в Вильне начал разваливаться, поскольку сотрудники один за другим уезжали из страны.

Первой город покинула Ружка Корчак, партийный товарищ Абы Ковнера, член «бумажной бригады». В октябре 1944 года Ковнер отправил ее на особое задание: найти лазейку на советской границе с Польшей или Румынией, через которую можно было бы нелегально эмигрировать в Палестину. Ружка выяснила, что все переходы строго охраняются, а когда ей наконец удалось перебраться на другую сторону, она поняла, что возвращаться слишком опасно. Двинулась дальше, и в декабре высадилась в порту Хайфы, став одной из первых беженок из оккупированной фашистами Европы, кому удалось добраться до Земли Израиля. Оттуда она отправляла друзьям и товарищам в Вильну восторженные письма[352].

Воспользовавшись советами и предостережениями Ружки, другие сотрудники и добровольные помощники музея из круга «Ха-шомер ха-цаир» двинулись из Вильны к границе, в их числе доктор Шмуэль Амарант и Зельда Трегер.

В ноябре виленских евреев охватила настоящая эмиграционная лихорадка. Катализатором стало убийство единственной уцелевшей еврейской семьи в городке Эйшишкесе. За ним последовала волна расправ с евреями, которые возвращались в родные места в поисках уцелевших родных и своей собственности. Когда тела жертв привозили хоронить в Вильну, в карманах находили записки: «Вас всех ждет та же судьба».

Органы правопорядка не реагировали. Нарком госбезопасности встретился с делегацией евреев и презрительно отверг их просьбу о защите: «Чего вы от меня хотите? Чтобы я поставил по милиционеру у каждого дома?» Среди евреев распространялись страх и тревога[353].

Примерно в то же время на улицах появились официальные объявления, что бывшие (до 1939 года) граждане Польской республики могут зарегистрироваться для «репатриации» в Польшу. Притом что это польско-советское соглашение подразумевало прежде всего этнических поляков, распространялось оно и на евреев. Это означало, что евреи – уроженцы Вильны, имевшие до войны польское гражданство – могли официальным образом «вернуться в Польшу» и поселиться в Варшаве или Лодзи. Зная, что свободная эмиграция из СССР запрещена, сотни выживших евреев из Вильны решили воспользоваться этой уникальной возможностью. Среди них оказались почти все штатные и добровольные сотрудники музея. Очень скоро уехали Авром Айзен, Леон Бернштейн, Григорий Яшунский и доктор Александр Лиро. Музей стремительно сдавал позиции.

Ко всему этому добавился внезапный отъезд Ковнера, буквально посреди ночи. С самого октябрьского кризиса, когда была распущена Комиссия по сбору и обработке документов еврейской культуры и возникло опасение, что музей закроют, Ковнер стал выносить из здания материалы, чтобы переправить их в Эрец-Исраэль. Он забрал большую пачку документов ФПО, в том числе ее знаменитую листовку: «Не пойдем, как овцы на заклание». Взял часть дневника Германа Крука и экземпляры «Новостей гетто», а также присматривался к самому ценному экспонату, дневнику Герцля, однако вынести его не смог. Шмерке запер его у себя в кабинете.

Ковнер забирал документы втайне от Шмерке. Еще в августе они оба, при глубокой взаимной ненависти, все-таки договорились не выносить никаких документов за пределы музея. Однако, когда разразился кризис, Ковнер передумал. Будучи убежденным сионистом, он считал, что у еврейского культурного наследия будущее может быть только в Земле Израиля. По его мнению, сбор в ней сокровищ культуры, созданных в изгнании, является важной составляющей государственного строительства. Шмерке же был одержим идеей водворения еврейской культуры в советском Вильнюсе.

Однажды вечером в конце декабря Ковнер получил от бывшего еврея-партизана, сотрудника вильнюсской милиции, достоверные сведения о том, что на следующий день его арестуют. Кто-то из музейных сотрудников – скорее всего, это был Шмерке – доложил, что он выносит из музея материальные ценности. Ковнер тут же покинул советскую Литву, переодевшись поляком, завербовавшимся в Первую польскую армию. Он запрыгнул в воинский эшелон и направился в Белосток[354].

Свой гнев на Ковнера Шмерке излил в письме к Суцкеверу в Москву: «Перед отъездом Аба и Амарант взяли (читай “украли”) без моего ведома ряд предметов. Тем самым Аба нарушил данное мне и тебе обещание»[355]. Шмерке, как директор, имел все основания не только злиться, но и опасаться за собственную шкуру. Ответственность возложат на него. Действительно, через несколько недель в музей явился сотрудник НКВД и гневно попенял Шмерке за то, что один из его подчиненных, доктор Амарант, был задержан на советско-румынской границе, а в багаже у него обнаружили музейные экспонаты. Энкавэдэшник предупредил Шмерке, что если такое повторится, он заплатит за недостаток «гражданской бдительности»[356]. Если именно Шмерке выдал Амаранта властям (а на то похоже), то сделал он это лишь с одной целью: защитить музей и защититься самому.

Оказавшись по ту сторону границы, Ковнер попытался смягчить тяжесть произошедшего. Он писал из Польши Суцкеверу в Москву: «Абраша, напиши Шмерке от моего имени и скажи, чтобы он не принимал близко к сердцу наши мелкие разногласия, возникшие по ходу работы, и помнил те великие дела, которые мы трое совершили все вместе»[357].

После побега Ковнера музей ждала еще одна внезапная утрата: Нойме Маркелес, секретарь – она была и членом «бумажной бригады», и одной из основательниц музея. Ее отъезд показал, что настроения меняются. В гетто Маркелес была убежденной коммунисткой, однако, пройдя долгий путь духовных исканий, решила уехать в Палестину. Решение ее не основывалось на идеологии. Она хотела заново выстроить свою жизнь, а все близкие ей люди отправлялись в Палестину. Родителей ее не было в живых, ей хотелось быть рядом с друзьями. Многие сотрудники музея неровно дышали к этой брюнетке с кудрявыми волосами и темно-карими глазами – и ее отъезд их сильно опечалил[358].

Шмерке не отступался: он остается и будет строить. Он нашел нового и очень ценного сотрудника – Шлойме Бейлиса, одного из основателей литературного кружка «Юнг Вилне». В 1930-е Бейлис был широко известным журналистом, писавшим на идише. При советской власти, в 1940–1941 годах, он работал ответственным редактором единственной в городе газеты на идише «Вилнер эмес» («Виленская правда»). После начала войны немедленно вступил в Красную армию.

У Бейлиса был богатый административный опыт и большой стаж членства в компартии, чего не было у Шмерке. Поэтому на импульсивного и эмоционального поэта, который сделался его музейным начальником, он смотрел свысока[359]. Кроме того, Бейлис был невысокого мнения о бывших узниках Виленского гетто, которые, по его понятиям, не совершили главного – не подняли в гетто полномасштабного восстания, как это было в Варшаве. Он сражался с врагом, а поэты вроде Шмерке писали песенки, которые ничего не смогли изменить. Шмерке и Бейлис не слишком жаловали друг друга, однако у них была единая цель – спасти оставшееся, она была превыше взаимной неприязни. Кроме того, их связывали и довоенные воспоминания о «Юнг Вилне», а также общая, очень личная боль: жены у обоих остались лежать в безымянной братской могиле в Понарах[360].

Но в одиночку Бейлис не мог восполнить всех утраченных сотрудников, поскольку горы материалов во дворе дома номер 6 по улице Страшуна продолжали расти. Книги и бумаги, в связках или холщовых мешках, портили мыши и сырость. В крыше одного из музейных зданий были настолько большие дыры, что изнутри можно было ночью считать звезды. Почти во всех окнах выбиты стекла[361]. Однако литовско-советских бюрократов не смущало, что сокровища гибнут. Горы росли, росло и отчаяние Шмерке. Власти запретили газету на идише, издание книг и постановку спектаклей, под ударом оказалась и единственная школа. Шмерке не знал, что делать.

В отчаянии он решил в марте 1945 года съездить в Москву. Если начальство отправит в Вильнюс однозначные инструкции не чинить ему препятствий, их и не станут чинить. Шмерке провел в столице три недели, это был его первый визит туда. При иных обстоятельствах его порадовала бы возможность совершить паломничество в коммунистическую столицу. Место радости заняли ярость и раздражение. Он много часов провел с Суцкевером, обсуждая различные планы действий. Благодаря усилиям И. Г. Эренбурга, ему удалось добиться встречи с заведующей сектором национальной художественной литературы управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) товарищем Арфо Арфетисовной Петросян.

Петросян проявила понимание. Выслушивая многочисленные жалобы, она и сама все сильнее сердилась. «Это совершенно недопустимо! И что говорит товарищ Суслов? Его направили в Литву руководить работой на месте. Я напишу Суслову, что это важный политический вопрос, что он должен вас принять. Полагаю, все будет исправлено, если только… – Она призадумалась и неуверенно добавила: – Если только литовских евреев не придется принести в жертву борьбе за наше общее дело»[362].

Последние слова товарища Петросян окончательно обескуражили Шмерке: может, литовских евреев и придется принести в жертву борьбе за общее дело. Тем не менее он все еще цеплялся за надежду, что ЦК даст М. А. Суслову указания поддержать и музей, и еврейскую культуру.

С поезда он прямиком отправился в музей и застал сотрудников в страшном расстройстве. «Союзутиль» решил, что не может больше ждать, пока музей заберет оставшиеся тонны бумаг, лежавшие у него во дворе (в музейном дворе попросту не было места, не было и транспорта для перевозки многотонного груза). В отсутствие Шмерке «Союзутиль» очистил свой двор и отправил груды материалов – около тридцати тонн – в железнодорожное депо для транспортировки на бумажный комбинат в Ивановской области. Погрузка в вагоны могла начаться в любой момент.

Шмерке бросился на станцию и нашел материалы, упакованные в круглые тюки размером с тюки сена, уже готовыми к отправке. Он начал выхватывать из них, что получится – сценарий пьесы на идише, книгу из библиотеки Хайкла Лунского, автобиографию с молодежного конкурса автобиографий, который проводил ИВО. Потом помчался из одной конторы в другую, чтобы задержать отправку. Он воззвал к начальнику вокзала не грузить бумаги, но тот заявил, что у Шмерке нет никаких полномочий. «Макулатура» не его, она принадлежит «Союзутилю». Поскольку время было на вес золота, Шмерке обратился к самому высокопоставленному литовскому чиновнику, какого знал, к Генрику Зиману, хотя тот всегда прохладно относился к еврейским делам. Зиман сделал самое минимальное: отправил в депо инспектора, тот составил рапорт. Однако инспектор не распорядился об отмене отправки. Утром Шмерке снова позвонил Зиману, однако член литовского ЦК рявкнул, чтобы тот не мешал ему работать, и бросил трубку. Когда чуть позже Шмерке пришел в депо, бумажных тюков там уже не было.

Шмерке тут же отправил три письма в Москву: в Еврейский антифашистский комитет, Илье Эренбургу и Суцкеверу, умоляя остановить отгрузку. «Свяжитесь с бумажным комбинатом в Александрове, в Ивановской области, или с центральным отделением “Союзутиля” в Москве: Большая Черкасская, 6, директор – Вайнер. Я уверен, что ваше незамедлительное вмешательство позволит спасти сокровища от уничтожения», – писал он в Антифашистский комитет. С Эренбургом он говорил откровеннее. История с отправкой бумаг ярко демонстрировала отношение литовских властей к музею: «Я так и не дождался от Наркомпроса моральной или материальной поддержки музея, и в силу этих моральных и материальных причин многие сокровища еврейской культуры уничтожены, истреблены, утрачены»[363].

Пока Шмерке дожидался новостей из Москвы, его вызвал начальник литовского комитета по цензуре и укорил за нарушение субординации. Если возникла проблема, товарищ Качергинский прежде всего должен был прийти в комитет, который распоряжается всеми печатными материалами, поведал ему начальник. А вместо этого он через его голову обратился напрямую в Москву. Когда Шмерке попросил начальника телеграфировать своему начальству и остановить отправку, тот сказал, что уже поздно. Бумаги уничтожены.

Услышав эти слова, Шмерке сел и стиснул голову руками. Лишился дара речи. И подумал: «Все уничтожено, будто отправлено в крематорий»[364].

Тот факт, что советские официальные лица обрекли на уничтожение тонны еврейских культурных ценностей, стал для Шмерке страшным ударом. Тут до него дошло: Советы продолжают дело немцев. Михаил Суслов ничем не лучше Иоганнеса Поля.

Относительно других сторон еврейской общинной жизни поступали столь же неутешительные новости. Концерты на идише в театре «Лютня», которые организовал Шмерке, были приостановлены администрацией. Еврейская школа получила уведомление Наркомпроса, что обучение там будет проводиться только до четвертого класса. После этого учеников будут переводить в русские или литовские школы[365].

Вера Шмерке в Советский Союз и в возможность создания здесь еврейской культуры была сокрушена. Через пять-шесть месяцев после отъезда Ружки, Амаранта и Ковнера – все они были сионистами – и он, коммунист, начал всерьез задумываться об эмиграции[366].

Последней каплей стал визит сотрудников НКВД в музей. Они затребовали материалы, относящиеся к проводившемуся ими расследованию военных преступлений, а заодно напомнили Шмерке, что выдавать на руки книги из собрания музея можно только с одобрения Комитета по цензуре. Он спросил, есть ли в литовском комитете цензоры, владеющие идишем и ивритом, ему ответили, что нет. Один из энкавэдэшников попросил Шмерке ссудить ему экземпляры немецких, литовских и польских газет, выходивших при немецкой оккупации. Шмерке подчинился, и больше этих газет не видел.

Этот переломный миг Шмерке описал в своих мемуарах, за которые сел несколько лет спустя: «До нас, музейных работников, дошла странная вещь. Мы должны спасать наши сокровища снова, вывозить их отсюда. В противном случае они исчезнут, погибнут. И даже если повезет, они все равно не увидят света дня в еврейском мире»[367].

«Бумажная бригада» спасала сокровища культуры от уничтожения в руках фашистов, однако в «освобожденной» Вильне ее члены оказались узниками советского лагеря. Всего полгода назад Шмерке осуждал Ковнера и, возможно, донес на него за то, что он похитил из музея экспонаты. Теперь, после множества разочарований, он подумывал совершить то же, что и Ковнер.

Для Шмерке решение выносить материалы из музея и переправлять их за границу стало итогом мучительной внутренней борьбы. Ему пришлось принять три тяжелых решения: отречься от СССР, его политической надежды и вдохновения с отроческих лет; отречься от Вильны, родного города, который он любил всей душой, и отречься от Еврейского музея, который он выстроил на собственном упрямстве и терпении.

Суцкевер пришел к тому же выводу, что и Шмерке – сокровища нужно вывозить, – однако ему это далось куда менее мучительным путем. Он никогда не был коммунистом, и ему, боготворившему слово на идише, было совершенно ясно, что законное место этих сокровищ – Институт изучения идиша, ИВО, ныне расположенный в Нью-Йорке.

Шмерке и Суцкевер понимали, как должны действовать. Однако контрабанда материалов из СССР была сопряжена с теми же опасностями и угрозой для жизни, что и вынос их из-под носа у сотрудников ОШР. Проводить операцию нужно было с величайшей осмотрительностью и осторожностью. Чтобы ее спланировать и осуществить, требовалось время.

Глава двадцать первая

Контрабанда книг как искусство – снова

У Шмерке Качергинского начался сложный внутренний процесс – «расстаться с надеждой». Его мечтам не суждено осуществиться, нужно поменять образ мыслей. Еврейский музей – смертоносная ловушка для еврейских книг и документов. Нужно спасать то, что он еще в силах спасти.

О своих планах отъезда в Польшу Шмерке рассказал лишь нескольким близким друзьям. В конце апреля 1945 года он отправил Суцкеверу зашифрованное послание: «Через пять-шесть недель собираюсь съездить к тете Лоле». «Тетя Лола» – это кодовое название Лодзи, куда в основном направлялись все еврейские репатрианты в Польше[368]. Сроки, однако, оказались совершенно нереализуемы. В качестве первого шага, еще даже до подачи заявления на отъезд, Шмерке уволился с поста директора Еврейского музея под предлогом, что хочет полностью посвятить себя литературе (в качестве директора государственного музея его бы из страны не выпустили). Однако нарком образования Юозас Жюгжда сказал, что не подпишет заявление, пока Шмерке не найдет себе замену. Шмерке попросил писателей на идише Гирша Ошеровича и Янкеля Йосаду сменить его на посту, однако оба отказались[369]. В июне 1945 года он наконец-то нашел подходящего человека – Янкеля Гутковича.

Гуткович был другом детства Шмерке по виленской Талмуд-торе, а впоследствии – по коммунистическому подполью. Всю войну, с июня 1941-го по май 1945-го, он прослужил в рядах Красной армии, а сразу после демобилизации вернулся в Вильну. Столкнувшись на улице, они со Шмерке немедленно обнялись, и Шмерке сказал: «Отлично, что ты здесь. Возьмешь на себя музей». Гуткович немедленно приступил к работе, а формальная передача полномочий состоялась 1 августа 1945 года[370].

Шмерке и после 1 августа оставался штатным сотрудником музея, но уже не на должности директора. Официальная должность была и у Суцкевера, он работал в музее во время регулярных приездов в Вильну. При этом, ничего не сообщая Гутковичу и Шлойме Бейлису – оба были убежденными коммунистами, – бывшие члены «бумажной бригады» начали работать не столько на музей, сколько против него. Они тайно выносили оттуда экспонаты и прятали в тайники либо на территории самого музея, либо в своей квартире на проспекте Гедимина.

Первым делом Шмерке вынес сотни свитков Торы, которые он вместе с добровольными помощниками музея обнаружил по всему городу. Он вспомнил, как тяжело и грустно было Зелигу Калмановичу смотреть на неприкаянные и обнаженные свитки, лежавшие в здании ИВО, где хозяйничал ОШР. Вспомнил, как Иоганнес Поль уничтожил множество таких свитков, отправив на кожевенную фабрику. Шмерке не мог оставить их в музее, в советском государственном музее, откуда их могут конфисковать или вывезти в утиль. Они заслуживали лучшей участи. Однако не мог он и вывезти свитки из страны – они были слишком громоздкими, их было слишком много. Шмерке решил постепенно, потихоньку переправить их в синагогу. Гуткович и Бейлис не возражали и делали вид, что не замечают их постепенного исчезновения.

Это доставило несказанную радость еврейской религиозной общине, которой тогда руководил раввин Исаак Аусбанд, бывший студент литовских иешив, заменивший на этом посту раввина Густмана после отъезда последнего в Польшу. Осмотрев свитки, Аусбанд понял, что почти все они повреждены и не годятся для ритуального использования. По большей части это были обрывки, фрагменты текста Торы. Аусбанд решил организовать публичное погребение свитков и обрывков пергамента, как того требует еврейская религиозная традиция. По сути, то были похороны, день скорби по разрушению Литовского Иерусалима, еврейского города книги.

Церемония состоялась 13 мая 1945 года, в первый день еврейского месяца сиван, всего через несколько дней после Дня Победы и поражения нацистской Германии. То была самая трогательная церемония из всех, какие в Вильне проводили выжившие в Холокосте.

На биме в Хоральной синагоге стоял черный гроб, заполненный поврежденными обрывками пергамента. Гроб был накрыт разорванным талесом в пятнах засохшей крови. Кантор прочитал поминальную молитву «Эль мале рахамим» («Господь Всемилостивый») в память о замученных евреях Вильны и ее окрестностей, раввин Аусбанд произнес надгробную речь. Прочитали Тору в честь рош-ходеш (первого дня еврейского месяца), и все собравшиеся произнесли благословение «Ха-гомель» – его по традиции произносят после перенесенной опасности: тем самым почтили тех, кто уцелел в ходе нацистского уничтожения.

После чтения Торы всем присутствовавшим раздали обрывки пергамента, они по очереди подходили к открытому гробу и бросали их туда. Затем главы религиозной общины подняли гроб на плечи, вынесли из синагоги и понесли по улицам Вильны.

Процессия из нескольких сотен человек проследовала в гетто, приостановившись у ворот, у которых многие лишились жизни из-за контрабанды, а потом – к зданию юденрата, где правил Якоб Генс. Процессия произвела сильное впечатление на прохожих-неевреев, которые молча отступали на узкие тротуары. Шествие завершилось в шулхойфе, перед поврежденным зданием Большой синагоги и руинами клойза Виленского Гаона. Там дожидались автомобили, заполненные поврежденными свитками Торы, черный гроб поставили на один из них. Стоя на обломках клойза Виленского Гаона, один из выживших в Виленском гетто прочитал благословение, которое скорбящие произносят на похоронах: «Благословен Господь Бог наш, Царь Вселенной, Судья Праведный». Выживший из соседнего городка Неменчина совершил ритуал раздирания одежды, а потом заговорил преподаватель Михаил Раяк: «Виленским свиткам Торы повезло больше, чем виленским евреям. Свиткам довелось быть похороненными как положено. Они восстанут пред Господним троном во славе и станут свидетельствовать. Они видели все, что творили с нами злодеи».

Нагруженный свитками и сопровождаемый процессией, грузовик медленно двинулся в направлении Зареченского кладбища, второго самого старого виленского еврейского кладбища. Там каждый из участников процессии взял по свитку или фрагменту из одной из машин и опустил их в подготовленную могилу. Когда церемония уже подходила к концу, появился еще один человек и принес нечто крупное, завернутое в талес. Оказалось – это тело его дочери, убитой немцами. Он держал его в тайнике, где выживал сам, а теперь решил похоронить девушку вместе со свитками Торы. Все присутствовавшие прочитали кадиш.

Журналист, описавший эти похороны, отмечает: «Все присутствовавшие плакали и рыдали, и стоны их разносились далеко за пределы кладбища. Звук этот навек сохранится в разбитых сердцах тех, кто был там в этот день»[371].

На этих похоронах уцелевшие виленские евреи навек попрощались с искалеченными свитками Торы. Осуществить погребение удалось благодаря Шмерке, члену коммунистической партии. Впрочем, чтобы не привлекать внимания ни к себе, ни к своим «незаконным» действиям по переправке свитков, сам Шмерке на церемонию не пришел.

Выносить другие экспонаты за спиной у друга детства и преемника Гутковича было непросто и в практическом, и в нравственном смысле. Гуткович многое подозревал, но на откровенный разговор со Шмерке не отваживался. Одну напряженную сцену воспроизвел писатель из «Юнг Вилне» Хаим Граде, который слышал об этом от самого Шмерке:

Каждый день Гуткович заходил к Шмерке в кабинет и жаловался на то, что, сверяясь со списками, составленными бывшим директором, обнаруживает пропажу важных рукописей и редких книг. Шмерке пожимал плечами и советовал поискать в кипах, сваленных во дворе. Гуткович решил там и поискать, а на следующий день вернулся с той же жалобой: ничего не находится.

– Пока я здесь работаю, мой кабинет принадлежит мне, – заявил Шмерке и не отдал ключа. При этом работать в музее он предпочитал в те часы, когда нового директора не было на месте – он либо находился в каком-то правительственном учреждении, либо обедал дома. <…>

И вот однажды Гуткович зашел к Шмерке в кабинет без списка отсутствующих ценностей, чтобы не вызвать подозрений. Заговорил подчеркнуто безразличным голосом: он просмотрел целые груды книг и документов, но так и не обнаружил письма Аврома Мапу, дневник доктора Герцля и рукописи доктора Эттингера. Может, Шмерке вспомнит, куда он их положил? <…> На сей раз Шмерке рассердился и обрушился на друга: «Да не переживай ты. Подумаешь, одной книжкой больше – одной меньше. Тебе-то что? Не ты рисковал головой, чтобы спасти их от немцев». <…>

Гуткович не хотел терять давнего друга. Он не стал отвечать, что советский государственный комитет может потребовать у него отчет о пропавших рукописях. После долгого молчания Гуткович ответил: «Я ничего конкретного не имел в виду. Просто спросил, вдруг ты случайно видел эти материалы». После чего тихонько вышел из кабинета Шмерке[372].

О своих планах отъезда в Польшу Шмерке не рассказывал никому, кроме самых близких друзей. Внешне он оставался убежденным коммунистом и советским патриотом. В июне сочинил для учеников еврейской школы пьесу на празднование конца учебного года, которая открывалась советским гимном, а заканчивалась выражением благодарности товарищу Сталину. В августе подписал с московским издательством «Эмес» договор на публикацию своего сборника песен гетто. В середине октября московский поэт Ицик Фефер, автор стихов на идише, пишет ему: «Хочу вырваться отсюда и приехать к тебе в гости»[373].

В квартире у Шмерке собралась целая сокровищница книг и рукописей, и он стал раздавать небольшие порции тем, кто «репатриировался» в Польшу, с просьбой провезти их через границу в своем багаже. Отъезжавшие с радостью соглашались. Они понимали, что, расставаясь с городом, увозят с собой кусочек Литовского Иерусалима. Шмерке просил их в Польше оставить документы у себя: приехав, он отправит им дальнейшие указания[374].

В июле 1945 года Шмерке через эмигрировавших друзей отправил пакет с материалами Рахеле Крыньской, бывшей коллеге и возлюбленной из «бумажной бригады»: она уцелела в концентрационном лагере и теперь жила в Лодзи. В этом пакете находился дневник Теодора Герцля и другие редкости. В сопроводительном письме он давал Рахеле очень строгие указания: о пакете никому не рассказывать, содержимое разрешено передать только человеку, который представит записку от него с кодовой фразой: «Швейк запросил» (Швейк – это акроним от Шмерке Качергинский)[375].

Вильнюс Шмерке покинул внезапно, в конце ноября 1945 года, даже не попрощавшись с Гутковичем. Как сообщает Хаим Граде, сотрудник музея Шлойме Бейлис дал Шмерке понять, что уезжать ему нужно немедленно, во избежание ареста. Он зашел к Шмерке в кабинет, пожал ему руку и сказал: «Счастливого пути. Ты же сегодня уезжаешь, верно?» Когда Шмерке ответил, что ничего такого не планирует, Шлойме сказал, что Гутковича только что вызвали в Министерство культуры – дать подробный отчет о состоянии рукописей и редких книг из музейного собрания. Потом он с намеком добавил: «Я уверен, что товарищ Зиман из ЦК ошибается в своем предположении, что ты – враг Советского Союза». Шмерке все понял: его ждет арест. В тот же день он уехал из Вильны в другую часть страны, чтобы стряхнуть возможные «хвосты». Несколько дней спустя он пересек польскую границу[376].

Шмерке, как и Аба Ковнер годом раньше, вынужден был сняться с места внезапно, опасаясь ареста. Ему пришлось оставить бо́льшую часть припрятанных им ценностей. Теперь забрать их и вывезти из страны предстояло Суцкеверу.

В 1946 году, после отъезда Шмерке, Суцкевер дважды приезжал в Вильну[377]. Цель его визитов была двойная: выкапывать материалы для Еврейского музея и вызволять материалы из музея. Шмерке прислал ему из Польши с курьером письмо, где содержались конкретные указания касательно местоположения конкретных вещей: «Во дворе Еврейского музея, под лестницей, где навалены религиозные книги, я припрятал дневник Крука. Обязательно отыщи его»[378].

Суцкевер уехал в Польшу в мае 1946 года. Как именно ему удалось переправить материалы через советско-польскую границу, непонятно. В письмах к Максу Вайнрайху он лишь отмечает, что операция была сопряжена со «множеством трудностей и опасностью для жизни». Шмерке также не стал раскрывать подробностей, видимо, чтобы не подвести людей, все еще остававшихся в советском Вильнюсе. В мемуарах о жизни в СССР Шмерке лаконично пишет: «Придет время, когда эта глава истории еврейского героизма и самопожертвования будет написана со всеми подробностями»[379]. Время так и не пришло. Нам остается лишь строить догадки.

Весьма вероятно, что с переправкой книг и документов через польскую границу помогла «Бриха» («Побег») – подпольная сионистская организация, занимавшаяся переправкой евреев через Европу в Палестину. В одном-двух чемоданах такой объем материалов явно было не увезти[380]. «Бриха» осуществляла нелегальные железнодорожные перевозки по всей Европе, перемещала евреев из страны в страну, сажала их на незарегистрированные суда, направлявшиеся в Палестину. В СССР центром ее деятельности была Вильна, а руководили ею два члена «Ха-шомер ха-цаир» Шмуэль Яффе и Яков Янаи. За первую половину 1946 года им удалось незаконно вывезти из СССР 450 советских граждан. Им помогал бывший офицер-партизан, белорус, работавший советским представителем в комиссии по репатриации в Барановичах, у советско-польской границы. По всей вероятности, чемоданы Суцкевера, набитые книгами и документами, пересекли границу именно на пропускном пункте в Барановичах[381].

Глава двадцать вторая

Выбор Рахелы

История Рахелы Крыньской после роспуска «бумажной бригады» представляла собой череду кошмаров. На момент ликвидации гетто в сентябре 1943 года ее уже вывезли в лагерь Кайзервальд под Ригой, где обрили голову, обработали дезинфицирующим веществом и выдали лагерную форму. Она грузила бревна и рыла ямы на страшном холоде. Тех, кто не мог работать в полную силу, расстреливали на задворках лагеря, но Рахела, в силу природного трудолюбия, выжила.

Из Кайзервальда немцы перевели ее в лагерь Штутгоф под Данцигом, там она провела год с лишним. Рахела оказалась одной из немногих счастливчиков, кто не умер в Штутгофе от тифа и не погиб в газовой камере. Изначально Штутгоф создавался как трудовой лагерь, но в 1944 году его стали использовать как лагерь смерти – Освенцим уже не справлялся. Немцы партиями присылали в Штутгоф евреев из Венгрии, их отправляли прямиком в газовые камеры. Каждый вечер Рахела видела, как над крематорием поднимается дым, и гадала, когда настанет ее очередь. Когда подошла Красная армия, нацисты закрыли лагерь, а оставшихся узников отправили «маршем смерти» к балтийскому побережью в сильную зимнюю стужу. Отставших и ослабевших пристреливали без предупреждения. Однако Рахела выжила. 12 марта 1945 года ее освободили советские бойцы.

Окрепнув, она двинулась на восток, из Германии в Польшу, в Лодзь, куда в основном и собирались уцелевшие польские евреи[382]. Из Лодзи Рахела связалась со своей бывшей няней Виксей Родзиевич – та по-прежнему жила в советском Вильнюсе – и выяснила, что дочь Сара, которую она три с половиной года назад оставила у Викси на руках, жива и здорова. Как мать, Рахела радовалась, но ее терзало чувство вины за то, что она бросила своего ребенка. Внутренними муками она делилась в письмах со Шмерке и Суцкевером: Викся по-матерински заботилась о Саре все годы войны, и «мало справедливого в том, что я выжила». Рахела была опустошена, угнетена и растеряна. Жизнь в лагерях, писала она, была непрерывным адом. «Я сотни раз пережила собственную смерть, однако выжила – чтобы дожидаться еще худшего».

Рахела писала, что после освобождения не может вновь научиться радоваться. «Мне просто не поймать ритм этой новой жизни. Я думала, что все будет иначе, что совесть не чужда и чуду» (это цитата из написанного в гетто стихотворения Суцкевера «Молитва к чуду»). «Я так соскучилась по красоте. Так мало у меня ее было в последние два года». Она с теплотой и даже с ностальгией вспоминала, как Суцкевер устраивал чтения стихов на идише в здании ИВО, находившемся в руках ОШР. Собственно, единственной радостью, какую она обрела в новой жизни, было чтение стихов[383].

Рахела не знала, как дальше распорядиться своей судьбой. Из-за смятения и угнетения она несколько месяцев после освобождения не потрудилась написать братьям и сестре в Америку. Ей это не казалось важным. О том, что она выжила, ее американских родственников известил Суцкевер[384].

Рахела, впрочем, попросила Виксю «репатриироваться» в Польшу с Сарой, которую теперь называли Иреной. Она хотела воссоединиться с дочерью, с которой рассталась, когда той был год и десять месяцев, – теперь девочке исполнилось шесть лет, и она совсем не помнила мать. Рахела призналась Суцкеверу: «Возможно, воссоединение с дочерью мне поможет. Я-то ей точно не помогу, а она мне – да». Суцкевер ответил ей из Москвы:

Рахела, я чувствую (мне казалось, что я ничего уже не могу чувствовать), как сердце твое сжимается от боли. Однако мне кажется, что к жизни нужно относиться проще. <…> Нужно принимать действительность такой, какая она есть. Нужно открыть химическую формулу превращения горя в радость. Иначе жить невозможно. <…> Считаю, что нельзя сдаваться. Самолет, который прилетел забрать меня из леса и перебросить через линию фронта в Москву, сгорел дотла в небе, прямо у меня на глазах. Я ждал и ждал прибытия следующего самолета.

Если ты утратила веру в человечество, все равно мир за пределами человечества так прекрасен! Никто на земле не способен отнять у меня эту вечную красоту[385].

Шмерке также убеждал Рахелу отбросить печальные мысли. В июле 1945 года он пишет ей из Вильнюса: «Очень хочу, чтобы ты выбралась из прошлого и по возможности о нем забыла. Хочу, чтобы ты была хотя бы такой же, как в той твоей комнатушке в ИВО: человеком, который все понимает без вопросов, душевным человеком и настоящим другом. Сумма этих вещей больше, чем все они по отдельности. Увидишь: все гораздо лучше, чем тебе кажется»

Ниже Шмерке исподволь намекает, что им с Рахелой стоит подумать о браке. Он попросил ее прислать ему официальное приглашение, чтобы он мог эмигрировать в Польшу, и обозначить его там как своего мужа. Это облегчило бы ему выезд. А будет ли слово «муж» вымыслом для чиновников или реальностью, он предоставляет решать ей. Шмерке не скрывал от Рахелы, что в Вильне у него есть подруга, однако писал, что не любит ее и готов с ней расстаться. Он хотел быть с Рахелой. «Я верю, что если мы будем вместе, тебе полегчает».

В какой-то момент в письме возникает романтический тон: «Хочу тебя видеть, говорить с тобой, молчать, быть вместе. Мне стыдно много говорить и многое произносить, стыдно даже писать – потому что мне кажется, что ты на меня смотришь, и я вынужден опускать глаза. <…> Надеюсь, что ты меня дождешься и никуда пока дальше не двинешься. Но если так нужно – всему конец. Тогда мне удастся тебя догнать лишь в воспоминаниях»[386].

Рахела не прислала приглашения, где Шмерке был бы назван ее мужем. Она не давала обещаний и ни на что не подписывалась. В одном из писем к Суцкеверу она признаётся, что и вообразить себе не может повторного замужества: «Мне смешно, когда люди говорят о любви. Я сама ничего не чувствую».

Прибыв в Лодзь, Шмерке первым делом разыскал Рахелу. Оказалось, что она живет в одной квартире с дочерью, няней, невесткой и близкой подругой. Рахела была занята сложным делом: восстанавливала свою жизнь и отношения с дочерью, которая няню звала мамой, а ее – тетей.

Любовь Шмерке и Рахелы тут же вспыхнула вновь. Для Рахелы воссоединение со Шмерке стало первой незамутненной радостью – ведь воссоединение с дочерью было омрачено чувством вины и смятения. И у Рахелы, и у Шмерке были в Лодзи другие романтические связи – их эротическая энергия вновь с силой вырвалась на свободу (один свидетель пишет, что Шмерке «перелетал от женщины к женщине, как пчела с цветка на цветок»). Однако их любовь и взаимопонимание были необычайно глубоки. Среди прибывших в Лодзь возникло единое мнение, что «бард женится на учительнице».

Для Рахелы, однако, их любовная связь создала новые трудности. Ей непросто было лавировать между собственными возродившимися желаниями и заботой о благополучии дочери. Одному из поклонников она пишет: «Вот я сижу на диване, Шмерке вовсю целует мне глаза, на все это смотрит маленькая Сара, а я думаю о тебе». Близкие друзья предупреждали, что если она и дальше будет предаваться страстным чувствам на глазах у ребенка, она потеряет дочь.

Кроме того, у Рахелы возникли разногласия с няней Виксей: та считала, что лучше знает, что хорошо для девочки, и с большим трудом отказывалась от своей роли матери[387].

Помимо прочего, на Рахелу время от времени накатывала депрессия. Она писала Суцкеверу в Москву:

Я притворяюсь живой. Хожу в кино, театр, кафе. Но часто смотрю на себя со стороны и вижу узницу № 95246 – мой номер в Штутгофском регистре. В регистр также было внесено, сколько у каждого из нас золотых зубов: чтобы знать заранее, у каких трупов выдергивать зубы. Я слушаю музыку, «спутник» мне что-то говорит, а я даже не слышу его слов, перед глазами другие образы. Хочется закричать. <…> По утрам мне лень просыпаться и начинать жить. Однако я старательно притворяюсь, и, наверное, никто не верит, что я лишь прикидываюсь живой[388].

В одном Рахела была права. Отношения с дочерью очень ей помогли, и они постепенно сблизились. Через несколько месяцев жизни с дочерью она пишет Суцкеверу: «Мы с малышкой стали добрыми друзьями. Я опять ее мама»[389]. Была одна проблема: шестилетней Саре не нравился Шмерке, «косоглазый коротышка», который часто приходил к ним домой. Она жаловалась маме: «Он тебе поет песни, а мне нет. И я через год его перерасту».

Сара откровенно предпочитала играть с другим мужчиной, время от времени заглядывавшим к ее матери, Авромом Мелезиным. Бывший преподаватель географии в Виленском университете, Мелезин потерял жену и маленького сына в Майданеке и, как и Рахела, выжил в Штутгофе. Его тянуло к маленькой Саре, отчасти потому, что она заполняла пустоту, оставшуюся после гибели сына, – и девочка, в свою очередь, его обожала. Матери она говорила прямо: «Тетя, почему тебе не выйти за него замуж? Я хочу, чтобы он был моим папой!»

Шли месяцы, Рахела постепенно осознавала, что из Шмерке не получится того отца, в котором отчаянно нуждается Сара. Он был слишком легкомысленным и самовлюбленным, был слишком занят. Родня звала в Америку, Рахела решила переехать туда, не выходя замуж за Шмерке.

Викся тоже осталась в Польше.

Рахела с дочерью уехали из Польши в апреле 1946 года, сперва в Швецию, где она дожидалась получения американской визы – это организовал из Нью-Йорка ее брат Хаим. Перед отъездом Шмерке написал ей прощальное стихотворение:

Ты яркою весной

Мне осень озарила

И мой истошный вой

Ты лаской усмирила.

Я волком выл в ночи,

Но ты в своем дыханье

Мне принесла ключи

От мира без страданья.

Когда грызет разлука душу зверем,

Вся нежность снова рвется из глубин,

И у твоей надежда шепчет двери:

Я тут, один…[390]

Вскоре после отъезда Рахелы Шмерке женился на своей виленской подруге Мери, которая тоже репатриировалась в Польшу.

Рахела Крыньская обосновалась в Нью-Йорке, жила в квартире у брата. Несколько месяцев спустя мужчина, который так мило играл с ее дочерью, Авром Мелезин, тоже прибыл в Нью-Йорк. У него не было ни жилья, ни родни, и он поселился вместе с Рахелой в квартире ее сестры. Увидев его, маленькая Сара запрыгала от радости. Рахела вела себя сдержаннее, сомневалась, однако после нескольких недель размышлений решила все-таки выйти за Мелезина. Она выбрала мужчину, способного стать хорошим отцом ее новообретенной дочери, поступившись величайшей любовью своей жизни. Принесла себя в жертву ради Сары.

Любовная история «бумажной бригады» завершилась[391].

Глава двадцать третья

Находка в Германии

Война в Европе подходила к концу, и Макс Вайнрайх решил возобновить усилия по спасению остатков коллекции института. 4 апреля 1945 года он отправил письмо заместителю госсекретаря Арчибальду Маклишу и попросил о содействии правительства США. Он писал: согласно имеющейся в ИВО информации, книги и архивы находятся в нацистском Институте изучения еврейского вопроса во Франкфурте. Вайнрайх просил, чтобы американские военные отыскали сокровища ИВО – возможно, они находятся под руинами разбомбленного немецкого города[392].

Спустя месяц, 7 мая, Вайнрайх и Сол Липцин, секретарь научного совета ИВО и преподаватель немецкого языка в Сити-колледже, встретились в Вашингтоне с представителями Госдепартамента. Те внимательно выслушали просьбу и совершенно неожиданно перенаправили их в отдел торговли. Поскольку ИВО является американской организацией, официально зарегистрированной в штате Нью-Йорк, речь идет о том, чтобы вернуть американскую собственность, похищенную немцами. Вайнрайх и Липцин прыгнули в такси и помчались встречаться с руководителем Отдела экономической безопасности Торговой палаты Сеймуром Рубином. Рубина так впечатлила просьба руководителей ИВО, что он немедленно отправил телеграмму в штаб американских Вооруженных сил в Германии с требованием, чтобы там «выяснили, что уцелело из коллекции Института Розенберга и имеется ли среди уцелевшего собственность ИВО».

После встреч в Вашингтоне из ИВО Рубину и в Госдепартамент отправили меморандум, где содержались новые сведения: адрес Института по изучению еврейского вопроса – Франкфурт, Бокенхаймер Ландштрассе, 68. Возможно, материалы ИВО находятся там.

Копия меморандума попала в Берлине в кабинет генерала Люциуса Клея, заместителя Главнокомандующего силами союзников в Европе. Генерал Клей отправил группу военных осмотреть здание по адресу Бокенхаймер ландштрассе, 68, распорядившись, чтобы они взяли с собой офицера из отдела памятников, художественных ценностей и архивов – «художественника»[393].

Нашли они куда больше, чем ожидали. Под зданием, сильно разрушенным в результате бомбардировки союзниками, находились подвалы, а в них – ящики со ста тысячами книг. Разобрать, что это за книги, члены отряда не смогли, поскольку они были напечатаны еврейскими буквами. Штаб американской армии во Франкфурте отрядил на помощь капрала Абрахама Аарони – он был специалистом по иудаике. Аарони побывал в здании 19 и 20 июня 1945 года и установил, что книги вывезены из трех известных еврейских библиотек: ИВО в Вильне, Раввинской школы Франции в Париже (Ecole rabbinique de France) и Раввинского семинара в Амстердаме (Amsterdam Rabbinical and Teachers’ Seminar)[394].

В ИВО об этом открытии стало известно молниеносно – не от американского правительства, а от Аарони, который приятельствовал с одним из сотрудников нью-йоркского ИВО Шломо Ноблем. В тот самый день, когда ему довелось осмотреть ящики с книгами, Аарони поделился в письме этой новостью с женой Сели, оставшейся в Бруклине:

Дорогая,

можешь позвонить Ноблю и сказать ему, что я нашел часть библиотеки ИВО. И обнаружил я не 200 ящиков с книгами со всего мира, а около 1000. То есть всего около 100 000 томов. <…> Команде из 20 человек понадобится год, чтобы все это разобрать. <…> Главная моя задача сегодня – убедить представителей военного командования, насколько важно перевезти эти бесценные сокровища в более безопасное место. Полагаю, придется воевать.

Светлого тебе утра. Твой А.[395]

Жена Аарони позвонила Ноблю, а тот известил Вайнрайха. Все оказалось так легко и просто. Они сообщили адрес – и их книги нашлись. Вайнрайх узнал об открытии раньше, чем Госдепартамент.

Он написал в Государственный отдел экономической безопасности, настаивая, чтобы США вывезли еврейские сокровища, в том числе принадлежащие ИВО, из рушащегося здания нацистского института в безопасное хранилище. Вайнрайх цитировал письмо одного бойца, находившегося в Германии: «Здесь идет тотальный передел собственности, многие предметы, которые надлежало бы передать в музеи и архивы, растаскивают на сувениры».

Кроме того, Вайнрайх попросил содействия Госдепартамента в отправке представителя ИВО во Франкфурт, «чтобы завершить опознание собственности ИВО и организовать ее пересылку в США». Он предложил поехать во Франкфурт лично. Однако в Госдепартаменте его заверили, что посылать представителя необходимости нет. Книги и бумаги под охраной, а на то, чтобы определить их окончательную судьбу, потребуется время[396].

Находка в подвалах дома 68 по Бокенхаймер ландштрассе стала только началом. Поступили сведения, что много еврейских книг хранится в Хунгене, городке в пятидесяти километрах к северу от Франкфурта. Тайник поместили в незаметном провинциальном городке, поскольку руководители Института изучения еврейского вопроса в начале 1944 года приняли решение вывезти бо́льшую часть награбленных сокровищ из Франкфурта – начались союзные бомбардировки, здание института повреждено. Немцы, потратившие много сил и средств на сбор величайшей коллекции иудаики в мире, хотели во что бы то ни стало ее сохранить, даже под бомбежками. Это являлось приоритетом, несмотря на выглядевшее неизбежным поражение.

В Хунгене похищенные книги и архивы держали вразброс: в пещере, замке, школе, сарае, подвалах и помещениях, принадлежавших коммерческим организациям. Общее число книг оценивалось в один миллион. «Художественник» докладывает непосредственному начальнику: «[Они] включают в себя исторические материалы величайшей важности, в частности еврейские материалы, вывезенные немцами с оккупированных территорий, в том числе из Института изучения идиша в Вильно»[397].

Американские военные переместили книги из подвалов на Бокенхаймер ландштрассе и из Хунгена в здание Библиотеки Ротшильда во Франкфурте. В нем хранилось выдающееся книжное собрание семьи Ротшильдов, посвященное по большей части литературе, изобразительному искусству и музыке (оно было открыто для всех желающих с 1895 года и переведено под муниципальное управление в 1928-м. В 1930-е нацисты убрали из названия имя Ротшильда и провели деевреизацию собрания). Библиотека Ротшильда все не вместила, тем более что новые книги были обнаружены в других частях американской оккупационной зоны[398].

Книги и бумаги из Вильны были перемешаны с другими собраниями. Американцам нужно было разобрать книги, привести в порядок и решить вопрос об их принадлежности.

Однако действия, которые американские армейские власти стали предпринимать после того, как книги попали в их руки, не внушали особой надежды. Они наняли двадцать библиотекарей-немцев для каталогизации и разбора книг. Библиотекари прошли «тщательную проверку» на предмет принадлежности к нацистской партии, однако никто из них не владел ни ивритом, ни идишем, работали они без присмотра и руководящих указаний. Ничего удивительного в том, что они не сделали почти ничего.

В плане возвращения книг все выглядело еще печальнее. В ответ на письмо раввина Иуды Надича, советника генерала Эйзенхауэра по еврейским делам в Европе, – он просил вернуть собрание ИВО в штаб-квартиру организации в Нью-Йорке – отдел по гражданским делам Военного министерства сообщил, что ничего не может пообещать. Стандартный процесс реституции предполагал, что вещи будут возвращены в страну происхождения. «Поскольку библиотека вывезена из Вильны, а город находится в составе СССР, возникает вопрос, позволяет ли наша политика по реституции похищенного нацистами переправить эти вещи в Нью-Йорк». Госдепартамент рассматривать этот вопрос отказался[399]. Новость о том, что США собираются провести «реституцию» сокровищ ИВО в пользу Советского Союза, полностью вывела Вайнрайха из себя. Разве за это погибли Зелиг Калманович и Герман Крук? Он отложил все свои научные занятия, и весь следующий год преимущественно занимался возвращением коллекции ИВО.

Поскольку ИВО не мог истребовать свои книги, Американский еврейский объединенный распределительный комитет «Джойнт» решил раздать некоторые из них уцелевшим евреям, которым отчаянно не хватало книг. Во временных лагерях в Германии проживали сотни тысяч евреев – «перемещенных лиц», которым очень хотелось вернуться к обычным занятиям: чтению и учебе. «Джойнт» проводил в лагерях масштабные образовательные программы. Чем слать книги из-за океана – это было дорого и долго – «Джойнт» попросил у американских военных разрешение позаимствовать на время 25 тысяч томов из франкфуртского хранилища. Памятуя, что лучшие книги на идише принадлежат ИВО, «Джойнт» обратился к ИВО с просьбой передать ему на время несколько тысяч находившихся во Франкфурте томов для использования в лагерях для перемещенных лиц. В основном речь шла об учебниках, которые предполагалось использовать в школах, открытых «Джойнтом».

Вайнрайха раздирали противоречия. Он, единственный выживший директор института, не имел возможности осмотреть собственную спасенную библиотеку. Военный департамент отклонил его просьбу о поездке во Франкфурт для осмотра коллекции. А теперь другая организация вознамерилась отбирать книги из остатков библиотеки ИВО, не давая никаких гарантий, что вернет их в целости и сохранности.

С другой стороны, ради кого спасали эти книги, как не ради уцелевших евреев? Как ИВО может отказать выжившим читателям на идише и поставить свои интересы выше насущных нужд людей – жертв нацизма?

4 декабря 1945 года Вайнрайх отправил в «Джойнт» ответную телеграмму:

ВВИДУ ВЕЛИЧАЙШЕЙ ВАЖНОСТИ ВАШЕЙ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ПРОГРАММЫ МЫ РЕШИЛИ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ НАУЧНЫХ И ЧИСТО ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ СООБРАЖЕНИЙ КОТОРЫЕ ПОБУЖДАЮТ НАС СОХРАНИТЬ В НЕПРИКОСНОВЕННОСТИ ЧАСТЬ НАШЕЙ БИБЛИОТЕКИ СПАСЕННУЮ ОТ НАЦИСТОВ ТЧК МЫ ДАЕМ ВАМ РАЗРЕШЕНИЕ ОСМОТРЕТЬ НАШУ БИБЛИОТЕКУ НАХОДЯЩУЮСЯ ВО ФРАНКФУРТЕ И ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ УЧЕБНИКАМИ ТЧК

Разумеется, Вайнрайх выдвинул определенные условия: первым делом «Джойнт» должен брать книги, опубликованные в США, Западной и Центральной Европе. «НЕ ТРОГАТЬ КНИГИ ОПУБЛИКОВАННЫЕ В СССР ТЧК». Эти книги являлись библиографической редкостью. «Джойнт» должен вести строгий учет взятых на время книг и отослать экземпляр списка в ИВО. Кроме того, он должен проинструктировать организации и отдельных лиц, которые получат книги, чтобы с ними обращались аккуратно. По большому счету, впрочем, Вайнрайх действовал исходя из доверия к людям и любви к тому, что осталось от восточноевропейского еврейства[400].

В феврале 1946 года американские власти решили перевести хранилище книг из переполненной Библиотеки Ротшильда на склад в городке Оффенбахе, расположенном на противоположном берегу реки Майн от Франкфурта. Речь шла о конфискованном здании и складских помещениях «И. Г. Фарбен», крупного немецкого химического конгломерата. В этом заключалась грустная ирония. «Фарбен» был производителем «Циклона-Б», отравляющего газа, с помощью которого в Освенциме и других лагерях смерти умертвили более миллиона человек. Просторное пятиэтажное здание компании теперь стало Оффенбахским архивным хранилищем – во внутренних документах оно именовалось «крупнейшим собранием еврейских материалов в мире». В хранилище сгрузили полтора миллиона похищенных еврейских книг плюс такое же число других книг, украденных немцами из крупнейших европейских библиотек.

Начальником Оффенбахского хранилища назначили молодого лейтенанта из Чикаго по имени Сеймур Помренц – до призыва в армию он учился на архивариуса. Помренц был низкорослым, смекалистым, обладал сильной волей и острым языком. Он принял под свое начало вялую и неповоротливую структуру со штатом из шести немцев и превратил ее в крупное рационально устроенное учреждение со 176 сотрудниками. Ему, соблюдающему предписания еврею, владеющему ивритом и идишем, была совершенно небезразлична судьба книг – хотя об этом трудно было судить по его жесткому военному стилю руководства. Помренц принял важное решение не каталогизировать книги, а рассортировать по странам, основываясь на экслибрисах и отметках, и тем самым подготовить их к возвращению владельцам и в страны происхождения. В Оффенбахском хранилище книги не вносили в каталожные карточки, а раскладывали отдельными стопками.

Сложностей с выяснением происхождения книг из крупных библиотек и собраний иудаики из Франции, Голландии и Германии не возникало. Экслибрисы и штампы там были на латинице. А вот на еврейских книгах из Восточной Европы были штампы и отметки на иврите и идише, а на книгах из публичных библиотек СССР – на русском и украинском. Читать на этих языках никто из сотрудников не умел. А американская армия не собиралась переводить в Оффенбах десятки бойцов со специальными языковыми навыками ради каких-то библиографических затей.

Помренц проявил изобретательность и выстроил человеческий конвейер для визуального изучения штампов. Он сфотографировал все написанные еврейскими буквами или кириллицей штампы, которые были обнаружены в книгах, и нанял большое число немцев на должности сортировщиков. Каждый из них обязан был твердо знать, как выглядит и какую форму имеет определенное число штампов, от десяти до двадцати. Немцы по очереди осматривали каждую книгу, и если в ней оказывался штамп, совпадавший с «его» фотографией, он откладывал ее в сторону и помещал в ящик под соответствующим номером. Не опознав штампа, он передавал ее следующему, а тот дальше, пока кто-то не объявлял штамп «своим».

В апреле 1946 года у Помренца было 176 сотрудников, все немцы, из них 63 работали на сортировке. При помощи своей системы Помренц выявил принадлежность более чем половины из полутора миллионов книг на иврите и идише – притом что ни один из его сотрудников не знал еврейского алфавита[401].

Вскоре началась отправка коллекций для реституции в Голландию и Францию. Среди них были Библиотека Розенталиана из Амстердама – одно из величайших в мире собраний редких еврейских манускриптов и импринтов, а также архив парижского Всемирного еврейского союза (Alliance Israélite Universelle), первой в мире международной еврейской организации взаимопомощи. Общебиблиотечные коллекции (нееврейские книги) были возвращены в десять разных стран. На первом месте оказалась Голландия (в 1946 году возвращено 328 007 единиц), потом Италия (224 620 единиц)[402].

Книги, принадлежавшие ИВО, были опознаны, отсортированы, упакованы в ящики с пометкой «ИВО». Помренцу не нужно было рассказывать, что такое ИВО, его старший брат Хаим состоял в попечительском совете института. Вайнрайх был в восторге от того, что офицер, которому доверен надзор за книгами ИВО, является братом друга института. Письма Вайнрайха к Помренцу написаны на идише.

Что касается окончательной судьбы книг, сильнее всего Вайнрайх боялся, что «преднамеренно или по ошибке библиотека ИВО будет отправлена в Россию, в каковом случае ее, скорее всего, невозможно будет вызволить и вернуть нью-йоркскому ИВО – ее законному владельцу. Это будет страшная, невосполнимая утрата, причем не только для ИВО, но и для всех евреев, которые занимаются исследованием вопросов еврейской общинной жизни по всему миру». Каждую новость из Оффенбаха Вайнрайх рассматривал именно в этом ключе: главное было – не допустить самого кошмарного сценария. Когда в первом ежемесячном донесении со склада место происхождения библиотеки ИВО было указано как «Вильна, СССР», Вайнрайх поднял страшную бучу. Впоследствии принадлежавшие ИВО книги вносились в реестр без указания страны происхождения[403].

Вайнрайх использовал все свои политические связи, чтобы подтвердить притязания ИВО на его книги и документы. Действующий вице-президент Американского еврейского комитета Джон Слоусон писал госсекретарю Джеймсу Бернсу; раввин Иуда Надич писал напрямую генералу Эйзенхауэру; вмешался и Национальный совет по благосостоянию евреев, отвечавший за службу армейских раввинов и имевший большие связи в Военном министерстве. Самую активную и плодотворную деятельность развил Американский еврейский комитет.

Вайнрайх не только настаивал на возврате книг со штампами ИВО, но и заявлял, что ряд собраний, не имеющих пометок ИВО, также принадлежат институту. Великий еврейский историк Семен Дубнов еще при жизни передал ИВО часть своей библиотеки, а остальное оставил Институту по завещанию. Однако штампы на его книгах гласили: «Симонас Дубнови, Рига», что означало: сотрудники Оффенбаха положат их в стопку с надписью «Рига, Латвия». Вайнрайх составил список двенадцати таких «имеющих отношение к ИВО коллекций», вещи из которых объявил собственностью института. Важнейшими были Библиотека Страшуна и Музей Ан-ского: оба собрания, как отмечал Вайнрайх, вошли в состав ИВО в октябре 1939 года, когда еще была надежда переправить коллекции в безопасное место – в США. Это означало, что ИВО выдвинул притязания на тысячи дополнительных книг, документов и рукописей.

Утверждение Вайнрайха, что Библиотека Страшуна и Музей Ан-ского вошли в состав ИВО в канун немецкой оккупации, были несколько сомнительными. Тому не было никаких документальных подтверждений, а почти все хранители библиотеки Страшуна и Музея Ан-ского погибли во время войны. В живых не осталось никого, кто мог бы подтвердить достоверность этого факта (единственный хранитель, который мог бы подтвердить слова Вайнрайха, главный раввин Исаак Рубинштейн, сумевший вырваться из Вильны в 1940 году, скончался в Нью-Йорке в 1945-м, еще до обнаружения тайников с книгами). Возможно, Вайнрайх слукавил, дабы заполучить побольше книг. Он был однозначно убежден в том, что у ИВО есть моральное право на эти собрания, поскольку институт был единственной уцелевшей виленской еврейской организацией. Помренц принял версию Вайнрайха и присоединил «имеющие отношение коллекции» к ящикам, предназначенным для ИВО, а в случае с Библиотекой Страшуна – упаковал книги отдельно, но поставил ящики рядом с ящиками ИВО[404].

Однако, несмотря на все содействие Помренца, вопрос об окончательной судьбе материалов зашел в бюрократический тупик. Госдепартамент склонялся к тому, чтобы отправить книги и документы в Нью-Йорк, однако управление военного правительства США (OMGUS) в Германии – департамент Военного министерства – выступало против или как минимум колебалось. Политический глава управления Роберт Мерфи обосновал свои сомнения в телеграмме в Госдепартамент от 12 апреля 1946 года:

Предложенное решение [отправка в Нью-Йорк] противоречит указаниям по реституции и четырехстороннему соглашению, в рамках которого имущество должно быть возвращено правительствам тех стран, из которых оно было изъято. Не предполагается реституции отдельным лицам, коммерческим или иным организациям. <…> Представляется, что в случае если реституция произойдет в пользу института, а не правительства, возникнет нежелательный прецедент. Если Госдепартамент считает, что обстоятельства данного дела говорят за реституцию в пользу США, а не Польши, предлагаем назначить Миссию Библиотеки Конгресса, находящуюся сейчас в Германии, на должность внутренних хранителей. <…> Считаю целесообразным провести консультации с польским правительством, прежде чем что-то предпринимать.

Мерфи[405].

До этого момента Вайнрайх боялся, что книги отправят в СССР. А теперь высокопоставленный американский офицер, официальный представитель США в Германии, заявил, что, поскольку до войны Вильна входила в состав Польши, рассматривается вопрос о реституции в пользу Польши. Как минимум он порекомендовал правительству США проконсультироваться с польским правительством.

Вайнрайх получил неприятные новости от майора Л. Б. Лафарга, главы отдела памятников, художественных ценностей и архивов: майор безапелляционно заявил, что этот вопрос находится в компетенции правительства, а не ИВО. «Мы хотим привлечь ваше внимание к нашей общей политике в отношении реституции, согласно которой наша организация имеет дело только со странами и их аккредитованными представителями, а не напрямую с частными лицами или организациями, представляющими таковые страны».

Лафарг добавил: «Поскольку реституция материалов ИВО, в данный момент находящихся на нашем попечении, представляет собой крайне сложную проблему с точки зрения международной политики, мы передали вопрос высшему руководству для прояснения и дальнейших указаний»[406].

«Сложная проблема» состояла в том, что ситуация с ИВО не вписывалась в существовавшие международные законы и практики. ИВО был учреждением-беженцем, которое в 1940 году покинуло Европу и перенесло свою штаб-квартиру в Нью-Йорк. Штаб был перенесен, а библиотека и архив остались в здании виленского филиала и были впоследствии разграблены немцами. В рамках стандартной процедуры книги следовало вернуть в страну происхождения – либо в СССР, либо в Польшу. Но это означало, что владелец материалов, ныне находящийся в изгнании и потерявший во время войны всех своих сотрудников, будет ограблен по второму разу. При этом ответственным за повторное ограбление станет ни больше ни меньше как американское правительство.

Глава двадцать четвертая

Последний долг

Шмерке Качергинский покинул Вильнюс скоропалительно и неожиданно – дабы избегнуть ареста – и оставил там огромное количество ценнейших материалов. Теперь Аврому Суцкеверу предстояло предпринять попытку вывезти, сколько получится, из страны любыми доступными ему способами. Суцкеверу необходимо было эмигрировать до конца июня 1946 года – после этой даты прекращал действовать договор о репатриации между СССР и Польшей. До этого момента он, как бывший польский гражданин, мог выехать невозбранно. Суцкевер собрал все свои личные документы, со всеми требуемыми печатями и разрешениями, но тут ему пришло внезапное приглашение, заставившее его изменить планы. Советские официальные лица попросили его выступить в качестве свидетеля в Нюрнберге, на суде над основными нацистскими военными преступниками. Обвинители выделили ему роль свидетеля, который должен был рассказать о страданиях евреев. Суцкевер бросил все и полетел в Нюрнберг исполнять свой долг.

Суцкевер давал показания 27 февраля 1946 года. Он говорил об облавах, расправах, вывозах в Понары на расстрел; рассказал, как обнаружил в грузовике, на котором привезли обувь из Понар, ботинок своей матери; поведал об умерщвлении своего новорожденного ребенка в больнице гетто. Он давал показания тридцать восемь минут. В отличие от других свидетелей отказался делать это сидя. Все свои слова он произнес, стоя во весь рост: то было слишком ответственное, священное действие, такое нельзя предпринимать сидя[407].

Из подготовительных заметок Суцкевера к этому выступлению видно, что он собирался подробно рассказать о разграблении и уничтожении культурных ценностей Оперативным штабом рейхсляйтера Розенберга. Собирался привести конкретные примеры: Иоганнес Поль продал свинцовые линотипные формы для печати Талмуда из виленской типографии Ромма на завод, где их переплавили; Альберт Шпоркет продал пятьсот свитков Торы на кожевенную фабрику для переработки; Поль лично разбивал статуи Марка Антокольского и рвал картины Ильи Репина, крича, что они «отвратительные»[408]. Однако советский прокурор Лев Смирнов стал задавать вопросы иного толка и закончил допрос свидетеля еще до того, как Суцкевер успел заговорить о книгах.

Но Суцкевер все-таки сумел упомянуть о недавно обретенных документах в неожиданном финале своего выступления. Когда Смирнов закончил опрос свидетеля и тому было сказано, что он может сесть, Суцкевер обратился к судье Джефри Лоренсу, председателю трибунала, и заявил, что у него имеется документ, обнаруженный им после освобождения, который, по его мнению, должен заинтересовать суд. Смирнов не был готов к этому неожиданному предложению свидетеля и ответил, что не знаком с этим документом. Лоренс заинтересовался и попросил Суцкевера зачитать документ. Он состоял из одного предложения, написанного по-немецки: «Гебитскомиссару Вильны. По вашему указанию наше учреждение в данный момент проводит дезинфекцию старой еврейской одежды из Понар с целью передать ее администрации Вильны».

Представив это себе, присутствовавшие содрогнулись. У немцев была отлаженная система: они подвергали дезинфекции и перераспределяли одежду убитых ими людей. Судья Лоренс спросил Суцкевера, когда и где был им обнаружен этот документ. Суцкевер ответил, что нашел его в бывшем помещении немецкого гебитскомиссариата в Вильне. Лоренс попросил Суцкевера повторно зачитать документ, и он был приобщен к делу за номером URSS-444[409]. Это был первый случай, когда к материалам Нюрнбергского процесса было приобщено документальное свидетельство частного лица.

Для Суцкевера то был особый момент. Он использовал один из плодов своих разысканий для того, чтобы привлечь к ответственности главных вершителей массовых убийств. В этом и состояла одна из основополагающих целей Еврейского музея: воспользоваться собранными материалами на суде. Суцкевер это осуществил, причем не в каком-то там суде, а в Нюрнберге. О драматическом моменте, когда Суцкевер представил свой документ, написала в репортаже с процесса газета «Правда»[410].

Кроме того, Суцкевер воспользовался визитом в Германию, чтобы отправить в Америку еще один конверт со спасенными материалами. На сей раз он использовал в качестве курьера личного знакомого Вайнрайха, Бенджамина Вальда, переводчика американской делегации. Суцкевер передал ему три письма Шолом-Алейхема, оповещение об открытии учебной программы в Виленском гетто и еще несколько документов. К ним он приложил короткое письмо: «Письма эти я пронес через гетто, через огонь и болота, они были в подполье и в воздухе. Оповещение об учебной программе обнаружено в Понарах. Пожалуйста, придержите их у себя, пока я не смогу забрать их лично. <…> Наилучшие пожелания всем сотрудникам ИВО»[411].

По возвращении в Москву Суцкевер прочитал публичную лекцию о поездке в Нюрнберг – устроил ее Еврейский антифашистский комитет. В зал, фойе и на соседние улицы набилось столько народу, что выступавший и сам с трудом пробрался внутрь.

Председатель Антифашистского комитета Соломон Михоэлс, представляя Суцкевера, сказал, что его свидетельство – важнейший акт отмщения за уничтожение еврейского народа. Далее слово взял Суцкевер, он прочувствованно говорил, не используя никаких записей, на протяжении двух часов. Прикидывая, чем завершить свое выступление, он, к собственному изумлению, произнес следующее: «Товарищ Михоэлс сказал, что мое свидетельство было актом отмщения. Но какую радость может принести мне отмщение, если мать моя сожжена в Понарах, а в Литовском Иерусалиме не осталось евреев? Вот почему я верю: величайшим отмщением убийцам нашего народа станет создание нашими руками нашего свободного Иерусалима. Мученики мечтали о том, что в Стране Израиля возродится еврейская жизнь».

В наэлектризованном зале повисло изумленное молчание. Суцкевер только что нарушил одно из главных политических табу в СССР – он публично подтвердил свою духовную взаимосвязь с Иерусалимом и Землей Израиля. Уже на протяжении 25 лет сионизм в СССР находился вне закона, любой высказывавшийся о нем в положительном ключе получал клеймо приспешника британского империализма – и заодно билет в одну сторону до ГУЛАГа. Однако Суцкевер, стоя в переполненном зале, произнес: «Мученики мечтали о том, что в Стране Израиля возродится еврейская жизнь». Михоэлс – озадаченный, встревоженный, встал, прервал выступающего и заявил, что лекция завершена. Однако еще до того, как он произнес эти слова, аудитория разразилась громкой овацией, в которой потонул голос председателя; овация не смолкала долго.

После лекции профессор Яков Этингер, один из ведущих московских ученых в области медицины, подошел к Суцкеверу и поблагодарил его. «Тридцать лет слово “Иерусалим” таилось в наших сердцах, подобно жемчужине на дне моря. Когда вы назвали этот город по имени, вы волшебством пробудили эту жемчужину к жизни, и она выкатилась у нас из глаз»[412].

В апреле 1946 года Суцкевер нанес заключительный визит в Вильну, после чего покинул СССР. Он не только договорился с «Брихой» о переправке через границу нескольких чемоданов с материалами, но и предпринял новые поиски спрятанных книг и документов, основываясь на письме, недавно полученном из Парижа. Написала его бывшая библиотекарь Виленского университета Она Шимайте.

Шимайте, литовка по национальности, стала ангелом-хранителем нескольких десятков узников гетто. Она убедила немцев открыть ей доступ в гетто под предлогом того, что ей нужно забирать у узников просроченные библиотечные книги. Пользуясь своим правом, она вносила в гетто еду, канцелярские принадлежности и новости из внешнего мира. Поддерживала и приободряла писателей и художников, с которыми познакомилась еще до войны, когда они приходили в качестве читателей в университетскую библиотеку. Поскольку визиты в гетто были краткими и насыщенными, Шимайте стала узникам товарищем по переписке. Они писали ей письма, она их забирала по ходу посещений, дома писала ответы и приносила при следующем визите.

Но Шимайте не только вносила важные вещи в гетто, не менее важные она выносила: Шмерке, Суцкевер и другие передавали ей рукописи, редкие книги, документы, которые она переправляла в город. Так выглядели ее «просроченные библиотечные книги». Вынесенное она прятала дома, на работе и в других местах.

Перед самой ликвидацией Виленского гетто в сентябре 1943 года Шимайте в последний раз вошла на его территорию и вывела, спрятав под пальто, шестнадцатилетнюю девушку-еврейку по имени Сала Ваксман. Сала три недели прожила у нее дома, потом ее переправили в чулан в Виленской университетской библиотеке. (Сала пережила войну и обосновалась в Палестине.)

28 апреля 1944 года Шимайте, по доносу соседей, арестовало гестапо. Ее пытали, однако она ничего не выдала. Гестаповцы отправили ее в концентрационный лагерь Дахау, а оттуда – в лагерь на немецко-французской границе. Шимайте освободили американцы, и она решила не возвращаться в советскую Литву, а остаться во Франции. Она была убежденной социалисткой и всей душой ненавидела коммунистов[413].

В феврале 1946 года Шимайте составила подробное «Заявление о документах Виленского гетто», которое отправила Суцкеверу в Москву, а копии – видным еврейским деятелям в разных странах. Она выражала надежду, что документы отыщутся и будут возвращены всем евреям, интересующимся историческими документами, вне зависимости от их политических воззрений[414].

Вначале Шимайте перечисляет документы, которые немцы забрали из ее квартиры при аресте. В их числе – два чемодана с материалами ИВО. Возможно, они находятся в тюрьме на улице Роза – там немцы складировали конфискованные вещи. Другие изъятые из ее дома материалы могут находиться в архиве гестапо по адресу улица Офиарна-Вазарио, дом 16.

Затем Шимайте перечисляет материалы, которые спрятала в других местах. Самым важным из них был чердак Вильнюсского университета, где работал семинар по изучению Литвы. Там она спрятала написанный в гетто дневник Григория Шура, журналиста, отличавшегося вниманием к деталям и внятной манерой изложения. В отличие от прочих, Шур описал в своем дневнике период ликвидации гетто, когда он и еще несколько сотен евреев проживали в городе, при фабрике «Кайлис». Он оказался одним из последних уцелевших евреев из тех, кто жил в оккупированной немцами Вильне[415]. Инструкции Шимайте на предмет того, как отыскать рукопись Шура, напоминают карту для поиска клада на Острове сокровищ:

Войти в ворота дома № 11 по Замковой улице. Пересечь двор, войти в последнюю дверь слева, подняться на один лестничный пролет. Там будет две двери, налево и направо. Открыв левую, окажетесь в небольшом коридоре. В конце коридора еще одна дверь, тоже ведет на лестницу. Оттуда попадете на небольшую площадку, несколько ступеней выведут еще в один коридорчик, он поворачивает влево, в конце подняться еще по одной лестнице на чердак. На верхней площадке лестницы три двери: посередине, две по сторонам. Открыть левую дверь, войти на чердак. У правого ската крыши, под черепицей, лежат на разном расстоянии друг от друга пять упаковок – большая коробка и четыре пачки. Чтобы их найти, нужно встать на стул и включить фонарик.

Далее в «Декларации» описано еще пять тайников, где хранятся материалы из гетто: двести писем узников, стенографические записи выступлений Якоба Генса, дневник еврейки, которая работала в канцелярии Мартина Вайса, немецкого офицера, отвечавшего за операции в Понарах[416].

Суцкевер, к великому своему раздражению, не сумел найти материалы на чердаке университета. Шимайте была убеждена, что он просто неточно следует ее указаниям. «Чем больше думаю про чердак, тем сильнее уверена, что все именно там, куда я и положила. Видимо, тот, кто искал, допустил какую-то ошибку»[417]. При этом Суцкевер отыскал тексты выступлений Генса и некоторые другие материалы.

На протяжении многих лет Шимайте не давали покоя спрятанные ею сокровища. Даже в 1957 году она писала друзьям в советскую Литву и просила осмотреть университетский чердак – не лежат ли там документы[418].

Суцкевер распрощался с любимым городом, забрав оттуда еще некоторые документы и передав несколько чемоданов «Брихе». Грусть расставания, видимо, смешивалась в его душе с удовлетворением – ведь он выполнил свой последний долг перед Литовским Иерусалимом: помог привлечь убийц к ответственности и спас для потомков сокровища культуры.

Суцкеверу не довелось больше увидеть Вильну наяву, только во сне и в стихах.

Спасенное сокровище

Бюст Толстого и другие работы Ильи Гинцбурга

«Живость и эмоциональная выразительность лучших работ Гинцбурга 1890-х годов довольно ясно говорит о приближении нового этапа развития скульптурного портрета», – пишет И. М. Шмидт, известный специалист по русской скульптуре. Несколько произведений Гинцбурга до войны хранились в Музее Ан-ского в Вильне и были спасены Круком, Шмерке и Суцкевером[419].

Илья Гинцбург (1859–1939) был бедным сиротой, сыном раввина-талмудиста. Мальчику нравилось вырезать на оселке фигурки животных. Его талант заметил русско-еврейский скульптор Марк Антокольский и пригласил одиннадцатилетнего Гинцбурга в Петербург в качестве ученика. Илья не стал слушать возражения набожной мамы и деда – судьи раввинского суда: уехал из дома в столицу и стал скульптором. К началу этой новой жизни (в 1870 году) у Гинцбурга не было никакого светского образования, он не говорил и не понимал по-русски.

В Санкт-Петербурге Гинцбург столкнулся с новыми бедами. Он поступил в частную школу, где ученики насмехались над его еврейским акцентом, заставляли целовать распятие и избивали за «убийство Христа». Когда пребывание там стало невыносимым, он перевелся в государственную школу, где столкнулся с холодностью, но не с издевательствами – вот разве что учитель географии постоянно называл его еврейчиком.

В 1878 году Гинцбург поступил в Императорскую академию художеств и окончил ее с золотой медалью. Ранние его работы представляют собой сценки из повседневной жизни, основанные на детских воспоминаниях: женщина с маслобойкой, мать рассказывает сыну сказку, мальчик ныряет в речку. Впрочем, он скоро стал специализироваться на скульптурных портретах[420].

Прорыв в творческой карьере Гинцбурга случился в 1891 году, когда его покровитель, русский художественный критик Владимир Стасов получил для него заказ на изготовление с натуры бюста Л. Н. Толстого. Гинцбург поехал в имение Толстого Ясная Поляна, провел несколько дней в обществе великого русского писателя и вылепил его портрет за работой. Почтенный русский классик и молодой еврейский художник подружились – дружба продлилась до смерти Толстого в 1910 году. За этот период Гинцбург создал множество изображений Толстого: бюстов, барельефов, статуэток писателя – стоящего, идущего, сидящего, работающего. Одна из них выставлялась в Вене в 1897 году, другую показывали в 1900 году на Всемирной промышленной выставке, где она удостоилась награды[421].

На рубеже веков Гинцбург вылепил портреты множества русских деятелей искусств: композиторов П. И. Чайковского и Н. А. Римского-Корсакова, оперного певца Ф. М. Шаляпина, философа В. С. Соловьева, пейзажиста И. И. Шишкина, ученого Д. М. Менделеева, политика П. Н. Милюкова. Работал он в гипсе и в бронзе. Кроме того, он стал создавать скульптурные портреты людей прошлого, в частности Ивана Грозного и А. С. Пушкина. Особым его творческим приемом были фигурки в полный рост, выполненные в динамике и отображавшие особенности походки и жестикуляции[422].

Слава Гинцбурга росла, работы его приобретали Эрмитаж, Третьяковская галерея и Русский музей – там они хранятся по сей день.

В 1905 году Гинцбург стал одним из основателей Еврейского общества поощрения художеств. После Октябрьской революции работал преподавателем Петроградской академии художеств (переименованной в Петроградские государственные свободные художественно-учебные мастерские), занимал пост декана факультета скульптуры – такое было бы совершенно невозможно при царском режиме, поскольку евреи не имели права преподавать в университетах.

Крук, Шмерке и Суцкевер спасли пять работ Гинцбурга, в том числе скульптуры Толстого, Соловьева, Антокольского и Ивана Грозного. Однако задолго до того, как им удалось выхватить эти произведения из рук немцев во время Второй мировой войны, они чудом уцелели в Первую мировую.

Изначально они были приобретены виленским Обществом любителей еврейской старины вскоре после его основания в 1913 году. Общество планировало создать полномасштабный еврейский национальный музей, первая выставка была открыта в здании Виленской еврейской общины в 1914 году. Но тут разразилась Великая война. Правление общества демонтировало выставку и отправило некоторые экспонаты в Москву, подальше от линии фронта. Остальные предметы, в том числе работы Гинцбурга хранились в годы войны и немецкой оккупации в частных домах[423].

Вскоре после отступления немцев и передачи Вильны недавно созданной независимой Литве общество возобновило свою работу под названием Еврейское историко-этнографическое общество. В феврале 1919 года оно объявило о своем намерении создать в Литовском Иерусалиме масштабный еврейский музей, которому впоследствии присвоили имя С. А. Ан-ского. Авторы этого начинания и предположить не могли, что следующий год окажется самым кровавым: Литва, Польша и Советская Россия будут биться за контроль над городом. Вильна пять раз за год переходила из рук в руки. Однако музейное собрание, в том числе статуи Гинцбурга, чудом уцелело[424].

В межвоенный период работы Гинцбурга экспонировались в Музее Ан-ского на почетном месте, рядом с работами Исаака Левитана и Марка Шагала. Сегодня несколько спасенных статуй находятся в собрании Государственного еврейского музея Виленского Гаона в Вильнюсе. Где находится спасенный бюст Толстого, неизвестно. Похоже, что в советский период он был вывезен в Россию и теперь, возможно, принадлежит Музею Л. Н. Толстого в Москве[425].

Глава двадцать пятая

Скитания: Польша и Прага

Сразу по прибытии в Лодзь 23 мая 1946 года Суцкевер отправил письмо в Нью-Йорк Максу Вайнрайху, чтобы уточнить, получил ли тот посланные из Москвы и Нюрнберга конверты («Я не получил ответа на свои письма, возможно, вы намеренно решили мне не писать»). Кроме того, Суцкевер ошарашил всех тем, что привез полные чемоданы новых материалов – несколько тысяч единиц. Посоветовавшись друг с другом, они со Шмерке решили отправить их в Нью-Йорк, в ИВО.

В своем письме Суцкевер просит об ответной услуге. Он хочет, чтобы Вайнрайх помог им со Шмерке переправиться вместе с материалами в Нью-Йорк и обосноваться там. «Знаю, попасть в Америку нам будет непросто. Но для ИВО (не говоря уж о нас обоих) было бы замечательно, если бы вы смогли организовать наш переезд. <…> Без нас материалы, особенно связанные с гетто, в любом случае невозможно будет расшифровать. Дневник Калмановича нуждается в пояснениях. То же относится и к партизанскому архиву»[426].

Шмерке и Суцкевер с самого начала исходили из того, что Польша станет для них промежуточной остановкой. С другой стороны, евреям здесь жилось куда вольготнее, чем в советской Литве: существовали газеты, книги и театр на идише, легально функционировали еврейские политические движения (сионисты всех мастей, бундовцы и коммунисты); единая организация под названием Центральный союз евреев Польши представляла общину как в стране, так и за рубежом. При этом антисемитские настроения и нападения на евреев оставались обычным явлением, как это было и в довоенные годы. Оба поэта хотели начать новую жизнь. Они мечтали осесть в Соединенных Штатах или в Земле Израиля. В тот же день, когда было написано письмо Вайнрайху, Суцкевер отправил еще одно, своему брату Моше в Тель-Авив, и попросил получить для него иммиграционное удостоверение в Палестину, находившуюся под британским управлением[427].

В Польше Шмерке сменил политические убеждения и стал социалистом-сионистом, открыто и непримиримо порвав с коммунизмом. Он устроил настоящую бучу на заседании Союза еврейских писателей и журналистов в Польше, объявив, что в СССР систематически преследуется и ликвидируется культура на идише – там у нее нет будущего. Присутствовавшие на собрании коммунисты страшно разгневались и потребовали вывести Шмерке из состава правления (но не преуспели). Упрямый поэт стал редактором газеты социалистов-сионистов «Ундзер ворт» («Наше слово»).

Для Шмерке борьба за создание еврейского государства в Палестине стала вопросом выживания и сохранения собственного достоинства. Борьба эта виделась ему продолжением тех битв, которые вели в лесах евреи-партизаны, и он рвался принять в ней участие[428]. С обычной пылкостью любого новообращенного в политику он написал гимн сионистов-первопроходцев, который стал любимой песней всех выживших:

Сломить не смогли нас Освенцим, Понары,

Майданек и гетто, морозы и зной,

Мы телом сильны и душою не стары,

Как прежде, винтовка у нас за спиной.

Готовы, готовы мы рушить преграды,

Оковы, оковы на нас не надеть,

Халуцим, халуцим, сметем мы преграды,

В священной борьбе мы должны преуспеть.

Пусть мы рождены, чтобы жить полной жизнью,

Пока мы, как прежде, стоим на краю,

Халуцим, готовы мы в жертву Отчизне

Отдать свою молодость, силу свою.

Шалом вам, евреи, в краю том далеком,

Шалом тем, с кем рядом беда и нужда, —

Халуцим, мы тоже вернемся к истокам,

Всечасно, всечасно стремимся туда![429]

Но писать и петь песни про первопоселенцев было куда проще, чем в действительности добраться до Палестины. Легальная иммиграция была строго ограничена британскими властями, нелегальная представляла не меньшие трудности, поскольку власти перехватывали многие суда «Брихи» и отправляли пассажиров либо обратно в Европу, либо в лагеря для интернированных на Кипре. Поскольку перспективы в Палестине и Польше оставались крайне туманными, Суцкевер и Шмерке видели в Нью-Йорке очень привлекательную альтернативу – по меньшей мере на первое время.

Суцкевер был убежден, что у него все шансы получить американскую визу. В Бостоне недавно скончался его дядя и оставил его матери наследство. У него были официальные документы из Вильно с подтверждением родства с матерью и того факта, что она была умерщвлена в гетто. Он вооружился переводом этих документов на английский, их заверил нотариус американского посольства в Москве. Суцкевер рассчитывал, что законное право на получение наследства американского дядюшки облегчит ему получение американской визы[430].

О вмешательстве Вайнрайха Суцкевер просил не только для себя, но и для Шмерке. «Он не меньше моего сделал для спасения этих сокровищ».

Вайнрайх откликнулся телеграммой: «Получил два ваших письма. Получил и предыдущие отправления. Сделаю все в своих силах, чтобы вам помочь. Всего наилучшего вам троим [имелись в виду Суцкевер, его жена и годовалая дочь], а также Качергинским»[431].

В последующих письмах Вайнрайха звучит глубокая признательность его бывшему студенту и собирателю, несколько приглушенная типичной для литваков – литовских евреев – сдержанностью: «Последние ваши письма вызвали у меня столько же горькой радости, сколько и предыдущие, – пишет он Суцкеверу в июле 1946 года. – Мы оба работаем со словами, каждый в своем духе, но нам не нужны слова, чтобы выразить взаимные чувства. Когда мы увидимся лично (я убежден, что рано или поздно это произойдет), нам придется обсуждать вещи куда более весомые, чем чувства»[432]. При этом письма Вайнрайха звучали довольно официально. Начинал он их с обращения «Дорогой друг!», однако использовал формальное «ир» (вы) вместо «ду» (ты).

Что касается иммиграционных виз, изначальный оптимизм Вайнрайха быстро приутих. В августе он уже призывает к терпению и трезвому взгляду на вещи: «Ради помощи вам я готов сделать что угодно, однако мое “что угодно” – не что угодно». В письме ко всем троим писателям из Вильнюса, находившимся в тот момент в Варшаве, – Суцкеверу, Шмерке и Хаиму Граде – он сообщает, что больше всего шансов попасть в США у Граде, поскольку его сводные братья – американские граждане и они готовы оплатить его переезд[433]. Дядино наследство, увы, не оказалось Суцкеверу весомым подспорьем. Его ближайший американский друг, поэт Арон Гланц-Лейелес, был настроен оптимистичнее и постоянно заверял Суцкевера, что получение визы – всего лишь вопрос времени[434].

Суцкевер тем временем продолжал переправлять образцы документов в Нью-Йорк, так и сяк, со всевозможными курьерами, в том числе из варшавского отделения «Джойнта» и с делегацией американских раввинов.

А потом, 4 июля 1946 года, в городке Кельце случился кровопролитный погром, перевернувший жизнь и Суцкеверу, и Шмерке. Сорок семь евреев погибли, пятьдесят пострадали – так завершился год, за который от рук антисемитов погибли более 350 польских евреев. После Кельце польских евреев обуяли страх и паника – теперь все стремились уехать из страны.

Шмерке стал первым журналистом, прибывшим в Кельце после погрома, он опубликовал исполненные отчаяния статьи на первых полосах «Нашего слова» и органа Центрального союза евреев Польши «Дос найе лебн» («Новая жизнь»). По его свидетельству, почти никого из жертв погрома не расстреляли: их линчевали. Судя по состоянию тел, их забили до смерти железными прутьями или изрубили топорами. Не было никаких признаков, что поляки – жители городка – испытывают угрызения совести. Более того, многие поляки, пришедшие на похороны жертв, сделали это по распоряжению своего профсоюза или предприятия и издевательски улыбались. Уцелевших евреев из Кельце переместили под надзор государственных органов безопасности, поскольку угроза никуда не делась. Шмерке заключает: звероподобные убийцы жаждут новой крови, а большинство поляков никак не реагируют на случившееся. Вывод из его статьи очевиден: оставаться в Польше для евреев небезопасно[435]. К тому же выводу Шмерке и Суцкевер пришли и относительно самих себя.

Помимо погромов и нападений, друзья-поэты не могли не замечать, что коммунисты постепенно устанавливают в стране свои правила. Некоммунистические партии вытеснялись на обочину политической жизни, что не сулило ничего хорошего еврейству, а также ввезенным в страну документам, которые у двух поэтов хранились. Шмерке и Суцкевер бежали из Советского Союза, но Советы устремились за ними по пятам – Польша становилась придатком СССР.

Время было дорого, а ни американских виз, ни разрешений на выезд в Палестину не предвиделось, поэтому Шмерке, Суцкевер и Граде прибегли к единственному доступному варианту: при содействии Вайнрайха получили французские визы. В смысле их личного будущего это была хорошая новость: они выберутся из Польши. Однако это также означало, что двум поэтам вновь придется контрабандой переправлять чемоданы с сокровищами еврейской культуры через очередную границу. Вряд ли польские таможенники позволят беспрепятственно вывезти из страны чемоданы с книгами и документами, тем более что на некоторых из них стоит штамп виленского Еврейского музея.

Суцкевер вновь обратился за помощью к «Брихе». Ее основные отделения находились в Варшаве и Лодзи, возглавлял их друг Суцкевера Ицхак Цукерман (Антек), один из вождей восстания в Варшавском гетто. Антек поручил вывоз из страны «виленского архива» Давиду Плонскому (Юреку), соратнику по борьбе в гетто. Руководство Плонского сообщило ему, что в архиве находятся ценные документы по истории гетто и истребления евреев, которые в конечном итоге будут переправлены в Эрец-Исраэль.

Пересечение польско-чехословацкой границы оказалось самой простой частью плана Плонского. Он знал, что между пограничными патрулями есть зазоры. Кроме того, у него были поддельные чехословацкие документы. Но едва он окажется за границей, его акцент и плохой чешский немедленно выдадут в нем иностранца – и это в стране, где он довольно слабо ориентируется и где коммунистический режим все жестче контролирует все внутренние дела. План его выглядел так: Суцкевер в оговоренную дату сядет на поезд Варшава – Париж, Плонский встретится с ним на вокзале в Праге – поезд делает там короткую остановку. Плонский передаст ему два чемодана в окно вагона. Действовать нужно четко и быстро.

Плонский переправил чемоданы через границу, переночевал в Братиславе, получил там деньги от командира «Брихи» и поездом поехал в Прагу. Он предпринимал всевозможные предосторожности: сошел с поезда на окраине города, а не на центральном вокзале, дал таксисту ложный адрес. Это оказалось не зря: через несколько минут после того, как он разгрузил вещи и спрятался на крыше дома, возле которого вышел, он увидел, что такси возвращается, а в нем сидят двое полицейских.

Ночь Плонский провел на крыше, а утром отправился в пражское отделение «Ха-шомер ха-цаир», руководитель которого предложил на несколько дней спрятать чемоданы в синагоге рядом с вокзалом. Настал оговоренный день, на вокзале было полно людей – и полиции. Подошел поезд на Париж из Варшавы, Плонский увидел голову Суцкевера, высунувшегося из окна. Плонский подошел к вагону с чемоданами, собираясь передать их в окно, но тут на его подозрительные действия обратил внимание полицейский. Плонский как раз забрасывал чемодан внутрь, когда его схватили за одежду. Плонский вырвался и сам прыгнул в окно. Ему удалось обменяться несколькими словами с Суцкевером и соскочить с противоположной стороны вагона. Он ринулся в подземный переход и скрылся в толпе пассажиров на другой платформе. Изумленный полицейский поднялся с земли, но ничего предпринять не успел. Поезд на Париж, дав гудок, тронулся, преступник исчез. Операция завершилась успешно.

Когда вечером Плонский вернулся в укрытие «Брихи», товарищи задали ему вопрос, что именно он делает в Праге. Он улыбнулся и ответил: «Вношу свою лепту в еврейскую историю»[436].

Глава двадцать шестая

Париж

Шмерке и Суцкевер с восторгом вдохнули свободный воздух Парижа. В отличие от разбомбленных Лодзи и Варшавы Париж сохранил множество памятников искусства и архитектуры, открытых для их жадных глаз. Кроме того, здесь кипела еврейская культурная и политическая жизнь и активно действовала ассоциация виленских евреев, предложившая профинансировать публикацию их книг. Под эгидой ассоциации Суцкевер опубликовал свои воспоминания о Виленском гетто (годом раньше они вышли в Москве), а Шмерке – собрание песен гетто. Благодаря помощи «Джойнта» и «посылкам помощи» из ИВО поэты смогли улучшить свои жилищные условия и обновить гардероб. При этом оба считали Париж очередным перевалочным пунктом. Куда дальше ляжет их путь, пока было неясно.

Прибыв в Париж в конце ноября 1946 года, Суцкевер написал Максу Вайнрайху и подтвердил свое желание обосноваться в Нью-Йорке: «Думаю, это важно для ИВО, который, как видите, стал частью моей жизни». Вайнрайх призвал его к терпению и связал с официальным представителем ИВО в Париже Гершоном Эпштейном. После первой их встречи Эпштейн доложил: «Он показал мне спасенные им материалы – письма известных лиц, сокровища виленских библиотек ИВО и Страшуна, старинные религиозные книги. <…> Он спас дневники и многое-многое другое. Материалов на много ящиков»[437].

Переписываясь с Вайнрайхом, Суцкевер одновременно рассматривал возможность отправки спасенных материалов в библиотеку Еврейского университета в Иерусалиме. Своими сомнениями он делился с ближайшим американским другом, поэтом Ароном Гланц-Лейлесом: тот считал, что отправлять материалы в Иерусалим нецелесообразно. Лейлес добавляет, что мнение его разделяют корифеи американской литературы на идише Х. Лейвик и Йозеф Опатошу. «Здесь эти сокровища окажутся среди живых евреев и будут иметь живую ценность. В Иерусалимском университете они, при нынешнем положении дел, станут реликвиями, и отношение к ним будет далеко не братским и не теплым»[438]. Суцкевер принял это предупреждение близко к сердцу.

Как и раньше, Суцкевер продолжал, используя всевозможные оказии, переправлять Вайнрайху небольшие посылки. Сообщение между Парижем и Нью-Йорком было куда более активным, находить курьеров стало проще – настолько, что Вайнрайх начал путаться, кто и что везет. Суцкевер не всегда сообщал точные имена, один отъезжающий не забрал материалы, оставленные ему в парижской конторе «Джойнта», другой, добравшись до Нью-Йорка, не связался с Вайнрайхом. Систему переправки материалов необходимо было менять[439]. В конце января 1947 года Вайнрайх жалобно пишет Суцкеверу: «Главы общин и журналисты – самые отвратительные курьеры, в том, что касается надежности и безопасности. Вы теперь живете в стране с нормально действующей почтой, лучше всего ею и отправлять. Имейте это в виду»[440].

Впрочем, как считал Вайнрайх, даже надежнее, чем по почте, было переправлять документы через Гершона Эпштейна, парижского представителя ИВО, который вел строгий учет всех отправлений. Вайнрайх призывал Суцкевера к тесному сотрудничеству с Эпштейном. «Эпштейн – прямо как ИВО: со всеми в ладу, но ни у кого не на поводу». Между серединой декабря 1946 года и 19 марта 1947-го через Эпштейна было переправлено в ИВО 360 документов (включая книги)[441]. После того как заработал этот канал, курьерами Суцкевер пользовался редко, и только с ведома и согласия Эпштейна: его земляк из Вильны Лейзер Ран увез чемодан в Нью-Йорк в январе 1947 года, еще один чемодан уехал в июне с сотрудником ИВО Моше Клингсбергом, который ненадолго приезжал в Париж[442].

У Шмерке и Суцкевера были отдельные запасы материалов, которые они передавали Эпштейну с неодинаковой скоростью. Каждый из них не до конца представлял, что именно находится у другого, они не особо координировали свои действия. У обоих имелись части написанного в гетто дневника Зелига Калмановича. Шмерке переправил свою часть в ИВО в феврале 1947 года, Суцкевер свою придержал до июля. Передав ее наконец Эпштейну, он написал на первой странице посвящение: «Дорогой Макс Вайнрайх, посылаю самый ценный материал на тему гетто – дневник Калмановича. Мне с ним тяжело расставаться, но он принадлежит ИВО, нашему народу»[443].

Столь же мало Суцкеверу хотелось расставаться и с актовой книгой клойза Виленского Гаона. Он пообещал передать ее Гершону Эпштейну вскоре после приезда в Париж, однако полгода спустя все еще не отдал. Актовая книга, относящаяся к середине XVIII века, являлась последней важной реликвией бывшего Литовского Иерусалима. Здание клойза было сильно повреждено в 1944 году, во время битвы за Вильнюс. В целости сохранилась только эта книга. Суцкевер наконец-то расстался с ней в августе, после нескольких напоминаний Вайнрайха. Прежде чем выпустить ее из рук, он совершил поступок, нарушавший все правила обращения с ценными рукописями: сделал собственную приписку на первой странице, перед началом текста: «Спрятана в бункере по адресу улица Страшуна, 8, в канун ликвидации Виленского гетто в августе 1943 года, извлечена в июле 1944 года. Суцкевер, Париж, июль 1947 года». Он поставил собственное имя на первой странице главной виленской реликвии, будто та была его личной собственностью[444].

Вайнрайх инструктировал своего парижского представителя: «Актовую книгу отправьте заказным письмом, авиапочтой. Как следует упакуйте в картон. Не важно, если это обойдется в двести долларов. Актовая книга – символ Вильны. Несмотря на всю нашу экономию, отправить необходимо авиапочтой»[445].

Помимо переправки спасенных сокровищ, внезапно возникло еще одно незавершенное и неотложное дело: свершить правосудие над одним из грабителей из Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга Гербертом Готхардом.

В годы заточения в гетто Шмерке и Суцкевер даже не мечтали о том, что грабители из ОШР когда-то заплатят за свои преступления. Однако летом 1946 года возникла такая возможность: Суцкевер, все еще находившийся в Польше, выяснил, что установлено местонахождение Готхарда, «эксперта» нацистского юденфоршунга из ОШР. Он находится в лагере для перемещенных лиц в немецком Любеке, прикидывается евреем и входит в состав еврейского комитета лагеря! Готхард придумал себе новую биографию: он, мол, немецкоговорящий еврей из латвийской Митавы, до этого находившийся в Рижском гетто[446].

Разоблачить Готхарда удалось благодаря чистому совпадению. Один из постояльцев лагеря для перемещенных лиц прочитал книгу Суцкевера о Виленском гетто, и ему встретилось имя Герберта Готхарда – то же имя носил один довольно мутный персонаж в их лагере. Читатель отправил Суцкеверу в Лодзь письмо, в котором описал Готхарда: описание совпало с внешностью жирного коротышки, которого Шмерке прозвал «свинюшкой»[447].

Суцкевер поставил в известность Центральный союз евреев Польши, который, в свою очередь, передал показания Суцкевера в Комиссию по военным преступлениям Высшего польского военного суда. Суцкевер писал, что упомянутое лицо повинно в уничтожении десятков тысяч памятников еврейской культуры из Вильны, а также в убийстве двух видных еврейских ученых Ноеха Прилуцкого и Аврома Голдшмидта в августе 1941 года. Польская Комиссия по военным преступлениям связалась с британскими властями – лагерь в Любеке находился в британской зоне оккупации – и потребовала арестовать Готхарда и экстрадировать в Польшу.

Суцкевер также написал в Нью-Йорк Вайнрайху, который тут же отправил письмо американским военным властям, чтобы они вмешались и потребовали от англичан арестовать человека, которого Вайнрайх назвал «ликвидатором виленского ИВО».

В результате всех этих усилий Готхард был арестован в ноябре 1946 года. Более полугода его держали в британском лагере для интернированных в Гамбурге, а потом перевели в другое место заключения. Поначалу он утверждал, что его неверно опознали, что все эти преступления совершил другой Герберт Готхард. Позднее он поменял показания и признал, что действительно работал в составе ОШР в Риге и Вильне, но при этом выдал себя за еврея-невольника. По его словам, работа его состояла исключительно в переводе материалов и проведении исследований по караимам, и он якобы пользовался своим положением для того, чтобы оказывать материальную помощь другим еврейским ученым. Готхард отрицал свое участие в хищениях или ответственность за убийство Ноеха Прилуцкого.

Англичане прислали Суцкеверу, перебравшемуся за это время в Париж, фотографию Готхарда, и он подтвердил, что это и есть «свинюшка», ликвидатор виленского ИВО[448].

Шмерке с энтузиазмом писал об аресте и заключении Готхарда. В своих фантазиях он, вместе с другими уцелевшими членами «бумажной бригады», должен был скоро оказаться в зале Варшавского военного суда в качестве свидетеля. У Готхарда отвалится челюсть, когда он увидит, что несколько членов еврейской «бумажной бригады» уцелели и теперь выступают его обвинителями. Шмерке предвкушал сладкую месть: экстрадиция и правосудие. Однако колеса бюрократической машины проворачивались медленно, Готхард сидел в английской тюрьме.

Выбравшись из СССР и Советского блока и оказавшись в безопасном Париже, Суцкевер и Шмерке задались новым вопросом: как именно ИВО следует оповестить общественность о спасении и возвращении виленских сокровищ? Это эпохальное событие заслуживало широкого освещения, а его герои – особых почестей. Однако, как писал поэтам Вайнрайх, «существуют веские причины не заявлять об этом с полной открытостью. <…> Важно представить факты в несколько завуалированной форме»[449].

Причины тревог Вайнрайха угадать нетрудно: если раскрыть всю правду, советское правительство может начать кампанию за возвращение материалов в Вильнюс на том основании, что они являются похищенной собственностью одного из советских музеев. А еврейские коммунисты явно очернят «соучастников преступления» Шмерке и Суцкевера, которые похитили книги и документы, равно как и ИВО – институт, приютивший краденое.

Еврейские коммунисты и так уже ополчились на Суцкевера, называя его не спасителем, а вором. Вскоре после возвращения в Париж он узнал, что по поводу его действий в Польше издают сердитое ворчание. Бывший коллега по «бумажной бригаде» Акива Гершатер писал ему из Лодзи: «В определенных кругах, в том числе и литературных, отношение к тебе резко изменилось. Там говорят: “Суцкевер обокрал Вильну”, “увез самые ценные вещи”, “мы-то знаем всю правду”, “с этим нужно разобраться”». Гершатер предупреждал Суцкевера, что авторы этих обвинений наверняка поделятся ими со своими идейными союзниками в Париже. Он даже советовал не хранить музейные материалы в парижской квартире, поскольку коммунисты могут организовать налет[450].

Свирепые обвинения прилетали и напрямую из советского Вильнюса: сотрудник музея Шлойме Бейлин слал письма в Союз виленцев в Париже, среди членов которого было много евреев. В этих письмах Бейлин называл Шмерке и Суцкевера ворами[451].

Шмерке никогда не упускал случая ринуться в драку и с восторгом вступил в словесную перепалку с коммунистами. В Париже он называл их апологетами режима-убийцы, а они его – предателем и агентом Уолл-стрит[452]. Но даже Шмерке не особенно хотелось публичного обсуждения того, что он, будучи директором вильнюсского Еврейского музея, принял решение вынести оттуда экспонаты и тайком вывезти их из СССР. Обнародование этого факта могло закончиться обвинением в адрес музея и арестом его друга детства Янкла Гутковича. Как минимум дальнейший вынос материалов станет невозможным.

Потому на протяжении нескольких лет Шмерке молчал. А когда наконец упомянул о своем участии в контрабанде в мемуарах, опубликованных в 1949 году, еврейские коммунисты напустились на него с удвоенной яростью: «Он обокрал государственный музей, в котором был назначен хранителем. СССР платил ему зарплату, чтобы он охранял музейное собрание, а он потихонечку его “спасал” без малейшего понятия о чести, этике и лояльности. Действия свои он оправдывал, проводя бессовестное сравнение между советским и нацистским. <…> Понятное дело, что бесчестность всех этих качергинских заставила государственные органы с подозрением отнестись к потенциальным шмерке, которые, возможно, еще остались на территории страны, и это нанесло значительных вред советским евреям»[453].

Именно в силу всех этих соображений и соблюдалось общее правило, что ИВО не будет разглашать факт получения от Шмерке и Суцкевера виленских материалов[454]. В первой половине 1947 года в «ИВО ньюз» было лишь в самых общих словах упомянуто, что в распоряжении института находятся документы из довоенного виленского ИВО, которые удалось спасти. Не было никаких пояснений на предмет, кто их спас и как они оказались в Нью-Йорке. Большое число виленских документов из гетто было показано на выставке «Евреи Европы в 1939–1946 годах», состоявшейся в Нью-Йорке в марте – апреле 1947 года, однако опять же не давалось никаких пояснений, откуда они получены[455]. В вопросе о документах из гетто Вайнрайх проявлял особую деликатность. Он знал, что законных прав ИВО на них предъявить не может, поскольку в годы существования гетто виленский ИВО уже не функционировал. Единственным законным обладателем материалов о гетто мог считаться Еврейский музей в Вильнюсе – советское государственное учреждение.

К августу 1947 года в ИВО была переправлена подавляющая часть материалов, которые Шмерке и Суцкевер тайком провезли через всю Европу, и руководство ИВО вернулось к вопросу о том, чтобы подготовить сообщение для прессы об их спасательной операции[456]. Было решено действовать осмотрительно и заручиться согласием Суцкевера на то, чтобы рассказать часть истории – в одной фразе.

В редакционной статье в выпуске «ИВО ньюз» за сентябрь 1947 года сообщалось, что в институте теперь находятся три выдающихся дневника: Теодора Герцля за 1880-е годы, Зелига Калмановича и Германа Крука из Виленского гетто. В статье отмечалось: «Как они попали в ИВО – это отдельная драматическая история, которую мы подробно расскажем в другой раз». При этом на одной из внутренних страниц того же выпуска, достаточно далеко от редакционной статьи, была опубликована фотография Суцкевера и Шмерке в Виленском гетто с подписью восьмым кеглем: «Два поэта-идишиста и группа деятелей культуры, которые работали в виленском ИВО при немецкой оккупации и спрятали сокровища культуры, в том числе принадлежавшие ИВО, в гетто, рискуя собственными жизнями. После войны они извлекли их на свет»[457].

Читателю, способному сопоставить два факта (статью на первой странице и подпись к фотографии на седьмой) становилось ясно, что дневники спасены именно Суцкевером и Шмерке.

В подписи не упоминалось о существовании Еврейского музея, о том, что Суцкевер и Шмерке были его директорами, что они контрабандой вывезли из СССР музейные экспонаты (в том числе три ценнейших дневника).

Вопрос был настолько деликатным, что возникла дискуссия даже по поводу того, как назвать этот корпус документов. «Собрание Суцкевера – Качергинского» стало бы прямым указанием на то, что именно они незаконно вывезли материалы из СССР. Не назвать собрание в честь его спасителей значило бы отказать им в самом элементарном признании. Шмерке настаивал: «Я считаю, что формулировка Вайнрайха, “Архив Суцкевера – Качергинского в ИВО”, является для нас абсолютным минимумом. Нельзя позволить, чтобы всякие Бейлисы нас терроризировали»[458]. В итоге собрание получило название «Суцкевера – Качергинского», но громкого торжества так и не состоялось[459].

Почти все материалы уже находились в Нью-Йорке, а Шмерке и Суцкевер по-прежнему маялись в Париже, дожидаясь американских виз. Месяц за месяцем никаких реальных подвижек не происходило, и Суцкевер уже начал сомневаться, что вообще получит вожделенную визу. И Вайнрайх, и Гланц-Лейлес по этому поводу хранили молчание: им попросту нечего было сообщить, поэтому Суцкевер все чаще задумывался о Палестине. Мысль о том, чтобы там обосноваться, родилась у него уже довольно давно[460].

После того как в декабре 1946 года он посетил в качестве гостя базельский Всемирный сионистский конгресс, Суцкевер начал упоминать в письмах в Америку, что хотел бы съездить в Палестину, прежде чем отплыть в Нью-Йорк. Ему хотелось увидеть и своего брата, и тамошний ишув – еврейскую общину[461]. В июне он уже пишет, что хотел бы перебраться в Палестину. С помощью лидеров сионистов, с которыми он познакомился на конгрессе, ему удалось получить требуемое разрешение. Писавшему на идише поэту Х. Лейвику он свое решение объяснял тем, что это единственный выход из настигшего его личного и творческого кризиса: «Я в таком состоянии, что спасти меня способна лишь смерть. Проще говоря: я утратил почву под ногами. Никогда не чувствовал себя таким одиноким. А еще хуже из-за того, что отказали все мои чувства, даже чувство боли. Можешь представить себе такого человека, тем более – такого поэта? Соответственно, очень возможно, что я уеду из Парижа, возможно – в Землю Израиля. У меня там брат. Жизнь там так и кипит. Возможно, там я отыщу свою тень».

Вайнрайху он предъявил более прозаическое объяснение: устал ждать[462].

Суцкевер покинул Францию морем 2 сентября 1947 года. По прибытии в Хайфу он отправил Вайнрайху одно из первых писем: «Устал, но очень доволен путешествием. Надеюсь, что здесь смогу работать и учиться. <…> Пока мало видел и страну, и людей. Хочу провести месяц наедине с собой, собраться с мыслями». Далее он добавляет: «Не сомневайтесь, друг мой, что я и отсюда всеми силами стану помогать ИВО. А также отправлю вам оставшиеся материалы». Да, в руках Суцкевера все еще оставался значительный объем материалов, в том числе и часть дневника Германа Крука[463].

Шмерке остался в Париже, осмысляя потенциальные возможности. Был он, по сути, безработным, жил на авансы и авторские отчисления от продажи книг, а также на деньги от лекционного турне по лагерям для перемещенных лиц. Он постепенно понимал, что шансов на получение американской визы у него, бывшего коммуниста, крайне мало. Ему хотелось бы переехать в Палестину, но очередь на получение разрешения оказалась очень длинной, а лидеры сионистов не спешили давать преференции новообращенному в свою веру, который на протяжении долгих лет был коммунистом.

Кроме того, Шмерке тревожило, что в ивритоговорящем ишуве, где к идишу относились довольно враждебно, сам он окажется не у дел. Через несколько месяцев после приезда Суцкевера в Землю Израиля, Шмерке написал ему письмо, в котором просил о помощи и моральной поддержке. «Если ты сочтешь, что я смогу там жить, найти работу, а обращаться со мной будут как с равным, и если ты действительно сможешь что-то сделать в этом направлении, я не только буду тебе глубоко признателен, но и приеду в Эрец-Исраэль»[464]. Суцкевер ответил словами ободрения, но без конкретных обещаний.

К концу 1947 года все уцелевшие члены «бумажной бригады» оказались в рассеянии. Шмерке оставался в Париже, Суцкевер отбыл в Тель-Авив, Рахела Крыньская жила в Нью-Йорке. Другие выжившие обосновались в Израиле, Канаде и Австралии.

Глава двадцать седьмая

Возвращение из Оффенбаха,

или Пророчество Калмановича

Материалы, ради спасения которых Шмерке Качергинский и Авром Суцкевер рисковали жизнью, причем дважды, заняли особое место в сердце Макса Вайнрайха. При этом он знал, что главное сокровище – это огромный массив книг и документов, находящихся в Германии: он больше в пятьдесят раз. Вайнрайха постоянно терзала мысль, что материалы эти – в Германии, на родине грабителей и убийц.

Однако вытащить собственность ИВО из рук американского правительства оказалось мучительно сложно. Бюрократические перепалки между Госдепартаментом и Военным министерством не прекращались. 7 мая 1946 года Госдепартамент сообщил Американскому еврейскому комитету о своем решении переправить коллекцию ИВО в Нью-Йорк. Вайнрайх возрадовался, но, как выяснилось, преждевременно. Через две с половиной недели, 24 мая, Военное министерство уведомило об отмене этого решения. «Целесообразность сделать исключение из общей процедуры для этого конкретного собрания представляется сомнительной. <…> Общая установка состоит в том, чтобы возвращать похищенное имущество в страны его происхождения»[465].

В то же время американское правительство начало обсуждать вопрос о судьбе полутора миллионов еврейских книг, находившихся в Оффенбахе, с недавно сформированной Комиссией по восстановлению культуры европейского еврейства, во главе которой стояли преподаватели из Колумбийского университета Сало Барон и Джером Майкл. Собрание ИВО стало частью более масштабной проблемы.

В общем смысле сложностей действительно было немало: хозяев некоторых книг можно было вычислить по экслибрисам и надписям, владельцы большинства были неизвестны. Были книги, принадлежавшие организациям, которые после войны возобновили свою работу, другие происходили из организаций, которых больше не существовало и преемников у них не осталось. Были страны, с которыми США связывали официальные договоры о реституции, однако были и другие.

В то же время поверх всех этих частностей стоял один общий вопрос: кому принадлежат еврейские книги – странам происхождения или еврейскому народу? Если еврейскому народу, кто его представитель? В 1946 году еврейского государства еще не существовало. Комиссия по восстановлению культуры европейского еврейства – консорциум, в который вошли Всемирный еврейский конгресс, Американский еврейский комитет, Еврейский университет и многие другие видные организации, – заявляла, что она и является таким представителем. Комиссия просила американское правительство утвердить ее в роли доверительного собственника, выступающего от лица еврейского народа, всех еврейских книг, обнаруженных в зоне американской оккупации в Германии. Создавалось впечатление, что переговоры между Госдепартаментом, Военным министерством и комиссией будут тянуться вечно (в итоге в 1949 году было достигнуто соглашение)[466].

ИВО хотел, чтобы его собрание выделили из общей массы в полтора миллиона еврейских книг, находившихся в Оффенбахе, поскольку речь шла о непосредственном и неоспоримом возвращении владельцу его собственности. Однако крючкотворы из Военного министерства застопорили процесс до того момента, когда будет принято общее решение.

Впрочем, в одном вопросе Комиссия по восстановлению культуры европейского еврейства все же оказала ИВО весомую помощь. Она решительно возражала против возвращения еврейских культурных ценностей в Польшу. По ее мнению, отправлять еврейские книги, рукописи и культовые предметы в страну, где во время войны погибло 90 % еврейского населения и из которой оставшиеся евреи массово уезжают, было нецелесообразно. Польско-еврейский центр прекратил свое существование – ликвидирован, уничтожен. Культурные ценности необходимо переправить в основные центры послевоенной еврейской жизни: США и Палестину[467].

Госдепартамент поддержал антипольскую позицию комиссии, тем более что польское правительство не высказывало особого желания забрать еврейские материалы. В итоге вопрос о том, что собрание ИВО будет возвращено в Польшу, был полностью снят.

Зато в качестве другого варианта продолжал рассматриваться СССР, поскольку Вильнюс являлся теперь столицей Литовской Советской Социалистической Республики, а непосредственно перед немецким вторжением уже год находился в составе СССР. Сотрудники хранилища в Оффенбахе взаимодействовали со всеми странами, откуда были похищены книги, в том числе с Советским Союзом, и вернули в СССР сотни тысяч томов. В июне 1946 года в хранилище появился советский представитель, занимавшийся реституцией, и американцы передали ему 760 ящиков, содержавших 232 100 книг для возврата в страну происхождения. Среди них были книги из еврейских библиотек Киева и Одессы, похищенные оттуда Иоганнесом Полем и ОШР. Последующие посещения Оффенбаха советскими представителями стоили Вайнрайху многих бессонных ночей.

На счастье Вайнрайха и ИВО, негласным образом США так и не признали включения Литвы и других стран Прибалтики в СССР и, соответственно, не санкционировали возвращение бывшей собственности этих стран в Советский Союз. Однако речь шла лишь о негласной политике. Вопрос обсуждался в Объединенном комитете начальников штабов[468]. Тем временем хранилище в Оффенбахе придерживало книги из Литвы, как еврейские, так и иные, и никому их не выдавало.

Очередной гром грянул в августе 1946 года. Советское правительство заявило американскому, что считает еврейские материалы из Вильнюса своей собственностью. Вайнрайх об этом узнал по неофициальным каналам, от раввина Иуды Надича, советника генерала Эйзенхауэра по еврейским делам (Надич позвонил жене в Нью-Йорк и продиктовал ей сообщение для ИВО). Надич пытался обнадежить Вайнрайха. Он уже переговорил с генералом Люциусом Клеем, главой военной администрации американской зоны оккупации, и Клей полностью согласен с тем, что ИВО имеет права на свои книги и документы. Он намерен поднять этот вопрос на совещании Директората репараций, поставок и реституции Контрольного совета, который управлял Германией от лица четырех оккупационных властей. Генерал Клей пообещал, что, если Контрольный совет не согласится вернуть коллекции в нью-йоркский ИВО, США сделают это в одностороннем порядке[469].

Вайнрайх встревожился, полагая, что поднимать вопрос о собственности ИВО перед советом слишком опасно. СССР будет возражать против отправки коллекции в Нью-Йорк, и вопрос как минимум затянется, поскольку начнутся новые переговоры. Он вообще склонен был ждать худшего, поэтому переживал, что, если собрание ИВО станет предметом переговоров, США могут уступить библиотеку ИВО СССР в обмен на какие-то собственные интересы. Вайнрайх попросил Джона Слоусона из Американского еврейского комитета убедить правительство действовать в одностороннем порядке, не поднимая этот вопрос на совете[470].

Тем временем в Вильнюсе директор Еврейского музея Янкель Гуткович настаивал на том, чтобы советское правительство потребовало вернуть книги музею. «У нас есть основания полагать, что на это советское имущество нашлись охотники, в первую очередь – ИВО в Америке. <…> Просим предпринять все необходимые шаги к тому, чтобы советское имущество было возвращено его настоящим владельцам»[471].

ИВО повезло – на помощь ему подоспело начало холодной войны. В Контрольном совете возникли серьезные разногласия между представителями СССР и других оккупационных властей, к концу августа 1946 года работа Совета была парализована. Директорат репараций, поставок и реституции собирался более шестидесяти раз, но не смог даже договориться по поводу смысла слова «реституция», не говоря уж о процедуре передачи имущества. К осени 1946 года стало ясно, что каждая страна будет придерживаться в своей зоне оккупации собственной политики. План генерала Клея вынести вопрос о реституции имущества ИВО на заседание совета утратил смысл[472].

С ухудшением отношений между США и СССР негласное решение не возвращать книги и иное имущество в Литву превратилось в общепринятую практику. США не признавали и не собирались признавать Прибалтику законной частью СССР. «Никаких передач собственности в Латвию, Литву и Эстонию производиться не будет», – написано в ежегодном отчете военного правительства в Германии от 31 декабря 1946 года.

В политическом смысле ситуация с ИВО выглядела многообещающе, в практическом – крайне запутанно. Американское правительство исключило оба первоначальных варианта реституции, в Польшу и в СССР. Все согласились с тем, что ИВО должен получить свою собственность обратно. Но никто не собирался предпринимать никаких действий, пока не будет достигнуто окончательного соглашения между США и Комиссией по восстановлению культуры европейского еврейства. Сколько это может занять времени, не знал никто.

В январе 1947 года ИВО снова решил действовать собственными силами. Вайнрайх и исполнительный секретарь ИВО Марк Увеелер еще раз съездили в Вашингтон, в Госдепартамент – более чем через полтора года после первого визита. На сей раз у них там был свой человек. Сеймур Помренц оставил свой пост в Оффенбахском хранилище и теперь работал в Вашингтоне в Национальном архиве. Американскую правительственную бюрократию, занимавшуюся реституцией культурных ценностей, он знал как свои пять пальцев. Заранее посоветовал Вайнрайху, с кем пообщаться и что сказать. И надо же – колеса бюрократической машины наконец-то завертелись.

11 марта 1947 года Военное министерство дало Управлению американского военного правительства в Германии санкцию разрешить отправку собрания ИВО в США. Согласно этому распоряжению, на первом этапе книги надлежало передать представительству Библиотеки Конгресса в Германии, а та должна была содействовать их переправке в ИВО. Делалось это для того, чтобы не нарушать правила, согласно которым реституция культурных ценностей производилась государствам, а не частным лицам и не организациям. Библиотека Конгресса со своей стороны согласилась на просьбу ИВО включить Помренца в состав своего представительства, чтобы он лично проследил за передачей ценностей[473].

Помимо негласного советника в Вашингтоне у ИВО был еще и свой «крот» в Оффенбахском хранилище: Люси Шилдкрет, которая впоследствии приобрела известность как историк и публицист Люси Давидович. Она работала в Германии в качестве сотрудника отдела образования «Джойнта», и в феврале 1947 года ее отправили в Оффенбах отобрать пять тысяч книг на идише и иврите для использования в лагерях для перемещенных лиц. Люси с особой теплотой относилась к Вайнрайху и ИВО, в 1938–1939 годах участвовала в студенческой программе в Вильне и уехала из Европы буквально за несколько дней до начала войны. Во время пребывания в Вильне ее радушно опекали Зелиг и Рива Калмановичи. Вернувшись в Нью-Йорк, она с 1943 по 1945 год работала личным секретарем Макса Вайнрайха. Оказавшись в Оффенбахе, постоянно информировала Вайнрайха обо всем, что там происходило.

Копаясь в стопках «бесхозных» книг (то есть тех, владельцев которых установить не удалось) и выбирая то, что можно использовать в лагерях для перемещенных лиц, Люси обнаружила, что хозяина многих «бесхозных» можно установить без труда: это ИВО. В некоторых лежали библиотечные карточки – она раньше видела такие в Вильне. В других имелись каталожные номера на двойных перфорированных ярлыках, их она тоже опознала. На титульных страницах некоторых экземпляров были надписи на идише, сделанные рукой Макса Вайнрайха или кого-то из ученых из ИВО (при этом штампы и экслибрисы, по которым книги могли бы опознать немцы-сортировщики, отсутствовали). Шилдкрет стала откладывать такие книги в сторону. А еще – немедленно написала Вайнрайху.

Когда из Военного министерства пришло распоряжение подготовить книги ИВО к отправке в США, сотрудники хранилища «Джойнта» в Оффенбахе согласились, что Шилдкрет нужно сменить род деятельности и официально заняться розыском книг ИВО среди «бесхозных». Джозефу Хорну, новому директору хранилища, хотелось покончить со всеми делами ИВО как можно скорее. К концу мая Шилдкрет отыскала несколько тысяч книг[474].

В ходе подготовки к отправке в оффенбахском хранилище составили опись принадлежавших ИВО вещей:

47 ящиков с книгами. 5457 томов (пересчитаны)

47 ящиков с брошюрами (не пересчитаны, примерно 15 000)

80 ящиков архивных материалов (не пересчитаны)

8 ящиков нот (в листах и переплетенных)

15 ящиков газет

Библиотека Матитяху Страшуна, по ящикам не разложена. 23 604 тома, около 200 ящиков

Итого 397 ящиков[475]

Благодаря работе Шилдкрет по поиску книг ИВО среди «бесхозных» число ящиков выросло до 420.

Представители Библиотеки Конгресса во главе с полковником Помренцем прибыли в Оффенбах в середине июня 1947 года. Будучи знатоком американской бюрократии, он явился во всеоружии и осуществил всю колоссальную операцию менее чем за двое суток. Шилдкрет в красках описала это историческое событие в письме Вайнрайху:

И вот великий день настал. Все прошло гладко. <…> Помренца, конечно же, полюбить трудно, но нет более подходящего человека для решения этой задачи. Он буквально одержим бумагами и привез столько важных-преважных распоряжений и прочей белиберды, что его пропускали повсюду. В субботу утром Хорн мне сказал: «Я не позволю Помренцу рыться в хранилище». Днем в понедельник Хорн объявил Помренцу, что он может все осмотреть, помочь мне и вообще делать все, что ему заблагорассудится.

Транспортировку он организовал фантастически. Он явился в хранилище утром в понедельник, 16 июня, а сегодня, 17 июня, к пяти часам дня все уже погружено в товарные вагоны и даны распоряжения прицепить их завтра утром во Франкфурте к почтовому поезду. Это самый быстрый поезд до Бремена. Организована охрана из сотрудников военной полиции. Судно, которое повезет книги, прибывает в Бремерхавен [порт] завтра, так что погрузка начнется незамедлительно. Сегодня были подписаны все акты приемки.

Сегодня все магазины спиртного закрыты, так что выпьем мы за все это в подходящий момент завтра.

Я спросила [Помренца], на каких таких площадях вы разместите полученные книги. Но П., похоже, переложил проблему на фабрику мацы. <…>

Надеюсь, вы счастливы[476].

420 ящиков отбыли из Бремена 21 июня на борту судна «Пайонир коув» и прибыли в порт Нью-Йорка 1 июля. Проблему с хранением Помренц действительно переложил на плечи старшего брата Хаима, директора фабрики по производству мацы «Манишевиц». 420 ящиков перевезли на склад фабрики в Джерси-Сити, причем ИВО это ничего не стоило[477].

Через день после прибытия ящиков в Нью-Йорк пятеро руководителей ИВО отправились в Джерси-Сити их осмотреть. Дрожащими руками вскрыли они первый ящик и обнаружили то, что осталось от виленского ИВО.

Публичных торжеств не было – слишком много крови и утрат. Вайнрайх тихо радовался, но выглядел по-прежнему сдержанно и подавленно. Он знал, что совершил великое дело для еврейской памяти и науки. Он исполнил последнюю волю своего дорогого друга и коллеги Зелига Калмановича. Ему вспомнились слова, которые тот произнес, когда, будучи невольником, работал на ОШР: «Всё немцы уничтожить не смогут. Они уже отступают. А то, что им удастся вывезти, в конце войны обнаружат и отнимут». В этот момент Вайнрайх окончательно убедился, что Зелиг Калманович был подлинным пророком гетто.

Часть четвертая

От ликвидации к возрождению

Глава двадцать восьмая

Путь к ликвидации

Значительная часть сокровищ, спасенных «бумажной бригадой», так и не покинули Вильнюс. Вывезти с собой все Шмерке и Суцкевер попросту не могли. Архив гетто был слишком объемным, равно как и те части архива ИВО, которые так и не отправили во Франкфурт. Тридцать тысяч книг почти в полном составе остались в Еврейском музее.

После отбытия дуэта поэтов музей ждал этап возрождения под руководством нового директора Янкеля Гутковича. Бригада немецких военнопленных провела в здании ремонт – и в этом было своего рода романтическое правосудие. Сотрудники составили опись коллекции, читальный зал открыли для посетителей. В музее открылась обширная постоянная экспозиция, посвященная Холокосту в Литве, – она называлась «Фашизм – это смерть», также проводились временные выставки, посвященные Шолом-Алейхему и на другие темы. Читались лекции, проходили культурные мероприятия, в том числе с участием Ильи Эренбурга и Соломона Михоэлса, председателя Еврейского антифашистского комитета[478].

Деятельность эта стала возможна не благодаря организаторским способностям Гутковича, а по причине отъезда М. А. Суслова из Литвы. В марте 1946 года сталинский серый кардинал покинул Вильнюс, чтобы занять более высокий пост в Москве. После отбытия заклятого врага еврейской культуры разом исчезли многие препятствия.

Успеху музея также содействовал ярый советский патриотизм. Гуткович проводил выставки, посвященные выборам в Верховный Совет и третьей годовщине освобождения Вильнюса. Успех выставки о Холокосте он объяснял такой патриотической тирадой: «Переходя из зала в зал… чувствуешь прилив горячей любви и глубокой благодарности Красной армии и советской власти, которые спасли нас от уничтожения, а теперь ведут к новой полнокровной жизни». Выставка, посвященная тридцатой годовщине смерти Шолом-Алейхема, завершалась большим портретом… Сталина, «человека, благодаря которому в Вильнюсе был возрожден Еврейский музей»[479]. Гуткович превратил Еврейский музей в обычное советское учреждение.

Конец гармонии еврейской идентичности и советского патриотизма настал 29 ноября 1947 года, после голосования в ООН по вопросу о разделении Палестины. СССР и его союзники проголосовали «за». Несколькими месяцами раньше советский делегат в ООН А. А. Громыко выразил от имени своего государства поддержку идеи создания еврейского государства, напомнив в подкрепление своей позиции, сколько мучений претерпели евреи во время войны (подлинная цель состояла в том, чтобы вышибить из Палестины Великобританию).

Сотрудник музея Александр Рындзюнский, коммунист и бывший боец ФПО, был среди сгрудившихся у радиоприемника в момент голосования в Генеральной Ассамблее. Когда резолюция была принята, они преисполнились радости и гордости за то, что СССР одним из первых объявил о своей поддержке идеи создания еврейского государства. 14 мая 1948 года евреи Вильнюса отмечали Декларацию независимости Израиля празднествами, тостами, благопожеланиями: «Да будет нам побольше нахес (радости) от новорожденного государства». Впрочем, на всеобщее обозрение они свою радость не выставляли. Когда вильнюсский корреспондент московской газеты на идише «Единство» («Эйникайт») попытался попросить комментарии по поводу образования еврейского государства, говорить что-либо для официальной публикации ему отказались. Слишком бурную радость могли принять за еврейский «национализм» – в советском лексиконе слово это было ругательным[480].

Единственными общественными местами, где евреи могли собраться и обсудить эти волнующие исторические новости, были Еврейский музей и синагога. Они и собрались. Музей был переполнен – некоторые выражали надежду, что в СССР будет сформирован легион бойцов за Израиль – посылали же добровольцев в Испанию на гражданскую войну. Студенты-евреи из группы, приехавшей на экскурсию из Полтавы, заявили Рындзюнскому, что готовы прямо сейчас отправиться в Израиль – если надо, то и пешком[481]. Первая половина 1948 года стала периодом особого воодушевления для евреев советского Вильнюса.

А потом все изменилось. Сталина глубоко возмутило то, как громко евреи выражали свое единение с новым государством – в частности, чтобы поприветствовать Голду Меир, первого посла Израиля, перед Московской синагогой собралась целая толпа. Сталин хотел вытурить англичан из Палестины. Но то, что советские евреи заявляют о своей любви к иностранному государству, да еще к такому, которое все дружественнее относится к США, в его глазах выглядело предательством. Осенью 1948 года была развернута свирепая антисемитская кампания.

20 ноября советское правительство объявило о роспуске Еврейского антифашистского комитета, который якобы является «центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки». Газета на идише «Эйникайт» была закрыта, еврейское издательство «Дер эмес» («Правда») ликвидировано пять дней спустя. В указе от 20 ноября содержались зловещие слова: «Пока никого не арестовывать»[482].

«Пока» продлилось месяц. Широкомасштабные аресты советских еврейских писателей начались в конце декабря 1948 года. Ицика Фефера, поэта и преданного глашатая советских истин, взяли прямо из дома 24 декабря. Вслед за ним – Вениамина Зускина, ведущего актера Московского государственного еврейского театра, ставшего его директором после того, как немного ранее при подозрительных обстоятельствах погиб Соломон Михоэлс. Писателей Переца Маркиша и Давида Бергельсона, ближайших московских друзей Суцкевера, арестовали в последние дни января 1949 года. К февралю 1949-го все учреждения, занимавшиеся литературой на идише, были упразднены, почти все писатели оказались в тюрьмах. Самых значительных из них расстреляют 12 августа 1952 года[483].

В рамках новой политики еврейская культура была огульно названа «националистической» и «сионистской». Сионизм, в свою очередь, предстал шпионом американской разведки и врагом СССР. Все та же политика Суслова, но совсем в иных масштабах.

Хотя об арестах не сообщалось ни публично, ни в прессе, читатели и писатели по всему миру были обеспокоены тем, что в СССР внезапно перестали выходить периодика и книги на идише, а Маркиш, Бергельсон и многие другие бесследно исчезли. Шмерке в Париже и Суцкевер в Тель-Авиве опасались, что их московских друзей может постичь самая тяжелая участь, и сознавали, как им повезло в самый последний момент выскользнуть из западни. Пока они этого не знали, но, по сути, действительно уклонились от пули.

Гонения на еврейскую культуру стремительно докатились из Москвы до Вильнюса. Тон задавал министр госбезопасности Литвы генерал-майор Петр Михайлович Капралов, который 29 января 1949 года подал первому секретарю компартии Антанасу Снечкусу докладную записку под грифом «Совершенно секретно», где говорилось об опасности сионизма и еврейского национализма для Литовской ССР.

Капралов доложил, что подпольное сионистское движение занимается в Литве антисоветской пропагандой. Движение тесно связано с американской агентурой и тайным образом финансируется такими организациями, как «Джойнт». В записке Капралова содержался даже такой полный бред: сионисты из Вильнюса поддерживают связи с литовскими партизанами-националистами (на деле большинство литовских партизан-националистов были закоренелыми антисемитами. Среди них – значительное число бывших пособников фашистов)[484].

В целом докладная записка являлась параноидальной болтовней по поводу еврейского заговора в интересах заклятых врагов советской власти как внутри страны, так и за рубежом.

Капралов предупреждал: для распространения еврейского шовинизма сионисты используют официальные учреждения. На первом месте был назван Еврейский музей. По мнению Капралова, постоянная выставка «Фашизм – это смерть» являлась предвзятой, создавая впечатление, что только евреи и сражались с нацизмом. В экспозиции подчеркивалось участие литовских националистов в расправах над евреями, но никак не упомянуто литовское коммунистическое сопротивление. Все обвинения Капралова были откровенно ложными, но это не имело ни малейшего значения. Жребий был брошен[485].

27 апреля 1949 года, через три месяца после докладной записки Капралова, государственное агентство, занимавшееся вопросами музейной работы, направило в Совет министров Литовской ССР официальный запрос о «реорганизации» Вильнюсского еврейского музея в Вильнюсский краеведческий музей. Авторы запроса старательно избегали слова «ликвидация», однако намерения их были очевидны: Еврейский музей должен прекратить свое существование. Совет министров принял постановление о закрытии музея 10 июня 1949 года.

В постановлении содержались подробные инструкции на предмет того, что будет дальше с имуществом музея: здание (дом 6 по улице Страшуна) переходит в распоряжение государственного музейного отдела, четыре ставки сотрудников передаются новому краеведческому музею. Фонды следует передать в несколько хранилищ: все материалы по краеведению оставить на месте, в фондах краеведческого музея, который будет создан в ближайшее время. Предметы, имеющие более общее историческое значение, надлежит передать в Государственный историко-революционный музей. Произведения, имеющие художественную ценность, передаются в отдел искусства, библиотечные книги следует отправить в Книжную палату Литовской ССР. Прочее (мебель, оборудование, канцелярию), равно как и крыло музея, выходящее в Лидский переулок (бывшую тюрьму гетто), следует предоставить в распоряжение Вильнюсского библиотечного техникума[486].

Физическое закрытие музея прошло тихо, без нарушений общественного порядка. В здание вошли представители НКВД и Комитета по цензуре, предъявили постановление правительства и проводили сотрудников к выходу. После этого они заперли помещения, навесив замки и цепи. Для Гутковича и его сотрудников ликвидация не стала неожиданностью. Они этого ждали, зная, что Еврейский антифашистский комитет ликвидирован, а по всему СССР проходят аресты деятелей еврейской культуры. Тем не менее, когда к зданию подъехали машины НКВД, глаза Гутковича наполнились слезами[487].

Литовская книжная палата стала самым богатым «наследником» уничтоженного музея: туда доставили 38 560 томов[488].

Бывший добровольный сотрудник музея Лейзер Ран узнал о случившемся из анонимного письма. «В гетто опять явились “гости”. На сей раз на новых советских грузовиках. Побросали все музейные материалы – экспонаты, книги, архивы – в кузов и отвезли на улицу Снядецкого, в бывший костел Святого Георгия, где теперь располагалась Книжная палата. Там все материалы содержатся в отличных условиях, кроме еврейских – их свалили в подвал»[489].

«В гетто опять гости», «у нас гости» – такими кодовыми фразами узники сообщали друг другу о появлении немцев. В 1949 году музей, находившийся на территории бывшего гетто, вновь подвергся нападению грабителей-«гостей». То была «акция» против еврейской культуры, но на сей раз ее провела советская власть.

Удивительным образом никто из сотрудников музея не был арестован. Гуткович нашел работу «парикмахера-нормировщика»: обходил местные парикмахерские и проверял, выполнен ли недельный план по стрижкам. Для бывшего директора музея работа была унизительной, но, по крайней мере, не лагерь. Другим сотрудникам удалось устроиться лучше, на должности писателей и редакторов[490].

Еврейскую школу и детский дом ждала та же участь[491]. Синагога оставалась открытой, но число прихожан резко сократилось – люди просто боялись.

Уцелевшие члены «бумажной бригады» встретили новость о закрытии музея с гневом и грустью, но без удивления. Шмерке предсказывал это уже давно. Он мрачно заметил, что их с коллегами из «бумажной бригады» победила геополитика. Кто бы мог подумать, что в отношении к еврейским культурным ценностям сталинский СССР окажется ничем не лучше гитлеровской Германии? Они с Суцкевером утешались тем, что им удалось вовремя вывезти из страны часть материалов.

После закрытия еврейских учреждений и конфискации собрания еврейских книг от Литовского Иерусалима остались только памятники архитектуры: старое кладбище и Большая синагога. Но через несколько лет ликвидировали и их.

Кладбище снесли бульдозером в 1950 году, расчищая участок под строительство стадиона. До его ликвидации членам еврейской религиозной общины удалось перенести останки Виленского Гаона и других исторических деятелей на новое еврейское кладбище на окраине города. Бульдозеры то появлялись, то исчезали на протяжении нескольких лет, а надгробные памятники власти решили использовать для мощения тротуаров и облицовки лестниц. Прохожие, которые вообще не обращали на такое внимание, иногда видели их на улице Вокечу (бывшей Немецкой), где первые евреи обосновались в XVI веке, и на ступенях, ведущих к Дому профсоюзов[492].

Последним из оплотов еврейской Вильны пала Большая синагога. Несколько лет после войны ее опустевший остов еще напоминал прохожим о том, что Вильнюс когда-то был Литовским Иерусалимом. Крыши на штот-шул не было, оконные проемы зияли пустотой, внутри лежали груды мусора. Но стены оставались целыми.

22 сентября 1953 года Вильнюсский градостроительный комитет одобрил план реконструкции части Старого города, где находилась и синагога. Согласно этому плану, здание надлежало снести и на его месте построить жилые дома. План этот не был распоряжением из Москвы. Решение приняли на месте, через пять месяцев после смерти Сталина и через четыре месяца после того, как в Кремле развенчали последнюю его антисемитскую кампанию. Синагога стала неудобным напоминанием о еврейском прошлом Вильнюса. Лишь один из десяти членов комитета, З. С. Будрейка, высказал возражения и предложил сохранить синагогу в качестве памятника архитектуры.

Снос проходил в течение следующего года. Каменные стены оказались настолько прочными, что раз за разом не поддавались динамиту. Казалось, что синагога активно сопротивляется[493]. И все же в итоге пал и последний бастион Литовского Иерусалима.

Большую синагогу не удавалось сокрушить несколько веков: она пережила разрушение города во время русского вторжения в 1665 году, выдержала удары наполеоновских ядер в 1812-м, выстояла под бомбами Первой мировой. Многие поколения виленских евреев верили, что штот-шул находится под охраной Всевышнего, и тот не дает причинять ей вред. Синагогу благословил Господь, пообещал, что она простоит до прихода Мессии, до того дня, когда, как учит Талмуд, в Земле Израиля заново освятят Храм. Выжившие в Виленском гетто с изумлением отмечали, что даже нацисты, уничтожавшие виленских евреев, не разрушили Большую синагогу. Заложить динамит и превратить легенду в обломки выпало уже властям советской Литвы.

Глава двадцать девятая

Дальнейшие судьбы

Определяющие события в судьбах как грабителей из Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга, так и спасителей книг из «бумажной бригады» пришлись на годы войны, однако и у злодеев, и у уцелевших героев впереди было еще много десятков лет жизни: одни прожили их публично, другие – скрываясь.

Сотрудники ОШР – те, кто разграбил и уничтожил Литовский Иерусалим, не предстали перед судом и не понесли наказания за содеянное.

Доктор Иоганнес Поль попал в плен к американцам 31 мая 1945 года в Восточной Германии, в городке Пёснеке – на тот момент он был сотрудником нацистского пропагандистского журнала Welt Dienst («Всемирная служба»), издававшегося Институтом изучения еврейского вопроса. Он признал, что работал в институте и ОШР, и все же через год и пять месяцев, после завершения Нюрнбергского процесса, американцы отпустили его на свободу.

Полю очень повезло. В Нюрнберге ОШР был объявлен преступной организацией. Три докладные записки Поля Альфреду Розенбергу, где сообщалось о «приобретениях» ОШР, использовались в качестве свидетельств. Розенберга казнили, а Поля, человека, который руководил разграблением сокровищ иудаики и гебраистики, отпустили – он так и не предстал перед судом. Союзники не стали вдаваться в деятельность рядовых сотрудников организации и подвергать их преследованиям.

После этого Поль жил тихо, не претендуя на научные или библиотечные должности, ведь тогда вскрылись бы подробности его деятельности во время войны. Он провел несколько лет в родном Кельне, где активно участвовал в работе местного католического прихода и даже жил некоторое время на церковной территории на окраине города.

Поль публиковал статьи в «Палестинском ежегоднике» Немецкого общества Святой земли, в членах которого состоял еще в бытность свою молодым священником и викарием. В статьях уже не звучало прежнего оголтелого антисемитизма, однако время от времени неприязнь к евреям вырывалась на поверхность. В статье об Арабо-израильской войне 1948–1949 годов он предупреждает читателей о том, что Арабскому миру пришлось столкнуться с «русско-еврейской угрозой». Название нового государства, Израиль, он последовательно заключает в кавычки, показывая тем самым, что страна не является легитимным политическим образованием.

В 1953 году Поль перебрался в Висбаден, где работал редактором в издательстве Штайнера. Он фактически является редактором справочника по нормативному использованию немецкого языка, выпущенного под маркой «Дуден», который по сей день считается образцовым. Однако в города былых своих «свершений», Берлин и Франкфурт, Поль не возвращался, равно как и не возобновлял связей с бывшими коллегами по ОШР. Оставаясь в тени и сократив общение до минимума, он смог избежать ареста. Скончался Поль в 1960 году[494].

Специалисту ОШР по юденфоршунгу Герберту Готхарду, которого Шмерке прозвал «свинюшкой», повезло еще больше. Он был арестован англичанами на основании показаний Суцкевера, подкрепленных Максом Вайнрайхом, однако через полтора года, в конце января 1948-го, вышел на свободу. Юридический отдел Форин-офиса постановил, что «не видит оснований» для экстрадиции Готхарда в Польшу и отметил, что польская военная миссия в Германии «не проявляет особого интереса к делу». Польский запрос об экстрадиции умещался в десять строк и не содержал ни фактов, ни свидетельств. Готхард, со своей стороны, представил многочисленные свидетельские показания и пространные объяснительные записки в свою защиту.

Освобождению его поспособствовало и начало холодной войны. К январю 1948 года англичане почти перестали экстрадировать военных преступников в коммунистическую Польшу. Готхард выбрал тактику выжидания – и перехитрил систему. Шмерке, Суцкеверу и Вайнрайху так и не сообщили о его освобождении[495].

Дальнейшую свою карьеру Готхард строил на придуманной им биографии. Он никак не упоминал о своей деятельности в ОШР и утверждал, что в годы войны работал на одном из факультетов Берлинского университета. Технически это соответствовало истине, потому что, строго говоря, те два года, когда он от лица ОШР уничтожал и грабил сокровища еврейской культуры, он числился сотрудником университета, но находился в отпуске. Кроме того, Готхард получил поддельный диплом доктора наук, утверждая, что степень ему присвоили в октябре 1946 года, когда он на самом деле изображал еврея в лагере для перемещенных лиц в Любеке. В 1951-м занял должность преподавателя востоковедения в Университете Киля (к северу от Гамбурга) и проработал там двадцать с лишним лет. Он преподавал различные семитские языки, в том числе иврит, читал лекции про Ветхий Завет. Скончался в 1983 году[496].

А членов «бумажной бригады» ждали самые разные судьбы, со своими триумфами и трагедиями.

Аврому Суцкеверу жизнь подарила долгую и славную писательскую карьеру. Повоевав на фронтах Войны за независимость Израиля, он создал литературный журнал на идише «Золотая цепь» («Голдене кейт»), который финансировала Израильская партия труда («Авода»). Журнал быстро превратился в самый авторитетный в мире орган литературы на языке европейского еврейства. Суцкевер влюбился в Землю Израиля, но сохранил верность языку диаспоры. «Эта страна – лицо еврейского Бога. <…> Я часто думаю о том, что по-настоящему воспеть Землю Израиля может только поэт, пишущий на идише. Дело в том, что старо-новый идиш – язык более библейский, чем современный иврит»[497].

Суцкевер исполнил собственное пророчество, прославив в стихах красу Синайской пустыни, горы Хермон и Галилеи. Однако во всех его произведениях до самого конца остались призраки Вильны.

У Суцкевера вышло тридцать с лишним томов стихов и прозы, среди его преданных читателей были президент Израиля Залман Шазар и премьер-министр Голда Меир. В 1985 году он был удостоен Премии Израиля, высочайшей награды в стране.

Суцкевер жил в Тель-Авиве, но часть его души оставалась в Нью-Йорке, рядом с ИВО и спасенными им коллекциями. Он поддерживал тесные дружеские отношения с директором ИВО Максом Вайнрайхом и, после года интенсивной переписки, в 1959-м они наконец встретились вживую и провели два дня наедине в канадских горах Лаврентия[498]. Суцкевер так и не открыл Вайнрайху, что у него остались сотни документов из архива Виленского гетто – их он увез в Израиль и хранил у себя дома. Расстаться с ними поэт не мог на протяжении десятилетий. В 1984-м он подарил эту часть архива Виленского гетто библиотеке Еврейского университета, совершив то, на что не согласился в 1946 году.

Рахела Крыньская, вместе с мужем Авромом Мелезином и дочерью Сарой, обосновалась в Нешанике в штате Нью-Джерси, где они занимались разведением кур. В мирной сельской обстановке она обрела душевный покой и оправилась от ужасов концлагеря Штутгоф. Главной радостью в жизни Рахелы была Сара, однако в глубине ее души теплилась любовь к Шмерке, она ему часто писала. Когда в конце 1948 года Шмерке приехал в США туристом – он должен был участвовать в учредительном собрании Конгресса еврейской культуры, – Рахела бросила все, включая мужа, ради того чтобы провести с ним несколько дней.

На протяжении ряда лет Рахела держала у себя на ферме пансион, куда приезжали интеллектуалы и писатели на идише. Тихими вечерами посетители читали свои стихи двум завороженным слушателям: Рахеле и Аврому Мелезинам. В 1961 году Рахела выдала дочь замуж, в 1969-м у нее родилась внучка Александра. Поборов скованность и угрюмость, она постепенно превратилась в обаятельного и великодушного человека, в частности активно помогала иммигрантам из СССР приспособиться к жизни в Америке[499].

Рахела поддерживала связь с няней и спасительницей Сары Виксей Родзиевич, постоянно посылала ей письма, фотографии, деньги. Незадолго до свадьбы Сара побывала в Польше и обнаружила в доме у Викси «святилище» – выставку своих фотографий, охватывающих всю жизнь. (Приемная дочь Викси потихоньку сообщила Саре: «Я тебя всегда ненавидела».) В 1970-м Рахела пригласила Виксю в США, и то была единственная их послевоенная встреча[500].

С течением времени Рахела обрела то, что обрести уже не надеялась: душевный покой, и способствовало этому окружение мужа, дочери и внучки, равно как и брата с сестрой, которые эмигрировали в США еще до войны. Круг ее общения расширился после того, как в 1970-м они с мужем перебрались в Теанек в штате Нью-Джерси. В старости Рахела писала Суцкеверу: «Нельзя ни на минуту забывать, что мы – из немногих везунчиков. Кто мог полвека назад представить, что мы уцелеем и проживем замечательную жизнь?»[501]

Из-за своего коммунистического прошлого Шмерке Качергинский так и не смог получить вожделенную американскую визу. В мае 1950 года он с женой Мери и трехлетней дочерью Либой обосновался в Аргентине, где возглавил южноамериканское отделение Конгресса еврейской культуры. На пресс-конференции по поводу прибытия в Буэнос-Айрес он заявил, что опыт спасения книг от нацистов преисполнил его глубинной преданности культуре. Кроме того, он благословил свой новообретенный дом: «Пусть для вас, членов еврейской общины Буэнос-Айреса, сияет свет священного благоговения перед еврейской культурой – как сиял он и для нас, сорока писателей, преподавателей и деятелей культуры из Виленского гетто»[502].

Шмерке не утратил шарма, чувства юмора и умения заводить друзей. Он так и остался запевалой на праздниках и вечеринках. Скоро он превратился в одну из самых популярных фигур среди евреев Латинской Америки и успел опубликовать три книги воспоминаний и статей – до своей преждевременной смерти.

В апреле 1954 года Шмерке отправился в Мендосу, городок в Андах, чтобы провести там публичное празднование Песаха от лица Еврейского национального фонда. После пасхального седера члены общины попросили его задержаться на день и прочитать импровизированную лекцию о жизни при советской власти. Шмерке согласился, добавив: «Даже если придет десять или двадцать человек, оно того стоит. Я хочу рассказать им о том, что разбило мне сердце и положило конец юношеским мечтам».

После лекции Шмерке хотел поскорее вернуться домой и вылетел из Мендосы в Буэнос-Айрес самолетом, хотя туда приехал на поезде. Он, по своему обыкновению, торопился. 23 апреля 1954 года, во время ночного перелета, самолет врезался в вершину горы в Андах и загорелся. Не выжил никто[503].

Гибель Шмерке, которому было 46 лет, стала потрясением для евреев всего мира, новость попала на первую полосу нью-йоркской газеты на идише «Форвертс». Останки удалось отыскать только через неделю. Тот факт, что от тела Шмерке остались лишь обгоревшие останки, вызвал в памяти Клоогу, где немцы сжигали тела жертв. Шмерке погиб так же, как Герман Крук и Зелиг Калманович – в пламени. Похороны состоялись 4 мая, и книжного контрабандиста, борца из гетто и партизана похоронили рядом с только что возведенным памятником жертвам Холокоста на еврейском кладбище Буэнос-Айреса.

Вайнрайх воплотил в слова горе и гнев, которые обуревали многих: «Какой абсурд! Пережить такое, а потом погибнуть в этих Богом забытых горах». Суцкевер направил членам семьи и общине свои соболезнования: «Столько я не плакал со дня смерти матери. Душа покрылась пеплом. Шмерке, целую твои останки и омываю тело твое своими слезами». Рахела на целый год погрузилась в глубокую депрессию, ей пришлось проходить лечение у психиатра[504].

Друг Шмерке и его коллега по «Юнг Вилне» Хаим Граде прочитал лирический некролог по ходу мемориальной программы в Нью-Йорке, которую посетили свыше пятисот человек.

Он прожил слишком краткую жизнь, полную песен и дружеств, он строил, создавал, боролся. Любовь Шмерке к друзьям не знала границ и не ведала зависти. Однажды, перед лицом смертельной опасности, он передал свой единственный пистолет Аврому Суцкеверу.

Сирота, которого в буквальном смысле бросили на улице, он оказался бы без заботы и без призрения, как и множество таких же детей, не существуй «школы» современной культуры, которая подобрала его, отмыла и превратила в самостоятельного человека. Именно поэтому, когда еврейской культуре грозила опасность, Шмерке бросился ее спасать.

Он оставался молодым в гетто, в лесах, перед лицом смертельных опасностей и тяжелых разочарований. А когда он, воплощение молодости, нас покинул, угасли последние искры и нашей юности. Мы, его друзья, теперь все старики[505].

Глава тридцатая

Сорок лет в пустыне

Кто бы мог подумать, что оставшиеся в Вильнюсе еврейские книги и документы проведут следующие сорок лет в подвале костела Святого Георгия – барочной церкви XVIII века, рядом с фресками и портретами святых, взирающих свысока на еврейские буквы? С 1949 по 1989 год у этих сокровищ не было читателей, и все же им повезло: они уцелели, спаслись от переработки и сожжения в разгар сталинской антисемитской кампании.

Своим спасением книги и бумаги обязаны праведнику народов мира Антанасу Ульпису, директору Книжной палаты Литовской ССР. Книжная палата располагалась в монастыре кармелиток рядом с костелом Святого Георгия, церковь использовалась как ее склад.

Ульпис был истинным библиофилом, глубоко уважавшим печатное слово, вне зависимости от языка и национальной принадлежности автора. В Книжной палате, которой он руководил, должно было храниться по одному экземпляру каждого выпущенного в Литве издания. Зная, что во время войны были уничтожены сотни тысяч книг, Ульпис вскоре после окончания военных действий начал организовывать поездки по стране для сбора бесхозных печатных изданий. Он посещал перерабатывающие фабрики и свалки, копался в кучах мусора – искал там книги[506]. По духу он явно был подлинным членом «бумажной бригады».

Высокий, плотный голубоглазый литовец чувствовал необычайное родство с евреями. До войны он работал вместе с ними в культурно-просветительском обществе в родном Шяуляе, плечом к плечу с ними сражался в Шестнадцатой литовской стрелковой дивизии, где евреи составляли 29 % личного состава. После назначения на пост директора Книжной палаты он стал брать евреев на руководящие должности, что было совсем не характерно для советских учреждений. Трое из его библиографов свободно владели идишем и ивритом[507].

И вот в июне 1949 года Еврейский музей ликвидировали, и Ульпис унаследовал его библиотеку. Он дал себе клятву спасти книги, прекрасно понимая, что берется за рискованное и даже опасное дело. В прессе и официальных документах недвусмысленно заявляли, что любая еврейская культура является антисоветской. В государственные библиотеки были направлены письма с указанием убрать из фондов книги на идише – как в оригинале, так и в переводах. Советская кампания против евреев, «безродных космополитов», «лакеев Запада» и американских шпионов, усилилась в 1949–1953 годах, большинство владельцев книг на идише предпочли сжечь домашние библиотеки из страха, что им могут инкриминировать хранение запрещенной литературы.

По мере все нараставшей истерии многие организации стали избавляться от еврейских фондов. Библиотека Вильнюсского университета решила сдать десять тысяч томов на иврите и идише в утиль. Ульпис вмешался, переговорил с администрацией библиотеки и убедил переправить книги в Книжную палату. Он разместил их в костеле, и так заваленном грудами печатных материалов – плодами его поездок. В некоторых местах скопления достигали почти пятнадцатиметровой высоты.

Вслед за Вильнюсским университетом сдать еврейские документы в утиль надумали Историко-революционный музей и Институт истории партии при ЦК Коммунистической партии Литвы, унаследовавшие часть архива Еврейского музея. Зачем подставляться под обвинения в причастности к предательству и шпионажу? Ульпис не мог затребовать себе архивные документы, поскольку Книжная палата занималась только печатными изданиями. Однако он убедил директоров музея и института передать ему и документы тоже. Предложил им «творческое» объяснение своего интереса: Книжная палата планирует публикацию масштабной ретроспективной библиографии всех книг, изданных в Литве начиная с XVI века. В еврейских документах есть библиографические ссылки, которые могут оказаться полезными для составления этой общелитовской библиографии.

Однако Ульпису в 1952 году – как и Шмерке со Суцкевером в 1942-м и 1943-м, требовалось место для сокрытия бумаг. Он не имел права хранить у себя архивы, даже литовские, не говоря уж о еврейских. Поэтому он решил спрятать документы в самый низ книжных груд в костеле Святого Георгия, в середине забитого книгами зала. Одному из сотрудников-литовцев он сказал: «Их нужно сохранить, но нельзя никому про это рассказывать»[508].

Ульпис дождался смерти Сталина в марте 1953 года и только тогда взялся за еврейские материалы. Обстановка в СССР постепенно смягчалась, наступила хрущевская «оттепель», началась якобы реставрация еврейской культуры. Писателей на идише выпускали из ГУЛАГа (среди них был поэт из Вильнюса Гирш Ошерович), в Вильнюсе и других городах появились самодеятельные театры на идише. На улицах стали появляться их афиши, и Ульпис решил, что теперь можно без риска приступить к описи книг на идише и иврите из его собрания[509].

Он поручил группе своих сотрудников-евреев, среди которых был старший библиотекарь Соломон Курляндчик, посвящать по несколько часов в неделю разбору еврейских книг по принципу языка написания (идиш и иврит), типу публикации (книга или периодическое издание) и месту публикации (в Литве или за ее пределами). После этого он пригласил нескольких евреев-пенсионеров поработать на добровольных началах над составлением каталогов. Старикам нравилась эта работа – ведь удавалось почитать книги, которые в СССР достать нельзя было больше нигде. Ульпис в качестве оплаты разрешал им брать книги на дом. Это было достойное вознаграждение. Медленно, но верно тысячи книг перемещались из груд в костеле Святого Георгия на полки в Книжной палате.

С 1956 по 1965 год было описано свыше двадцати тысяч книг. Иногда воспользоваться ими приходили писатели или руководители театральных коллективов. От глаз широкой публики книги оставались скрытыми.

Примерно в 1960 году, разбирая завалы, уполномоченный Ульписа старший библиограф Курляндчик нашел коробки с документами, спрятанные в самом низу книжной груды. Ульпис раньше про них никогда не рассказывал. Библиограф изумился: перед ним лежали записи фольклора на идише, описания погромов на Украине в 1919 году, архивы Виленской государственной раввинской семинарии XIX века, рукописи по караимской истории и… отчеты Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. Курляндчик доложил об этом Ульпису, а тот раскрыл свою тайну: это архивы ИВО, которые он тайком забрал к себе и спрятал в последние годы правления Сталина.

Курляндчик предложил каждую неделю по несколько вечеров оставаться после работы, чтобы разобрать и описать документы. Ульпис согласился. По сути, в начале 1960-х в Книжной палате негласно сформировался отдел иудаики. Ульпис даже перешучивался с сотрудниками-евреями, что, мол, рано или поздно мне в Израиле поставят памятник за спасение остатков еврейской культуры.

Однако материалы оставались на территории СССР, в полной зависимости от приливов и отливов государственного антисемитизма. Когда ЦК КП Литвы одобрил публикацию первого тома масштабной ретроспективной библиографии Ульписа, в который вошли книги, опубликованные в Литве до 1963 года, из нее исключили два языка: иврит и идиш. Ульпису пришлось приостановить процесс описи еврейских материалов. Решение ЦК уничтожило официальный предлог для этой деятельности. Высший орган политической власти Литовской ССР сказал свое слово.

В 1967 году в очередной раз стало ясно, о сколь деликатном вопросе идет речь: в Вильнюс приехали двое американских профессоров и попросили в Министерстве культуры разрешение осмотреть коллекцию иудаики в Книжной палате. Их интересовали материалы по караимам и погромам – до них дошли слухи, что в Книжной палате есть документы по этим темам. Профессора не знали, что с момента их приезда в СССР и Москву КГБ установил за ними слежку и был в курсе их интересов. КГБ связался с министром культуры Литвы и распорядился ничего американцам не показывать. Министр, в свою очередь, вызвал исполняющего обязанности директора Книжной палаты Курляндчика (Ульпис был в отъезде) и приказал ему встретиться с профессорами в министерстве и сказать, что Книжная палата закрыта на ремонт. Американцы уехали ни с чем[510].

После Шестидневной войны 1967 года в СССР возникло еврейское национальное движение – оно выступало с требованием предоставить евреям право на выезд в Израиль. Активисты устраивали протесты, занимались самиздатом, нелегально изучали иврит – в результате усилилась официальная советская антисионистская риторика. Еврейскую культуру снова начали душить. Ульпис приостановил всю деятельность, связанную с еврейскими книгами и бумагами. Они лежали пачками в Книжной палате или грудами в костеле Святого Георгия, нетронутые, заброшенные, забытые.

Ульписа не стало в 1981 году. Ему не довелось увидеться со Шмерке и Суцкевером, и все же он стал последним членом «бумажной бригады».

Глава тридцать первая

Пшеничные зерна

В ноябре 1988 года восьмидесятилетняя библиотекарь ИВО Дина Абрамович буквально ворвалась в кабинет директора. Дина – невысокая, в очках, скованная в движениях, сдержанная и очень серьезная – выжила в Виленском гетто. Она работала в библиотеке гетто под началом Германа Крука, а потом вместе с бойцами ФПО ушла в леса. Дина была последним связующим звеном между нью-йоркским ИВО, теперь располагавшимся по адресу Пятая авеню, 1048, неподалеку от музея Метрополитен, и виленским ИВО на улице Вивульского. Макс Вайнрайх, взявший ее на работу в 1946-м, скончался в 1969-м. И посетители, и сотрудники ИВО относились к Дине с особым почтением по причине ее эрудиции, трудолюбия и возраста, но прежде всего из-за того, что она воплощала в себе связь с утраченным миром. Новый директор ИВО Самуэль Норич, младше Дины почти на сорок лет, вставал и пожимал ей руку всякий раз, как она входила к нему в кабинет.

Волнение Дины было вызвано тем, что она только что прочитала. В советском журнале на идише «Советиш геймланд» («Советская Родина») появилась статья, посвященная судьбам еврейских библиотек из Вильнюса, в которой упоминалось, что на настоящий момент 20 750 книг на иврите и идише находятся в Книжной палате Литовской ССР. Огласке эту информацию предали впервые. Когда Дина это прочитала, рот у нее открылся сам собой, а голова закружилась. То было первое подтверждение, что сокровища, спасенные «бумажной бригадой» и хранившиеся в Еврейском музее Вильнюса, уцелели. Она – бывшая приятельница Аврома Суцкевера и пылкая поклонница его поэзии – прошептала строки его стихотворения «Пшеничные зерна». Зерна пробились к свету по прошествии сорока пяти лет[511].

Автором статьи, содержавшей это невероятное открытие, стал аспирант-литературовед из Вильнюсского университета по имени Эммануэль Зингерис. Норич, новый директор ИВО, несколькими месяцами раньше встречался с ним на конференции в Варшаве, тогда Зингерис сообщил ему, что обнаружил в Вильнюсе несколько еврейских книг. После чего молодой человек загадочно добавил: «Мне кажется, у вас есть все основания посетить наш город». Вот только 20 750 томов – это вовсе не «несколько книг».

Норич связался с Зингерисом, и тот пригласил его приехать в Вильнюс в марте 1989 года на учредительную конференцию Литовского общества еврейской культуры. При объявленной Горбачевым гласности евреи получили возможность создавать собственные общества и организации – после сорока пяти лет запрета на публичную еврейскую жизнь. Зингерис бросил учебу в университете ради того, чтобы стать первым президентом Общества еврейской культуры, а также стал директором заново созданного Еврейского музея, возрожденного после ликвидации в 1949 году[512].

На первом заседании конференции общества председатель объявил, что на ней присутствует директор ИВО, «со времен войны находящегося в Нью-Йорке», тем самым как бы провозглашая возвращение духа довоенной Вильны. ИВО возвращался в Вильну. Сорокалетний кошмар завершился.

Помимо участия в конференции, Норич, которого сопровождал старший архивариус ИВО, посетил Книжную палату и встретился с ее директором Алгимантасом Лукошюнасом, учеником Антанаса Ульписа. Едва оба директора успели обменяться любезностями, как один из сотрудников вкатил в кабинет тележку, нагруженную пятью бумажными мешками, перевязанными бечевкой. Сотрудник их развязал, вытащил документы, написанные еврейскими буквами. Норич и архивариус лишились дара речи. На многих из документов стоял штамп ИВО.

Норич был взволнован и глубоко тронут. В статье Зингериса говорилось о книгах, но не о документах. Пока сотрудник распаковывал мешки, Норичу показалось, что он совершает стремительное странствие во времени. В первую секунду он оказался в 1933 году, в момент открытия здания ИВО на улице Вивульского, в следующий – в 1943-м, когда документы разбирали под суровыми взглядами немцев, потом перенесся в ту минуту, когда документы достали на свет после освобождения, и, наконец, в тот час, когда сотрудники НКВД вынесли их из Еврейского музея. Он подумал о покойном Максе Вайнрайхе, о Дине Абрамович, дожидавшейся в Нью-Йорке, об Авроме Суцкевере в Тель-Авиве.

Выйдя из Книжной палаты, Норич направился к дому 18 по улице Вивульского, дабы отдать дань уважения Вайнрайху и «бумажной бригаде». После его возвращения в Нью-Йорк новость об открытии сразу облетела весь мир. The New York Times с оптимизмом писала: «Это история похищенного книжного собрания, которое вот-вот будет возвращена хозяевам, – что до последнего времени казалось невозможным»[513].

Во второй приезд Норича в Вильнюс Лукошюнас провел для него экскурсию по Книжной палате, включая костел Святого Георгия, и директор ИВО смог собственными глазами оценить все масштабы трагедии: покинутые свитки Торы лежали оголенными, а рядом с ними – груды рассыпающихся книг, напечатанных на кислотной бумаге, груды разрозненных газет на идише. Все это было красноречивым воплощением еврейской жизни, как при нацистах, так и при советской власти. Лукошюнас попытался добавить ложку меда в бочку дегтя и сказал, что создал отдел иудаики, который занимается каталогизацией материалов на идише и иврите. Назван он именем Матитяху Страшуна.

Но кто будет описывать находки? Для этого требовались образованные люди с познаниями в области еврейской истории и литературы – в стране, где вся научная работа в области иудаики сорок лет находилась под запретом. Лукошюнас взял на должность руководителя отдела шестидесятипятилетнюю пенсионерку Эсфирь Брамсон, выпускницу школы с преподаванием на идише имени Шолом-Алейхема в Каунасе – она окончила ее 20 июня 1941 года, за два дня до немецкого вторжения. Брамсон только что ушла с должности юриста в Министерстве лесной промышленности и рада была вновь погрузиться в чтение книг, которыми упивалась в молодости. Сдержанностью и серьезностью Брамсон очень походила на Дину Абрамович, вот только здоровьем была слабее и не столь уравновешенна. В отличие от Дины, она, еврейка, всю свою взрослую жизнь провела в Советском Союзе[514].

Брамсон наняла библиографов – все они были пенсионерками. Речь шла не о позитивной дискриминации по возрасту. Только старики еще владели еврейскими языками, знали еврейскую историю и литературу. Две сотрудницы были соученицами Брамсон по школе имени Шолом-Алейхема, одна – уроженкой Вильны, четвертая – выпускницей школы с преподаванием на иврите. Они разбирали и описывали документы, и перед глазами у них вставал еврейский мир их детства, так безжалостно уничтоженный. В этом была радость узнавания, удовлетворение от того, что они способствуют возрождению еврейской культуры, и боль при мысли об убитых друзьях и родных, о поруганной культуре. Никогда еще работа библиотекарей и архивариусов не сопровождалась таким количеством улыбок и слез.

Норич начал переговоры о возвращении документов ИВО в Нью-Йорк. Однако советские литовские чиновники ничего не обещали. Не верили они в то, что руководители из Вильнюса, а из Москвы – и подавно, позволят передать культурные ценности в частную заграничную организацию. Они заподозрят, что если американские евреи так стремятся заполучить эти документы, они явно очень дорого стоят. Один чиновник намекнул, что если ИВО найдет «какого-нибудь Ротшильда», который профинансирует строительство нового здания Книжной палаты, тогда они, может, и договорятся.

Самый тяжелый удар Норич получил от Зингериса, того самого человека, который нашел спрятанные материалы: он объявил, что еврейские книги и документы должны остаться в Вильнюсе, поскольку являются литовским культурным наследием. Диктовалось это как патриотизмом, так и эгоизмом. Зингерис хотел, чтобы документы были переданы Еврейскому музею, которым он руководил. Более того, у него обнаружились политические амбиции, он стал активным участником движения за независимость Литвы «Саюдис». Его избрали в Верховный совет Литвы от «Саюдиса». Некоторые называли его придворным евреем литовского националистического движения. После того как начинающий политик заявил, что материалы ИВО являются частью литовского культурного наследия, те же слова подхватили и все чиновники.

Норич пришел в отчаяние. Если эти материалы – часть литовского культурного наследия, почему они валяются в костеле? Если это литовское наследие, почему в Литве не осталось почти ни единого человека, способного их прочесть и изучить? А как быть с правом собственности? Эти документы однозначно принадлежат ИВО.

– Послушайте, – заявил он на одном из собраний, – я родился в лагере для перемещенных лиц в Германии. У меня есть друзья на несколько лет меня старше, у которых во время войны были дети, и этих детей спасали и прятали литовцы. После войны спасители вернули детей выжившим родителям или родственникам, а если родственников не осталось, передали их еврейской общине. Эти документы – тоже наши дети. Мы глубоко признательны Книжной палате за то, что они были сохранены, и хотим всеми доступными нам способами выразить свою признательность. Однако книги и документы, на которых стоит штамп ИВО, – это наша плоть и кровь. Пожалуйста, верните их нам[515].

Независимость от СССР Литва объявила в одностороннем порядке в марте 1990 года – и в результате отношения с Москвой испортились почти до точки разрыва. Горбачев отказался признать Декларацию независимости и направил в республику дополнительные войска. Норич понял, что в условиях политической неопределенности вопрос о книгах и документах ИВО можно решить только на самом верху, через нового главу литовского государства Витаутаса Ландсбергиса. Он надеялся на понимание: родители Ландсбергиса во время войны спрятали и спасли девочку-еврейку.

Первая встреча пошла не по плану. Норич час прождал у кабинета Ландсбергиса – шло чрезвычайное заседание Совета министров. Едва Норич вошел в кабинет, глава государства с горькой улыбкой сообщил, что у него «хорошие новости»: в Вильнюс направлены советские вертолеты. Вот-вот будет объявлено чрезвычайное положение. Ландсбергис извинился за то, что вопрос с еврейскими книгами и документами придется отложить еще на день[516].

Переговоры продлились несколько лет. За это время распался Советский Союз, в Литве сменилось несколько правительств, подписывались договоренности между ИВО и государственными организациями, а потом литовцы их нарушали, в ИВО дважды сменялись директора. По ходу всей этой свистопляски Книжная палата разобрала завалы в костеле Святого Георгия, в результате были обнаружены новые еврейские сокровища.

Окончательную договоренность выпало подписать директору ИВО по науке Алану Надлеру в декабре 1994 года. Теперь документы нужно было переправить в Нью-Йорк для реставрации, описания, копирования – и отправки обратно в Вильнюс. Для исторической памяти и науки то была великая победа: документы вновь увидели свет. Однако чисто по-человечески трудно было принять тот факт, что члены «бумажной бригады» рисковали жизнью, а некоторые и заплатили ею только за то, чтобы ИВО получил фотокопии собственных материалов. Надлер оставил за собой право на дальнейшие переговоры.

Настал торжественный день: тридцать пять ящиков весом под двести килограммов прибыли в аэропорт Ньюарка 22 февраля 1995 года, их сопровождал глава Центрального государственного архива Литвы. Когда ящики доставили в ИВО, сотрудники начали вскрывать их с нетерпением детей, дожидающихся подарка на Хануку.

Внутри оказались самые разные документы: приглашение на свадьбу рабби Менахема-Менделя Шнеерсона – любавичского ребе; афиша спектакля «Дибука» в постановке Виленской труппы 1921 года; входной билет на праздничные службы в Большой виленской синагоге; детская тетрадь по геометрии с заметками на идише; листовка 1937 года с поздравлением Еврейской автономной области в Биробиджане в связи с третьей годовщиной создания. Надлер, директор ИВО по науке, едва удержался от слез, когда обнаружил фотографии погрома 1919 года в Дубове. В этом погроме погибли восемь членов семьи его отца. Дина Абрамович достала письмо Макса Вайнрайха из Копенгагена к сотрудникам ИВО за 1940 год. Они будто бы сели в машину времени[517].

Открывали все новые ящики, архивариусы и администраторы раз за разом восклицали: «О Господи!» Никогда еще в стенах этого светского института так часто не поминалось имя Бога[518].

При этой волнующей сцене присутствовала одна особая гостья. Рахела Крыньская-Мелезин приехала осмотреть бумаги, которые помогала спасать пятьдесят с лишним лет назад. «Я страшно расчувствовалась, – призналась она, описывая момент, когда бросила первый взгляд на документы. – А ведь в гетто видела их каждый день». Подумав, она добавила: «Калманович постоянно твердил: “Не переживайте, после войны всё к вам вернется”»[519].

В январе 1996 года, когда прибыла вторая партия из 28 ящиков, в ИВО организовали масштабное торжество. Институт присудил восьмидесятилетнему Аврому Суцкеверу награду за спасение еврейского культурного наследия. То был знак публичного признания, в котором ему и Шмерке Качергинскому отказали в 1947-м, во время холодной войны, опасаясь последствий: чествования припозднились почти на пятьдесят лет. Суцкевер не смог по состоянию здоровья приехать в США, так что награду от его имени получила Рахела Крыньская.

Надлер – директор ИВО по науке и раввин – произнес благословение «Шегехияну»: «Благословен Бог, который даровал нам жизнь, и поддерживал ее в нас, и дал нам дожить до этого времени». Давид Рогов, ветеран еврейской сцены и уроженец Вильны, знавший Шмерке и Суцкевера подростками, прочитал стихи Суцкевера, в том числе «Пшеничные зерна». То был вечер радости со слезами на глазах. Глава вильнюсской еврейской общины писатель Григорий Канович сказал, что в свете истории еврейского народа в ХХ веке все истинно еврейские торжества – это радость со слезами на глазах.

Суцкевер не присутствовал на церемонии, однако слова, которые он произнес несколькими годами раньше, на праздновании шестидесятой годовщины ИВО, буквально витали в воздухе. То было последнее его заявление по поводу работы в «бумажной бригаде»:

Получив от директора Самуэля Норича приглашение приехать на празднование шестидесятой годовщины ИВО, я подумал: наверное, это ошибка. ИВО у меня внутри, так что мне некуда ехать.

Потом я перечитал приглашение в другом ключе, и мне бросились в глаза такие строки: «Самое важное, что мы можем передать американским евреям, – это наше бесценное восточноевропейское наследие. Наше существование невозможно без постоянных усилий по сохранению преемственности в культуре. Среди ныне живущих нет никого, кто сделал бы больше Вас для сохранения этой преемственности».

Среди ныне живущих. Не стану скрывать, что от этих слов у меня земля зашаталась под ногами – если истинно то, что человек создан из земли. Я отправил директору ИВО второе письмо: приеду.

Когда злодеи превратили Вивульского, 18, в Понары еврейской культуры и приказали нескольким десяткам евреев из Виленского гетто копать могилы для нашей души, мне, посреди великих наших несчастий, выпала удача: судьба даровала мне Желтую Звезду Давида, и я стал одним из этих нескольких десятков евреев.

Только там и тогда, наблюдая, как сотрясаются основы храма ИВО, я смог сполна оценить заслуги его архитектора Макса Вайнрайха.

Надеюсь, Вайнрайх простит меня за то, что посреди бумажного вихря в здании ИВО я читал документы из его личного домашнего архива, которые тоже перевезли туда. Это чтение воодушевляло меня на спасение все новых материалов. А спасать – означало попросту проносить их в гетто и закапывать в землю. Отрубленным веточкам ИВО было безопаснее и уютнее среди евреев, в земле гетто Литовского Иерусалима. Они ждали прихода Мессии в бункере на Шавельской улице, 6.

Многие свои стихи, помеченные словами «Виленское гетто», я написал во дни поругания в оседающем храме Вайнрайха. Возможно, прямо в его кабинете. Идиш не оставлял меня своим божественным присутствием. Он защищал и вдохновлял меня.

С кем можно сравнить меня тогдашнего?

Жители Вильны еще помнят городского сумасшедшего Изерсона. Однажды случилось следующее: маляр стоял на стремянке в синагоге, в шулхойфе, окунал кисть в ведро с известкой, подвешенное к карнизу, и водил ею по потолку. Внезапно вошел Изерсон и крикнул маляру: «Держись за кисть, потому что стремянку я забираю».

Меня можно сравнить с этим маляром из синагоги – по сути, им я и стал. У меня из-под ног действительно забрали стремянку, но я держался за кисть, и у меня даже карниза не было. Но надо же: никуда я не упал. Ведро осталось висеть между землей и небом[520].

После того как Рахела Крыньская-Мелезин приняла от имени Суцкевера награду, ее попросили сказать несколько слов, но она от волнения не смогла зачитать заранее подготовленные заметки. Она думала об одном – о Шмерке, хитроумном книжном контрабандисте, который пронес столько книг и бумаг через ворота гетто; о Шмерке, неисправимом оптимисте, душе любого праздника и собрания; о Шмерке, любовью к которому она пожертвовала ради дочери. Если бы Шмерке дожил до этого дня, он запел бы какую-нибудь бодрую песню, возможно, гимн, написанный им для молодежного клуба гетто: «Молод каждый, каждый, каждый…»

Когда официальная часть завершилась, молодой журналист задал Рахеле вопрос: зачем она рисковала головой ради книг и рукописей? Не моргнув глазом, Рахела ответила: «Я в те времена не считала, что голова моя принадлежит мне. Мы хотели что-то сделать для будущего»[521].

Благодарности

После семи лет напряженной работы над материалом и текстом книги очень хочется поблагодарить тех, кто помог тебе пройти этот замечательный путь.

Скотт Мендель из «Мендель-медиа» поверил в важность этого сюжета сразу же после того, когда я отправил ему по электронной почте короткий запрос. Скотт попросил меня рассказать истории людей – книжных контрабандистов, а не только книг, и благодаря ему мой замысел принял иную форму и направление. Стив Халл из «ФорЭйдж» принял у Скотта эстафету и помог мне понять, чем публицистика отличается от научного текста. Работать с ним было одно удовольствие.

Я многим обязан ИВО – Институту еврейских исследований, который сыграл неоценимую роль не только в сюжете этой книги, но и в процессе ее создания. Мне повезло: у меня был в ИВО уединенный кабинет, и над текстом я работал в обстановке, до сих пор пропитанной воспоминаниями о Максе Вайнрайхе и Авроме Суцкевере. По ходу семестра, в течение которого я находился в ИВО в качестве приглашенного преподавателя фонда Джейкоба Кронхилла, я проделал огромную работу. Хочу выразить особую признательность сотрудникам библиотеки и архива, откликавшимся на все мои просьбы и причуды, даже если ради их удовлетворения приходилось ехать на склад ИВО в Нью-Джерси: это Людмила Шолохова, Фрума Морер, Гуннар Берг, Виталь Зайка и раввин Шмуэль Клейн.

Исполнительный директор ИВО Джонатан Брент не только воодушевлял меня, но и многое сделал ради сохранения наследия «бумажной бригады»: запустил масштабный проект «Виленские коллекции», в рамках которого проводится оцифровка находящихся в Вильнюсе и Нью-Йорке книг и документов из собрания ИВО, которым и посвящена эта книга.

В работе мне помогали организации, научные сотрудники, библиографы и архивариусы шести стран.

В самом начале работы я в качестве приглашенного научного сотрудника провел крайне плодотворный семестр в Исследовательском центре российского и восточноевропейского еврейства имени Леонида Невзлина в Еврейском университете Иерусалима. Израильские архивы – настоящая золотая жила, да и работать там очень приятно. Хочу отдельно поблагодарить Рахель Мизрати и сотрудников архивного отдела Национальной библиотеки Израиля, а также Даниэлу Озаки из архива Морешет в Гиват-Хавиве. Когда самого меня не было в Иерусалиме, я всегда мог положиться на Элиезера Ниборского, редактора Указателя периодических изданий на идише, выходящего в Еврейском университете, – он разыскивал для меня статьи в редких газетах на идише. На мою назойливость Элиезер неизменно отвечал с присущей ему жизнерадостностью и суховатым чувством юмора.

Совершенно замечательные люди помогали мне в Литве. К написанию этой книги меня подтолкнула дружба с Эсфирь Брамсон, руководителем отдела иудаики Национальной библиотеки Литвы. Как хранительница уцелевших еврейских книг и документов из Вильнюса, она – подлинная наследница традиций Хайкла Лунского и «бумажной бригады». Очень жаль, что она не дожила до выхода книги в свет. Ее преемница доктор Лариса Лемпертене, мой дорогой друг, неустанно отвечала на мои просьбы и запросы. Рута Пуисите, заместитель директора Института идиша в Вильнюсе, стала моим преданным и очень толковым помощником, а Неринга Латвите из Государственного еврейского музея Виленского Гаона делилась со мной бесценными сведениями.

Вадим Альцкан, старший руководитель архивных проектов «Мандель Центра» в Американском мемориальном музее Холокоста – настоящий божий дар для любого ученого. Я так и не узнал бы часть истории книжных контрабандистов, если бы его руководство и советы не помогли мне выйти на определенные архивы.

Среди тех, кто поделился со мной своими замечаниями и тем самым спас от досадных ошибок, хочу особо отметить Аврома Новерштерна, преподавателя идиша в Еврейском университете, который прочитал и критически оценил черновой вариант рукописи. Грег Брэдшер из Национального архива и отдела документации Колледж-Парка в Мэриленде помог мне не утонуть в пучине этого гигантского хранилища. Брет Уэрб и Джастин Камми великодушно поделились сведениями и знаниями о Шмерке Качергинском. Кальман Вайзер предоставил документы из немецких и польских архивов касательно грабителя из Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга и юденфоршера (специалиста по евреям) Герберта Готхарда.

Многие исследователи и коллеги помогли мне своими замечаниями и соображениями: Мордехай Альтшулер, Джеффри Вейдлингер, Цви Гительман, Валерий Дымшиц, Аркадий Зельцер, Самуэль Кассов, Дов-Бер Керлер, Довид Роскис, Нэнси Синкофф, Дариус Сталюнас, Исмар Шорш и Иммануэль Эткес.

Мне выпала честь лично узнать некоторых героев этой истории и членов их семей. Майкл Менкин из Форт-Ли в Нью-Джерси, последний еще живущий член «бумажной бригады», – мой добрый друг и подлинное воплощение достоинства, душевной щедрости и скромности. Он поведал мне некоторые вещи, которых никогда не узнаешь из письменных источников. В 1999 году в Тель-Авиве у меня состоялось несколько очень познавательных бесед с Авромом Суцкевером – предметом разговоров стало Виленское гетто. Он так и остался гигантом литературы и культуры. И наконец, Александра Уолл доверила мне свои заметки, впечатления и воспоминания, связанные с ее бабушкой Рахелой Крыньской-Мелезин. Алекс – верная и гордая хранительница памяти о своей бабушке, а также о своей матери Саре Уолл.

Мне повезло работать в учреждении, где ценят то, чем я занимаюсь. Американская еврейская теологическая семинария – мой научный дом, именно здесь я возмужал как человек и как ученый. Ректор Арнольд Айзен и декан Алан Купер с самого начала оказывали поддержку и мне, и этому проекту.

Я от всей души признателен Библиотеке экономики и коммерции Университета Модены в Италии за возможность пожить там в летние месяцы: в этом тихом и приятном месте очень хорошо работать над текстом.

Мне повезло: у меня любящая семья, которая помогает мне не терять веры в себя; моя мама Гелла Фишман в свой девяносто один год по-прежнему энергична и прозорлива; братья Ави и Монеле деликатно напоминают мне о том, как важны семейные связи, а взрослые дети Арон, Несанель, Цивия и Якоб – мои источники радости и нахес.

Интерес к еврейской Вильне и, соответственно, желание написать эту книгу во мне пробудили два человека, которых уже с нами нет. Во-первых, это мой отец Джошуа (Шикл) Фишман, ученик Макса Вайнрайха, сотрудничавший с ним во многих начинаниях. Па был первым, кто рассказал мне, еще мальчишке, про волшебное место под названием Вильна и привил мне любовь к идишу. Я скорблю о его уходе и люблю его издалека. Вторым стал великий писатель на идише Хаим Граде, с которым мы крепко сдружились в последние годы его жизни. Благодаря творчеству Граде и нашим с ним разговорам довоенная Вильна для меня столь же жива и красочна, как была в 1930 году.

Мне никогда не выразить словами всю глубину признательности моей жене Элиссе Бемпорад. Она стала моим первым и последним читателем, ученым критиком и советчиком. Но не это главное – она принесла красоту, любовь и поэзию в мою жизнь. С ней и нашими детьми Элей и Соней вся жизнь – одно захватывающее и радостное приключение.

Глоссарий

Агада – текст, который зачитывают на праздник Пейсах в память об освобождении евреев из египетского плена.

Акция – операция по захвату, вывозу или уничтожению евреев, проводившаяся нацистами.

Американский еврейский объединенный распределительный комитет «Джойнт» – организация помощи евреям, основанная в США во время Первой мировой войны. Оказывала весомую поддержку в форме гуманитарной помощи и финансирования образовательных программ в межвоенной Польше, помогала выжившим в Холокосте после войны.

Бима – возвышение в синагоге, с которого читают Тору.

«Бриха» – подпольная операция (проводилась после Холокоста) по переправке евреев из Европы в Землю Израиля, в основном через нелегальную эмиграцию.

Бунд (Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России) – основная еврейская социалистическая партия в Российской империи, создана в Вильне в 1897 году. Членов Бунда называли бундистами, по убеждениям они были социал-демократами и оппонентами большевиков, ратовали за развитие светской культуры на идише.

Галиция – историческая область на западе Украины, до Первой мировой войны принадлежавшая Австро-Венгерской империи, затем (до 1939 г.) – Второй Польской республике.

Гебитскомиссар – глава региональной администрации на восточных территориях, находившихся под немецкой оккупацией.

ИВО (акроним Института изучения идиша) – научно-исследовательское учреждение, занимающееся изучением идиша, литературы на нем, еврейской истории и еврейской социологии. Основан в Вильне в 1925 году.

Идиш – язык, на котором говорили евреи Восточной Европы. Язык германский, с элементами из иврита и славянских языков.

Иешива – религиозная академия, где изучают Талмуд.

Ишув – еврейская община в Палестине до создания Государства Израиль.

Йом-Кипур – Судный день и соответствующий пост, самый священный день еврейского календаря.

Кадиш – молитва, прославляющая Бога, которую произносят скорбящие на похоронах и в период траура.

Киддуш – молитва и благословение вина в Субботу и на праздники.

Клойз (идиш) – дом молитвы и учения, обычно меньше по размерам и скромнее украшенный, чем синагога.

«Малина» – тайник в гетто, в котором прятали от немцев людей или вещи.

Менора – священный светильник, который зажигали жрецы в древнем Иерусалимском храме.

Мицва – доброе дело, совершенное из чувства религиозного долга.

ОПЕ (акроним Общества для распространения просвещения между евреями в России) – крупнейшая и авторитетнейшая культурно-просветительская организация российских евреев, основанная в октябре 1863 г. в Санкт-Петербурге. К 1913 г. в Российской империи действовало около 30 отделений ОПЕ, в том числе в Москве, Одессе, Киеве, Риге и Вильне. В 1910 г. Комитет виленского отделения ОПЕ, действовавшего также под названием «Хеврат мефице гаскала», открыл в городе публичную еврейскую библиотеку, которая впоследствии оказалась на территории Виленского гетто. К 1919 г. ОПЕ практически прекратило свою деятельность в Вильне, где были учреждены новые еврейские культурные организации, которые продолжили просветительскую работу среди виленских евреев. Петроградское ОПЕ было ликвидировано в конце 1929 г.

Оперативный штаб рейхсляйтера Альфреда Розенберга (ОШР) – организация в составе нацистской партии, которая отвечала за незаконный вывоз в Германию культурных ценностей. Во главе стоял нацистский идеолог Альфред Розенберг.

ОРТ (акроним Общества ремесленного труда, полное первоначальное название – Общество ремесленного и земледельческого труда среди евреев в России) – филантропическая организация по распространению квалифицированного профессионального и сельскохозяйственного труда среди евреев, основанная в 1880 г. в Санкт-Петербурге. С 1921 г. – всемирная еврейская просветительская и благотворительная организация. Действует до настоящего времени.

«Памятники» – сотрудники отдела памятников, искусств и архивов в составе американской армии, которые занимались розыском и охраной культурных ценностей, в том числе произведений искусства и книг, похищенных нацистами.

Перемещенные лица – термин, которым после Второй мировой войны обозначали выживших в Холокосте людей, которые не могли или не хотели вернуться на родину. Администрированием лагерей для перемещенных лиц в Германии, Австрии и Италии занимались союзники и Организация Объединенных Наций.

Пинкас – традиционная актовая книга синагоги или еврейского религиозного общества.

Понары (на идише – Понар, на литовском – Панеряй) – место массовых расправ над евреями на окраине Вильны.

Пурим – праздник, которым отмечают спасение евреев от истребления в Древней Персии, о чем рассказано в библейской Книге Есфирь.

Ревизионистский сионизм – движение, во главе которого стоял Владимир (Зеев) Жаботинский, призывавшее к созданию еврейского государства на территории всей исторической Земли Израиля, включая и Трансиорданию; движение выступало за вооруженные действия против британских мандатных властей в Палестине.

Рош-ха-Шана – еврейский Новый год, обычно приходится на сентябрь.

Седер – ритуал, по ходу которого воспроизводится и разыгрывается освобождение израильтян из египетского рабства, часть празднования Пейсаха.

Талмуд – основной текст послебиблейского иудаизма, создание Талмуда завершилось в Вавилонии в VI веке.

ФПО – сокращенное название «Фарейникте партизанер организацие», вооруженной подпольной группы в Виленском гетто.

Ханука – зимний еврейский праздник, посвященный освящению восстановленного Храма в 165 г. до н. э. Его отмечают зажжением свечей.

Хасидизм – еврейское религиозное движение в Восточной Европе, основанное на представлениях о божественной имманентности, на молитвенном рвении и особом почитании святых людей, которых называют ребе.

«Ха-шомер ха-цаир» (ивр. «Юный страж») – светское социал-сионистское движение; занималось набором добровольцев для отъезда в Палестину, особый упор делало на сельскохозяйственную подготовку, коллективизм, изучение иврита.

Шива – семидневный траур, во время которого положено сидеть на низких стульях у самого пола.

Штот-шул (идиш) – Большая синагога Вильны, основана в 1573 году.

Шулхойф (идиш) – двор синагоги, комплекс построек, к которым относились Большая синагога, Библиотека Страшуна, синагога Виленского Гаона и другие. Исторический центр еврейской Вильны.

Эрец-Исраэль – Земля Израиля (Эрец-Исроэл на идише).

Юденрат – созданный под эгидой нацистов еврейский совет, отвечавший за нужды еврейского населения в городе или гетто.

Библиография

Интервью

Интервью в основном проводились либо с узниками Виленского гетто, либо с жителями послевоенного Вильнюса:

Аврам Железников (Мельбурн, Австралия)

Шломо Курляндчик (Натания, Израиль)

Шуламит и Виктор Лиров (Израиль)

Рахель Марголис (Иерухам, Израиль)

Майкл Менкин (Форт-Ли, Нью-Джерси, США)

Самуэль Норич (Манхэттен, Нью-Йорк, США)

Хая Палевски (Бронкс, Нью-Йорк, США)

Маша Григорьевна Рольникайте (Санкт-Петербург, Россия)

Александра Уолл (Беркли, Калифорния, США)

Ривка Чарни (Холон, Израиль)

Акива Янкивски (Лод, Израиль, по телефону)

Архивы

ИЗРАИЛЬ

Genazim Institute, Tel Aviv

RG 370, Hirsh Osherovitsh Collection Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel

A 350, Yehuda Bauer interview with Aba Kovner; Yehuda Bauer interview with Aba Kovner, Vitka Kempner Kovner, and Ruzhka Korczak A 1175, testimony of Alexander Rindziunsky

D. 1.433, Kovner memorandum on the creation of an institute for Jewish culture

D. 1.4.94, “A Plea to Our Jewish Brothers and Sisters” with explanatory notes D. 1.6028, Aba Kovner notebook

D. 2.32, Herman Kruk manuscript, “Ikh gey iber kvorim”

National Library of Israel, Archives Department, Jerusalem

Arc 4° 1565, Abraham Sutzkever Collection

Arc 4° 1703, collection of documents on Vilna (Vilnius) Ghetto

Oral History Division, Hebrew University, Jerusalem

12 (234), interview with Dr. Benjamin Bliudz

A 529, interview with Alexander Rindziunsky

Yad Vashem Archives, Jerusalem, Israel

RG P-18, Shmerke Kaczerginski Collection

ГЕРМАНИЯ

Zentralarchiv zur Erforschung der Geschichte der Juden in eutschland, Heidelberg

RG B 1/28, Zentralkomitee der befreiten Juden in der Britische Zone

ЛИТВА

Lietuvos Literatūros ir Meno Archyvas, Vilnius

F. 476, Committee on Cultural-Educational Institutions of the Council of Ministers of the Lithuanian Soviet Socialist Republic

Lietuvos Centrinis Valstybės Archyvas, Vilnius

F. R-633, Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg

F. R-754, Council of Ministers of the Lithuanian Soviet Socialist Republic

F. R-62, Ministry of People’s Education of the Lithuanian Soviet Socialist Republic

F. 1390, Jewish Museum, Vilnius

F. R-1421, records of Vilnius Ghetto

Vilniaus Regioninis Valstybės Archyvas, Vilnius

F. 1036, Institute for Projecting of Urban Construction

РОССИЯ

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), Москва

Ф. 8114, Еврейский антифашистский комитет

УКРАИНА

Центральний державний архів вищих органів влади та управління України (ЦДАВО)

Ф. 3676 Штаб имперского руководителя (рейхсляйтера) Розенберга для оккупированных восточных областей, гг. Берлин – Киев (http://err.tsdavo.gov.ua)

США

American Jewish Historical Society, New York

RG P-933, Seymour Pomrenze Papers

Katz Center for Advanced Judaic Studies, University of Pennsylvania, Philadelphia

ARC MS15, Elias Schulman papers

National Archives, College Park, MD

RG 59, Department of State

RG 239, “Roberts Commission”

RG 260, general records of US military government in Germany

United States Holocaust Memorial Museum, Washington, D.C.

RG 26.01M, selected records from the Central State Archives of Lithuania

RG-26.015M, records of Vilnius Ghetto

RG 26.021M, Fonds of Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg

RG 67.041M, United Nations War Crimes Commission

RG 1995.A.0819, Abraham and Rachela Melezin Collection

YIVO Institute for Jewish Research, New York

RG 40, Karaites

RG 100, YIVO Administration

RG 107, letters by Yiddish writers

RG 116, Territorial Collection

RG 223, Sutzkever – Kaczerginski Collection

RG 315, H. Leivick Collection

RG 566, Chaim Grade Collection

RG 584, Max Weinreich Collection

RG 1400, Bund Collection

RG 1872, Abraham Melezin Collection

Uncataloged collection “Restitution of YIVO Property”

Uncataloged collection, “YIVO Vilna Transfer, 1989–”

Опубликованные источники

Аграновский, Генрих, Гузенберг, Ирина. Вильнюс: по следам Литовского Иерусалима. – Вильнюс: Государственный музей Виленского Гаона, 2011.

Гинцбург, И. Я. «Как я стал скульптором». В: Из прошлого: воспоминания. С. 9–86. – Ленинград: Государственное издательство, 1924.

Еврейская энциклопедия. – Санкт-Петербург: Брокгауз и Ефрон, 1906–1913.

Кашеварова Н., Малолетова Н. Деятельность Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в оккупированной Европе в период Второй мировой войны: справочник-указатель архивных документов из Киевских собраний / НАН Украины; НБУ им. В. И. Вернадского; Госкомархив Украины; ЦГАВО Украины; Министерство культуры и туризма Украины; Государственная служба по контролю за перемещением культурных ценностей через государственную границу Украины. Киев, 2006.

Костырченко, Геннадий, ред. Государственный антисемитизм в СССР: от начала до кульминации, 1938–1953. – Москва: Международный фонд «Демократия», Материк, 2005.

–. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм. – Москва: Международные отношения, 2003.

Полевой, Борис. «От имени человечества» // Правда, 4 марта 1946 года. – С. 4.

Рольникайте, Маша. И все это правда. – Санкт-Петербург: Золотой век, 2002.

Розина Ю. «К вопросу об уничтожении памятников истории и культуры Вильнюса в послевоенный период». В: Евреи в России: история и культура: сборник трудов / под ред. Д. Элияшевича. – Санкт-Петербург: Санкт-Петербургский еврейский университет, 1998. – С. 246–252.

Рубинштейн Дж. Разгром Еврейского антифашистского комитета. – СПб.: Академический проект, 2002. – С. 54–59.

Фишман, Давид. «Еврейский музей в Вильнюсе, 1944–1949». В: Sovietica Judaica, 193–211. Jerusalem: Gesharim Press, 2017.

Шмидт, Игорь. Русская скульптура второй половины XIX – начала ХХ века. – Москва: Искусство, 1989.

Шур, Григорий. Евреи в Вильно. Хроника, 1941–1944 гг. – Санкт-Петербург: Образование – Культура, 2000.

Элиасберг, Галина, Евтушенко, Галина, Евтушенко, Анна. «Образ Толстого в скульптуре и мемуаристике И. Я. Гинцбурга (к проблеме художественного восприятия)». – Вестник ВГУ, серия «Филология, журналистика», 1 (2013). – С. 124–131.

Эренбург, Илья. Люди, годы, жизнь. Воспоминания: в 2 т. – Москва: Советский писатель, 1990.

–. «Торжество человека» // Правда (Москва), 27 апреля 1944 года.

Abramowicz, Dina. “Vilner geto bibliotek.” В Lite, edited by Mendel Sudarsky, Uriah Katsenelboge, and Y. Kisin, 1671–1678. Vol. 1. New York: Kultur gezel shaft fun litvishe yidn, 1951.

Abramowicz, Hirsz. “Khaykl lunski un di strashun bibliotek.” В Farshvundene geshtaltn, 93–99. Buenos Aires: Tsentral farband fun poylishe yidn in Argentine, 1958.

Alufi, Perets, ed. Eyshishok: Koroteha vehurbana. Jerusalem: Va’ad nitsole eyshishok be-yisrael, 1950.

Arad, Yitzhak. Ghetto in Flames: The Struggle and Destruction of the Jews in Vilna in the Holocaust. New York: Holocaust Library, 1982.

“Azkore nokh sh. dubnov in yivo.” YIVO bleter 22, no. 1 (September – October 1943), 119.

Balberyszski, Mendl. Shtarker fun ayzn. Tel Aviv: Ha-menorah, 1967.

Bekerman, Y., and Z. Livneh, eds. Ka-zot hayta ha-morah zehava. Tel Aviv: Igud yotsei vilna ve-ha-sevivah be-yisrael, 1982.

Beilis, Shloime. “Kultur unter der hak.” В Portretn un problemen, 313–416. Warsaw: Yidish bukh, 1964.

–. “A vertfuler mentsh: tsum toyt fun Yankl Gutkowicz.” Folks-shtime (Warsaw), August 7, 1982, 5–6.

Bernstein, Leon. Ha-derekh ha-ahronah. Tel Aviv: Va’ad Tsiburi, 1990.

Blits, Tsalel. “Vegn an altn pashkvil fun a yidishn kravchenko.” Undzer Shtime (São Paulo, Brazil), December 20, 1951, 3.

Boruta, Kazys. Skambekit vetroje, beržai. Vilnius: Vaga, 1975.

Broides, Yitzhak. Agadot yerushalayim delita. Tel Aviv: Igud yotsei vilna ve-ha-sevivah be-yisrael, 1950.

Cammy, Justin. Young Vilna: Yiddish Culture of the Last Generation. Bloomington: Indiana University Press, forthcoming.

Charney, Daniel. A litvak in poyln. New York: Congress for Jewish Culture, 1945.

–. “Ver zenen di yung vilnianer?” Literarishe bleter (Warsaw) 14, February 26, 1937, 134–135.

Christian Albrechts Universität, Kiel: Personal- und Vorlesungsverzeichnis, Sommersemester, 1959. Kiel, Germany: Walter G. Muhlau Verlag, 1959.

Cohen, Israel. Vilna. Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1st ed.: 1943, 2nd ed.: 1992.

Dawidowicz, Lucy. From That Time and Place: A Memoir, 1938–1947. New York: Norton, 1989.

“Di likvidatsye fun vilner yidishn muzey.” Nusekh vilne buletin (New York), no. 2 (August – September 1957), 4.

Dos naye lebn (Lodz, Poland). “Undzer batsiung tsum ratnfarnand: aroyszo-gunugen fun yidishe shrayber.” November 6, 1946, 3.

Dror, Tsvika, ed. Kevutsat ha-ma’avak ha-sheniyah. Kibutz Lohamei Ha-getaot, Israel: Ghetto Fighters’ House, 1987.

Dworzecki, Mark. “Der novi fun geto (Zelig Hirsh Kalmanovitsh).” Yidisher kemfer (New York), September 24, 1948, 4–5.

–. Vayse nekht un shvartse teg: yidnlagern in estonye. Tel Aviv: I. L. Peretz, 1970.

–. Yerushalayim de-lite in kamf un umkum. Paris: Yidish-natsionaler arbeter farband in amerike un yidisher folksfarband in frankraykh, 1948.

Engelshtern, Leyzer. Mit di vegn fun der sheyris hapleyte. Tel Aviv: Igud yotsei vilna ve-ha-sevivah be-yisrael, 1976.

Feferman, Kiril. “Nazi Germany and the Karaites in 1938–1944: Between Racial Theory and Realpolitik.” Nationalities Papers 39, no. 2 (2011), 277–294.

Fishman, David E. Embers Plucked from the Fire: The Rescue of Jewish Cultural Treasures in Vilna. 2nd expanded ed. New York: YIVO, 2009.

–. The Rise of Modern Yiddish Culture. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2005.

–. “Slave Labor Jewish Scholarship in the Vilna Ghetto.” В There Is a Jewish Way of Saying Things: Studies in Jewish Literature in Honor of David G. Roskies. Bloomington: Indiana University Press, forthcoming.

–. “Tsu der geshikhte fun di yidishe zamlungen in der litvisher melukh-isher bikher-kamer.” YIVO bleter (New Series) 1 (1991), 293–298.

Friedman, Philip. Their Brothers’ Keepers. New York: Crown Publishers, 1957.

Fuenn, Samuel Joseph. Kiryah ne’emanah: korot ‘adat yisrael ba-‘ir vilna. Vilna: Funk, 1915.

“Fun der vilner gezelshaft ‘libhober fun yidishn altertum.’ ” Vilner vokhnblat 44 (November 1, 1913), 2; 47 (November 15, 1913), 2.

Gershater, Akiva. “Af yener zayt geto.” В Bleter vegn vilne: zamlbukh, 41–45. Lodz., Poland: Farband fun vilner yidn in poyln, 1947.

Goldberg, Jeffrey. “The Shtetl Is Sleeping.” New York Times Magazine, June 18, 1995.

Grade, Chaim. “Froyen fun geto.” Tog-morgn zhurnal (New York), June 30, 1961, January 12, 1962, January 19, 1962.

–. “Fun unter der erd.” Forverts, March 15, 1979, April 1, 1979.

Grin, Boris. “Mit sutzkevern in otriad ‘nekome.’ ” Oystralishe yidishe nayes (Melbourne), October 13, 1961.

Grodzenski, A. I., ed. Vilner almanakh. Vilna: Ovnt kurier, 1939. 2nd reprint ed., New York: Moriah Offset, 1992.

Gross, Jan T. “Witness for the Prosecution.” Los Angeles Times Book Review, September 22, 2002.

Grossman, Moshe. “Shemaryahu Kaczerginski.” Davar (Tel Aviv), May 14, 1954, 4.

Gutkowicz, M. “Der yidisher muzey in vilne.” Eynikayt (Moscow), March 28, 1946.

Gutkowicz, Yankl. “Shmerke.” Di Goldene keyt 101 (1980), 105–110.

Haaretz. “Hans Herzl’s Wish Comes True – 76 Years Later.” September 19, 2006.

Hanisch, Ludmila. Die Nachfolger der Exegeten: Deutschsprachige Erforschung des Vorderen Orients in der ersten Hälfte des 20. Jahrhunderts. Wiesbaden, Germany: Harasowitz Verlag, 2003.

Havlin, Shelomo Zalman. “Pinkas kloyz hagra be-vilna.” Yeshurun 16 (2005), 746–760.

Herman, Dana. “Hashavat Avedah: A History of Jewish Cultural Reconstruction Inc.” PhD diss., McGill University, 2008.

Idishe tsaytung (Buenos Aires). “A. Sutzkever baveynt dem toyt fun Sh. Kaczer ginski.” May 11, 1954.

–. “Ershter zhurnalistisher tsuzamentref mitn dikhter-partizan Sh. Kaczerginski.” June 7, 1950.

Jewish Telegraphic Agency Bulletin. “Gestapo Agent Who Liquidated Vilna YIVO Captured; Was Masquerading as Jewish DP.” May 21, 1947.

–. “Hans Herzl, Son of Theodor Herzl, Commits Suicide after Funeral of Sister Paulina.” September 18, 1930.

–. “Number of Jews in Vilna Grows to 4,000.” April 12, 1945.

–. “Yivo Unpacks Treasure-Trove of Documents Lost since World War II.” February 28, 1995.

Kaczerginski, Shmerke. “Amnestye.” Yung-vilne (Vilna) 1 (1934), 25–28.

–. “Der haknkrayts iber yerushalayim de-lite.” Di Tsukunft (New York) (September 1946), 638–641.

–. “Di levaye fun di kieltser kdoyshim, fun undzer spetsyeln sheliekh, Sh. Kaczerginski.” Dos naye lebn (Lodz, Poland), July 12, 1946, 1.

–. “Dos vos iz geven mit bialistok vet zayn mit vilne.” Vilner emes (Vilnius), December 31, 1940, 3.

–. Ikh bin geven a partisan. Buenos Aires: Fraynd funem mekhaber, 1952.

–. Khurbn vilne. New York: CYCO, 1947.

–, ed. Lider fun di getos un lagern. New York: Tsiko bikher farlag, 1948.

–. “Mayn ershter pulemiot.” Epokhe (New York), nos. 31–32 (August – October 1947), 52–59.

–. “Men hot arestirt dos khazerl.” Unzer moment (Regensburg, Germany), July 14, 1947, 6.

–. “Naye mentshn.” Vilner emes (Vilnius), December 30, 1940, 3.

–. Partizaner geyen. 2nd ed. Buenos Aires: Tsentral farband fun poylishe yidn in Argentine, 1947.

–. “Shtoyb vos frisht: 45 yor in lebn fun a bibliotek.” Undzer tog (Vilna), June 4, 1937, 5.

–. Tsvishn hamer un serp: tsu der geshikhte fun der likvidatsye fun der yidisher kultur in sovetn-rusland. 2nd expanded ed. Buenos Aires: Der Emes, 1950.

–. “Vos ikh hob gezen un gehert in kielts.” Undzer vort (Lodz, Poland), no. 5 (July 1946), 1–2.

Kalcheim, Moshe, ed. Mitn shtoltsn gang, 1939–1945: kapitlen geshikhte fun partizaner kamf in di narotsher velder. Tel Aviv: Farband fun partizan, untergrunt-kemfers un geto-ufshtendlers in yisroel, 1992.

Kalmanovitch, Zelig. “Togbukh fun vilner geto (fragment).” Edited by Shalom Luria, with Yiddish translation by Avraham Nowersztern. YIVO bleter (New Series) 3 (1997), 43–113.

–. Yoman be-geto vilna u-ketavim min ha-’izavon she-nimtsa’ ba-harisot. Tel Aviv: Moreshet-Sifriat Poalim, 1977.

Kassow, Samuel. “Vilna and Warsaw, Two Ghetto Diaries: Herman Kruk and Emanuel Ringelblum.” В Holocaust Chronicles: Individualizing the Holocaust through Diaries and Other Contemporaneous Personal Accounts, edited by Robert Moses Shapiro, 171–215. Hoboken, NJ: Ktav, 1999.

Kazdan, K. S., ed. Lerer yizker-bukh: di umgekumene lerer fun tsisho shuln in poyln. New York: Komitet, 1954.

Kizilov, Mikhail. Sons of Scripture: The Karaites in Poland and Lithuania in the Twentieth Century. Berlin: De Gruyter, 2015.

Knapheis, Moshe. “Di Sutzkever teg in Buenos Ayres.” Di prese (Buenos Aires), June 10, 1953, 5.

Korczak, Reizl (Ruzhka). Lehavot ba-efer. 3rd ed. Merhavia, Israel: Sifriyat Po’alim, 1965.

Kovner, Aba. “Flekn af der moyer.” Yidishe kultur (New York) (April 1947), 18–21; (May 1947), 25–28; (June 1947), 24–28.

–. “Reshita shel ha-beriha ke-tenuat hamonim.” Yalkut Moreshet 37 (June 1984), 7–31.

Kowalski, I. A Secret Press in Nazi Europe: The Story of a Jewish United Partisan Organization. New York: Central Guide Publishers, 1969.

Kruk, Herman. The Last Days of the Jerusalem of Lithuania. Translated by Barbara Harshav. Edited by Benjamin Harshav. New Haven, CT: Yale University Press and YIVO, 2002.

–. Togbukh fun vilner geto. Edited by Mordecai W. Bernstein. New York: YIVO, 1961.

Kühn-Ludewig, Maria. Johannes Pohl (1904–1960): Judaist und Bibliothekar im Dienste Rosenbergs. Eine biographische Dokumentation. Hanover, Germany: Laurentius, 2000.

Kurtz, Michael. “The Allied Struggle over Cultural Restitution, 1942–1947.” International Journal of Cultural Property 17, no. 2 (May 2010), 177–194.

–. America and the Return of Nazi Contraband. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Kuznitz, Cecile. YIVO and the Making of Modern Jewish Culture: Scholarship for the Yiddish Nation. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Leneman, Leon. “Ven Boris Pasternak shenkt avek zayn lid avrom sutskevern.” Di tsionistishe shtime (Paris), January 31, 1958.

Leon, Masha. “How Jewish It All Was: A Peek at YIVO’s Lost World.” Forward, March 3, 1995, 1.

Levin, Dov. “Ha-perek ha-aharon shel bate ha-sefer ha-yehudiim ha-mamlakhtiim be-vrit ha-moatsot.” В Yahadut mizrah eiropa bein shoah le-tekumah, edited by Benjamin Pinkus, 88–110. Beersheba, Israel: Ben Gurion University Press, 1987.

–. Tekufah Be-Sograyim, 1939–1941. Jerusalem: Hebrew University Institute for Contemporary Jewry and Kibutz Ha-Meuhad, 1989.

–. “Tsvishn hamer un serp: tsu der geshikhte fun yidishn visnshaftlekhn institute in vilne unter der sovetisher memshole.” YIVO bleter 46 (1980), 78–97.

Lipman, Steve. “Paper Trail.” Jewish Week (New York), March 3, 1995, 1.

Lunski, Chaikl. “Der ‘seyfer ha-zohov’ in der shtrashun-bibliotek.” В Vilner almanakh, edited by A. I. Grodzenski, 37–46. Vilna: Ovnt kurier, 1939. 2nd reprint ed., New York: Moriah Offset, 1992.

–. “Di yidishe historish-etnografishe gezelshaft.” В Pinkes far der geshikhte fun vilne in di yorn fun milkhome un okupatsye, edited by Zalmen Rejzen, 855–864. Vilna: Historish-etnografishe gezelshaf An-ski, 1922.

–. “Vilner kloyzn un der shulhoyf.” В Vilner zamlbukh, edited by Zemach Shabad, 97–112. Vol. 2. Vilna: N. Rozental, 1918.

Mahler, Raphael. “Emanuel Ringelblum’s briv fun varshever geto.” Di Goldene keyt (Tel Aviv) 46 (1963), 10–28.

Makhotina, Ekaterina. Erinnerung an den Krieg – Krieg der Erinnerungen: Litauen und der Zweite Weltkrieg. Göttingen: Vanderhoeck and Ruprecht, 2016.

Malatkov, A. “Geratevete kultur-oytsres.” Eynikayt (Moscow), August 17, 1944.

Mark, Jonathan. “Soviet Crackdown in Lithuania Clouds Jewish Archive’s Fate.” Jewish Week (New York), January 18, 1991.

Mark, Yudl. “Zelig Kalmanovitsh.” Di Goldene keyt (Tel Aviv) 93 (1977), 127–143. Markeles-Frumer, Noemi. Bein ha-kirot ve-anahnu tse’irim. Lohamei ha-geta’ot, Israel: Beit lohamei hageta’ot, 2005.

Mayers, Y. “2,000 yidishe froyen bafrayt fun prisonlager in poyln; 4,000 yidn itst do in Vilne.” Forverts (New York), February 27, 1945.

Mayzel, Nakhmen. “Sholem aleykhem’s briv tsu yankev dinezon.” YIVO bleter 1 (1931), 385–403.

Mendelsohn, Shloime. “Vi azoy lebn di poylishe yidn in di getos.” YIVO bleter 19, no. 1 (January 1942), 1–28.

Merin, Borukh. Fun rakev biz klooga. New York: CYCO, 1969.

Monash University. “Biographies: Avram Zeleznikow (1924–).” Accessed January 5, 2017. http://future.arts.monash.edu.

M.W. “Draysik nit publikirte briv fun Sholem-Aleykhemen.” Filologishe shriftn fun yivo 3 (1929), 153–172.

Nowersztern, Avraham. Avraham sutskever bi-mlo’ot lo shiv’im ta’arukha/avrom sutskever tsum vern a ben shivim, oysshtelung. Jerusalem: Jewish National and University Library, 1983.

–. Avrom sutskever bibliografye. Tel Aviv: Yisroel bukh, 1976.

–, ed. “Briv fun maks vaynraykh tsu avrom sutzkever.” Di Goldene keyt, nos. 95–96 (1978), 171–203.

Orlovitz-Reznik, Nesia. Ima, Hamutar kvar livkot? Tel Aviv: Moreshet, n.d.

O[sherovitsh], H[irsh]. “A Sholem Aleichem oysshtelung in Vilnius.” Eynikayt (Moscow), June 8, 1946, 3.

Pupko-Krinsky, Rachela. “Mayn arbet in YIVO unter di daytshn.” YIVO bleter, 30 (1947), 214–223.

Račkovska, E. “Respublikines spaudinių saugyklos suformavimas.” В Iš bibliografijos aruodų, 13–20. Vilnius: Knygų rūmai, 1985.

Rajak, Zevi. “Di groyse folks-levaye far di geshendte toyres fun di vilner shuln un botei-midroshim.” Der Tog (New York), April 6, 1947, 6.

Ran, Leyzer. Ash fun yerushalayim de-lite. New York: Vilner farlag, 1959.

–, ed. Yerushalayim de-lite ilustrirt un dokumentirt. New York: Vilner albom komitet, 1974.

Rejzen, Zalmen. “Doktor Teodor Herzl’s umbakanter togbukh.” Morgen-zhurnal, April 10, 1932.

Rindziunsky, Alexander. Hurban vilna. Lohamei hageta’ot, Israel: Beit lohamei ha-geta’ot, 1987.

Ringelblum, Emanuel. Kapitlen geshikhte fun amolikn yidishn lebn in poyln. Edited by Jacob Shatzky. Buenos Aires: Tsentral fareyn fun poylishe yidn in Argentine, 1953.

Roskies, David G., ed. and comp. The Literature of Destruction. Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1989.

Rubinstein, Joshua, ed. Stalin’s Secret Pogrom: The Post-War Inquisition of the Jewish Anti-Fascist Committee. New Haven, CT: Yale University Press, 2001.

Schwartz, Pinkhas. “Biografye fun Herman Kruk.” В Togbukh fun vilner geto, by Herman Kruk, edited by Mordecai W. Bernstein, xiii – xiv. New York: YIVO, 1961.

Schulman, Elias. Yung vilne. New York: Getseltn, 1946.

Shephard, Richard. “Rejoining the Chapters of Yiddish Life’s Story.” New York Times, August 30, 1989.

Shmerke Kaczerginski ondenk-bukh. Buenos Aires: A komitet, 1955.

Shor, Fridah. Milikutei shoshanim ‘ad brigadat hanyar: sipuro she beit eked hasefarim al shem shtrashun ve-vilna. Ariel, West Bank: Ha-merkaz ha-universitai ariel be-shomron, 2012.

Shoshkes, Chaim. “Mayne ershte bagegenishn mit yidn in Vilne.” Tog-morgn zhurnal (New York), October 21, 1956.

Simaite, Ona. “Mayne bagegenishn mit Herman Kruk.” (Paris), August 1–2, 1947.

–. “Mayn korespondents mit mentshn fun vilner geto.” Di Goldene keyt 8 (1951), 203–211.

Sinkoff, Nancy. “From the Archives: Lucy S. Dawidowicz and the Restitution of Jewish Cultural Property.” American Jewish History 100, no. 1 (January 2016), 117–147.

Smoliakov, Hirsh. “Far di kumendike doyres.” Yerusholayim de-lite (Vilnius), June 1990, 4.

Spektor, Shmuel. “Ha-kara’im beeyropah she-bishlitat ha-natsim be-re’i mis-makhim germani’im.” Pe’amim 29 (1986), 90–108.

Steinweis, Alan E. Studying the Jew: Scholarly Anti-Semitism in Nazi Germany. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Sternberger, Ilse. Princes without a Home: Modern Zionism and the Strange Fate of Theodore Herzl’s Children, 1900–1945. San Francisco: International Scholars Publications, 1994.

Sukys, Julija. And I Burned with Shame: The Testimony of Ona Simaite, Righteous among the Nations. Jerusalem: Yad Vashem, 2007.

–. Epistophilia: Writing the Life of Ona Simate. Lincoln: University of Nebraska Press, 2012.

Sutzkever, Abraham. Baym leyenen penimer. Jerusalem: Magnes, 1993.

–. “Kerndlekh veyts.” В Yidishe gas, 32–33. New York: Matones, 1947.

–. Lider fun yam ha-moves. Tel Aviv: Bergen Belzen, 1968.

–. “Rede fun sutzkever.” Eynikayt (Moscow), April 6, 1944.

–. A. Sutzkever: Selected Poetry and Prose. Translated and edited by Barbara Harshav and Benjamin Harshav. Berkeley: University of California Press, 1991.

–. Vilner geto. Paris: Fareyn fun di vilner in frankraykh, 1946.

–. “Vi Z. Kalmanovitch iz umgekumen.” Yidishe kultur (New York), no. 10 (October 1945), 52–53.

–. “Vos mir hobn geratevet in vilne.” Eynikayt (Moscow), October 12, 1944.

Szyk, Zalmen. Toyznt yor vilne. Vilna: Gezelshaft far landkentenish, 1939.

Tininis, Vytautas. Komunistinio Režimo Nusikaltimai Lietuvoje, 1944–1953. Vol. 2.

Vilnius: International Commission for the Evaluation of the Crimes of the Nazi and Soviet Occupation Regimes in Lithuania, 2003.

Tsari, Leah. Mitofet el tofet: Sipura shel tzivia vildshtein. Tel Aviv: Tarbut ve-hinukh, 1971.

Tubin, Yehuda, ed. Ruzhka: Lehimata, Haguta, Demuta. Tel Aviv: Moreshet, 1988.

Turkow, Jonas. Farloshene shtern. Buenos Aires: Tsen․tral-farband fun poylishe yidn in Argentine, 1953.

U[mru], D[ovid]. “Tsu der derefenung fun der yidishistisher katedre baym vilner universitet.” Vilner emes (Vilnius), November 2, 1940, 1.

Undzer tog (Vilna). “Fun der yidisher historish etnografisher gezelshaft.” January 9, 1920, 3; February 4, 1920, 5.

Von Papen-Bodek, Patricia. “Anti-Jewish Research of the Institut zur Erforschung der Judefrage in Frankfurt am Main between 1939 and 1945.” В Lessons and Legacies VI: New Currents in Holocaust Research, edited by Jeffry M. Diefendorf, 155–189. Evanston, IL: Northwestern University Press, 2004.

Walewski, Richard. Jurek. Tel Aviv: Moreshet/Sifriyat Hapoalim, 1976.

Wall, Alexandra. “Babushka and the Paper Brigade.” Jewish Standard (Teaneck, NJ), February 9, 1996, 6.

Weinreich, Gabriel. “Zikhroynes vegn d”r maks vaynraykh.” YIVO bleter (New Series) 3 (1997), 343–346.

Weinreich, Max. Hitler’s Professors: The Part of Scholarship in Germany’s Crimes against the Jewish People. New York: YIVO, 1946.

Weiser, Kalman. Jewish People, Yiddish Nation: Noah Prylucki and the Folkists in Poland. Toronto: University of Toronto Press, 2011.

Werb, Bret. “Shmerke Kaczerginski: The Partisan Troubadour.” Polin 20 (2007), 392–412.

Wisse, Ruth. “The Poet from Vilna.” Jewish Review of Books (Summer 2010), 10–14.

W.K. “Die Einstige des Judentums, eine wertvolle Sonderschau des ‘Einsatzstabes Rosenberg’ in Wilna.” Wilnaer Zeitung, no. 194, August 20, 1942.

Yanai, Ya’akov. Mulka. Tel Aviv: ‘Am oved, 1988.

Ycikas, Sima. “Zionist Activity in Post-War Lithuania.” Jews in Eastern Europe (Jerusalem) 3, no. 34 (Winter 1997), 28–50.

YIVO Institute. Fun di arkhiv un muzey-obyektn vos der yivo hot geratevet fun eyrope. New York: Author, 1943.

–. Yediyes fun amopteyl 87–88, nos. 1–2 (March – April 1940).

–. Yediyes fun YIVO. 1943–1948.

–. “YIVO Institute Recovers Lost Vilna Archives.” YIVO News (Fall 1995), 1.

–. “Yizker.” YIVO bleter 26, no. 1 (June – September 1945), 3–19. Yudelson, Larry. “YIVO Unpacks Documents Lost since War.” Jewish Telegraphic Agency Bulletin, February 28, 1995.

Zingeris, Emanuel. “Bikher un mentshn (vegn dem goyrl fun yidishe un hebreyishe bikher-fondn in lite).” Sovetish heymland (Moscow) (July 1988), 70–73.

Иллюстрации

Литературная группа «Юнг Вилне». Сидит в центре: Шмерке Качергинский; справа от него: Авром Суцкевер. Шмерке был в группе организатором и редактором, а также душой всех сборищ. Суцкевер – прежде всего поэтом. Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований в Нью-Йорке

Библиотека Страшуна – книжное собрание виленской еврейской общины, на заднем плане – здание Большой синагоги. В совокупности они составляли интеллектуальный и духовный центр еврейской Вильны. Рисунок художника Зигмунда Чайковского, 1944 год. Фотография из Государственного еврейского музея Виленского Гаона, Вильнюс

Читальный зал Библиотеки Страшуна. Стоит справа – младший библиотекарь Исаак Страшун, внук основателя библиотеки Матитяху Страшуна. Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Здание Института изучения идиша (ИВО) по адресу: улица Вивульского, дом 18. ИВО стал национальной академией и национальной библиотекой всех евреев мира, говорящих на идише. Плакат – приветствие делегатам и гостям конференции 1935 года. Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Макс Вайнрайх, директор ИВО в Вильне и, с 1940 года, в Нью-Йорке. Формализм и дотошность немецкого профессора сочетались в нем с общественным пылом социалиста. С довоенных времен Вайнрайх был почти слеп на правый глаз – результат нападения антисемитов. Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Герман Крук, директор библиотеки Виленского гетто, начальник «бумажной бригады». Отличался утонченностью, даже в гетто начищал обувь и подпиливал ногти. Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Зелиг Калманович – до войны один из директоров ИВО, заместитель начальника «бумажной бригады». Его прозвали «пророком гетто», и он обнадеживал товарищей по несчастью: «То, что им (немцам) удастся вывезти, в конце войны обнаружат и отнимут». Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Ворота Виленского гетто, рядом – немецкие и литовские охранники. За внос в гетто продуктов или книг виновный или виновная могли поплатиться жизнью. Генрих Аграновский, Ирина Гузенберг, Вильнюс: по следам Литовского Иерусалима

Доктор Иоганнес Поль, главный специалист в области иудаики в Оперативном штабе рейхсляйтера Розенберга, нацистской организации, занимавшейся разграблением культурного наследия. Поль, бывший католический священник, в 1932–1934 годах изучал в Иерусалиме иврит и библеистику. Отрекшись от сана, он стал приверженцем нацизма, работал библиотекарем-гебраистом, писал антисемитские тексты и грабил еврейские книгохранилища. Фотография из Исторического фотоархива доктора Пауля Вольфа и Тричлера

Еврей-невольник сортирует книги в здании ИВО, которое представители Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга превратили в основное хранилище в Вильне. Немцы установили процентную норму: 30 % материалов надлежало отправить в Германию, остальное – на бумажные фабрики для переработки. Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Отправка книг, рукописей и документов с Виленского вокзала. Нееврейские материалы перевозили из Смоленска и Витебска в Вильну, где происходила их сортировка. Лейзер Ран, Йерушалаим де-лите илюстрирт ун докумен-тирт

Стелька, сделанная из куска свитка Торы из Вильны. Немцы продали триста свитков на местную кожевенную фабрику, где их использовали для починки солдатских сапог. Лейзер Ран, Йерушалаим де-лите илюстрирт ун докумен-тирт

Шмерке Качергинский и Авром Суцкевер на крыльце своей квартиры в Ви-ленском гетто 20 июля 1943 года. Поэты возглавляли операцию по контрабанде материалов из Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга. «Жители гетто смотрели на нас, как на ненормальных. Они вносили в гетто продукты под одеждой, в обуви. Мы вносили книги, листы бумаги, иногда – свитки Торы или мезузы». Фотография из Национальной библиотеки Израиля

Шмерке, Суцкевер и их коллега по «бумажной бригаде» Рахела Крыньская в Виленском гетто 20 июля 1943 года. Рахела, преподавательница истории и страстный библиофил, в обеденный перерыв, пока немцев не было на месте, зачитывалась стихами. Впоследствии она вспоминала: «Стихи подарили нам много часов забвения и утешения». Фотография из Национальной библиотеки Израиля в Иерусалиме

План бункера по адресу Шавельская улица, 6–8, располагавшегося в 15 метрах под землей в Виленском гетто. Там хранились книги, пронесенные в гетто членами «бумажной бригады», и оружие, приобретенное Объединенной партизанской организацией (ФПО). Стрелками отмечено, как попасть внутрь через канализацию. Фотография из Национальной библиотеки Израиля

Шмерке Качергинский и Авром Суцкевер в партизанском отряде. Они ушли в леса всего за две недели до ликвидации гетто, после которой всех узников вывезли в трудовые лагеря или лагеря смерти. Фотография Качергинского: Шмерке Качергински онденк-бух. Фотография Суцкевера: Лейзер Ран, Йерушалаим де-лите илю-стрирт ун документирт

Авром Суцкевер (слева) и Гершон Абрамович (справа) с телегой, на которой лежат спасенные документы и произведения искусства, в том числе бюст Льва Толстого. Июль 1944 года. Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Шмерке Качергинский в окружении спасенных скульптур, картин и газет, 1944 год. Шмерке Качергинский, Хурбн Вилне

Еврейский музей в советском Вильнюсе. Основан Шмерке Качергинским и Авромом Суцкевером 26 июля 1944 года, под эгидой Наркомобраза Литовской ССР. Фотография любезно предоставлена для публикации Диной Гуткович-Крусин

Двор Еврейского музея по адресу улица Страшуна, 6. Музей располагался в здании, где раньше находились библиотека и тюрьма гетто. Во дворе была размещена спортивная площадка. Кабинеты сотрудников музея устроили в бывших камерах – другие помещения оказались непригодными к использованию. Фотография из Дома борцов гетто, Израиль

Добровольные помощники музея разгружают мешки, набитые документами, – их вытащили из бункера на Шавельской улице. Шмерке записал в дневнике: «Поляки, живущие во дворе, постоянно вызывают милицию и других представителей власти: думают, что мы ищем золото». Лейзер Ран, Йерушалаим де-лите илюстрирт ун документирт

Еврейские книги и документы во дворе вильнюсского «Союзутиля», 1944 год. Немцы не успели перед отступлением отправить несколько тонн материалов на переработку. Шмерке Качергинский, Хурбн Вилне

Суцкевер рядом с развалинами здания ИВО во время своего последнего приезда в Вильну в апреле 1946 года. При поддержке сионистов-подпольщиков он сумел переправить несколько чемоданов с документами через польскую границу. Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Рахела Крыньская с дочерью Сарой в Польше, конец 1945 года. Когда евреев насильственно загнали в гетто, Рахела договорилась с няней своей дочери Вик-сей Родзиевич, что та возьмет девочку, которой было год и десять месяцев, к себе и будет растить ее как польку. Мать с дочерью воссоединились четыре года спустя. Опубликовано с разрешения Александры Уолл

Слева направо: Шмерке Качергинский, Авром Суцкевер, Ицхак Цукерман (руководитель восстания в Варшавском гетто) и Хаим Граде (один из уцелевших членов «Юнг Вилне») в Варшаве, ноябрь 1946 года, перед отъездом писателей в Париж. Покидая Польшу, Шмерке и Суцкевер вынуждены были контрабандой провезти книги и документы через еще одну границу коммунистического государства. Фотография из Национальной библиотеки Израиля

Хранилище архивов в Оффенбахе, в американской зоне оккупации. Здесь находилось три миллиона похищенных нацистами книг, половина из них – по иудаике. Большую часть американское правительство вернуло в страны происхождения, остальные перераспределило. Рассматривалась возможность отправки книг, принадлежавших ИВО, в советскую Литву или в Польшу. Фотография из собрания мемориального музейного комплекса Яд-Вашем, Израиль

Руководители нью-йоркского ИВО осматривают ящики с книгами и документами из Вильны, возвращенными им американским правительством. Фотография сделана на складе компании «Манишевиц мацо» в Нью-Джерси – первое время материалы хранились там. Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Антанас Ульпис (второй слева) с сотрудниками Книжной палаты Литовской ССР. В период сталинских антисемитских кампаний директор Книжной палаты Ульпис спрятал в костеле Святого Георгия, где находился склад Книжной палаты, тысячи еврейских книг и документов. В шутку он говорил: «Рано или поздно мне в Израиле поставят памятник за спасение остатков еврейской культуры». Фотография из собрания Литовской национальной библиотеки имени Мартинаса Мажвидаса

Рахела Крыньская, в возрасте восьмидесяти трех лет, осматривает документы, которые в свое время помогала прятать в Виленском гетто, после их возвращения в ИВО в 1996 году. Почему она рисковала головой ради книг? «Я в те времена не считала, что голова моя принадлежит мне. Мы хотели что-то сделать для будущего». Фотография из собрания ИВО – Института еврейских исследований

Примечания

1

Об этой организации см.: Кашеварова Н., Малолетова Н. Деятельность Оперативного штаба рейхсляйтера Розенберга в оккупированной Европе в период Второй мировой войны: Справочник-указатель архивных документов из Киевских собраний / НАН Украины; НБУ им. В. И. Вернадского; Госкомархив Украины; ЦГАВО Украины; Министерство культуры и туризма Украины; Государственная служба по контролю за перемещением культурных ценностей через государственную границу Украины. – Киев, 2006.

2

Shmerke Kaczerginski, Ikh bin geven a partisan (Buenos Aires: Fraynd funem mekhaber, 1952), 53–58; Rachela Krinsky-Melezin, “Mit shmerken in vilner geto,” в Shmerke Kaczerginski ondenk-bukh (Buenos Aires: A komitet 1955), 131.

3

Существуют две прекрасные работы на английском языке, посвященные Шмерке Качергинскому: Justin Cammy, Young Vilna: Yiddish Culture of the Last Generation (Bloomington: Indiana University Press, forthcoming), chap. 2; и Bret Werb, “Shmerke Kaczerginski: The Partisan Troubadour,” Polin 20 (2007), 392–412.

4

Yom Tov Levinsky, “Nokh der mite fun mayn talmid,” в Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 96; Yankl Gutkowicz “Shmerke,” Di Goldene keyt 101 (1980), 105.

5

Mark Dworzecki, “Der kemfer, der zinger, der zamler,” в Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 57.

6

B. Terkel, “Der ‘fliendiker vilner,” в Shmerke kaczerginski ondenkbukh, 79–80; the text of Shmerke’s first hit song is reproduced in Shmerke kaczerginski ondenkbukh, 229–230.

7

Chaim Grade, “Froyen fun geto,” Tog-morgen zhurnal (New York), June 30, 1961, 7.

8

Gutkowicz, “Shmerke,” 108–109.

9

Grade, “Froyen fun geto,” June 30, 1961.

10

Elias Schulman, Yung vilne (New York: Getseltn, 1946), 18.

11

Daniel Charney, “Ver zenen di yung vilnianer?” Literarishe bleter (Warsaw) 14, February 26, 1937, 135; Schulman, Yung vilne, 22.

12

Shmerke Kaczerginski, “Amnestye,” Yung-vilne (Vilna) 1 (1934), 25–28.

13

Shmerke Kaczerginski, “Mayn khaver sutzkever (tsu zayn 40stn geboyrn-tog),” в Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 311–312.

14

См.: Cammy, Young vilna, chap. 2; и Krinsky-Melezin, “Mit shmerken,” 131.

15

Shmerke Kaczerginski, “Naye mentshn,” Vilner emes (Vilnius), December 30, 1940, 3; Shmerke Kaczerginski, “Dos vos iz geven mit bialistok vet zayn mit vilne,” Vilner emes (Vilnius), December 31, 1940, 3. On his marriage to Barbara Kaufman, см. Chaim Grade, “Froyen fun geto,” June 30, 1961; и Shmerke Kaczerginski, Khurbn vilne (New York: CYCO, 1947) 256.

16

Dov Levin, Tekufah Be-Sograyim, 1939–1941 (Jerusalem: Hebrew University Institute for Contemporary Jewry and Kibutz Ha-Meuhad, 1989), 139–141.

17

Schulman, Yung vilne, 17; Lucy Dawidowicz, From That Time and Place: A Memoir, 1938–1947 (New York: Norton, 1989), 121–122; Krinsky-Melezin, “Mit shmerken,” 135.

18

A. I. Grodzenski, “Farvos vilne ruft zikh yerushalayim de-lita,” в Vilner almanakh, ed. A. I. Grodzenski, 5–10 (Vilna: Ovnt kurier, 1939; 2nd repr. ed., New York: Moriah Offset, 1992).

19

Согласно христианской иконографической традиции, пророк Моисей обычно изображался с рогами на голове. Появление такой традиции было обусловлено латинским переводом стиха из Книги Шмот (34.29; в христианском каноне – Исход). В этом стихе сказано, что когда Моисей говорил с Богом на горе Сион, «лучезарным стало его лицо». Выражение «керен-ор», использованное в данном стихе (букв. «рог-луч»), было переведено на латынь – «рогатым стало его лицо». (Прим. науч. ред.)

20

Yitzhak Broides, Agadot Yerushalayim DeLita (Tel Aviv: Igud yotsei vilna ve-ha-sevivah be-yisrael, 1950), 17–22; см. также: Shloime Bastomski, “Legendes vegn vilne,” в Grodzenski, Vilner almanakh, 148–150.

21

Zalmen Szyk, Toyznt yor Vilne (Vilna: Gezelshaft far landkentenish, 1939), 178–185.

22

См.: Israel Cohen, Vilna (Philadelphia: Jewish Publication Society of America, 1st ed.: 1943, 2nd ed.: 1992), 111.

23

Abraham Nisan Ioffe, “Wilna und Wilnauer Klausen” (Государственный исторический архив Литвы, Вильнюс (Lietuvos valstybės istorijos archyvas, Vilnius, далее – ГИАЛ). Ф. Р-633. Оп. 1. Д. 16); Samuel Joseph Fuenn, Kiryah ne’emanah: korot ‘adat yisrael ba-‘ir vilna (Vilna: Funk, 1915), 162–163; Szyk, Toyznt yor vilne, 215–217.

24

Chaikl Lunski, “Vilner kloyzn un der shulhoyf,” в Vilner zamlbukh, ed. Zemach Shabad, vol. 2 (Vilna: N. Rozental, 1918), 100; Szyk, Toyznt yor vilne, 217.

25

Shmerke Kaczerginski, “Shtoyb vos frisht: 45 yor in lebn fun a bibliotek,” Undzer tog (Vilna), June 4, 1937, 5.

26

См.: Fridah Shor, Mi-likutei shoshanim ‘ad brigadat ha-nyar: sipuro she beit eked ha-sefarim al shem shtrashun vevilna (Ariel, West Bank: Ha-merkaz ha-universitai ariel be-shomron, 2012) и цитируемые там источники. См. также: Hirsz Abramowicz, “Khaykl lunski un di strashun bibliotek,” в Farshvundene geshtaltn, 93–99 (Buenos Aires: Tsentral farband fun poylishe yidn in Argentine, 1958).

27

Daniel Charney, A litvak in poyln (New York: Congress for Jewish Culture, 1945), 28–29; Dawidowicz, From That Time, 121–122; Jonas Turkow, Farloshene shtern (Buenos Aires: Tsentral-farband fun poylishe yidn in Argentine, 1953), 192–193.

28

См. статьи в Literarishe bleter (Warsaw) 13, no. 40 (27 ноября 1936 г.).

29

См.: Cecile Kuznitz, YIVO and the Making of Modern Jewish Culture: Scholarship for the Yiddish Nation (Cambridge: Cambridge University Press, 2014); YIVO bleter 46 (1980); и David E. Fishman, The Rise of Modern Yiddish Culture (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2005), 93–96, 126–137.

30

Chaikl Lunski, “Der ‘seyfer ha-zohov’ in der shtrashun-bibliotek,” in Grodzenski, Vilner almanakh, 43.

31

См.: Kalman Weiser, Jewish People, Yiddish Nation: Noah Prylucki and the Folkists in Poland (Toronto: University of Toronto Press, 2011), esp. 244–259; Mendl Balberyszski, Shtarker fun ayzn (Tel Aviv: Ha-menorah, 1967), 77, 91–93, 104–106, 110; D[ovid] U[mru], “Tsu der derefenung fun der yidishistisher katedre baym vilner universitet,” Vilner emes (Vilnius), November 2, 1940, 1; Kaczerginski, Khurbn vilne, 226.

32

Elhanan Magid, in Tsvika Dror, ed., Kevutsat ha-ma’avak ha-sheniyah (Kibutz Lohamei Ha-getaot, Israel: Ghetto Fighters’ House, 1987), 142; Balberyszski, Shtarker fun ayzn, 110, 112; анонимное письмо М. В. Бекельману, представителю Американского еврейского объединенного распределительного комитета «Джойнт» в Вильне, от 20 марта 1940 года (file 611.1, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, archives of the YIVO Institute for Jewish Research, New York (далее – YIVO archives).

33

Balberyszski, Shtarker fun ayzn, 112.

34

Там же, 112, 118–119.

35

Alan E. Steinweis, Studying the Jew: Scholarly Anti-Semitism in Nazi Germany (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006).

36

Maria Kühn-Ludewig, Johannes Pohl (1904–1960): Judaist und Bibliothekar im Dienste Rosenbergs. Eine biographische Dokumentation (Hanover, Germany: Laurentius, 2000). Об иерусалимском периоде см. с. 48–56. Patricia von Papen-Bodek, “Anti-Jewish Research of the Institut zur Erforschung der Judenfrage in Frank-furt am Main between 1939 and 1945,” в Lessons and Legacies VI: New Currents in Holocaust Research, ed. Jeffry M. Diefendorf, 155–189 (Evanston, IL: Northwestern University Press, 2004).

37

В Kühn-Ludewig, Johannes Pohl, 160–161, есть рассуждения о том, кто приезжал в Вильну в июле 1941 года, Поль или Готхард. Суцкевер в разных случаях упоминает то одно, то другое имя. Качергинский и Бальберыжский – Поля.

38

Balberyszski, Shtarker fun ayzn, 143–147. Бальберыжский был близким другом и соратником Прилуцкого, навещал его и его жену в рассматриваемый период. См. также: Shmerke Kaczerginski, Partizaner geyen, 2nd ed. (Buenos Aires: Tsentral farband fun poylishe yidn in Argentine, 1947), 65–66; Shmerke Kaczerginski, Ikh bin geven a partisan (Buenos Aires: Fraynd funem mekhaber, 1952), 40–41; Abraham Sutzkever, Vilner geto (Paris: Fareyn fun di vilner in frankraykh, 1946), 108.

39

Shmerke Kaczerginski, “Der haknkrayts iber yerushalayim de lite,” Di Tsukunft (New York) (Сентябрь 1946), 639.

40

Balberyszski, Shtarker fun ayzn, 180–181.

41

Sutzkever, Vilner geto, 108 (Суцкевер утверждает, что арестовал его не Поль, а его подчиненный Готхард); Herman Kruk, Togbukh fun vilner geto, ed. Mordecai W. Bernstein (New York: YIVO, 1961), 73.

42

Shmerke Kaczerginski manuscript, “Vos di daytshn hobn aroysgefirt un farnikhtet,” file 678.2, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives; Kruk, Togbukh fun vilner geto, 180.

43

Raphael Mahler, “Emanuel Ringelblum’s briv fun varshever geto,” Di Goldene keyt (Tel Aviv) 46 (1963), 25.

44

Центральный Государственный архив высших органов власти и управления Украины, Киев (Центральний державний архів вищих органів влади та управління України, Київ; далее – ЦГАВОВУ). Ф. 3676 (Штаб имперского руководителя (рейхсляйтера) Розенберга для оккупированных восточных областей, гг. Берлин – Киев). Оп 1. Д. 136. Л. 386, 396.

45

Письмо Рохл Мендельсон Пинхасу Шварцу от 1959 года, с. 7 (file 770, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO Institute for Jewish Research, New York); интервью автора с Рахель Марголис, Иерухам, Израиль, 6 мая 2011 года. См. биографию, написанную его братом Пинхасом Шварцем, в Kruk, Togbukh fun vilner geto, xi – xiv.

46

Kruk, Togbukh fun vilner geto, xxxii – xxxiv.

47

См.: Samuel Kassow, “Vilna and Warsaw, Two Ghetto Diaries: Herman Kruk and Emanuel Ringelblum,” в Holocaust Chronicles: Individualizing the Holocaust through Diaries and Other Contemporaneous Personal Accounts, ed. Robert Moses Shapiro, 171–215 (Hoboken, NJ: Ktav, 1999); и Kruk, Togbukh fun vilner geto, 294 (28 июня 1942).

48

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 54–55.

49

Там же.

50

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 60–63.

51

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 67–69, 77, 80.

52

Там же, xxxv – xxxvi, 72.

53

Отчет Крука, написанный задним числом: “A yor arbet in vilner geto-bibliotek,” October 1942, file 370, pp. 21–22, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

54

Kruk, Togbukh fun vilner geto, xxxxix, 81–82, 123–124; Balberyszski, Shtarker fun ayzn, 443.

55

Grade, “Froyen fun geto,” June 30, 1961; Chaim Grade, “Fun unter der erd,” Forverts, April 1, 1979; Kaczerginski, Khurbn vilne, 5.

56

Kaczerginski, Ikh bin geven, 19–21; Grade, “Froyen fun geto,” June 30, 1961; Grade, “Fun unter der erd,” April 1, 1979.

57

Kaczerginski, Ikh bin geven, 23–24.

58

В разных местах Качергинский по-разному датирует период своего пребывания за пределами гетто. В Khurbn vilne он приводит даты с сентября 1941-го по апрель 1942-го (см. с. 141, 197, 215), в Ikh bin geven a partizan – с зимы 1942-го по весну 1943-го. Вторую датировку подтверждает Крук (Kruk, Togbukh fun vilner geto, 310).

59

Sutzkever, Vilner geto, 26–27, 55–58.

60

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 92.

61

См. ежемесячный отчет библиотеки за октябрь 1941 года в Balberyszski, Shtarker fun ayzn, 435–436.

62

Balberyszski, Shtarker fun ayzn, 438–439.

63

Инвентарная опись библиотеки гетто: file 476, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives. О витринах в читальном зале см.: Dina Abramowicz, “Vilner geto bibliotek,” в Lite, ed. Mendel Sudarsky, Uriah Katsenelboge, and Y. Kisin, 1671–1678, vol. 1 (New York: Kultur gezelshaft fun litvishe yidn, 1951), 1675; Ona Simaite, “Mayne bagegenishn mit herman kruk,” Undzer shtime (Paris), August 1–2, 1947, 2.

64

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 138–140, 162.

65

Abraham Sutzkever, “Tsum kind,” в Lider fun yam hamoves (Tel Aviv: Bergen Belzen, 1968), 44–45.

66

Sutzkever, Vilner geto, 72; Kruk, Togbukh fun vilner geto, 157.

67

Herman Kruk, “Geto-bibliotek un geto-leyener, 15. ix. 1941–15.ix. 1942,” file 370, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives; file 295, p. 18, records of Vilnius Ghetto, RG 26.015M, archive of the United States Holocaust Memorial Museum, Washington, D.C. (далее – USHMM).

68

Abramowicz, “Vilner geto bibliotek.”

69

Kruk, “Getobibliotek un geto-leyener,” 22.

70

Kruk, “Geto-bibliotek un getoleyener,” 22–23; Shloime Beilis, “Kultur unter der hak,” в Portretn un problemen, 313–416 (Warsaw: Yidish bukh, 1964), 330–331.

71

Zelig Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto (fragment),” ed. Shalom Luria, with Yiddish translation by Avraham Nowersztern, YIVO bleter (New Series) 3 (1997), 82.

72

Kruk, “Geto-bibliotek un geto-leyener,” 23–25.

73

Там же, 14, 17, 18, 27–28.

74

Архивные материалы Вильнюсского гетто. См.: Центральный государственный архив Литвы, Вильнюс (Lietuvos centrinis valstybės archyvas, Vilnius; далее – ЦГАЛ). Ф. Р-1421. Оп. 1. Д. 256.

75

Там же. Д. 246.

76

Там же. Д. 304, 340, 341.

77

“Di sotsyal-psikhologishe rol fun bukh in geto” (ЦГАЛ. Ф. Р-1421. Оп. 1. Д. 230).

78

Mark Dworzecki, Yerushalayim de-lite in kamf un umkum (Paris: Yidish-natsionaler arbeter farband in Amerike un yidisher folksfarband in frankraykh, 1948), 241; Kruk, “Geto-bibliotek un geto-leyener,” 6; letter to all building super-intendents in ghetto no. 1 (evidently from late September or October 1941), file 450, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

79

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 99.

80

Balberyszski, Shtarker fun ayzn (ЦГАЛ. Ф. Р-1421. Оп. 1. Д. 15. Л. 439). Приказ датирован 27 ноября 1941 года.

81

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 97, 116, 129 (4 и 7 января 1942 г.).

82

Bebe Epshtein, “A bazukh in der groyser shul. Derinerung fun geto,” file 223, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives. По ходу еще одного тайного визита доктор Даниэль Файнштейн обнаружил личную библиотеку рабби Хаима Озера Гродзенского в углу женской галереи Большой синагоги (Kruk, Togbukh fun vilner geto, 150 (27 января 1942 г.), 152 (29 января 1942 г.), 161 (9 февраля 1942 г.)).

83

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 126–128 (7 января 1942 г.).

84

Описи экспонатов Музея Виленского гетто см.: ЦГАЛ. Ф. Р-1421. Оп. 1. Д. 283. Л. 4–5. Д. 366. № 1 и 67.

85

Об этих учреждениях см. отчеты библиотеки за сентябрь и октябрь 1941 года в Balberyszski, Shtarker fun ayzn, 435–438, а также более поздние отчеты в Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, files 367 and 368, YIVO archives. О музее см.: ЦГАЛ. Ф. Р-1421. Оп. 1. Д. 453 и 472 (материалы Суцкевера – Качергинского), а также: Д. 265, 266, 349, 354.

86

См. фотографию из вкладки.

87

Shelomo Zalman Havlin, “Pinkas kloyz hagra be-vilna,” Yeshurun 16 (2005), 748.

88

Там же, 750.

89

Благотворительный фонд, созданный Моше Динерштейном 5 сивана 5673 года (10 июня 1913 г.): file 184.11, pp. 56–58, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, part 2, YIVO archives.

90

“Bet Midrash shel maran Ha-Gra zatsal, Vilna, Yetso,” (датирован 1 тамуза 5686 (2 июля 1916 г.): file 184.11, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, part 2, YIVO archives.

91

“Lezikaron olam,” (датирован ходеш Менахем-Ав 5682 (августом 1922 г.)): file 184, 11 Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, part 2, YIVO archives.

92

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 163 (11 февраля 1942 г.). Имена представителей Оперативного штаба Розенберга взяты из рукописи Суцкевера: Abraham Sutzkever, “Tsu der geshikhte fun rozenberg shtab,” file 678.1, а также из анонимного рассказа об ОШР: file 678, pp. 1–2, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

93

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 178–179 (19 февраля 1942 г.).

94

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 180.

95

Там же, 183.

96

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 178–181.

97

Simaite, “Mayne bagegenishn,” 3.

98

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 182–183, 188.

99

Рукопись Г. Крука “Ikh gey iber kvorim,” D. 2.32, Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel. См. также: Kruk, Togbukh fun vilner geto, 190–191 и отчет Крука о деятельности за июль и август 1942 года (ЦГАЛ. Ф. Р-1421. Оп. 1. Д. 501).

100

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 190; Kruk, Last Days, 222.

101

Работа по адресу Университетская улица, 3 продолжалась спорадически до августа 1943 года. См.: Zelig Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna uketavim min ha’izavon shenimtsa’ ba-harisot (Tel Aviv: Moreshet Sifriat Poalim, 1977), 101, 103.

102

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 200, 272; Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 2–3; Kaczerginski, “Vos di daytshn,” 1–2; Rachela Pupko-Krinsky, “Mayn arbet in YIVO unter di daytshn,” YIVO bleter 30 (1947), 214–223. По оценкам Качергинского, эскадрилья Люфтваффе уничтожила около 24 тысяч томов. Эти оценки подтверждаются отчетом Иоганнеса Поля в ОШР в Берлине от 28 апреля 1942 года, см.: ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 128. Л. 182–183.

103

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 200.

104

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 240 (23 апреля 1942 г.).

105

Kühn-Ludewig, Johannes Pohl, 189. Гимпель в 1959 году утверждал, что это он убедил Поля описывать материалы на месте, используя труд евреев-невольников.

106

Данные о числе сотрудников взяты из: Kaczerginski, Partizaner geyen, 66; Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto,” 87 (4 июня 1942 г.); I. Kowalski, A Secret Press in Nazi Europe: The Story of a Jewish United Partisan Organization (New York: Central Guide Publishers, 1969), 99.

107

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 21 (20 марта 1942 г.).

108

Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 9–10; Письмо И. Поля в Берлин от 2 апреля 1942 г. (ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 128. Л. 163–164).

109

Там же. Л. 193; 330–333.

110

Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 9; Kaczerginski, “Vos di daytshn,” 3. Качергинский приводит оценку Поля – 250 000 долларов; донесение И. Поля в Берлин от 28 апреля 1942 года. (ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 128. Л. 187).

111

Поль находился то в Берлине, где размещалось руководство Оперативного штаба Розенберга, то во Франкфурте (в Институте изучения еврейского вопроса), то на местах. В мае 1942 года он побывал в Ковне (45 778 томов из библиотеки синагоги), в июне – в Киеве (90 000 томов), в начале ноября – в Харькове, где было обнаружено 40 000 книг по гебраистике и иудаике. По дороге на Украину и с Украины он навещал Вильну. См.: ЦГАВОВУ. Киев, Ф. 3676. Оп. 1. Д. 50а, 119. Л. 220–221.

112

Kaczerginski, Ikh bin geven, 17.

113

Там же, 100–101.

114

Kaczerginski, Khurbn vilne, 179, 182–183, 197, 205, 239, 240, 244; Association of Jews from Vilna and Vicinity in Israel, accessed January 26, 2017, http://www.vilna.co.il/89223/ברנשטיין; YIVO Institute, “Yizker,” YIVO-bleter 26, no. 1 (июнь – сентябрь 1945), 5; K. S. Kazdan, ed., Lerer yizkerbukh: di umgekumene lerer fun tsisho shuln in poyln (New York: Komitet, 1954), 242; Kruk, Togbukh fun vilner geto, 211; Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 2–3.

115

Yehuda Tubin, ed., Ruzhka: Lehimata, Haguta, Demuta (Tel Aviv: Moreshet, 1988); Kaczerginski, Khurbn vilne, 307; “Biographies: Avram Zeleznikow (1924–),” Monash University, accessed January 5, 2017, http://future.arts.monash.edu/yiddish-melbourne/biographies-avram-zeleznikow.

116

Зарисовка основана на рукописных ответах Рахелы Крыньской на письменные вопросы ее внучки Александры Уолл от 1997 года, равно как и на воспоминаниях Абрама Мелезина, за которого Рахела вышла после войны, особенно главы 37 «Рахела» в boxes 1 and 6 of the Abraham Melezin Collection, RG 1872, YIVO archives. Дополнительная информация предоставлена внучкой Рахелы Александрой Уолл.

117

Dworzecki, Yerushalayim de-lite, 167; Reizl (Ruzhka) Korczak, Lehavot ba-efer, 3rd ed. (Merhavia, Israel: Sifriyat Po’alim, 1965), 76; Kruk, Togbukh fun vilner geto, 238 (20 апреля 1942 г.).

118

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 242–243 (25 апреля 1942 г.).

119

О Шпоркете см. его досье в архиве ОШР: ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 223. Л. 233; Kruk, Togbukh fun vilner geto, 267 (15 мая 1942 г.); Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto,” 81 (17 мая и 19 мая 1942 г.); Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 93 (1 декабря 1942 г.); Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 3–4; и Kaczerginski, Ikh bin geven, 41. О Готхарде см. the ERR collection, op. 1, d. 128, p. 138, d. 145, p. 167, TsDAVO.

120

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 216; Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto,” 92 (12 июня 1942 г.).

121

Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 3, 8, 9; письмо Суцкевера Илье Эренбургу от июля 1944 года (“Ehrenburg,” Abraham Sutzkever Collection, Arc 4° 1565, National Library of Israel, Archives Department, Jerusalem (далее – Sutzkever Collection)); Sutzkever, Vilner geto, 110.

122

“Aufgabenstellung des Einsatzstabes Reichsleiter Rosenberg,” cited in Kühn-Ludewig, Johannes Pohl, 184.

123

Меморандум доктора Вундера: “Generisches Schrifttum,” Рига, 27 мая 1942 года (ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 233. Л. 276–278).

124

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 282 (5 июня 1942 г.); Kaczerginski, “Vos di daytshn,” 4, 6; Kalmanovitch, Yoman begeto vilna, 76 (10 августа 1942 г.), 78 (21 августа 1942 г.).

125

Kaczerginski, Partizaner geyen, 68.

126

Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto,” 88.

127

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 282 (5 июня 1942 г.), 300 (9 июня 1942 г.).

128

ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 128. Л. 330–331.

129

Kaczerginski, “Vos di daytshn,” 4; “Nirenberger protses,” file 124, “Tezn tsu mayn eydes zogn,” pp. 5–7, Sutzkever Collection. Отправка свитков Торы на кожевенную фабрику подтверждается перепиской Шпоркета с берлинским начальством, см.: ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 119. Л. 189 (26 сентября 1942 г.) и Л. 191 (16 сентября 1942 г.).

130

Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto,” 93.

131

Kalmanovitch, Yoman begeto vilna, 89 (15 ноября 1942 г.).

132

Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 4–5. Рабочие отчеты польского отделения штаба Розенберга за 5–10 и 12–17 июля 1943 года за подписью Надежды (Дины) Яффе подтверждают перевозку материалов со склада издательства Завадского (ЦГАЛ. Ф. Р-1421. Оп. 1. Д. 507).

133

Запись от 21 мая 1942 года (ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 119. Л. 215).

134

Kaczerginski, “Vos di daytshn,” 5; A. Malatkov, “Geratevete kultur-oytsres,” Eynikayt (Moscow), August 17, 1944.

135

Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” pp. 7–8. На плане, внесенном Полем в отчет от 15 октября 1942 года, показано, как использовались помещения до привоза русских и польских книг (ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 128. Л. 330–331).

136

Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto,” 88 (7 июня 1942 г.); Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 109 (5 июля 1943 г.).

137

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 282 (5 июня 1942 г.); Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto,” 90 (8 июня 1942 г.), 91 (10 июня 1942 г.), 92 (12 и 15 июня 1942 г.), 95 (18 июня 1942 г.), 103 (19 июля 1942 г.).

138

Kalmanovitch, Yoman begeto vilna, 82 (11 октября 1941 г.), 85 (25 октября 1942 г.), 91 (16 ноября 1942 г.); Kruk, Togbukh fun vilner geto, 457 (13 февраля 1943 г.); file 179, p. 1, collection of documents on Vilna (Vilnius) Ghetto, Arc 4° 1703, National Library of Israel, Archives Department, Jerusalem (hereafter cited as documents on Vilna Ghetto); Kaczerginski, “Vos di daytshn,” 3.

139

Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto,” 100; Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 87 (1 ноября 1942 г.); file 497, p. 1, file 499, pp. 4, 6, records of Vilnius Ghetto, USHMM.

140

Kaczerginski, Ikh bin geven, 41–42.

141

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 215; Kruk, Togbukh fun vilner geto, 401–402 (10 ноября 1942 г.).

142

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 215.

143

Kaczerginski diary, file 615, pp. 34–35, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

144

Там же, 35.

145

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 217.

146

Там же, 216–219; Abraham Sutzkever, “A vort tsum zekhtsiktn yoiyl fun YIVO,” в Baym leyenen penimer (Jerusalem: Magnes, 1993), 206–207; Kaczerginski, Ikh bin geven, 53.

147

Kaczerginski, Ikh bin geven, 43–44; Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 221.

148

Krinsky-Melezin, “Mit Shmerken,” 129.

149

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 216.

150

Заметки Александры Уолл к интервью с дедом Абрамом Мелезином, ноябрь 2007 года, находятся в распоряжении автора.

151

Szmerke Kaczerginski, “Dos elnte kind,” в Lider fun di getos un lagern, ed. Szmerke Kaczerginski (New York: Tsiko bikher farlag, 1948), 90–91.

152

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 221; письмо Оны Шимайте к Аврому Суцкеверу от 23 августа 1947 года: “Shimaite, Anna,” file 1, Sutzkever Collection.

153

Dworzecki, Yerushalayim de-lite, 263.

154

Korczak, Lehavot ba-efer, 115–116; Tubin, Ruzhka, 194.

155

Интервью автора с Майклом Менкином (Минковичем), Форт-Ли, штат Нью-Джерси, 13 февраля 2014 года. Менкин работал в здании ИВО весной и осенью 1942 года. Сейчас проживает в Форт-Ли.

156

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 300–301; Крук составил примерный список спасенных документов: «Документы из Украинской Народной Республики, министерства по делам евреев Народной республики [за 1918–1919 годы]; материалы из архивов Ноеха Прилуцкого, Семена Дубнова, Бера Борохова; сборник материалов об Исааке Мейере Дике, куда входят библиография его публикаций и материалы к биографии; сборник поговорок из разных мест и стран. Кроме того, огромное количество писем: письма Шолом-Алейхема и несколько его рукописей; рукописи Давида Эйнхорна, Давида Пинского и С. Л. Цитрона; материалы из лингвистических сокровищ [на идише] доктора Альфреда Ландау; фотографии из Музея театра на идише ИВО, письма Мойше Кульбака, Ш[муэля] Нигера, Д[аниила] Чарни, Хаима Житловского, Йозефа Опатошу, А. Лейлеса, доктора Натана Бирнбаума, Якова Фишмана». 24 сентября 1942 года Крук добавляет: «В последнее время сотрудники штаба Розенберга трудятся особенно энергично. В гетто каждый день привозят множество книг и документов. Бригада носильщиков [речь идет о контрабандистах] выросла в несколько раз» (Kruk, Togbukh fun vilner geto, 351).

157

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 217. О примерах обвинений со стороны этой уборщицы см.: Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 110 (9 июля 1943 г.), 112 (13 июля 1943 г.).

158

Korczak, Lehavot ba-efer, 82–83.

159

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 217–219; Kaczerginski, Ikh bin geven, 53–57.

160

Krinsky-Melezin, “Mit Shmerken,” 130–131.

161

Ответы на вопросы внучки Александры Уолл: box 1, Abraham Melezin Collection, RG 1872, YIVO archives.

162

Sutzkever, Vilner geto, 111–112.

163

Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 94 (9 декабря 1942 г.), 110 (9 июля 1943 г.), 112 (13 июля 1943 г.).

164

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 217–218.

165

Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 74 (2 августа 1942 г.). Качергинский (Kaczerginski, Khurbn vilne, 209) утверждает, что Калманович был против того, чтобы прятать книги от немцев, и считал, что целесообразнее способствовать их отправке в Германию – оттуда их можно будет забрать после войны. Это упрощенное понимание позиции Калмановича. Судя по его дневникам, он поддерживал как контрабанду книг в гетто, так и их отправку в Германию, дабы свести к минимуму третий вариант – утилизацию.

166

Kaczerginski, Partizaner geyen, 69; Kaczerginski, Ikh bin geven, 41–42; интервью автора с Авраамом Железниковым, Мельбурн, Австралия, 8 июля 2012 года; Korczak, Lehavot ba-efer, 110.

167

File 330, p. 9, и file 366, pp. 68, 73, 115, records of Vilnius Ghetto, RG-26.015M, USHMM.

168

Записка Суцкевера: “Gefunen dem togbukh fun dokter hertsl,” file 770 and part 2, file 184, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

169

Kazys Boruta, Skamb˙ekit v˙etroje, beržai (Vilnius: Vaga, 1975), 341–342.

170

Sutzkever, Vilner geto, 112.

171

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 219–220.

172

Abraham Sutzkever, “Kerndlekh veyts,” в Yidishe gas, 32–33 (New York: Matones, 1947).

173

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 575–576 (18 июня 1943 г.); письмо Аврома Суцкевера Максу Вайнрайху, Париж, 12 января 1947 года (Foreign correspondence, 1947, YIVO Administration, RG 100, YIVO archives). Калманович пишет об этом событии: «Благодарю Бога за то, что он даровал мне счастье услышать добрые вести… Я поделился новостью со многими близкими институту людьми. Все радуются. Нет слов, чтобы передать всеобщие чувства» (Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 107).

174

Ilse Sternberger, Princes without a Home: Modern Zionism and the Strange Fate of Theodor Herzl’s Children, 1900–1945 (San Francisco: International Scholars Publications, 1994); “Hans Herzl, Son of Theodor Herzl, Commits Suicide after Funeral of Sister Paulina,” Jewish Telegraphic Agency Bulletin, September 18, 1930; “Hans Herzl’s Wish Comes True – 76 Years Later,” Haaretz, September 19, 2006.

175

Zalmen Rejzen, “Doktor Teodor Herzl’s umbakanter togbukh,” Morgen-zhurnal, April 10, 1932; записка Макса Вайнрайха, адресованная Аврому Кагану, от 7 июня 1933 года (“Teodor hertsl’s togbukh fun di yorn 1882–1887,” Bund Collection, RG 1400, YIVO archives).

176

Записка Вайнрайха, адресованная Кагану.

177

Korczak, Lehavot ba-efer, 54.

178

Там же, 95.

179

Там же, 95–96.

180

Там же, 90–92.

181

Korczak, Lehavot ba-efer; Dworzecki, Yerushalayim de-lite, 395; интервью автора с Майклом Менкином (Минковичем), Форт-Ли, Нью-Джерси, 19 августа 2013 года.

182

Sutzkever, Vilner geto, 122–125, 229.

183

Aba Kovner, “Flekn af der moyer,” Yidishe kultur (New York) (май 1947), 26; письмо Рохл Мендельсон-Коварской к Пинхасу Шварцу, без даты (file 770, pp. 1–2, 5, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives).

184

Shmerke Kaczerginski, “Mayn ershter pulemiot,” Epokhe (New York), nos. 31–32 (август – октябрь 1947), 52–56.

185

Korczak, Lehavot ba-efer, 96–97; Leon Bernstein, Ha-derekh ha-ahronah (Tel Aviv: Va’ad Tsiburi, 1990), 184.

186

Korczak, Lehavot ba-efer, 96. Исаак Ковальский, три месяца отработавший в здании ИВО, также вносил в гетто, по поручению ФПО, материалы по изготовлению боеприпасов и оружия (Kowalski, Secret Press, 96–101).

187

Kowalski, Secret Press, 100.

188

Abraham Sutzkever, “Di blayene platn fun roms drukeray,” в Lider fun yam ha-moves, 94.

189

Kaczerginski, “Mayn ershter pulemiot,” 57–58.

190

Существует три слегка различающихся варианта рассказа об этом происшествии: Sutzkever, Vilner geto, 220; Kaczerginski, Ikh bin geven, 45–52 (а также Kaczerginski, “Mayn ershter pulemiot,” 57–59); Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 220–221. Я придерживаюсь версий Пупко-Крыньской и Качергинского, полностью совпадающих.

191

Kaczerginski, Ikh bin geven, 11.

192

Эта подробность упомянута в исследовании: Ioffe, “Wilna und Wilnauer Klausen,” 10, 14–15.

193

Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 13–15; Kaczerginski, Partizaner geyen, 69–71. См. также: Bernstein, Ha-derekh ha-ahronah, 169. О караимах см. ниже.

194

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 327 (30 июля, 1942); Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 73–75 (31 июля 1942 г.), 75–76 (13 августа 1942 г.).

195

W.K., “Die Einstige des Judentums, eine wertvolle Sonderschau des ‘Einsatzstabes Rosenberg’ in Wilna,” Wilnaer Zeitung, no. 194, August 20, 1942.

196

Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 75.

197

Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 15; Sutzkever, Vilner geto, 178; Kaczerginski, Partizaner geyen, 69.

198

Kalmanovitch, “Togbukh fun vilner geto,” 94.

199

Kiril Feferman, “Nazi Germany and the Karaites in 1938–1944: Between Racial Theory and Realpolitik,” Nationalities Papers 39, no. 2 (2011), 277–294; Shmuel Spektor, “Hakara’im be-eyropah shebi-shlitat hanatsim be-re’i mis-makhim germani’im,” Pe’amim 29 (1986), 90–108.

200

Feferman, “Nazi Germany”; Spektor, “Hakara’im be-eyropah.”

201

Письмо Герхарда Вундера из Берлина в ОШР в Риге, для передачи в Вильну, от 28 октября 1942 года (ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 118. Л. 146–147).

202

Переводы, библиография и статьи находятся в YIVO archives, Karaites, RG 40, а также в ЦГАЛ. Ф. Р-633 (Einsatzstab Reichsleiter Rosenberg). Оп. 1. Д. 18, 22.

203

ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 233. Л. 122. Д. 118. Л. 146–147. Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 82 (11 октября 1942 г.); цит. по: Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 90 (15 ноября 1942 г.). О Шапшале см.: Mikhail Kizilov, Sons of Scripture: The Karaites in Poland and Lithuania in the Twentieth Century (Berlin: De Gruyter, 2015), 216–283 and passim.

204

Об этих посещениях см.: Kalmanovitch Yoman be-geto vilna, 105 (30 апреля 1943 г.); и Akiva Gershater, “Af yener zayt geto,” в Bleter vegn vilne: zamlbukh, 41–45 (Lodz, Poland: Farband fun vilner yidn in poyln, 1947), 44–45. О гонораре Шапшала и планах распространения его работы см.: ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 170. Л. 204–205, Д. 118. Л. 146–147; о заработках невольников см.: Там же. Д. 147. Л. 383. О добавочной буханке см.: Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 87.

205

Sutzkever, “Tsu der geshikhte,” 11; Gershater, “Af yener zayt geto,” 44–45; а также см.: Dworzecki, Yerushalayim de-lite, 332.

206

Dworzecki, Yerushalayim de-lite, 332. Подтверждения имеются в ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 128. Л. 204–205, Д. 118. Л. 309, 329.

207

ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 223. Л. 220–221; Д. 118. Л. 341–342; Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 76 (9 августа 1942 г.), 78 (21 августа 1942 г.).

208

Исследования находятся в ЦГАЛ. Ф. Р-633. Оп. 1. Д. 9, 15–17, 26; а также Ф. Р-1421. Оп. 1. Д. 233, 494, 504, 505. См. подробнее мою статью: “Slave Labor Jewish Scholarship in the Vilna Ghetto,” в There Is a Jewish Way of Saying Things: Studies in Jewish Literature in Honor of David G. Roskies (Bloomington: Indiana University Press, forthcoming).

209

“Die Juden im historischen Littauen” (ЦГАЛ. Ф. Р-633. Оп. 1. Д. 16. Л. 10).

210

Там же. Л. 12.

211

“Friedhofe und Grabsteine der Juden in Wilna” (ЦГАЛ. Ф. Р-633. Оп. 1. Д. 9).

212

ERR collection, d. 118, p. 315, TsDAVO.

213

Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 93 (7 декабря 1942 г.), and 103 (25 апреля 1943 г.); ЦГАВОВУ. Ф. 3676. Оп. 1. Д. 118. Л. 379.

214

Kruk, Togbukh fun vilner geto, 469 (8 марта 1943 г.); последний отчет Крука в ОШР, за период с 18 февраля 1942 года по 10 июля 1943 года (ЦГАЛ. Ф. Р-633. Оп. 1. Д. 5. Л. 37–39).

215

Kaczerginski, Lider fun di getos, 341–341.

216

Отрывок из этого документа содержится в David E. Fishman, Embers Plucked from the Fire: The Rescue of Jewish Cultural Treasures in Vilna, 2nd expanded ed. (New York: YIVO, 2009), 19–20.

217

Kaczerginski, Ikh bin geven, 53–55.

218

Pupko-Krinsky, “Mayn arbet,” 221–222; Abraham Sutzkever, “A tfile tsum nes,” в Lider fun yam ha-moves, 38.

219

Mark Dworzecki, “Der novi fun geto (Zelig Hirsh Kalmanovitsh),” Yidisher kemfer (New York), September 24, 1948, 4–5.

220

Bernstein, Ha-derekh ha-ahronah, 245; Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 119 (2–3 августа 1943 г.).

221

Kruk, Togbukh fun vilner geto, xxxviii – xxxix; Dworzecki, Yerushalayim de-lite, 269; Kaczerginski, Khurbn vilne, 211.

222

Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 126.

223

Kaczerginski, Ikh bin geven, 87.

224

Kaczerginski, Ikh bin geven, 90, 95; Korczak, Lehavot ba-efer, 180–190.

225

Kaczerginski, Ikh bin geven, 99.

226

Kaczerginski, Ikh bin geven, 113, 119–121.

227

Kaczerginski, Ikh bin geven, 127–151.

228

Там же, 152–159.

229

Moshe Grossman, “Shemaryahu Kaczerginski,” Davar (Tel Aviv), May 14, 1954, 4; Chaim Grade, “Eykh noflu giboyrim,” в Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 44–45.

230

Kaczerginski, Ikh bin geven, 172; Sutzkever, “Tsu der efenung fun der oysshtelung lekoved mayn vern a benshivim,” в Baym leyenen penimer, 213–214.

231

Kaczerginski, Ikh bin geven, 194–196; Moshe Kalcheim, ed., Mitn shtoltsn gang, 1939–1945: kapitlen geshikhte fun partizaner kamf in di narotsher velder (Tel Aviv: Farband fun partizan, untergruntkemfers un getoufshtendlers in yisroel, 1992), 149, 283.

232

Kaczerginski, Ikh bin geven, 212–217.

233

Kaczerginski, Partizaner geyen.

234

Shmerke Kaczerginski, “Yid, du partizaner,” в Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 253.

235

О решении Калмановича см.: Kaczerginski, Ikh bin geven, 118–119; Kaczerginski, “Der haknkrayts,” 641; о решении Крука см. письма Лёлы Кличко (1946) и Рахели Мендельсон-Коварской Пинхасу Шварцу (1959): file 770, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

236

Kaczerginski, Khurbn vilne, 109; Mark Dworzecki, Vayse nekht un shvartse teg: yidnlagern in estonye (Tel Aviv: I. L. Peretz, 1970), 305.

237

См.: Dov Levin, “Tsvishn hamer un serp: tsu der geshikhte fun yidishn visnshaftlekhn institut in vilne unter der sovetisher memshole,” YIVO bleter 46 (1980), 78–97.

238

Abraham Sutzkever, “Vi Z. Kalmanovitch iz umgekumen,” Yidishe kultur (New York), no. 10 (октябрь 1945), 52.

239

Yudl Mark, “Zelig Kalmanovitch,” Di Goldene keyt (Tel Aviv), 93 (1977), 143. См. также: Dworzecki, Vayse nekht. Подробный рассказ узника Арье Шефтеля см. в Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 55–57.

240

Kaczerginski, Khurbn vilne, 109–110; Kalmanovitch, Yoman be-geto vilna, 58.

241

Основано на: Маша Рольникайте, Я должна рассказать (Екатеринбург: Гонзо, 2013), 118; Григорий Шур. Евреи в Вильно: Хроника, 1941–1944 гг. (СПб.: Образование – Культура, 2000), 181–187; Dworzecki, Yerushalayim de-lite, 481–484.

242

Kaczerginski, Khurbn vilne, 291.

243

Там же, 75.

244

Kruk, Last Days, 674–655; Dworzecki, Vayse nekht, 133–134, 141.

245

Dworzecki, Vayse nekht, 224, 308, 324.

246

Borukh Merin, Fun rakev biz klooga (New York: CYCO, 1969), 136, 142.

247

Kruk, Last Days, 685–686.

248

Там же, 693–694.

249

См.: Dworzecki, Vayse nekht, 138, 161–163, 189, 287, 302, 305, 377–379; Kruk, Last Days, 704.

250

Kruk, Last Days, v.

251

“Undzer batsiung tsum ratnfarband: aroyszogunugen fun yidishe shrayber,” Dos naye lebn (Lodz, Poland), November 6, 1946, 3; Sutzkever, Baym leyenen penimer, 66.

252

См. биографический портрет Палецкиса, написанный Суцкевером, в file 1008.2, Sutzkever Collection.

253

См.: Sutzkever, Baym leyenen penimer, 131; Boris Grin, “Mit sutzkevern in otriad ‘nekome,’ ” Oystralishe yidishe nayes (Melbourne), October 13, 1961, 7.

254

Sutzkever, Baym leyenen penimer, 67.

255

Abraham Sutzkever, “Rede fun Sutzkever”, Eynikayt (Moscow), April 6, 1944.

256

Там же; Sutzkever, Dos yidishe folk in kamf kegn fashizm (Moscow: Ogiz, 1945); Sutzkever, Baym leyenen penimer, 139–140.

257

Илья Эренбург. Торжество человека. «Правда» (Москва), 27 апреля 1944 года, 4.

258

Leon Leneman, “Ven Boris Pasternak shenkt avek zayn lid avrom sutskevern,” Di tsionistishe shtime (Paris), January 31, 1958.

259

Kaczerginski, Ikh bin geven, 282.

260

Там же, 291–303.

261

Там же, 312.

262

Там же, 346, 372, 380–383, цит. на с. 383.

263

В Vos di daytshn Качергинский пишет, что немцы взорвали здание перед отступлением из Вильны.

264

Kaczerginski, Ikh bin geven, 386–387.

265

Илья Эренбург. Люди, годы, жизнь. Воспоминания в трех томах (М.: Советский писатель, 1990), 2: 339–340; Aba Kovner, “Reshita shel ha-beriha ke-tenuat hamonim,” Yalkut Moreshet 37 (июнь 1984 г.), 7–31.

266

Shmerke Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp: tsu der geshikhte fun der likvidatsye fun der yidisher kultur in sovetnrusland, 2nd expanded ed. (Buenos Aires: Der Emes, 1950), 15–41.

267

Abraham Sutzkever, “Ilya Ehrenburg,” в Baym leyenen penimer, 142–143; заметки Суцкевера (без даты): file 219, documents on Vilna Ghetto.

268

Kaczerginski, “Vos di daytshn,” 7.

269

Kaczerginski, Khurbn vilne, 179, 183, 205.

270

Там же, 197, 239, 240.

271

Там же, 218, 244.

272

Kaczerginski, Ikh bin geven, 184.

273

Kaczerginski, Khurbn vilne, 307.

274

Sutzkever, Vilner geto, 229.

275

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 41 (дневниковая запись от 20 июля 1944 г.).

276

Kaczerginski files, no. 11, Sutzkever Collection.

277

File 47, Shmerke Kaczerginski Collection, RG P-18, Yad Vashem Archives, Jerusalem, Israel.

278

“Ershte zitsung,” в “Protokoln fun zitsungen fun der initsiativ grupe,” file 757, p. 1 (unpaginated), Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

279

Kaczerginsky, Tsvishn hamer un serp, 43 (запись датирована 5 августа 1944 г.); Abraham Sutzkever, “Vos mir hobn geratevet in vilne,” Eynikayt (Moscow), October 12, 1944.

280

Sutzkever, “Vos mir hobn.”

281

Kovner, “Flekn af der moyer,” Yidishe kultur (New York) (апрель 1947 г.), 18; о других материалах по ФПО, обнаруженных Ковнером, см.: “Flekn af der moyer,” Yidishe kultur (New York) (май 1947 г.), 27, (июнь 1947 г.), 25, 27.

282

Malatkov, “Geratevete kulturoytsres.”

283

Grade, “Fun unter der erd,” April 1, 1979; см.: Kaczerginski, “Vilner yidisher gezelshaftlekher yizkerleksikon,” в Khurbn vilne, 173–314.

284

“Zitsung fun presidium fun yidishn muzey,” August 1, 1944, в “Protokoln fun zitsungen fun der initsiativ grupe,” file 757, pp. 3–7 (unpaginated), Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives; Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp; Sutzkever, “Vos mir hobn.”

285

“Protokol fun baratung fun partizaner aktivistn bam muzey fun yidisher kultur un kunst,” в “Protokoln fun zitsungen fun der initsiativ grupe,” file 757, pp. 9–11 (unpaginated), Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

286

Документ без названия, Kaczerginski, file 11, Sutzkever Collection.

287

Leyzer Engelshtern, Mit di vegn fun der sheyris ha-pleyte (Tel Aviv: Igud yotsei vilna ve-ha-sevivah be-yisrael, 1976), 71–72, 83.

288

Engelshtern, Mit di vegn, 101–102; Grade, “Fun unter der erd,” March 15, 1979. В 1945 году продукты все еще заворачивали в листы из еврейских книг (Nesia Orlovitz-Reznik, Ima, Hamutar kvar livkot? (Tel Aviv: Moreshet, n.d.), 9).

289

Оригинал письма находится в file 743, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives. (Фотокопия оригинала – в D. 1.4.94, Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel.) В Еврейском музее был выполнен перевод на русский язык и в феврале 1946 года передан в Чрезвычайную государственную комиссию по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников: file 726, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives. Перевод на идиш (с купюрами) Качергинский включил в Khurbn vilne, 55–57.

290

Записка Абы Ковнера от 5 июля 1962 года по поводу «Призыва к нашим еврейским братьям и сестрам» (D. 1.4.94, Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel). Александр Рудницкий, партизан, участвовавший в освобождении Вильнюса, пишет: «Только имея полную уверенность и убедившись лично, что некто передавал евреев гестапо, мы поступали иначе: ликвидировали, не дожидаясь судебного разбирательства» (Hurban vilna (Lohamei ha-geta’ot, Israel: Beit lohamei ha-geta’ot, 1987), 197).

291

Протоколы заседаний от 8 августа и 3 сентября 1944 года в “Protokoln fun zitsungen fun der initsiativ grupe,” file 757, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

292

Kaczerginski, Khurbn vilne, 61. Значительная часть текста Khurbn vilne представляет собой свидетельства, собранные музеем в течение нескольких месяцев после освобождения Вильны (Sutzkever, “Vos mir hobn”).

293

Korczak, Lehavot ba-efer, 311–314.

294

См., напр., files 200, 223, 234, и 253, documents on Vilna Ghetto; и file 712, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

295

“Ershte zitsung,” в “Protokoln fun zitsungen fun der initsiativ grupe,” file 757, p. 1 (unpaginated), Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives; Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 44.

296

См. фотографию во вкладке.

297

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 44–45; M. Gutkowicz, “Der yidisher muzey in vilne,” Eynikayt (Moscow), March 28, 1946; Beilis, “Kultur unter der hak,” Portretn un problemen, 315–318; Hirsh Osherovitsh, unpublished memoirs, no. 370, box 3608, pp. 159–161, Hirsh Osherovitsh Collection, RG 370, Genazim Institute, Tel Aviv. Во всех описаниях музея упомянуты тюремные камеры и надписи на стенах.

298

Leyzer Ran, Ash fun yerushalayim delite (New York: Vilner farlag, 1959), 166. О состоянии здания см.: Osherovitsh, unpublished memoirs, no. 370, box 3608, pp. 159–161, Hirsh Osherovitsh Collection, RG 370, Genazim Institute, Tel Aviv.

299

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 46; “Protokol fun der zitsung fun di mitarbeter fun der yidisher opteylung bay der visnshaft akademie in lite,” August 9 and August 21, 1944, в “Protokoln fun zitsungen fun der initsiativ grupe,” file 757, pp. 12–19 (unpaginated), Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

300

Запись в записной книжке Абы Ковнера от 25 августа 1944 года (D. 1.6028, Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel).

301

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 46; ЦГАЛ. Ф. Р-762 (Министерство народного образования Литовской ССР). Оп. 6. Д. 1. Л. 27; справка, выданная Суцкеверу Наркоматом просвещения 26 августа 1944 года (Kaczerginski, file 11; Sutzkever Collection).

302

Воспоминания Александра Риндзюнского: A 1175, pp. 9–11, Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel; Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 47–48.

303

Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel; Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 49–50.

304

Письмо Довида Бергельсона Аврому Суцкеверу, без даты (“Dovid Bergelson,” Sutzkever Collection); письмо Шахны Эпштейн Аврому Суцкеверу, 7 сентября 1944 года (Shakhna Epshtein, Sutzkever Collection).

305

Nakhmen Mayzel, “Sholem aleykhem’s briv tsu yankev dinezon,” YIVO bleter 1 (1931), 387.

306

Там же, 385–388; и M.W., “Draysik nit publikirte briv fun Sholem-Aleykhemen,” Filologishe shriftn fun yivo 3 (1929), 153–172.

307

«Лех-лехо» (ивр. «Иди») – название недельной главы, двенадцатой по счету в Торе, расположенной в книге «Берешит» (в русской традиции: «Бытие»). Свое название, как и все главы, получила по первым значимым словам текста: «Вайомер ха-шем эль Авраам: Лех-лехо меарцеха…» – «И сказал Господь Авраму: иди, выйди из страны твоей…» (12:1). Этими словами Бог отсылает Авраама из Харана в Землю обетованную. (Прим. науч. ред.)

308

Существует несколько вариантов перевода на русский язык эпитафии, выбитой на надгробном памятнике Шолом-Алейхема, – одного из знаковых текстов на идише. Приведем здесь самый известный из них, И. Гуревича (Шолом-Алейхем: собр. соч. в 6 т. – Т. 6. – М.: Государственное издание художественной литературы, 1961. С. 713):

Здесь погребен простой еврей,

Он был писатель из народа,

Всю жизнь писал он для людей

Простого звания и рода.

Он на смех поднимал, честил,

Язвил насмешкой мир великий,

Но мир, однако, не тужил,

А он век прожил горемыкой.

И в час, когда все от души

Смеялись, позабыв печали,

Он плакал, видит Бог, в тиши

Тайком, чтоб люди не видали.

(Прим. перев.)

309

Применительно к идишу название «жаргон» является, по сути, пейоративным, поскольку принижает статус языка до «низкого извода» немецкого. Творчество Шолом-Алейхема служит одним из самых ярких подтверждений того, что идиш – никакой не «жаргон», а полноценный и очень выразительный язык – в чем и состоит соль шутки. (Прим. перев.)

310

Письмо Шолом-Алейхема неназванному другу от февраля 1906 года: file 88.1, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives. Скорее всего, оно адресовано проживавшему в Варшаве писателю на идише Якову Динезону, близкому другу и конфиденту Шолом-Алейхема.

311

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 45–46; Leyzer Ran, ed. Yerushalayim de-lite ilustrirt un dokumentirt (New York: Vilner albom komitet, 1974), 2:526.

312

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 51, 53; Leah Tsari, Mitofet el tofet: Sipura shel tzivia vildshtein (Tel Aviv: Tarbut vehinukh, 1971), 67; Rindziunsky, Hurban vilna, 60.

313

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 49, 58–60. Tsari, Mitofet el tofet, 65–77. Об истории школы см.: Dov Levin, “Ha-perek ha-aharon shel bate ha-sefer ha-yehudiim ha-mamlakhtiim be-vrit ha-moatsot,” в Yahadut Mizrah Eiropa bein shoah letekumah, ed. Benjamin Pinkus, 88–110 (Beersheba, Israel: Ben Gurion University Press, 1987).

314

О запрете на благотворительную деятельность см.: Engelshtern, Mit di vegn, 97–100; о деятельности школ см.: Tsari, Mitofet el tofet, 73–76.

315

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 51–52. Ошерович, неопубликованные воспоминания (no. 370, box 3608, p. 152, Hirsh Osherovitsh Collection, RG 370, Genazim Institute, Tel Aviv).

316

Там же, passim; Ошерович, неопубликованные воспоминания.

317

Черновая рукопись сборника находится в ЦГАЛ. Ф. 1390. Оп. 1. Д. 50 (Еврейский музей, Вильнюс). В 1945 году Качергинский подписал с московским издательством «Дер эмес» договор на издание части сборника под названием «Песни Виленского гетто», но издание это так и не вышло в свет (Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 68). Книгу он издал два года спустя, в 1947 году, когда жил в Париже. За этим изданием (Kaczerginski, Dos gezang fun vilner geto) последовало более полное, Lider fun di getos un lagern, вышедшее в Нью-Йорке в 1948 году.

318

Описание основано на рассказе Хаима Граде «Фройен фун гето» («Женщины гетто»).

319

Письмо Фрейдке Суцкевер Аврому Суцкеверу от 25 августа 1944 года (file 1286.2, “Freydke Sutzkever,” Sutzkever Collection).

320

Письмо Шмерке Качергинского Рахеле Крыньской от 4 июля 1945 года (box 11, p. 2, letters by Yiddish writers, RG 107, YIVO archives).

321

Shmerke Kaczerginski, file 11, Sutzkever Collection.

322

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 45; “Gefunen dem togbukh fun dokter hertsl,” file 770, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

323

Неприязненные комментарии в адрес друг друга имеются в письмах Шмерке и Ковнера Суцкеверу за сентябрь – ноябрь 1944 года (“Shmerke Kaczerginski” и “Aba Kovner” files, Sutzkever Collection).

324

Суцкевер нашел небольшую часть дневника, Качергинский – основную. Письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу, без даты [март – апрель 1945]: Kaczerginski letters, file 9, Sutzkever Collection; ср.: Pinkhas Schwartz, “Biografye fun herman kruk,” в Kruk, Togbukh fun vilner geto, xiii – xiv. См. также письмо Суцкевера Пинхасу Шварцу от 1 июня 1960 года (file 770, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives). Открытие было обнародовано в заметке Еврейского телеграфного агентства, опубликовано в «Форвертс» и «Морген-журнал» от 27 февраля 1945 года.

325

Y. Mayers, “2,000 yidishe froyen bafrayt fun prison-lager in poyln; 4,000 yidn itst do in Vilne,” Forverts (New York), February 27, 1945, 1.

326

См.: Jan T. Gross, “Witness for the Prosecution,” Los Angeles Times Book Rеview, September 22, 2002, 1; и Kruk, Last Days, http://yalebooks.com/book/9780300044942/last-days-jerusalem-lithuania.

327

Письмо Абы Ковнера Аврому Суцкеверу от 27 октября 1944 года (file 312, documents on Vilna Ghetto).

328

Оригинал текста докладной записки Ковнера на литовском находится в D. 1.433, в the Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel; в переводе на иврит – в Korczak, Lehavot ba-efer, 387–389. Ковнер либо пребывал в заблуждении, либо лукавил. После войны еврейские научные учреждения в Киеве сводились к крошечному Кабинету еврейской культуры, а не институту.

329

Письмо Абы Ковнера Аврому Суцкеверу от 8 ноября 1944 года (file 312, documents on Vilna Ghetto).

330

Интервью доктора Беньямина Блюдза с Довом Левиным (Oral History Division, Hebrew University, January 26, 1972, interview no. 12 (234), p. 18).

331

Государственный антисемитизм в СССР: от начала до кульминации, 1938–1953. Под ред. Геннадия Костырченко (М.: Международный фонд «Демократия», «Материк», 2005), 44–45.

332

Korczak, Lehavot ba-efer, 387–389.

333

Приказ о возобновлении деятельности музеев в Литовской СССР (Литовский архив литературы и искусства, Вильнюс (Lietuvos literaturos ir meno archyvas). Ф. 476 (Комитет по культурным и образовательным учреждениям при Совете министров Литовской ССР. Оп. 1. Д. 7. Л. 5.)

334

Ekaterina Makhotina, Erinnerung an den Krieg – Krieg der Erinnerungen: Litauen und der Zweite Weltkrieg (Göttingen: Vanderhoeck and Ruprecht, 2016).

335

Письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу от 17 ноября 1944 года, без даты (Kaczerginski letters, file 9, Sutzkever Collection).

336

Письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу от 20 ноября 1944 года (file 3, Kaczerginski letters, Sutzkever Collection).

337

Там же.

338

См.: YIVO Institute, Yediyes fun amopteyl 87–88, nos. 1–2 (March – April 1940).

339

Shloime Mendelsohn, “Vi azoy lebn di poylishe yidn in di getos,” YIVO bleter 19, no. 1 (January 1942), 1–28.

340

YIVO Institute, Fun di arkhiv-un muzey-obyektn vos der yivo hot geratevet fun eyrope (New York: Author, 1943), 2.

341

“Petitsye fun amerikaner gelernte tsu president ruzvelt vegn shkhites af yidn in eyrope,” Yediyes fun YIVO, no. 1 (September 1943), 4, 5.

342

“Azkore nokh sh. dubnov in yivo,” YIVO bleter 22, no. 1 (сентябрь – октябрь 1943 г.), 119.

343

Emanuel Ringelblum, Kapitlen geshikhte fun amolikn yidishn lebn in poyln, ed. Jacob Shatzky (Buenos Aires: Tsentral fareyn fun poylishe yidn in Argentine, 1953), 548–549.

344

Письмо Альберта Клаттенберга-младшего, заместителя руководителя Особого отдела военных проблем при Госдепартаменте США Максу Вайнрайху от 28 августа 1944 года, письмо Макса Вайнрайха Альберту Клаттенбергу-младшему от 29 сентября 1944 года (box 1, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives); письмо Джона Уокера Максу Вайнрайху от 14 сентября 1944 года и письмо Макса Вайнрайха Джону Уокеру от 29 сентября 1944 года (pp. 12, 19, “Roberts Commission” correspondence, RG 239, National Archives, College Park, MD).

345

Письмо Абы Ковнера Аврому Суцкеверу от 25 сентября 1944 года (file 312, collection of documents on Vilna (Vilnius) Ghetto, Arc 4° 1703, National Library of Israel, Archives Department, Jerusalem). Возможно, что некоторые материалы Суцкевер использовал при написании своей статьи о Литве в «Черной книге», компендиуме событий Холокоста в СССР.

346

Sutzkever, “A vort tsum,” 208–209.

347

Письмо Аврома Суцкевера Максу Вайнрайху от 12 декабря 1944 года (file 546, held in “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” box 2, Max Weinreich Collection, RG 584, YIVO archives).

348

См. биографию Стефании Шабад в Kazdan, Lerer yizker-bukh, 417–419.

349

YIVO Institute, “Yizker,” выдержки со с. 4–6, 8, 19.

350

Ran, Ash fun yerushalayim, 205–207.

351

См. воспоминания Габриэля Вайнрайха об отце: “Zikhroynes vegn d”r maks vaynraykh,” в YIVO bleter (New Series) 3 (1997), 343–346; Max Weinreich, Hitler’s Professors: The Part of Scholarship in Germany’s Crimes against the Jewish People (New York: YIVO, 1946). Напряженные отношения Вайнрайха с немецким языкознанием после войны – предмет будущего исследования профессора Кальмана Вайзера из Университета Йорка.

352

Korczak, Lehavot ba-efer, 306–307; письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу, недатированные письма Качергинского (file 9, pp. 2–3, Sutzkever Collection).

353

Kovner, “Reshita shel haberiha,” 27; Perets Alufi, ed., Eyshishok: Koroteha ve-hurbana (Jerusalem: Va’ad nitsole eyshishok be-yisrael, 1950), 84–86, 119–122; Tsari, Mitofet el tofet, 83.

354

Интервью, взятое Иехудой Бауэром у Абы Ковнера, 5 марта 1962 года: A 350, p. 9, Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel; Интервью, взятое Иехудой Бауэром у Абы Ковнера, Витки Кемпнер-Ковнер и Ружки Корчак, 19 мая 1964 года (A 350, p. 13, Moreshet Archive, Givat Haviva, Israel).

355

Письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу от 12 января 1945 года (file 9, p. 2, Kaczerginski undated letters, Sutzkever Collection).

356

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 111–112.

357

Письмо Абы Ковнера Аврому Суцкеверу от 1 февраля 1945 года (file 312, documents on Vilna Ghetto).

358

См. ее воспоминания: Noemi Markele-Frumer, Bein hakirot veanahnu tse’irim (Lo-hamei ha-geta’ot, Israel: Beit lohamei hageta’ot, 2005).

359

Shloime Beilis, Leksikon fun der nayer yidisher literatur, vol. 1, ed. Shmuel Niger and Jacob Shatzky (New York: Congress for Jewish Culture, 1956), 289–290; письмо Шлойме Бейлиса Аврому Суцкеверу от 24 февраля 1897 года (Beilis, file 5, Sutzkever Collection); Hirsh Osherovitsh, “Tsu zibetsik – nokh blond, bay di ful shaferishe koykhes un… elnt” (неопубликованная рукопись о Шлойме Бейлисе), Hirsh Osherovitsh, file 1, Sutzkever Collection.

360

Kaczerginski, Khurbn vilne, 256, 277; Grade, Froyen fun geto, passim.

361

См.: Маша Рольникайте. Это было потом. В: Я должна рассказать, 265.

362

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 94–96.

363

Письмо Шмерке Качергинского в Еврейский антифашистский комитет от 22 апреля 1945 года (file 47, p. 4, Shmerke Kaczerginski Collection, RG P-18, Yad Vashem Archives, Jerusalem, Israel); письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу, без даты (Kaczerginski letters, file 9, Sutzkever Collection); письмо Шмерке Качергинского Илье Эренбургу (Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 99–101).

364

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 103–104.

365

Там же, 57, 60–61, 108. О численности населения см.: Mayers, “2,000 yidishe,” 1; “Number of Jews in Vilna Grows to 4,000,” Jewish Telegraphic Agency Bulletin, April 12, 1945.

366

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 105–108.

367

Там же, 110–111.

368

Письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу, без даты (по контексту – конец апреля 1945 года) (Kaczerginski undated letters, file 9, Sutzkever Collection). То же самое в письме Абы Ковнера Аврому Суцкеверу от 25 сентября 1944 года: «Абраша, ты должен помочь Витке уехать к Лоле. Она должна была ехать, но возникли трудности» (Aba Kovner, file 2, Sutzkever Collection).

369

Ошерович, неопубликованные воспоминания (box 3608, p. 161, Hirsh Osherovitsh Collection, RG 370, Genazim Institute, Tel Aviv).

370

Yankl Gutkowicz, “Shmerke,” 110; документ о назначении нового директора Еврейского музея от 31 июля 1945 года находится в file 47, p. 2, Shmerke Kaczerginski Collection, RG P-18, Yad Vashem Archives, Jerusalem, Israel. Подробнее о Гутковиче см.: Shloime Beilis, “A vertfuler mentsh: Tsum toyt fun Yankl Gutkowicz,” Folks-shtime (Warsaw), August 7, 1982, 5–6.

371

Zvi Rajak, “Di groyse folks-levaye far di geshendte toyres fun di vilner shuln un botei-midroshim,” Der Tog (New York), April 6, 1947, 6. Раввин Аусбанд покинул Вильну в феврале 1946 года, см. интервью с ним в “David P. Boder Interviews Isaac Ostland; September 13, 1946; Hénonville, France,” Voices of the Holocaust, accessed January 10, 2017, http://voices.iit.edu/audio.php?doc=ostlandI.

372

Chaim Grade, “Froyen fun geto,” January 12, 1962, 6. В рассказе персонажей зовут Гордон (Гуткович) и Меринский (Шмерке).

373

Текст пьесы для школы находится в file 45; договор на книгу – в file 47; письмо Фефера – в file 9, Shmerke Kaczerginski Collection, RG P-18, Yad Vashem Archives, Jerusalem, Israel.

374

Grade, “Froyen fun geto,” January 12 and January 19, 1962.

375

Письмо Шмерке Качергинского Рахеле Крыньской от 4 июля 1945 года (box 11, pp. 9–11, letters by Yiddish writers, RG 107, YIVO archives).

376

Grade, “Froyen fun geto,” 19 января 1962 года. Первое письмо из Польши Качергинский отправил Суцкеверу 28 ноября 1945 года (file 312, documents on Vilna Ghetto).

377

Эти приезды состоялись в январе и апреле 1946 года. Следы январского приезда видны в удостоверении личности, которое он выдал Гутковичу 23 января 1946 года (Documents in Russian-Lithuanian, file 38, Sutzkever Collection; и Abraham Sutzkever, “Mayn eydes zogn baym nirebererger tribunal,” в Baym leyenen penimer). По ходу последнего приезда Суцкевер прочитал 19 апреля 1946 года публичную лекцию о своих впечатлениях от Нюрнбергского процесса в переполненном зале Вильнюсского драматического театра. Экземпляр афиши лекции находится в “Nirenberger Protses,” file 10, Sutzkever Collection. Об апрельском приезде Суцкевер упоминает в первом письме Вайнрайху из Польши.

378

Письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу от 28 ноября 1945 года (file 312, documents on Vilna Ghetto).

379

Kaczerginski, Tsvishn hamer un serp, 113.

380

Гершон Эпштейн, парижский представитель ИВО, писал в ИВО в Нью-Йорке 26 ноября 1946 года: «Суцкевер оставил в Варшаве и Берлине очень важные материалы, весом 20–25 килограммов» (Box 46–3, file: “France,” YIVO Administration, RG 100, YIVO archives).

381

Ya’akov Yanai, Mulka (Tel Aviv: ‘Am oved, 1988); Sima Ycikas, “Zionist Activity in Post-War Lithuania,” Jews in Eastern Europe (Jerusalem) 3, no. 34 (Winter 1997), 28–50.

382

Rachela Krinsky-Melezin, “Answers to the Questionnaire, the First and Rough Draft,” box 3, pp. 15–20, Abraham Melezin Collection, RG 1872, YIVO archives.

383

Письма Рахелы Крыньской Аврому Суцкеверу от 15 июня и 26 июля 1945 года (file 1, Rokhl Krinsky, Sutzkever Collection).

384

Письмо Рахелы Крыньской Аврому Суцкеверу из Лодзи от 12 января 1946 года (file 1, Rokhl Krinsky, Sutzkever Collection); письмо Рахелы Крыньской родным в Америку из Лодзи от октября 1945 года (box 1, Abraham Melezin Collection, RG 1872, YIVO archives).

385

Письмо Аврома Суцкевера Рахеле Крыньской от 8 августа 1945 года (file 10, Rokhl Krinsky, Sutzkever Collection).

386

Письмо Шмерке Качергинского Рахеле Крыньской от 4 июля 1945 года (box 11, letters by Yiddish writers, RG 107, YIVO archives).

387

Abraham Melezin, “My Memoirs,” memo 37, “Rachela,” box 5, pp. 23–24, 26, Abraham Melezin Collection, RG 1872, YIVO archives.

388

Письмо Рахелы Крыньской Аврому Суцкеверу от 12 января 1946 года (file 1728.2, Rokhl Krinsky, Sutzkever Collection).

389

Письмо Рахелы Крыньской Аврому Суцкеверу, без даты (возможно, от декабря 1945 года) (file 1728.1, Rokhl Krinsky, Sutzkever Collection).

390

Стихотворение датировано 27 марта 1946 года: Abraham and Rachela Melezin Collection, RG 1995.A.0819, USHMM.

391

Abraham Melezin, “My Memoirs,” memo 37, “Rachela,” box 5, esp. pp. 23–28, 41, Abraham Melezin Collection, RG 1872, YIVO archives; Alexandra Wall, notes of 2007 interview with Abraham Melezin; Krinsky-Melezin, “Answers to the Questionnaire,” 21–26. См. Moshe Grossman, “Shmerke!” в Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 48.

392

Письмо Макса Вайнрайха заместителю секретаря Арчибальду Маклишу от 4 апреля 1945 года (box 1, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives).

393

Max Weinreich, “Protokol fun der bagegenish in steyt-departament un komertsdepartament vegn yivo-farmegn in eyrope,” конфиденциальная записка от 9 мая 1945 года “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives; письмо Д. Хиллдринга генерал-лейтенанту Люциусу Клею от 6 июня 1945 года (M1949, p. 100, general records of US military government in Germany, RG 260, National Archives, College Park, MD).

394

Доклад Д. Бахмана Мейсону Хаммонду от 23 июня 1945 года и меморандум Мейсона Хаммонда директору Управления репараций, поставок и реституций американской группы армий «Ц» от 23 июня 1945 года (M1949, pp. 97–98, general records of US military government in Germany, RG 260, National Archives, College Park, MD).

395

Письмо Абрахама Аарони Сели Аарони-Хохст от 20 июня 1945 года (“Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives).

396

Письмо Макса Вайнрайха Джорджу Бейкеру, заместителю директора управления контроля экономической безопасности Госдепартамента США от 6 июля 1945 года (box 2, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives).

397

Glenn Goodman, “RosenbergInstitut fur Judenforschung: Repositories in Hungen, Oberhessen,” undated, M1949, p. 81, general records of US military government in Germany, RG 260, National Archives, College Park, MD.

398

Письмо Абрахама Аарони Шломо Ноблю от 9 августа 1945 года (box 1, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives); докладная записка Абрахама Аарони о «еврейских библиотеках» от 19 октября 1945 года (M1949, p. 100, general records of US military government in Germany, RG 260, National Archives, College Park, MD).

399

Письмо Д. Хиллдринга, директора управления гражданскими делами Военного департамента рабби Иуде Надичу, советнику генерала Эйзенхауэра по еврейским вопросам от 20 февраля 1946 года (box 1, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives).

400

Письма из: box 1, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives.

401

Отчет хранилища архивов в Оффенбахе от 3 мая 1946 года (box 2, folder 2, p. 5, Seymour Pomrenze Papers, RG P-933, American Jewish Historical Society, New York).

402

Отчет хранилища архивов в Оффенбахе от 31 марта 1946 года (с. 6), от 30 апреля 1946 года (с. 6), от 31 августа 1946 года (с. 9), от 31 декабря 1946 года (с. 6) (box 2, folder 1, Seymour Pomrenze Papers, RG P-933, American Jewish Historical Society, New York).

403

Письмо профессора Самуэля Коса Филипу Шиффу, вашингтонскому представителю Комитета еврейского благосостояния от 14 марта 1946 года (“Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives; Отчет хранилища архивов в Оффенбахе от 1 марта 1946 года (box 2, folder 1, Seymour Pomrenze Papers, RG P-933, American Jewish Historical Society, New York).

404

Письмо Макса Вайнрайха Сеймуру Помренцу от 19 марта 1946 года (box 1, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives); об архиве Дубнова см. письмо Макса Вайнрайха директору хранилища в Оффенбахе Джозефу Хорну от 11 июля 1946 года (box 1, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives); о Библиотеке Страшуна и других «имеющих отношение к ИВО» см. докладную записку «Библиотеки, имеющие отношение к ИВО», поданную Сеймуру Помренцу 5 июня 1947 года (box 1, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives, и в “YIVO OAD 18,” pp. 26–35, general records of US military government in Germany, RG 260, National Archives, College Park, MD).

405

Телеграмма Роберта Мерфи, политического советника Американского военного правительства в Германии, госсекретарю от 12 апреля 1946 года (Department of State, RG 59, 800.414/4-1246, National Archives, College Park, MD).

406

Письмо Л. Б. Лафарга Максу Вайнрайху от 23 апреля 1946 года (“Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archive. “Disposition of YIWO library, taken from Poland, but wanted in US, awaiting State Department Decision,” OMGUS, Economics Division, Restitution Branch, “Memorandum on Current Status of Archives and Library Activity,” July 15, 1946, box 5, folder 10, Seymour Pomrenze Papers, RG P-933, American Jewish Historical Society, New York.

407

См. опубликованную стенограмму показаний Суцкевера (на французском): “Nirenberger Protses,” file 4, Sutzkever Collection.

408

“Tezn fun mayn eydes-zogn in nirnberg,” file 14, “Nirnberger protses,” Abraham Sutzkever Collection, Arc 4° 1565, National Library of Israel, Archives Department, Jerusalem.

409

Стенограмма показаний на французском, с. 309–310: “Nirenberger Protses,” file 4, Sutzkever Collection.

410

Письмо Аврома Суцкевера из Нюрнберга коллегам в Москву (file 13, “Nirnberger protses,” Abraham Sutzkever Collection, Arc 4° 1565, National Library of Israel, Archives Department, Jerusalem); см. также: Sutzkever, “Mayn eydes zogn,” 163–164. О выступлении Суцкевера написано в «Правде» от 28 февраля 1946 года, с. 4; этому же посвящена статья Б. Полевого «От имени человечества» (Правда, 4 марта 1946 г., с. 4).

411

Письмо Аврома Суцкевера Максу Вайнрайху от 17 февраля 1946 года (file 19, Weinreich letters, Sutzkever Collection).

412

Abraham Sutzkever, “Mit Shloyme Mikhoels,” в Baym leyenen penimer, 108–111; Moshe Knapheis, “Di Sutzkever teg in Buenos Ayres,” Di prese (Buenos Aires), June 10, 1953, 5.

413

См. ее статью: “Mayn korespondents mit mentshn fun vilner geto,” Di Gold-ene keyt 8 (1951), 203–211; Philip Friedman, Their Brothers’ Keepers (New York: Crown, Crown, 1957), 21–25; Julija Sukys, Epistophilia: Writing the Life of Ona Simate (Lincoln: University of Nebraska Press, 2012); Julija Sukys, And I Burned with Shame: The Testimony of Ona Simaite, Righteous among the Nations (Jerusalem: Yad Vashem, 2007). Яд-Вашем присвоил Шимайте титул «праведница народов мира» в 1966 году.

414

Ona Simaite, “Declaration on Vilna Ghetto Documents,” file 334, p. 1, collection of documents on the Vilna (Vilnius) Ghetto, Arc 4° 1703, National Library of Israel, Archives Department, Jerusalem.

415

Впервые дневник был опубликован на голландском, впоследствии на русском: Шур. Евреи в Вильно. С тех пор он вышел также на немецком, итальянском, литовском и других языках.

416

Simaite, “Declaration on Vilna Ghetto Documents,” 3–6.

417

Письмо Оны Шимайте Аврому Суцкеверу от 10 января 1947 года (file 1, Simaite letters, Sutzkever Collection).

418

Sukys, Epistophilia, 24, 26.

419

И. М. Шмидт. Русская скульптура второй половины XIX – начала ХХ века (М.: Искусство, 1989), 78.

420

И. Я. Гинцбург. Как я стал скульптором. В: Из прошлого: воспоминания, 9–86 (Л.: Государственное издательство, 1924). Его ранние произведения опубликованы и рассмотрены в: Еврейская энциклопедия, Т. 6. С. 534–536 (СПб.: Брокгауз и Эфрон, 1906–1913).

421

Г. Элиасберг, Г. Евтушенко, А. Евтушенко. «Образ Толстого в скульптуре и мемуаристике И. Я. Гинцбурга (к проблеме художественного восприятия». – Вестник ВГУ, серия «Филология, журналистика», № 1 (2013), 124–131.

422

Скульптор Илья Гинцбург / под ред. Е. Н. Масловой (Л.: Художник РСФСР, 1964).

423

“Fun der vilner gezelshaft ‘libhober fun yidishn altertum,’ ” Vilner vokhnblat 44 (November 1, 1913), 2; 47 (November 15, 1913), 2; Chaikl Lunski, “Di yidishe historishetnografishe gezelshaft,” в Pinkes far der geshikhte fun vilne in di yorn fun milhome un okupatsye, ed. Zalmen Rejzen, 855–864 (Vilna: Historish-etnografishe gezelshaf An-ski, 1922); E. I. Goldschmidt, “Di vilner historishetnografishe gezelshaft un ir muzey,” в Grodzenski, Vilner almanakh, 189–194.

424

“Fun der yidisher historish etnografisher gezelshaft,” Undzer tog (Vilna), January 9, 1920, 3; February 4, 1920, 5.

425

Сведения получены от Неринги Латвите, директора исторического отдела Музея Виленского Гаона; см.: «Приглашаем на выставку скульптурных портретов Толстого работы Ильи Гинцбурга», Музей Толстого, Москва; дата обращения 29 января 2017 года, http://tolstoymuseum.ru/exhibitions/1705/?sphrase_id=2147.

426

Письмо Аврома Суцкевера Максу Вайнрайху от 23 мая 1946 года (file 546, Max Weinreich Collection, RG 584, YIVO archives (copy in file 19, Weinreich letters, Sutzkever Collection).

427

Письма Аврома Суцкевера из Лодзи Моше Савиру (Суцкеверу) от 18 октября 1946 года и из Парижа 20 ноября 1946 года (file 1266.3, “Moshe Savir,” Sutzkever Collection).

428

Grossman, “Shmerke!” 48–50. Шмерке выразил желание переехать в Палестину в письме к Х. Лейвику, американскому поэту, писавшему на идише: письмо Шмерке Качергинского Х. Лейвику от 4 августа 1946 года (box 38, H. Leivick Collection, RG 315, YIVO archives).

429

Shmerke Kaczerginski, “Khalutsim lid,” в Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 257–258.

430

Письмо Аврома Суцкевера Максу Вайнрайху от 25 мая 1946 года (Max Weinreich Collection, RG 584, YIVO archives).

431

Текст процитирован в последующем письме Макса Вайнрайха от 5 июня 1946 года (file 1, Weinreich letters, Sutzkever Collection).

432

Письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 17 июля 1946 года (“Briv fun maks vaynraykh tsu avrom sutzkever” (ed. Avraham Nowersztern), Di Goldene keyt, nos. 95–96 (1978), 171–172).

433

Письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу, Шмерке Качергинскому и Хаиму Граде от 15 августа 1946 года (file 1, Weinreich letters, Sutzkever Collection).

434

См. письма Арона Гланц-Лейлеса Аврому Суцкеверу от 15 июня 1946 года, 26 июля 1946 года, 13 августа 1946 года и 10 сентября 1946 года (file 1, Leyeles, Sutzkever Collection).

435

Shmerke Kaczerginski, “Vos ikh hob gezen un gehert in kielts,” Undzer vort (Lodz, Poland), no. 5 (июль 1946 г.), 1–2; Shmerke Kaczerginski, “Di levaye fun di kieltser kdoyshim, fun undzer spetsyeln sheliekh, Sh. Kaczerginski,” Dos naye lebn (Lodz, Poland), July 12, 1946, 1.

436

Richard Walewski, Jurek (Tel Aviv: Moreshet/Sifriyat Hapoalim, 1976), 204–206.

437

Письмо Гершона Эпштейна в ИВО от 26 ноября 1946 года (box 463, file: “France,” YIVO Administration, RG 100, YIVO archives).

438

Письмо Арона Гланц-Лейлеса Аврому Суцкеверу от 1 декабря 1946 года (file 1, Leyeles, Sutzkever Collection).

439

Письмо Аврома Суцкевера Максу Вайнрайху от 28 ноября 1946 года (file 546 Max Weinreich Collection, RG 584, YIVO archives); письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 12 декабря 1947 года (Nowersztern, “Briv fun Maks Vaynraykh,” 173).

440

Письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 30 января 1946 года (Nowersztern, “Briv fun Maks Vaynraykh,” 177). (А также письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу от 21 октября 1947 года (file 3, Kaczerginski letters, Sutzkever Collection)).

441

Письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 21 ноября 1946 года (file 1, Weinreich, Sutzkever Collection); письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 1 мая 1947 года (Nowersztern, “Briv fun Maks Vaynraykh,” 178).

442

Письмо Макса Вайнрайха Гершону Эпштейну от 3 февраля 1947 года (box 478, file: “Epshtein,” YIVO Administration, RG 100, YIVO archives); письмо Макса Вайнрайха Шмерке Качергинскому и Аврому Суцкеверу от 10 июля 1947 года (file 2, Max Weinreich, Sutzkever Collection).

443

Письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 10 июля 1947 года (file 2, “Max Weinreich,” Abraham Sutzkever Collection, Arc 4° 1565, National Library of Israel, Archives Department, Jerusalem); письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 12 июля 1947 года (Nowersztern, “Briv fun Maks Vaynraykh,” 179); письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 17 июля 1947 года (Nowersztern, “Briv fun Maks Vaynraykh,” 180). Надпись зафиксирована в RG 223, file 8, YIVO archives.

444

Письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 5 августа 1947 года (Nowersztern, “Briv fun Maks Vaynraykh,” 181); пинкас находится в part 2, file 184, Sutzkever – Kaczerginski Collection, RG 223, YIVO archives.

445

Письмо Макса Вайнрайха Гершону Эпштейну от 25 июля 1947 года (box 47–48, “Epshtein,” YIVO Administration, RG 100, YIVO archives).

446

Письмо Герберта Готхарда профессору Элиякиму Вайлю, Еврейский университет, от 7 сентября 1945 года (“Korrespondenz… über die Auslieferung der ehemaligen Mitarbeiters in Arbeitsstab Rosenberg, Dr. Gotthard, an Polen, 1945–1947, file 77, “Zentralkomitee der befreiten Juden in der Britische Zone,” RG B 1/28, Zentralarchiv zur Erforschung der Geschichte der Juden in Deutschland, Heidelberg).

447

Shmerke Kaczerginski, “Men hot arestirt dos khazerl,” Unzer moment (Regensburg, Germany), July 14, 1947, 6; письмо Аврома Суцкевера Рахеле Крыньской от 19 ноября 1946 года (file 10, Krinsky letters, Sutzkever Collection).

448

“Gekhapt likvidator fun vilner yivo,” Yediyes fun YIVO, no. 22 (сентябрь 1947 г.), 6 (цит. Dos naye lebn, 18 мая 1947 г.); письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 18 апреля 1947 года (file 2, Weinreich letters, Sutzkever Collection); “Gestapo Agent Who Liquidated Vilna YIVO Captured; Was Masquerading as Jewish DP,” Jewish Telegraphic Agency Bulletin, May 21, 1947. Вскоре после того как Готхард был обнаружен, 4 сентября 1946 года, Макс Вайнрайх написал о нем представителям американских властей и потребовал, чтобы в этом деле разобрались (Box 4, folder 6, Territorial Collection, RG 116, YIVO archives).

449

Письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу и Шмерке Качергинскому от 30 декабря 1946 года (box 472, “1947 correspondence,” YIVO Administration, RG 100, YIVO archives).

450

Письмо Акивы Гершатера Аврому Суцкеверу от 12 декабря 1946 года (file 1, Gershater, Sutzkever Collection).

451

Письмо Шмерке Качергинского Элиасу Шульману от 6 февраля 1948 года (box 3, file 54, Elias Schulman papers, ARC MS15, Katz Center for Advanced Judaic Studies, University of Pennsylvania, Philadelphia).

452

См. письмо Шмерке Качергинского Х. Лейвику от 21 января 1947 года (box 38, H. Leivick Collection, RG 315, YIVO archives); и Grossman, “Shmerke!” 48–50.

453

Tsalel Blits, “Vegn an altn pashkvil fun a yidishn kravchenko,” Undzer Shtime (São Paulo, Brazil), December 20, 1951, 3.

454

Вайнрайх утверждает, что о неразглашении просил Суцкевер в письме к нему от 10 июля 1947 года (file 2, Max Weinreich, Sutzkever Collection). В письме из Парижа от 1 сентября 1947 года Суцкевер пишет Вайнрайху: «Я совершенно согласен с тем, чтобы не оглашать имена. Как вы, возможно, помните, я так считал с самого начала» (Box 472, “1947 correspondence,” YIVO Administration, RG 100, YIVO archives).

455

“A simbol fun vilner yivo in New York,” Yediyes fun YIVO, no. 19 (февраль 1947 г.), 5; “Di yidishe katastrofe in bilder un dokumentn, vos men zet af der oysshtelung ‘yidn in eyrope 1939–1946,’ ” Yediyes fun YIVO, no. 20 (апрель 1947 г.), 1–2.

456

Nowersztern, “Briv fun Maks Vaynraykh,” August 25, 1947, 182.

457

“Dray dokumentn fun yidisher geshikhte: togbikher fun Teodor Hertsl, Zelig Kalmanovitsh un Herman Kruk in YIVO,” Yediyes fun YIVO, no. 22 (сентябрь 1947 г.), 1; “A sutskever un sh. katsherginski in vilner geto,” Yediyes fun YIVO, no. 22 (сентябрь 1947 г.), 7.

458

Письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу от 8 декабря 1947 года (file 3, Kaczerginski letters, Sutzkever Collection).

459

“Fun di vilner arkhiv oytsres,” Yediyes fun YIVO, no. 27 (июнь 1948 г.), 5; “Vilner kolektsye in arkhiv fun YIVO gevorn katologirt,” Yediyes fun YIVO, no. 33 (июнь 1949 г.), 3.

460

Письма Аврома Суцкевера из Лодзи Моше Савиру (Суцкеверу) от 18 октября 1946 года и из Парижа от 20 ноября 1946 года (file 1266.3, “Moshe Savir,” Sutzkever Collection).

461

Письмо Арона Гланц-Лейлеса Аврому Суцкеверу от 1 декабря 1946 года (file 1, Leyeles letters, Sutzkever Collection); письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 4 апреля 1947 года (file 1, Weinreich letters, Sutzkever Collection).

462

Письмо Аврома Суцкевера Х. Лейвику от 4 июня 1947 года (file 1, Leivick letters, Sutzkever Collection); письмо Аврома Суцкевера Максу Вайнрайху от 12 июля 1947 года (box 47–2, “1947 correspondence,” YIVO Administration, RG 100, YIVO archives).

463

Письмо Аврома Суцкевера Максу Вайнрайху от 21 сентября 1947 года (file 562, Max Weinreich Collection, RG 584, YIVO archives). Об оставшихся страницах дневника Крука см. письма Пинхаса Шварца и З. Жайковского Аврому Суцкеверу от 28 октября 1955 года и 16 января 1956 года (file 1, YIVO letters, Sutzkever Collection). Большой объем добавочных материалов Суцкевер передал в ИВО в 1956 году.

464

Письмо Шмерке Качергинского Аврому Суцкеверу от 8 декабря 1947 года (file 3, Kaczerginski letters, Sutzkever Collection). См. также письмо Макса Вайнрайха Шмерке Качергинскому от 8 сентября 1948 года (file 8, Shmerke Kaczerginski Collection, RG P-18, Yad Vashem Archives, Jerusalem, Israel).

465

Письмо Чарльза Киндлбергера, главы отдела экономических отношений с Германией и Австрией Госдепартамента США Джону Слоусону, вице-президенту Американского еврейского комитета от 7 мая 1946 года (box 2, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives); письмо О. Эколса, директора Службы по связям с гражданским населением Министерства иностранных дел Джону Слоусону от 24 мая 1946 года (box 2, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives). См. также: письмо Пола Вандербильта, сотрудника отдела архивов и библиотек Службы реституции, Лютеру Эвансу, сотруднику Библиотеки Конгресса, от 28 июня 1946 года (file 457, p. 457, general records of US military government in Germany, RG 260, National Archives, College Park, MD).

466

См.: Dana Herman, “Hashavat Avedah: A History of Jewish Cultural Reconstruction Inc.” (PhD diss., McGill University, 2008).

467

Письмо Джерома Майкла Д. Хиллдрингу, заместителю госсекретаря, от 21 августа 1946 года, особ. с. 1, 5 (box 2, “Restitution of YIVO property, 1945–1949,” Yivo archives).

468

Телеграмма Дина Эйксона в отдел политических связей, Берлин, 30 апреля 1946 года (440.00119 EW/4–146, Department of State, RG 59, National Archives, College Park, MD); телеграмма из Военного министерства в OMGUS от 2 мая 1946 года (Restitution: Religious and Cultural (Jewish), general records of US military government in Germany, RG 260, National Archives, College Park, MD).

469

Письмо Хадассы Рибалов Максу Вайнрайху от 8 августа 1946 года (box 2, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives).

470

Письмо Макса Вайнрайха Джону Слоусону от 13 августа 1946 года (box 2, “Restitution Box of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives).

471

Письмо Янкеля Гутковича в Еврейский антифашистский комитет от 17 сентября 1947 года (Государственный архив Российской Федерации, Москва. Ф. Р-8114 (Еврейский антифашистский комитет). Оп. 1. Д. 923. Л. 49–50), см. также более позднее обращение Гутковича к председателю Комитета по делам культурно-просветительных учреждений от 2 августа 1948 года (Литовский архив литературы и искусства, Вильнюс (Lietuvos literatūros ir meno archyvas). Ф. 476. Оп. 1. Д. 10).

472

Michael Kurtz, “The Allied Struggle over Cultural Restitution, 1942–1947,” International Journal of Cultural Property 17, no. 2 (май 2010 г.), 177–194; в более общем смысле: Michael Kurtz, America and the Return of Nazi Contraband (Cambridge: Cambridge University Press, 2009).

473

Письмо Лютера Эванса, сотрудника Библиотеки Конгресса, заместителю госсекретаря Джону Хиллдрингу от 25 февраля 1947 года, письмо Джона Хиллдринга Лютеру Эвансу от 11 марта 1947 года (“Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives).

474

Nancy Sinkoff, “From the Archives: Lucy S. Dawidowicz and the Restitution of Jewish Cultural Property,” American Jewish History 100, no. 1 (январь 2016 г.), 117–147; Письмо Люси Шилдкрет Максу Вайнрайху от 16 февраля 1947 года (“Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives).

475

“Summary of YIVO collections,” March 31, 1947, YIVO OAD 18, p. 44, general records of US military government in Germany, RG 260, National Archives, College Park, MD.

476

Письмо Люси Шилдкрет Максу Вайнрайху от 17 июня 1947 года (box 2, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives).

477

Рукописная хронология реституции, письмо из складской компании «Харборсайд» в ИВО (box 2, “Restitution of YIVO Property, 1945–1949,” YIVO archives); письмо Марка Увеелера Люси Шилдкрет от 2 июля 1947 года (box 47–48, file “Germany,” YIVO Administration, RG 100, YIVO archives).

478

См.: Давид Фишман. «Еврейский музей в Вильнюсе, 1944–1949», в Советская иудаика: история проблемы, персоналии. (Иерусалим; М.: Гешарим, Мосты культуры, 2017), 242–260.

479

Gutkowicz, “Der yidisher,” 3; H[irsh] O[sherovitsh], “A Sholem Aleichem oysshtelung in Vilnius,” Eynikayt (Moscow), June 8, 1946, 3.

480

Alexander Rindziunsky, Hurban vilna, 219; Ошерович, неопубликованные воспоминания (no. 370, box 3608, p. 206, Hirsh Osherovitsh Collection, RG 370, Genazim Institute, Tel Aviv).

481

Rindziunsky, Hurban vilna, 219–220.

482

См.: Костырченко. Государственный антисемитизм, 138, 147; Геннадий Костырченко. Тайная политика Сталина: власть и антисемитизм. (М.: Международные отношения, 2003), 352.

483

Рубинштейн Дж. Разгром Еврейского антифашистского комитета. (СПб.: Академический проект, 2002), 54–59. Костырченко. Государственный антисемитизм, 234, 287–288; Костырченко. Тайная политика Сталина, 478.

484

Vytautas Tininis, Komunistinio Režimo Nusikaltimai Lietuvoje, 1944–1953, vol. 2 (Vilnius: International Commission for the Evaluation of the Crimes of the Nazi and Soviet Occupation Regimes in Lithuania, 2003), 239–244.

485

Там же, 247–249.

486

О реорганизации Еврейского музея в городе Вильнюсе в Вильнюсский краеведческий музей см.: ЦГАЛ. Ф. Р-754 (Совет министров Литовской ССР). Оп. 2. Д. 133. Л. 117–126; см. также: Ю. Рожина. «К вопросу об уничтожении памятников истории и культуры Вильнюса в послевоенный период»; Евреи в России: история и культура: сб. трудов / под ред. Д. Эльяшевича. (СПб.: Санкт-Петербургский еврейский университет, 1998), 250–251.

487

Rindziunsky, Hurban vilna, 213, интервью Дова Левина с Александром Рындзюнским, (A 529, 118–119, Oral History Division, Hebrew University); интервью автора с Акивой Янкивским, Лод, Израиль (по телефону), 3 февраля 2010 года.

488

E. Rackovska, “Respublikin˙es spaudiniu saugyklos suformavimas,” в Iš bibliografijos aruodu, 13–20 (Vilnius: Knygų rumai, 1985).

489

“Di likvidatsye fun vilner yidishn muzey,” Nusekh vilne buletin (New York), no. 2 (август – сентябрь 1957 г.), 4; Ran, Ash fun yerushalayim, 196.

490

Beilis, “A vertfuler mentsh,” 5; письмо Шлойме Бейлиса Аврому Суцкеверу от 24 февраля 1987 года (Beilis, file 5, Sutzkever Collection); Rindziunsky, Hurban vilna, 225; anonymous obituary in Folks-Shtime (Warsaw), July 29, 1988.

491

Levin, “Haperek ha-aharon,” 94; Генрих Аграновский, Ирина Гузенберг, Вильнюс: по следам Литовского Иерусалима. (Вильнюс: Музей Виленского Гаона, 2011), 228; Y. Bekerman and Z. Livneh, eds., Kazot hayta ha-morah zehava (Tel Aviv: Igud yotsei vilna ve-ha-sevivah be-yisrael, 1982), 198, 200.

492

Аграновский, Гузенберг. Вильнюс, 559–560.

493

Там же, 77–78; протоколы встречи городского комитета по архитектуре Вильнюса (Вильнюсский региональный государственный архив. Ф. 1036 (Институт проектирования городского строительства). Оп. 11. Д. 158. Л. 58–59.

494

Kühn-Ludewig, Johannes Pohl, 273–285.

495

Herbert Gotthard file, file 14, pp. 82–86, United Nations War Crimes Commission, RG 67.041M, USHMM.

496

Ludmila Hanisch, Die Nachfolger der Exegeten: Deutschsprachige Erforschung des Vorderen Orients in der ersten Hälfte des 20. Jahrhunderts (Wiesbaden, Germany: Harasowitz Verlag, 2003), 187; Christian Albrechts Universität, Kiel: Personal- und Vorlesungsverzeichnis, Sommersemester, 1959 (Kiel, Germany: Walter G. Muhlau Verlag, 1959), 29, 44, 79.

497

Письма Аврома Суцкевера Хаиму Граде от 17 ноября 1947 года, 12 февраля 1948 года (file 252, YIVO archives, RG 566).

498

См.: Ruth Wisse, “The Poet from Vilna,” Jewish Review of Books (Summer 2010), 10–14.

499

Krinsky-Melezin, “Answers to the Questionnaire,” box 1; Abraham Melezin memoirs, “Making a New Life in America,” box 1, Abraham Melezin Collection, RG 1872, YIVO archives.

500

Электронное письмо Александры Уолл автору от 3 августа 2016 года.

501

Письмо Рахелы Крыньской-Мелезин Аврому Суцкеверу от 11 сентября 1991 года (file 1728.8, Sutzkever Collection).

502

“Ershter zhurnalistisher tsuzamentref mitn dikhterpartizan Sh. Kaczerginski,” Idishe tsaytung (Buenos Aires), June 7, 1950, 5.

503

Preface, в Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 13; Jeanne Joffen, “Shmerke kaczerginski’s letste teg,” в Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 92.

504

“A. Sutzkever baveynt dem toyt fun Sh. Kaczerginski,” Idishe tsaytung (Buenos Aires), May 11, 1954, 3; письмо Макса Вайнрайха Аврому Суцкеверу от 6 мая 1954 года (file 552c, Max Weinreich Collection, RG 584, YIVO archives).

505

Chaim Grade, “Eykh noflu giboyrim,” Shmerke kaczerginski ondenk-bukh, 43–45.

506

Rackovska, “Respublikin˙es spaudiniu,” 13–20; Fishman, “Tsu der geshikhte,” 293–298.

507

Интервью автора с Шуламит и Виктором Лировыми, Израиль, 23 декабря 1997 года; интервью автора с Ривкой Чарни, 2 января 1998 года.

508

Неопубликованное интервью неизвестного интервьюера с Мейле Урнизюте, 1; Неопубликованное интервью неизвестного интервьюера с Альмоне Сирьюс Гириене, 3; оба находятся в распоряжении автора.

509

Chaim Shoshkes, “Mayne ershte bagegenishn mit yidn in vilne,” Tog-morgn zhurnal (New York), October 21, 1956.

510

Fishman, “Tsu der geshikhte”; интервью автора со Шломо Курляндчиком, Натания, Израиль, 16 декабря 1997 года.

511

Emanuel Zingeris, “Bikher un mentshn (vegn dem goyrl fun yidishe un hebreyishe bikher-fondn in lite),” Sovetish heymland (Moscow) (июль 1988 г.), 70–73; докладная записка Дины Абрамович Самуэлю Норичу (box 1, uncataloged collection, YIVO Vilna Transfer, 1989–, YIVO archives).

512

Интервью автора с Самуэлем Норичем, Манхэттен, Нью-Йорк, 18 апреля 2016 года.

513

Richard Shephard, “Rejoining the Chapters of Yiddish Life’s Story,” New York Times, August 30, 1989.

514

См.: Hirsh Smoliakov, “Far di kumendike doyres,” Yerusholayim de-lite (Vilnius), June 1990, 4.

515

Я присутствовал на этой встрече в Государственном комитете по делам печати Литовской ССР в июне 1989 года.

516

Jonathan Mark, “Soviet Crackdown in Lithuania Clouds Jewish Archive’s Fate,” Jewish Week (New York), January 18, 1991; интервью с Норичем.

517

“Yivo Unpacks Treasure-Trove of Documents Lost since World War II,” Jewish Telegraphic Agency Bulletin, February 28, 1995; Jeffrey Goldberg, “The Shtetl Is Sleeping,” New York Times Magazine, June 18, 1995; YIVO Institute, “YIVO Institute Recovers Lost Vilna Archives,” YIVO News (Fall 1995), 1. “Report on the Work Completed on the YIVO-Vilnius Documents,” January 30, 1996, box 2, YIVO Vilna Transfer, 1989–, YIVO archives.

518

Masha Leon, “How Jewish It All Was: A Peek at YIVO’s Lost World,” Forward, March 3, 1995, 1.

519

Larry Yudelson, “YIVO Unpacks Documents Lost since War,” Jewish Telegraphic Agency Bulletin, February 28, 1995; Steve Lipman, “Paper Trail,” Jewish Week (New York), March 3, 1995, 1.

520

Sutzkever, Baym leyenen penimer, 205–208 (выборка с этих страниц).

521

Yudelson, “YIVO Unpacks Documents”; Alexandra Wall, “Babushka and the Paper Brigade,” Jewish Standard (Teaneck, NJ), February 9, 1996, 6.

Content

Фишман Давид
Книжные контрабандисты
Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

От автора

Действующие лица

Книжные контрабандисты Как поэты-партизаны спасали от нацистов сокровища еврейской культуры

Введение

Часть первая До войны

Глава первая Шмерке – живая искра партии

Глава вторая Город книги

Часть вторая В годы немецкой оккупации

Глава третья Первая атака

Глава четвертая Интеллигенты в аду

Глава пятая Укрытие для книг и людей

Спасенное сокровище

Глава шестая Пособники или спасители?

Глава седьмая Фашист, бард и учительница

Глава восьмая Понары для книг

Глава девятая «Бумажная бригада»

Глава десятая Контрабанда книг как искусство

Спасенное сокровище

Глава одиннадцатая Книга и меч

Глава двенадцатая Подневольные музейщики и ученые

Глава тринадцатая Из гетто в леса

Глава четырнадцатая Погибшие в Эстонии

Глава пятнадцатая Московское чудо

Часть третья После войны

Глава шестнадцатая Из-под земли

Глава семнадцатая Музей, каких еще не было

Спасенное сокровище

Глава восемнадцатая Тяготы советской жизни

Глава девятнадцатая Слезы в Нью-Йорке

Глава двадцатая Решение об отъезде

Глава двадцать первая Контрабанда книг как искусство – снова

Глава двадцать вторая Выбор Рахелы

Глава двадцать третья Находка в Германии

Глава двадцать четвертая Последний долг

Спасенное сокровище

Глава двадцать пятая Скитания: Польша и Прага

Глава двадцать шестая Париж

Глава двадцать седьмая Возвращение из Оффенбаха, или Пророчество Калмановича

Часть четвертая От ликвидации к возрождению

Глава двадцать восьмая Путь к ликвидации

Глава двадцать девятая Дальнейшие судьбы

Глава тридцатая Сорок лет в пустыне

Глава тридцать первая Пшеничные зерна

Благодарности

Глоссарий

Библиография

Иллюстрации

Примечания