Мишель Харрисон

Другая Элис

Переводчик Мария Брауде

Редактор Анастасия Маркелова

Главный редактор Л. Богомаз

Руководитель проекта А. Маркелова

Корректоры З. Скобелкина, Е. Аксёнова

Компьютерная верстка О. Макаренко

Иллюстрация и дизайн на обложке О. Шайдулина

First published in Great Britain in 2016

by Simon & Schuster UK Ltd

A CBS COMPANY

© 2016 Michelle Harrison

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Рекомендуем книги по теме

Щепотка магии

Мишель Харрисон

Электрическое королевство

Дэвид Арнольд

Мир из прорех: Новые правила

Яна Летт

Найдите Лейлу

Мег Элисон

Восхитительная, совершенно необычная, захватывающая история, в которой есть всё: приключения, загадки, головоломки и – остроумие.

Daily Mail

Великолепная книга… яркое подтверждение того, какой силой обладает слово писателя.

Guardian

Магия, загадки – и, конечно, черные чернила, без которых не состоялась бы эта история. Чудесно написано.

Эби Элфинстоун,

писательница

Джулии, которая любит истории, и всем, кому когда-нибудь хотелось, чтобы герои книг стали реальными

Однажды…

Элис Сильвер никогда раньше не встречала убийц, но в тот день это случилось.

Дороти Граймс прошла мимо окон любимой кофейни Элис.

Элис сидела за самым маленьким столиком, нервно проглядывая открытую тетрадь, лежавшую на столе рядом с чашкой. Кофе остыл, потому что Элис забыла его выпить.

Она переворачивала страницы. Слова плыли перед глазами, слова, написанные ею недели, месяцы назад и тысячу раз перечитанные. Элис уже не понимала, есть ли в них теперь смысл.

Она устала. У нее болела голова, болела шея, даже глаза болели. Раздраженная, она вернулась к началу тетради. Текста здесь было не так много: в основном таблицы и схемы, и еще вырезки из журналов и газет – фотографии, заметки. Одна статья, какое-то время назад отклеившаяся, выскользнула на стол. Элис взяла ее и бегло взглянула на заголовок, который знала наизусть:

«МОЛОДОЙ УБИЙЦА ПРИГОВОРЕН К ПОЖИЗНЕННОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ»

Статье было больше двух лет, но Элис помнила все подробности. Они глубоко потрясли ее, как и каждого в стране. Нелегко забыть о том, что кто-то ее возраста – всего-навсего шестнадцатилетний – мог убить пятерых такими ужасными способами. К тому же характер преступлений запутывал расследование. Большинство убийц каждый раз действуют по схожему сценарию. Здесь все было иначе. Одна жертва задушена, другая забита до смерти дубинкой, третья зарезана, четвертая утоплена, пятая погибла в пожаре – в подожженном доме.

На обороте газетной вырезки сохранилась часть заметки о девочке-подростке, награжденной в конкурсе за свой дневник, который она вела в течение года. Элис вспомнила, как держала вырезку на свету, позволяя тексту на другой стороне тонкой бумаги просвечивать. Как слова из двух разных статей слились в «дневник убийств».

Дневник убийств.

Так ей и пришло в голову соединить обе статьи и ввести в историю, над которой она работала, шокирующего персонажа: девушку-убийцу, описывающую как вымысел свои преступления на бумаге.

Элис поежилась. Иногда удачные идеи возникали случайно – как эта. Кое-что поменять тут и там, новое имя, немного отличающиеся способы убийства. Придумать все это было удивительно легко. Элис не в первый раз спросила себя: нет ли в ней самой затаенного зла, ведь получается придумывать такие ужасные вещи; но все же пришла к выводу, что книжные злодеи всегда плод чьего-то воображения. И, в сущности, какой толк от злодеев, если они не страшные?

Элис отложила вырезку, закрыла глаза и потерла виски. Слова проплывали в темноте под ее веками. Даже так от них было не избавиться. Они окружили ее, заточили в свою тюрьму, откуда освободить могли только другие слова, еще больше слов. Правильных. Проблема была в том, что она их не находила. Она зашла в тупик и понятия не имела, как закончить историю. И теперь ее тревожило, что произойдет, если этого не сделать. Не только из-за того, что пропадет впустую ее труд, но из-за того, что может случиться с ней самой.

Уже несколько месяцев Элис уговаривала себя, что происходившее в прошлый раз не было реальным. Ей все померещилось, виной тому недосыпание, стресс. Но, что бы там ни было, в последние дни все началось снова. Чьи-то тени, какое-то движение, едва уловимое краем глаза. Шаги за ее спиной на пустой улице. Шепот.

Она боялась.

Mедленно выдохнув, она открыла глаза. Кофейня находилась в книжном магазине, на втором этаже. Чаще всего Элис писала дома, но сегодня подумала, что смена обстановки даст словам возможность потечь свободно. Не вышло. Скорее наоборот, ее окружало столько чужих историй – и все завершенные, что это походило на пытку. Книги вокруг не вдохновляли, напротив, чудилось, что они смеются над ней. Элис повернулась к окну и придвинулась к нему еще ближе. Она смотрела на людей, идущих внизу по улице и не подозревающих, что за ними наблюдают. Острый зимний холодок проникал сквозь стекло и пощипывал ей лицо.

А потом Элис охватил озноб: она заметила худощавую фигуру, остановившуюся у витрины магазина через дорогу.

Этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть…

Слова бились в голове Элис под тошнотворные удары отчаянно прыгающего сердца. Она вскочила, даже не осознавая, что делает, и нечаянно толкнула стол. Нетронутый кофе выплеснулся из чашки, забрызгав тетрадь и газетную вырезку. Она прижала ладони к стеклу, не замечая, как кофе стекает со стола, капает на пол и на ее ботинки.

Элис схватила тетрадь и отшатнулась от окна. Газетная вырезка упала на пол, но она не обратила внимания ни на нее, ни на удивленные взгляды других посетителей.

– Только не это, – прошептала она, слова застревали в горле, – пожалуйста, только не это!

Но все равно нужно было убедиться. Спотыкаясь, Элис выбралась из кофейни и кинулась к лестнице. Несколько мгновений, и она уже выбежала из книжного магазина. Ее прерывистое дыхание облачками пара растворялось в морозном воздухе.

Девушка исчезла. Элис оглядывалась по сторонам. Неужели привиделось? Может быть, она задремала? Ведь она уже так давно не спала нормально…

Вот же. Вот мелькнула спина, скрываясь за углом. Элис устремилась вслед. Ее колотило от холодного ветра так, что зубы стучали. Только сейчас она спохватилась, что оставила пальто в кофейне, но вернуться за ним – значит упустить ту, кого ищет. Элис догнала девушку и, поравнявшись с ней, взглянула в лицо.

Ветер унес тихий вскрик, который сорвался с губ Элис.

Это была она.

Она изменила внешность после того, как покинула больницу. Тусклых каштановых волос, висевших дряблыми крысиными хвостиками, больше не было, как не было и неказистого больничного халатика, в котором она выглядела юной и беспомощной. Для всех она стала почти неузнаваема… только не для Элис.

Элис оступилась, столкнувшись с каким-то прохожим, но, потрясенная и охваченная ужасом, совсем не отреагировала на брошенную в ее сторону резкость. Она не раз читала в книгах, как у человека стынет кровь в жилах, но сейчас ощутила это на себе: тепло ушло из коченеющих ног и ледяной холод прокатился волной по телу.

«Что она делает здесь? – подумала Элис. – Она знает? Она уже ищет меня?»

И, будто бы Элис притягивала ее, как магнит, девушка повернулась и пристально посмотрела на нее. На ее лице отразилось любопытство, но никакого намека на то, что она знает, какая между ними связь. Хотя, когда Элис застыла на месте, что-то блеснуло в глазах девушки.

Что-то недоброе. И настороженность.

«Она видит, что я боюсь ее, – подумала Элис. – И ей это нравится».

Дороти Граймс медленно двинулась к ней. Губы ее изогнулись в легкой улыбке. Улыбка стала шире, когда Элис, сама того не заметив, попятилась – и наконец уперлась в стену.

Дороти остановилась – слишком близко. Так близко, что Элис ощущала ее дыхание. От этого ее замутило.

– Мы встречались? – спросила Дороти. Ее голос звучал мягко, но ничего доброго в нем не было. Такой мягкой может быть подушка, которая душит тебя.

– Н-нет… не лично… – едва слышно ответила Элис.

– Но ты знаешь, кто я, не так ли?

– Да, – прошептала Элис. – Я знаю, кто ты.

– И тебе известно, что я сделала.

От нахлынувшей дурноты Элис пошатнулась и с трудом удержалась на ногах, пытаясь прогнать проносящиеся в голове жуткие видения. Дороти, чиркающая спичкой, сжимающая чье-то горло, соскребающая со щек чужую запекшуюся кровь. Да, Элис точно знала, на что она способна.

– Ты читала обо мне в новостях? – Дороти понизила голос. – Обо всех нехороших вещах, которые я совершала?

Элис слабо покачала головой:

– Не совсем так.

– Тогда откуда ты меня знаешь?

– Я знаю… я знаю о тебе все, – прошептала Элис.

Дороти закатила глаза:

– О нет, и ты туда же. Скольких докторов, несущих этот вздор, мне приходилось слушать! «Мы знаем все о тебе, Дороти, – передразнила она. – Ты, должно быть, пережила какую-то травму, Дороти. Мы хотим, чтобы ты вела дневник снов, Дороти, Дороти, Дороти». – Она явно заводилась, ее глаза стекленели. – Повторяют мое имя снова и снова, чтобы заставить меня думать, что они мне друзья.

– Я знаю, – сказала Элис.

– О, знаешь, правда? – Глаза Дороти блеснули.

– Я же сказала. Я знаю о тебе все. – Элис прислонилась к стене, колени дрожали. Хотелось убежать, но она будто увязла в одном из тех снов, где любое движение превращается в замедленный кадр. – Как… как ты попала сюда?

Дороти рассмеялась.

– Ну, раз ты не знаешь этого, ты знаешь обо мне не все, так ведь? – процедила она. – Я следила кое за кем. Кое-кто взял мою вещь, и я хочу ее вернуть.

– Рамблбрук, – пробормотала Элис.

Улыбка исчезла с лица Дороти.

– Откуда ты знаешь? – Она наклонилась к самому лицу Элис. – Тебе лучше начать говорить.

И Элис объяснила.

Несколько секунд Дороти пристально смотрела на нее, а затем разразилась смехом.

– О, это хорошо, – поаплодировала она. – Браво! Даже я не смогла бы такое придумать, а ведь мои сюжеты весьма… закручены. – Все еще усмехаясь, она покачала головой: – Ты действительно в это веришь, правда?

– Нет… Я знаю это.

Дороти тихо присвистнула:

– И еще говорят, что я сумасшедшая. Девочка, ты спятила. У тебя просто кукушка поехала! – Она удовлетворенно хмыкнула: – Можно не беспокоиться, что ты кому-нибудь обо мне расскажешь. Никто не поверит такой чокнутой.

Ее лицо придвинулось еще ближе, и тут Элис очнулась, как будто с нее спал морок. Она размахнулась и тетрадью ударила Дороти по щеке.

– Прочь от меня! Держись подальше!.. Возвращайся откуда пришла! – пронзительно, с отчаянием выкрикнула она. И ударила снова, но не попала, потому что Дороти увернулась. Тетрадь вылетела у Элис из рук и глухо шлепнулась на тротуар.

Она бросилась к тетради одновременно с хихикающей Дороти. Дороти успела первой, и ее взгляд впился в открытые страницы. Преодолевая панику, задыхаясь, Элис выхватила тетрадь.

И без единого слова ринулась прочь, чуть не столкнувшись с черной кошкой, когда сворачивала в переулок. Дыхание прерывалось рыданиями, сжимающими горло, но Элис мчалась дальше. Ее не оставляло чувство, что Дороти Граймс все еще следит за ней, однако, обернувшись, она заметила только нескольких удивленно глядевших прохожих.

Так и не останавливаясь, Элис бежала и бежала, пока не влетела домой, не захлопнула за собой входную дверь и не заперла ее. В зеркале, висевшем в прихожей, она увидела свое отражение: спутанные волосы прилипли к щекам, мокрым от соплей и слез. Мертвенно-серое лицо. Но хуже всего – глаза, дикие, затравленные. Безумные. Неудивительно, после того, с чем она сейчас столкнулась.

– Это невозможно, это не… – жаловалась она пустому дому. Ее дрожащий голос нарушал тишину, как неподходящий кусочек пазла нарушает всю картину.

Она опустилась на пол и съежилась, прислонившись к двери. Дороти Граймс сумасшедшая – Элис знала это лучше, чем кто бы то ни было. Но тогда что это говорит о ней самой?

Может, Дороти права?

Может, Элис еще безумнее, чем она?

Cочинительница

Каждый день сотни людей садятся и начинают писать истории. Некоторые из этих историй печатают, переводят и продают в книжных магазинах по всему миру. Другие обрываются на первой главе или даже на первой фразе, прежде чем их забросят. Иногда история пишется отрывочно и сумбурно, и автор бьется над ней, пока, отчаявшись, не запихивает свое творение под кровать или в стол, где оно и лежит, забытое на месяцы или годы, а то и навсегда. Хотя не исключено, что оно могло бы поведать о таких чудесных приключениях, о каких никому и никогда не доводилось читать.

Но что происходит, если по-настоящему магическая история остается незаконченной?

Это рассказ об одной из подобных историй. Она началась очень давно, когда мне было одиннадцать и все звали меня Мидж. В те времена, когда я страшно волновался, примут ли меня в футбольную команду, и когда едва ли не больше всего на свете любил слушать новые истории, сочиненные моей старшей сестрой Элис.

У Элис был поразительный талант придумывать и писать. Но еще странное и непоколебимое убеждение: каждая начатая история должна быть закончена. Она говорила, что незаконченная история – это ужасно, это не воплотившиеся надежды, это непрожитая жизнь всех персонажей. В общем, любую историю, которую Элис начинала, пусть даже ерундовую, она дописывала, и не важно, если конец получался слабоват. У всех ее историй обязательно был конец.

До тех пор, пока одна из них не осталась незавершенной.

Моя сестра исчезла в пятницу в феврале, когда школа закрывалась на каникулы. Вообще-то ничего особенного тут не было, вот только на этот раз все случилось накануне Призыва. По дороге из школы я рассматривал Подобия – маленькие куклы из соломы или ткани, сделанные так, чтобы они на кого-то походили. Нескольких я заметил еще утром, но за день в окнах и на порогах домов их стало гораздо больше.

Я остановился поглядеть на Подобие, прислоненное к цветочной кадке в одном из дворов. Меня всегда это изумляло: каждый год все в городе делали кукол и выставляли их напоказ.

– Не более странно, чем одну ночь в году, на Хэллоуин, наряжаться призраками, вампирами и ведьмами, – объясняла Элис.

– Но так-то делают много где, – говорил я. – А Призыв только здесь, в Скрипичной Лощине.

– И в других городах есть странные традиции, – отвечала Элис. – Хотя обычно это что-то вроде фестивалей сыра или хороводов вокруг майского дерева, а не такая жуть, как у нас.

Да, я не мог не согласиться с тем, что Призыв довольно жуткий обычай. Единственная ночь в году, когда кого-то – живого или мертвого – можно вызвать с помощью его Подобия. Говорили, что, если тот, кто смастерил Подобие, хочет встречи очень сильно и Подобие выйдет действительно хорошим, все сработает и можно будет задать вызванному вопрос. Только один. А потом этого человека никогда больше вызвать нельзя.

Конечно, никто сам не знал никого из успешно Призвавших. Хотя все слышали рассказы о том, что это якобы удалось сыну троюродного брата чьего-то дяди.

Вечером на рыночной площади разводили огромный костер, на котором сжигались все Подобия. Многие приходили только ради этого зрелища, даже если сами не делали куклу. К тому же с лотков на площади продавали поджаренный зефир и каленые орехи, горячий шоколад и подогретый яблочный сок с пряностями.

Каждый год я играл в игру – пытался понять, кого изображают куклы. Некоторые (вроде тех, что создавала дама, работавшая в магазине «Все для вязания») были великолепны, но я не мог угадать, чьи это Подобия. Другие, каких, например, делал Томми Паркер из моего класса, выглядели и вовсе не по-людски, зато их можно было опознать по футбольной форме, по майке с номером его любимого игрока. Еще были трогательные: серая войлочная собака по кличке Фенчёрч, которая пропала больше года назад; неприятные: Джек-потрошитель, изготовленный мистером Шервудом – учителем истории, который все свое свободное время строил теории в попытках раскрыть личность убийцы.

Я дошел до белых ворот коттеджа, стоявшего в стороне от дороги. Рядом с цветочным горшком притулилась маленькая соломенная фигурка. Из тех, что навевают печаль: старик, живший в коттедже, каждый год мастерил одинаковых маленьких куколок.

Фигурка светловолосого мальчика в очках. На нем всегда была одинаковая одежда и одни и те же маленькие старомодные очки, только лицо с каждым годом становилось все менее отчетливым, потому что зрение старика ухудшалось.

Никто толком не разговаривал со стариком, а потому не известно было, кто этот мальчик. Некоторые рассказывали, что это его сын, которого увезла жена и которого он больше не видел; другие утверждали, что ребенок умер; а однажды я услышал ужасную историю о том, что старик ехал на машине и сбил насмерть незнакомого мальчика. Куча версий, и все безрадостные… все, кроме одной.

Элис считала, что здесь кроется другое: старик раньше путешествовал во времени и теперь хочет использовать Подобие, чтобы поговорить с самим собой – с мальчиком, каким был в прошлом. Расспросить его о том, что давно забыл. У Элис все оборачивалось историей, и как раз в такую мне хотелось верить.

Я пошел дальше, срывая листья с живой изгороди и решая, делать ли Подобие или нет. Обычно этим занималась Элис, но она, в отличие от меня, была человеком творческим.

К тому времени, как я добрался до Кукушкина переулка, где мы жили, уже стемнело и тонкий ломтик луны повис над маленьким магазинчиком на углу. До нашего дома под номером 35 оставалось всего ничего. С улицы, если посмотреть на фасад, этот старый дом выглядел совсем маленьким, но внутри, протяженный в длину гораздо больше, чем в ширину, оказывался неожиданно просторным. Когда я вошел, меня окутало теплом, а из кухни доносился запах чего-то вкусного.

Я повесил ключи на крючок в прихожей и вошел в гостиную, где пылал камин. Сбоку от него стояли ведро с углем и корзина с поленьями, а прямо перед камином, растянувшись на коврике, спала наша кошка Твич; ее черная шерсть поблескивала в отсветах огня. Я поднес замерзшие пальцы к теплу. Из кухни слышалось, как кто-то мурлычет песенку. Это тихо напевала Элис, помешивающая что-то в большой кастрюле на плите.

– Что у нас на ужин? – Я глубоко втянул носом аппетитный запах, и живот забурчал от голода. Перестав мурлыкать, Элис с улыбкой повернулась ко мне.

– Тушеное мясо. – Она накрыла кастрюлю крышкой и сунула две тарелки в плиту, чтобы согреть. – Перестань нюхать, весь запах украдешь.

Я ухмыльнулся. Элис всегда дурачилась в таком духе, больше чтобы посмешить меня, а заодно и себя, но еще, думаю, она просто не могла иначе. Сестра видела волшебство во всем: пятна от чая из чашки оказывались следами эльфов, садовые статуи – заколдованными людьми и животными, превращенными в камень. Сочинительство было у нее в крови. А кровь у меня и сестры отличалась. У нас были разные отцы. Ее отец бросил их с нашей мамой, когда Элис исполнилось три года. За прошедшие тринадцать лет она видела его всего несколько раз.

Глядя, как Элис накрывает на стол, я заметил пластырь у нее на пальце:

– Что случилось?

– Хм? О, это. Мой палец решил, что хочет быть морковкой, и ринулся наперерез ножу.

– Вечно ты дурачишься, – прыснул я. Но тут увидел, что стол накрыт только на двоих.

– А мама сегодня не ужинает с нами? – Мой голос жалобно дрогнул.

Элис положила ложки и вилки на стол и принялась нарезать хлеб.

– Она собиралась, но позвонила и сказала, что задержится допоздна.

– Опять?

– Кто-то заболел, а у мамы скоро книжная ярмарка. Она завалена работой.

– Она всегда завалена работой, – мрачно сказал я и сел на свое место.

Я так ждал этого вечера! Последнее время мама приходила поздно. Она работала в отделе авторских прав в крупном издательстве, то есть продавала книги во множество разных стран. Мы не сидели за столом вместе уже больше недели. И больше недели у меня не получалось поговорить с ней даже утром перед школой, когда мы в спешке наглаживали форму и быстро глотали хлопья из миски. Папу мы тоже почти не видели. Он работал на нефтепромысле, на буровой, и иногда не приезжал домой месяцами. Весной Элис окончила школу и взяла на себя почти всю готовку и домашние заботы. Она была для меня не просто сестрой, она была мне как вторая мать.

– Это не навсегда, – сказала Элис. – Все устаканится после книжной ярмарки.

Она разложила плавающее в подливке тушеное мясо и клецки по тарелкам, и я принялся жадно уплетать, но сама Элис только рассеянно клевала. Когда мы сменили тему и заговорили о Призыве, я рассказал о Подобиях, которые видел по дороге домой. Элис отложила ложку и перестала есть совсем, только слушала. Мы вспомнили старика и его куклу-мальчика, глаза Элис затуманились, и я подумал, не напишет ли она историю о старике, мастерившем Подобие, чтобы побеседовать с самим собой в детстве. Придумывая своих персонажей, она часто брала за основу людей из реальной жизни, если что-то в них казалось ей интересным.

– Ты в этом году будешь делать куклу? – спросил я.

– Подобие? – Элис неопределенно покачала головой. – Мне нужно заняться другими делами.

Я почувствовал облегчение пополам с разочарованием. Облегчение, потому что, раз Элис не станет это делать, значит, и мне необязательно. И разочарование – потому что она всегда выбирала кого-то интересного, например своих любимых писателей или даже действующих лиц из их книг. Как-то ее учитель дал задание, посвященное этой традиции, и раскритиковал Элис перед всем классом за то, что она для своего Подобия выбрала книжного героя. Элис ответила: «Книжные герои для меня реальны».

Мне нравилось это в ней.

Позже мы ели рисовый пудинг перед камином. Около девяти Элис вышла во двор, чтобы принести еще угля, холодный воздух проник через заднюю дверь, и меня зазнобило, когда его ледяные пальцы дотянулись до моей шеи. Элис поворошила кочергой в камине, подбросила угля и устроилась в кресле.

Я отложил домашнее задание по математике и зевнул. Элис не так строго, как мама, следила, вовремя ли я иду спать, главным образом потому, что частенько не замечала, который уже час.

Я прилег на ковре рядом с Твич и наблюдал за сестрой. Она сидела, поджав ноги, на коленях – открытая тетрадь, в длинных тонких пальцах – любимая ручка. Ее рука застыла, Элис смотрела на огонь, хотя я догадывался, что на самом деле она его сейчас и не видит. Я знал, что лучше не спрашивать, о чем она думает. Мою, обычно спокойную, сестру мало что могло вывести из себя, но, когда она витала в своих фантазиях, прерывать ее было нельзя. Фантазируя, она сочиняла истории и от любого вмешательства теряла нить мысли.

Судя по тому, как она покусывала верхнюю губу, c историей что-то не ладилось. Раз или два Элис принималась писать, но выдирала страницы и бросала их в огонь. Потом вдруг схватила ручку и начала стремительно, безостановочно строчить. Сделав паузу, снова стала напевать странную мелодию, ту самую, которую я слышал, когда она готовила ужин. Время от времени она что-то вычеркивала, но продолжала писать, пока не закончила страницу. Проглядела написанное с легкой улыбкой. Поэтому я удивился, когда она снова вырвала лист, смяла в комок и, как и раньше, кинула в огонь. Скомканная бумага стукнулась о заднюю стенку, пониже дымохода, отскочила и выпала перед камином. Элис наклонилась, чтобы поднять, но отвлеклась на звук: по телевизору начались девятичасовые новости.

Она захлопнула тетрадь.

– Я и не думала, что уже так поздно. Иди-ка прими ванну. Тебе пора в постель. – Элис поднялась, закрыла заслонку в камине и пошла на кухню ставить чайник. Ее настроение поменялось – она снова выглядела обеспокоенной.

Вместо того чтобы подняться наверх, я пошел за сестрой и остановился в дверях кухни. Плитка на полу холодила ноги даже через носки. Элис была босиком, но то ли не мерзла, то ли просто не замечала этого. В руке она держала пакетик с чаем, но даже не поднесла его к чашке, похоже, погрузившись в свои мысли.

– Все в порядке? – спросил я. – Ты почти не ела за ужином.

– Мне не очень хотелось. Когда сам готовишь, есть не так вкусно.

– А что ты писала? – Я переступал с ноги на ногу, чтобы пальцы не сводило судорогой.

– Просто историю, – тихо сказала Элис.

– Почитаешь мне?

Она покачала головой:

– Еще не готово. Никому, кроме меня, пока не понять, в чем там дело.

– А о чем она?

– Секрет. – Элис наконец опустила чайный пакетик в чашку. – Это вертелось у меня в голове месяцами. А теперь я… ну, застопорилась. Не могу придумать, как все будет разворачиваться дальше и чем закончится. – Она вздохнула и пробормотала: – Может, вообще никак…

– Тогда придется сочинить какой-нибудь несерьезный финал, как ты умеешь, – сказал я. – У каждой истории должен быть конец, правильно?

– Правильно. – Элис чуть заметно улыбнулась. – Но несерьезный не подойдет. Эта история другая…

Я посмотрел на тетрадь, торчащую из ее кармана.

– А что ты еще пишешь? Какие-нибудь детективные рассказы?

– Только эту историю, – ответила она. – Больше ничего.

– Ничего, даже совсем крошечного?

– Ничего, даже с бобовое зернышко.

– Бобовые зернышки нельзя недооценивать, ты же знаешь, – сказал я. – Взять хотя бы то, что случилось с Джеком и бобовым стеблем.

– Ты прав. Но у меня кончились бобы – и волшебные, и печеные, и вообще любые. – Элис потерла лоб. – Эта история… она отнимает у меня все. Все полностью.

В ее взгляде было что-то непривычное. Она и раньше сталкивалась с трудностями, когда писала, но нынешним вечером имела в виду другое. Только однажды я видел сестру такой.

Прошлым летом.

Никто, кроме нее, не знал, о чем была та история, и она поклялась, что никто никогда и не узнает. Она уничтожила все, не закончив. Но прежде сказала мне кое-что, и я очень испугался, потому что видел: сама Элис в ужасе.

Чайник забурлил. Она налила кипяток в чашку с пакетиком:

– Если бы историю было так же легко приготовить, как чай…

– У тебя все получится, – сказал я. – У тебя всегда получается.

– Не всегда.

Мы взглянули друг на друга и неловко замолчали. Я догадался, что она тоже думает о прошлом лете. О незаконченной истории… и о том, что мне рассказала.

Элис вернулась в гостиную. Я пошел следом, и мы бок о бок сели у камина, ничего не говоря. Она отхлебнула чай, поставила чашку на камин и уткнулась взглядом в огонь. Я понимал, что она обдумывает сюжетные линии, размышляет о персонажах. К чашке она больше не притронулась, и я не напоминал. Хотя с самого начала знал, что чай остынет, пока она о нем вспомнит.

А еще я знал, что эта история – о чем бы она ни была – не приведет ни к чему хорошему.

Cорочье гнездо

Среди ночи я проснулся, дрожа от холода. Одеяла съехали, и, когда я накрылся снова, комикс, который я читал перед сном, соскользнул с кровати и упал на ковер. Заметив под дверью спальни слабое пятно света, я повернулся. Лампа на лестнице была выключена, желтый свет просачивался с чердака, из комнаты Элис.

Я прислушался. Сначала не доносилось ни звука, потом я уловил тихий шелест бумаги. Элис все еще не спала.

Я вылез из кровати и незаметно вышел на лестничную площадку. Прямоугольный люк в потолке был открыт, с чердака спускалась складная лестница. Держась за перекладины, я стал взбираться по ней. Лестница чуть поскрипывала под моим весом.

Я просунул голову в комнату Элис. Сестра склонилась над столом, на котором лежали ее записи, на ней был пушистый халат, тапочки и синие перчатки без пальцев. Она опять напевала ту мелодию, снова и снова, прерываясь только на вдох. Я позвал ее, очень тихо, но она все равно подскочила.

– Мидж, – повернувшись, она потерла глаза, – почему ты не спишь?

– Я спал. Что-то меня разбудило. – Выбравшись из люка, я все еще стоял на коленках на толстом ковре. – А что за мелодию ты все время напеваешь? Ты сама ее придумала?

– Не совсем… Ну, вроде того.

– Вроде того?

– Ее сочинил один из моих персонажей. Это его мелодия, не моя.

Я ничего не сказал. Я привык к таким ответам. Чаще всего они мне очень даже нравились, но иногда, как сегодня, тревожили.

– Который час? – спросила она.

Я пожал плечами:

– Почему ты до сих пор не спишь?

– Не могу уснуть.

– Ты выглядишь так, будто тебе давно пора.

– Здесь, наверху, холодновато. – Элис подула на руки, встала и подошла к кровати, стиснув в руке тетрадь. – Давай укладываться.

Мы забрались в кровать, ее подушка у изголовья, а моя в ногах, как обычно.

– Ты забыла, – сказал я.

– Забыла что?

– Загадать загадку.

У нас с Элис была игра. Каждый раз, чтобы зайти друг к другу в комнату, требовалось разгадать загадку. Мы придумывали их и отгадывали часами, и я неплохо наловчился.

– Ну, ты ведь уже здесь, теперь вроде и незачем.

– Все равно загадай.

Элис вздохнула.

– Хорошо, вот: в моем запасе не кончаются слова, моя острота известна всем, как и то, что я не люблю быть тупым. И все же я никогда не скажу ни слова. Кто я?

– Ух. Это очень заковыристо. Словарь? Нет, не может быть. Хм… Дай подумать. – Я свернулся калачиком под одеялом, даже нос засунул под него.

Кончики ушей все равно зябли. На чердаке всегда стоял холод. Здесь не было отопления, как в остальном доме, только пара масляных обогревателей, которые не давали совсем замерзнуть. Но Элис никогда не жаловалась; она любила свою чердачную каморку. А я, наверное, еще больше.

О человеке многое можно рассказать по его комнате.

Элис всегда говорила, что писатели – как сороки блестящее – тащат к себе все приглянувшиеся им идеи. Вот и у Элис комната была гнездом. Битком набитая всякой всячиной, которая обычному человеку показалась бы совершенно бесполезной, как простая деревянная бусина. Но Элис умела нанизывать деревянные бусины на одну нить, превращая их в драгоценное ожерелье.

Над ее столом была, как она ее называла, «стена вдохновения». Сюда она прикрепляла самое разное: газетные статьи, открытки, фотографии. Все, что когда-нибудь может натолкнуть на идею сюжета. Тетради складывались аккуратными стопками или валялись по всему столу. Это зависело от того, как шла работа: чем больше беспорядка, тем лучше. Элис сначала писала от руки, а потом уже переносила написанное в ноутбук, занимавший на столе почетное место. Рядом с ним стояла старая пишущая машинка «Вудсток», которую папа нашел на барахолке всего за несколько фунтов. Весила она, наверное, больше, чем стол, и клавиши с буквой «А» не хватало, но Элис считала, что это лучший подарок на свете.

В углу стоял столик поменьше, с чайником, чашками и открытой упаковкой долго хранящегося молока. Использованные чайные пакетики громоздились в лужице на блюдце, впрочем, это смотрелось вполне уютно, ничего неряшливого. Крана здесь не было, но Элис не спускалась в кухню, а наливала чайник в ванной на моем этаже.

Вдоль стен выстроились книги, между ними, где хватало места, – всякие затейливые штучки: старый ключ, вставленная в рамку открытка с оленем, украшенная разноцветными стеклышками лягушка с секретным механизмом – нажмешь, и у нее открывается рот, а там тайничок, где можно спрятать что-нибудь ценное или важное. Элис всегда любила разные безделушки, они будили воображение и вдохновляли ее. Даже лоскутное одеяло казалось волшебным. Так и в сказках – чего только не было: хрустальная туфелька, прялка, часы, бьющие полночь. В сказках, которые Элис рассказывала мне, когда я был маленьким, в сказках, на которых выросли почти все.

Пусто в комнате было только на полу. Мама строго-настрого велела Элис не оставлять на полу ничего. Вообще ничего. Ни книг, ни крошек от печенья.

Правило было введено через несколько недель после того, как Элис перебралась в чердачную комнату. Она споткнулась о чашку с остывшим чаем, оставленную у кровати. Чашка полетела в люк, и Элис чуть не рухнула туда же. Мама пригрозила запереть чердак и снова водворить ее в одну комнату со мной, если правило хоть раз будет нарушено.

Я услышал, как Элис что-то написала в тетради, вздохнула и снова перечеркнула написанное.

– Тебе бы поспать, – мой голос из-под одеяла звучал приглушенно. Я согрелся, глаза уже закрывались.

– Тебе бы последовать собственному совету, – мрачно ответила сестра. – В твоей собственной постели.

– Там, внизу, холодно.

– Здесь, наверху, холоднее.

– Мне сейчас уютно, – пробормотал я. Я знал, что она не заставит меня уйти в мою комнату. Я часто пробирался сюда, когда не мог заснуть или просыпался после плохого сна.

Я выглянул из-под одеяла. Элис откинулась на подушку, прикрыв лицо рукой так, что виден был только рот. В другой руке она все еще сжимала тетрадь.

– Тебе пора спать, – повторил я.

– Нет, пока я не придумаю, как быть c этим.

– Может, придумаешь утром.

– Я так себе говорю уже неделю.

У меня в животе что-то сжалось, и я прошептал:

– Не надо.

– Не надо что?

– Ты знаешь что. Не надо как тогда… когда ты тоже так… когда ты в прошлый раз была такой и все случилось…

– Ничего не случилось.

– Не ври.

– Все писатели врут, – пропела она. – Этим мы и занимаемся.

– Я не о том говорил, ты знаешь.

Элис засмеялась, хотя ничего смешного тут не было.

– Ты заболела тогда! – разозлился я. Сон теперь ушел совсем. – И тебе снова будет плохо, если будешь так продолжать.

– Не буду. И вообще, это был обычный грипп.

– Неправда. Ты просто сказала так маме и папе, – возразил я. Элис все еще прикрывала лицо рукой, но ее губы упрямо сжались. – Но я ведь знаю, что это неправда. Если ты опять заболеешь, я не стану тебя больше прикрывать. Я скажу им правду, и мама отправит тебя назад, в мою комнату. Здесь ты сидишь и пишешь день и ночь, так нельзя.

Элис отвела руку и сердито глянула на меня:

– Ты так не сделаешь.

– Сделаю.

Она еще сильнее сжала губы и снова закрыла лицо рукой, но я успел увидеть, как блеснули ее глаза.

– Почему ты пишешь? – спросил я уже мягче. – Почему продолжаешь писать? По-моему, у тебя потрясающе получается. Лучше твоих историй нет. – И нерешительно добавил: – Но в такие моменты, как сейчас, ты вообще забываешь, что значит радоваться.

Она громко сглотнула:

– Зато, когда все идет хорошо, я на седьмом небе.

Крыть было нечем, я знал: это правда. Тогда я попробовал отвлечь ее – первым, что пришло в голову:

– Расскажи о своем отце.

Она фыркнула:

– Ты слышал уже сто раз.

– Расскажи еще.

Элис помедлила и глубоко вдохнула. А потом заговорила, ровным и чистым голосом. И, как всегда, меня охватило волнение, когда она произнесла первые, знакомые мне наизусть слова.

– Он был странником, речным цыганом. Цыгане остановились на канале в день летнего праздника, причалив свои узкие лодки у моста. На праздник пришла и мама с подругами. Там было столько всего интересного. С лотков продавали пирожные и цветочную рассаду, путешественники тоже торговали всякой всячиной. Вещицами, вырезанными из дерева, рисунками, сидящими в клетках птицами с диковинно окрашенными перьями.

Не то чтобы она его заметила; скорее, увидела, что он заметил ее. Красавцем его было не назвать, но его лицо притягивало взгляд. Она поняла, что чем дольше смотрит на него, тем больше он ей нравится. Нос немного длинноват, а губы слишком тонкие, но глаза зачаровывали. Бледно-серые, почти серебряные, как две луны, над которыми распростерлись черные тучи – его брови.

Он не сразу заговорил. Просто поманил ее пальцем.

«У меня есть кое-что для тебя», – сказал он и открыл деревянную шкатулку, где лежали свитки, каждый перевязан лентой.

«Что это такое?» – спросила она.

«Истории, – он вытащил один из свитков. – А эту я написал для тебя».

Она почувствовала, как краснеют щеки, и услышала за спиной шепот и хихиканье подружек.

«Полагаю, вы хотите получить плату за это?» – она подумала, не положить ли свиток назад в шкатулку, но любопытство взяло верх.

Он пожал плечами:

«Мне ведь нужно есть, верно?»

«Сколько?»

«Знаешь, скажу тебе так», – он сорвал травинку и пожевал ее белыми, почти идеальными зубами. Почти идеальными – только четыре передних зуба внизу стояли под углом, как будто буква «У» встретилась со своим зеркальным отражением.

«У – ум, – промелькнуло у нее в голове. – Удивительный. Улыбка. Узнавание».

«Прочти, – продолжил он, – а потом заплатишь, когда поймешь, чего это стоит».

И вот она взяла свиток и отошла в сторону, чтобы подруги не помешали читать. Еще не дочитав до конца, завороженная историей, она уже влюбилась в него.

У – упоение. Уязвимость.

Так любовь стала ценой, которую она заплатила. Дорогой ценой, потому что он любил свои истории больше, чем ее. Четыре года спустя он ушел. И она обнаружила, что У – это еще и удар, утрата. Урок. Но, хоть он и бросил ее, она осталась не одна. Их дочь звали Элис. Имя выбрали легко – такое носила девушка из сочиненной им истории.

Элис остановилась, как часто делала, дойдя до этого места. Порой чувствовалось, что ей не хочется говорить дальше, но она всегда продолжала:

– Элис подрастала. Отца она почти не помнила и не знала, но его любовь к историям и дар их рассказывать передались ей. Она росла, росло и ее любопытство. Однажды она решила порыться в вещах своей матери и нашла кое-что, что могло привести к отцу. И она отправилась к нему.

Казалось, он был рад ее видеть. Они провели вместе день, разговаривали и, в общем-то, заново знакомились. Ловили рыбу в реке, ели ее на ужин и рассказывали друг другу истории. День закончился, Элис пора было уходить. Перед прощанием отец и дочь строили планы и давали друг другу обещания. Но это тоже было сочинительством, потому что в следующий раз, когда она вернулась, его уже не было.

Элис замолчала. История закончилась, но каждый раз, услышав ее, я гадал, что же осталось недосказанным, что она сохранила в тайне.

Я помнил день, когда Элис готовилась отправиться на поиски отца. Поначалу это казалось приключением, как в одной из ее историй. Мы перешептывались, пока я стоял в дозоре на лестничной площадке, а Элис собирала маленький чемоданчик: одежда, коробочка с ланчем, книга, блокнот с карандашом и свой лучший рассказ – перевязанный серебряной ленточкой – для него.

Я был еще мал, но сумел распознать тревогу в мамином голосе и понять, что дела плохи, когда она обнаружила, что Элис не появлялась в школе. И когда мама заплакала, я раскололся. Как только я выдал секрет Элис, мама кинулась за ней, оставив меня с соседкой. Вернулась она очень поздно, вместе со смущенной Элис. У обеих на щеках отчетливо проступали дорожки высохших слез.

В тот вечер нас отправили спать сразу после ужина. Было еще рано, и я был слишком взбудоражен, чтобы спать, но мама не разрешила нам разговаривать. Элис сидела за столом, уставившись в потрепанную книгу сказок, открытую на «Спящей красавице». Ее палец касался веретена на картинке.

Дверь отворилась, и мама заглянула в комнату. Мы не слышали, как она поднималась по лестнице, и подскочили от неожиданности.

– Не считаете, что с вас обоих на сегодня достаточно неприятностей? – рассерженно произнесла она. – Свет выключить, книги убрать и никакой болтовни.

– Мама, – тихо позвала Элис.

– Что еще случилось? – мамин голос звучал прохладно. Она уже успокоилась, но испытывать ее терпение было страшновато.

– Ты веришь в проклятия? – спросила Элис.

Повисшую в комнате тишину нарушил мамин голос:

– Нет, – она подошла к Элис, взяла книгу у нее из рук и закрыла. – И тебе тоже не стоит, если у тебя есть хоть капля здравого смысла. – Отложив книгу, она погладила Элис по щеке. – Я догадываюсь, о чем говорил тебе отец. Забивал твою голову вздорными выдумками.

– Но что, если… – начала Элис.

– Это ерунда, – перебила мама. – Я точно знаю, потому что и мне он когда-то говорил такую же ерунду.

Элис ничего не ответила, но отвернулась от маминой руки.

– Я понимаю, что он твой отец, Элис, – вздохнула мама. – И понимаю твое желание узнать его поближе. Я не буду стоять у тебя на пути, но скажу то, что думаю, даже если ты не хочешь этого слышать. Надо быть осторожнее с теми, кому веришь, и с тем, во что веришь. Иногда верить очень хорошо, но иногда – опасно. Если кто-то верит, что он проклят, значит, так и есть.

Когда мама спустилась вниз, я не мог сдержать любопытства и громким шепотом стал расспрашивать Элис о таинственном проклятии. Но сестра отказалась говорить и впредь, рассказывая историю об отце, никогда не упоминала об этом.

– Элис? – окликнул я, пальцами ноги подтолкнув ее локоть. – Ты веришь в проклятия?

– Если кто-то верит, что он проклят, значит, так и есть. – Она повторила мамины слова.

– Ты думаешь, что ты проклята? – спросил я.

– Давай спать, Мидж. Сейчас слишком поздно для таких разговоров, а то кошмары будут сниться.

– Элис?

– М-м-м?

– Ответ на твою загадку… Карандаш?

– Да, молодец. А теперь спи.

Я закрыл глаза, довольный, что одержал хотя бы одну победу. Что до проклятия, то я решил утром снова спросить сестру.

Но я не смог это сделать, потому что, когда наступило утро, Элис исчезла.

Черная кошка

На следующее утро я спустился на кухню и обнаружил, что дом пуст. Ни Элис, ни мамы. Хотя кто-то вытащил из кладовки под лестницей коробки для непогоды и оставил их на кухонном столе. Элис любила их – в них хранились всевозможные материалы для рукоделия, и нам было чем заняться в дождь и слякоть, когда на улицу не хотелось.

На холодильнике висела записка, прикрепленная магнитом. Я снял ее и прочитал.

«Элис и Мидж, – говорилось в ней, – я ушла ненадолго. Не ешьте – когда вернусь, на завтрак будут блинчики! С любовью, мама.

P. S. Достала коробки для непогоды, чтобы делать Подобия к Призыву».

Блинчики! Теперь, при свете дня и с блинчиками, замаячившими на горизонте, ночной разговор с Элис о проклятиях казался просто дурным сном. Я окликнул сестру, думая, не принимает ли она душ наверху, но она не ответила, да и трубы не булькали, как обычно, если кто-то мылся в ванной.

Я проснулся один в кровати Элис, что случалось нередко, когда я спал там, на чердаке, – она вставала, не разбудив меня, и передвигалась тихо, как мышка. Странно было другое: в комнате стоял зверский холод. Обогреватели не работали, хотя Элис первым делом всегда включала их.

Я налил в стакан апельсинового сока и сел. Что-то теплое и пушистое проскользнуло под столом у моих ног, а затем темная тень просочилась через кухонную дверь.

– Доброе утро, Твич! – крикнул я вслед, залпом заглотив апельсиновый сок, и приоткрыл ближайшую коробку. Из вороха шерстяных ниток и лоскутов ткани высунулась черная лапа и проказливо шлепнула меня по руке.

– Ой! – я отдернул руку. На большом пальце проступила капелька крови. Коробка на столе зашуршала, и из нее выглянула озорная черная мордочка с ленточкой на ухе.

– О нет, – пробормотал я. Это была Твич.

Я быстро вошел в гостиную и огляделся. У нас и раньше случались проблемы с чужими кошками, проникавшими в дом через кошачью дверь и воровавшими еду у Твич, но сейчас никаких следов вторжения не было заметно. Наверное, непрошеный гость уже улизнул. Только я вернулся на кухню и собрался снова сесть, как услышал характерный сигнал, и что-то зажужжало рядом с тостером.

Телефон Элис.

Оставленный заряжаться. Но Элис, как с ней нередко бывало, не воткнула шнур в сеть. Звуковой сигнал предупреждал о низком заряде батареи. Я подошел, подключил питание и нахмурился. Элис никогда не расставалась с телефоном. Но где же она? Вдруг я засомневался: может, она все еще спит, укрытая одеялом, а я, встав, просто не заметил? Это объяснило бы, почему обогреватели не включены. Я решил пойти и проверить.

Перепрыгивая через две ступеньки, поднялся на второй этаж, затем вскарабкался по складной лестнице на чердак. Нет, я не ошибся. Одеяла откинуты, как я их оставил, и на кровати определенно не было Элис. Однако кровать не пустовала.

– Как ты здесь очутилась? – озадаченно спросил я. – Ты ведь была на кухне минуту назад.

Твич подмигнула мне из-под скомканной простыни, затем демонстративно повернулась спиной и стала вылизывать свою гладкую черную шерсть. Я уже собрался спуститься с чердака, но кое-что привлекло мое внимание.

Слуховое окно в крыше было приоткрыто, совсем немного – щель.

Неудивительно, что здесь так холодно. Я встал на кровати и закрыл окно, затем оглядел комнату и снова посмотрел на Твич. В кошачьей шубке что-то блеснуло: золотистый жетон на фиолетовом бархатном ошейнике. Такого шикарного у Твич не было, ее был зеленым и потертым.

– Погоди-ка, – сказал я. – Ты ведь не Твич, верно?

Кошка перестала вылизываться, вспрыгнула на стол Элис и разлеглась на тетрадях, лениво рассматривая меня.

– Тогда кто ты? Нам лучше увести тебя отсюда, пока мама не вернулась. – Я подошел почти вплотную и говорил тихо, чтобы не спугнуть кошку, но она, похоже, чувствовала себя как дома. Я легонько погладил ее по спине. Она замурлыкала и подняла хвост. Вблизи было заметно, что она все-таки немножко отличается от Твич. Шерсть подлиннее и более холеная, хвост не такой пушистый, и глаза золотистые, а не по-кошачьему зеленые, как у Твич.

Я почесал ей шею, нащупал в шерстке ошейник и на нем маленький, с красивым камешком жетон. Перевернул его, чтобы посмотреть на обратной стороне адрес или номер телефона. Ни того ни другого, хотя выгравированы три буквы:

Т.Э.Э.

Я нахмурился. Т.Э.Э.?

– Ну, пошли, – вздохнул я и попытался приподнять кошку. Она перекатилась на спину и шаловливо отпихнула меня лапами. Подушечки лап черные. И нос. У Твич нос и пятки розовые. А это была совершенно черная кошка – чернее не бывает.

– Ты очень красивая, – сказал я, снова поглаживая ее. – Но тебе нельзя оставаться здесь. Я быстро окинул взглядом чердак и принюхался. Однажды забравшийся в дом кот сделал лужу, но сейчас я не чувствовал никакого запаха. – Во всяком случае, ты ничего не натворила.

– Ничего не натворила? – переспросила кошка. – Ты принимаешь меня за пошлую бродячую кошку? Я прекрасно знаю, как вести себя в доме!

Потрясенный, я отшатнулся, налетел на спинку кровати Элис и прошептал:

– Что-что? – Зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза. Кошка все еще была здесь.

– Ты только что… что ты сказала?

– Я сказала, что знаю, как вести себя в доме. – Кошка окинула меня долгим внимательным взглядом, потом вылизала лапу и стала умываться.

Встав на четвереньки, я заглянул под кровать, затем в шкаф и наконец в люк – нет ли кого-то на лестничной площадке. Никого не было, никакой Элис. Никого, кто мог бы сыграть со мной такую шутку.

– Скажи что-нибудь еще. – Я не сомневался: это не может повториться, наверное, у меня что-то вроде лихорадки.

Кошка продолжала умываться, не подавая виду, что поняла мою просьбу. Как раз в тот момент, когда я почти убедил себя, что мне это померещилось, кошка села и посмотрела прямо на меня.

– Я скучаю по мылу и воде, – сказала она.

– Ч-что? – Я поперхнулся.

– По мылу… и… воде, – медленно повторила кошка, как будто говорила с кем-то туповатым.

Все еще не веря, я подошел к кошке и запустил палец в теплую, мягкую шерсть. Наверняка там батарейки или какое-то устройство для дистанционного управления. Кошка снова отпихнула мою руку.

– Прошу прощения? Как бы тебе самому понравилось, если бы тебя кто-нибудь ткнул пальцем?

В этот раз я явственно почувствовал на своей коже ее теплое дыхание и прошептал:

– Ты настоящая… Что ты здесь делаешь?

– Я вошла через кошачью дверь, – подчеркнуто медленно произнесла кошка, как нечто само собой разумеющееся. Тут я наконец уловил, что голос у нее женский.

– Да, я догадался. Но, м-м-м… Я имел в виду, зачем ты пришла сюда? Откуда ты? И почему ты можешь разговаривать?

– Как много вопросов. – Кошка зевнула и опять растянулась на тетрадях Элис. – Когда их слишком много, меня клонит в сон. – Слегка прикрыв свои янтарные глаза, она все еще наблюдала за мной сквозь узкие щелочки. Взгляд был хитрый.

– Тогда давай по очереди, – сказал я. – Откуда ты?

– С Вороньего Камня. Остров среди топей, – ответила она. – Там холодно. Следующий вопрос?

– Никогда не слышал о таком месте. Должно быть, где-то далеко. Как ты сюда попала?

– Не могу ответить, – сказала кошка. – Потому что я не помню этого.

– Как тебя зовут?

– Может быть, тебе не следует расспрашивать меня обо всем этом, – заметила кошка. – Тебе никогда не объясняли, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

– Не думаю, что говорящие кошки считаются.

– Хорошо, – ответила кошка. – Меня зовут Табита. Табита Элизабет Эшвуд.

– Так, значит, ты и есть Т.Э.Э., – вспомнил я инициалы на жетоне.

– Да, – подтвердила Табита. – Кстати, я бы не отказалась от чашечки чая. Ты не против?

Она взглянула на маленький чайный столик Элис.

– Чая? Может, ты хочешь молока?

– О, нет. Чай – было бы чудесно, спасибо. С молоком. И два кусочка сахара.

Я положил пакетик чая и сахар в чашку и включил чайник.

– Зачем ты пришла к нам домой?

– Мне надо было где-нибудь остановиться, – объяснила Табита. – Где можно было бы надеяться, что меня не заметят, пока я не придумаю, как быть дальше.

– Значит, ты увидела в саду Твич и решила пойти за ней через кошачью дверь? Потому что вы так похожи и тебя легко принять за нее? – догадался я.

– Да, – сказала кошка. – Хотя дальше все получилось не совсем по плану, не так ли?

– Так, – подтвердил я. – Но, если бы я не поднялся сюда, чтобы…

Чтобы найти Элис.

Вся эта сумятица и растерянность из-за говорящей кошки отвлекли меня от поисков сестры. Я так отчаянно хотел, чтобы она была здесь, что у меня сдавило горло.

Говорящая кошка в комнате Элис. Все точно так, как будто… ну… придумано Элис. Именно такое она обожала, именно такое могла бы написать…

Эта мысль гвоздем засела в голове, когда я опять вспомнил, что происходило прошлым летом и о чем говорила Элис сегодня ночью.

Я заварил чай и поставил чашку перед Табитой. Она лакала его аккуратно, понемножку, будто старалась не замочить усы.

– Как давно ты стала кошкой? – спросил я. – И кто превратил тебя в кошку?

Табита ответила не сразу. Она вылакала всю чашку, а затем и вторую после того, как я снова наполнил ее. Вылизав все дочиста, она довольно замурлыкала и снова расположилась на столе, пристроив изогнутый хвост на клавишах пишущей машинки Элис.

– Почему ты думаешь, что кто-то превратил меня, – наконец спросила она, – и что я не всегда была кошкой?

– Потому что ты умеешь говорить.

– Все кошки говорят, – сказала Табита. – Но не все люди их понимают.

– Твич точно не умеет.

– Но ты тем не менее можешь ее понять, не так ли?

– Да, но это совсем другое дело. Она просто стоит рядом и мяукает, а ты разговариваешь. Действительно, по-настоящему разговариваешь. И ты пьешь чай. Обычные кошки не пьют чай.

– Чай больше бодрит, чем молоко, – пояснила Табита.

Во второй раз у меня возникло ощущение, что кошка ведет себя изворотливо и явно не склонна идти навстречу. И тут я кое-что припомнил.

– Ты вот сказала недавно, когда умывалась: «Я скучаю по мылу и воде».

– Разве?

– Да. И это доказывает, что ты раньше была человеком. Кошкам не нужны мыло и вода, и раз тебе этого не хватает, значит, ты привыкла умываться как человек!

Хвост Табиты дернулся.

– Ты умнее, чем кажешься, правда?

Понять, что это не очень уж большой комплимент, ума у меня хватило.

– Так кто же ты? – Я не в силах был подавить раздражение, прозвучавшее в голосе. – Или кем ты была?

– Мне надо с осторожностью выбирать тех, кому я могла бы это сказать. – Табита поджала под себя лапы.

– Почему? Ты от кого-то скрываешься?

Я не получил ответа. Стукнула входная дверь, и послышался мамин голос.

– Мне лучше спуститься, – сказал я, не сводя взгляда с Табиты. Теперь было уже не до блинчиков на завтрак. Хотелось выспросить все у таинственной кошки, но, похоже, ей надоели мои расспросы – она заснула.

Я слез по складной лестнице, но, добравшись до нижней ступеньки, замешкался. Всего лишь быстро, в два приема, сложить лестницу, и люк закроется – кошка окажется запертой на чердаке. Нет, я не поступлю так. Она не пленница и, кроме того, вроде не спешит уходить. Вопросы подождут, и Элис должна скоро вернуться. Она-то сообразит, что делать.

Когда я вошел в кухню, мама наливала жидкое тесто для блинчиков на сковородку. Стол был освобожден от коробок для непогоды и накрыт на двоих.

– А где Элис? – спросил я.

– Не знаю, мы с ней не говорили, – ответила мама, разрезая лимон на четыре части. – Но я видела ее в городе, когда уже собралась домой. – Мама нахмурилась. – Я ей помахала, но, похоже, она меня не заметила.

Я сел за стол. Мы посыпали испеченные блинчики сахаром, выжали сверху сок из четвертушек лимона и принялись за еду. Каждый кусок застревал у меня в горле, и, пытаясь проглотить, я отхлебывал чай. Никак не получалось избавиться от ощущения, что что-то неладно. Непохоже на Элис – уйти в субботу так рано и даже никого не предупредить, куда идет. И еще ее непонятное настроение прошлой ночью…

Жужжание рядом с тостером нарушило тишину. Мама подняла голову:

– Это телефон Элис. Странно, что она ушла без него.

– Как ты думаешь, с ней все в порядке? – спросил я.

– Когда я ее видела, все было прекрасно, – сказала мама. – А почему должно быть иначе?

Я пожал плечами. С мамой Элис была не так откровенна, как со мной. Я знал о ней даже то, что мама не знает и вряд ли узнает, ведь Элис взяла с меня обещание молчать. Иногда я гадал, хорошо ли это.

– Да так, просто. – Я посмотрел на телефон сестры. – Думаю, забыла по рассеянности.

– Ты уже решил, кого выберешь для Подобия? – поинтересовалась мама.

– Нет пока. Я надеялся, что Элис поможет.

– Хочешь, я помогу? Во всяком случае, мы можем начать, только мне нужно собраться, у меня завтра ранний рейс.

Я вскинул голову:

– Рейс? Куда?

– В Брюссель, Мидж. Я же говорила, там книжная ярмарка.

– Ох, опять, – я сморщился. – И долго тебя не будет в этот раз?

– Всего три дня. Не гляди так уныло! Тебе ведь хорошо с Элис. Я знаю, как она балует тебя в мое отсутствие.

Что правда, то правда. Элис действительно баловала меня. Мы засиживались допоздна, смотрели по телевизору всякую чепуху и ели слишком много сладкого. В хорошие дни. Мама была с нами не так часто, чтобы знать: дни случались и плохие. Дни, когда Элис забывала вымыть голову, почти не разговаривала, а ужинать приходилось тем, что я сам себе готовил: бобами на подсушенном хлебе.

Я как раз доел последний блинчик, когда мельком увидел кончик черного хвоста, плавно передвигающийся за спиной у мамы. Хвост не принадлежал Твич – Твич сидела у мамы на коленях и обнюхивала ее тарелку. Я вскочил, ударившись об стол.

– Осторожнее, Мидж! – вздрогнула мама. – Что стряслось?

– По-моему, там соседский кот, – выпалил я на бегу к выходу, где только что скрипнула кошачья дверь. В окне я успел увидеть черный силуэт, исчезающий за садовой оградой. Быстро отперев заднюю дверь, я помчался к калитке, распахнул ее и выскочил в проулок между нашим домом и соседним. Я подумал, что кошка убежала, но потом боковым зрением уловил едва заметное движение по направлению к улице и тихонько пошел туда же.

Табита сидела на ограде соседнего дома совершенно неподвижно, только хвост раскачивался из стороны в сторону, выводя восьмерки. Я подошел ближе и уже открыл рот, чтобы заговорить, но увидел, куда она смотрит.

На другой стороне улицы, возле магазинчика на углу, стояла девушка с длинными светлыми волосами. Под мышкой у нее был блокнот. Черную кожаную куртку, в которую она была одета, я не узнал, но зато я знал ее саму. На меня нахлынуло облегчение.

– Элис! – позвал я, замахав рукой. – Мама напекла блинчиков – еще осталось немножко!

Сестра обернулась, посмотрела на меня, но не помахала в ответ.

– Элис! – крикнул я снова.

Она глядела все так же недоуменно. Странно. Мама тоже говорила, что помахала Элис, а та ее вроде не заметила…

Я перешел дорогу и приблизился к сестре, забыв, что сам до сих пор в пижаме и тапочках.

– Элис, – повторил я, – с тобой все в порядке?

Она в замешательстве смотрела на меня. Что-то с ее глазами было не так, но я не мог понять, в чем дело. И вроде она казалась еще симпатичнее: щеки и губы розовее, волосы блестят больше обычного, в прическу вплетены тоненькие косички. Раньше она так не причесывалась. Я ждал, что сестра ответит, но вместо этого она вынула ручку, написала что-то в блокноте и показала его мне.

«Я не Элис», – было написано в блокноте.

– Очень смешно. А почему ты не говоришь? Горло болит?

Элис натянуто улыбнулась и снова что-то написала.

«Я не знаю, кто такая Элис. Ты ошибся».

Я ждал, что она засмеется или подмигнет, но она этого не делала. Я пристально всмотрелся и наконец понял, что меня смущало: глаза Элис были голубыми, как у меня, – а у этой девушки они были ярко-зелеными.

Я отступил от нее и охнул, чуть не свалившись – нога соскользнула с края тротуара. Девушка схватила меня за руку, чтобы удержать, но я устоял и вырвался. От ее прикосновения по руке побежали мурашки.

И еще начало сводить живот, похожее чувство я испытал в семь лет на похоронах дедушки. Тогда я не до конца понимал, что происходит, но ясно было – это что-то плохое и все уже никогда не будет как раньше.

Я не мог отвести взгляд от девушки. Лицо почти точь-в-точь как у Элис. Отличались только глаза, но этого было достаточно, чтобы осознать ошибку. Она что-то подчеркнула и снова протянула мне блокнот:

«Я не Элис».

Девушка отвернулась и пошла прочь. Уже не сомневаясь, что это не моя сестра, я смотрел, как она завернула за угол и скрылась на соседней улице.

Да, она не Элис. Но кто?

Музей неоконченных историй

Когда я вернулся домой, мама, принюхиваясь, обследовала гостиную.

– Это был соседский кот? – спросила она, заходя на кухню.

– Э-э, ну… да, – сказал я.

Мама показала на пульверизатор, которым опрыскивала свои комнатные цветы:

– Ладно, вроде я ничего не чувствую. Но, если появится опять, брызни вот этим. – Она налила чашку чая и ушла в гостиную, оставив меня одного.

Я постоял немного, пытаясь успокоиться. Колени дрожали, дыхание сбивалось, как от очень быстрого бега. Вытянув перед собой руку, я увидел, что она дрожит. Кто же была девушка, которую я только что видел, если не Элис?

Через минуту-другую я решился и вошел в гостиную. На коленях у мамы свернулась калачиком Твич. Я на миг зажмурился, вспомнив, из-за чего выскочил на улицу: Табита. Вернется ли она? Может, все-таки стоило закрыть ее на чердаке? Я отогнал эту мысль. Говорящая кошка или нет – это было теперь не самое важное.

– Мам, – позвал я. Голос прозвучал тоненько, даже пискляво. Я кашлянул. – Мам, только что случилось очень странное.

Мама макнула печенье в чай:

– Что, милый?

– Прямо сейчас на улице я видел Элис. Только это была не Элис.

– Одна из твоих загадок? – Рот у мамы был набит печеньем. – Ты ведь знаешь, тут я безнадежна…

– Это не загадка. – Мои руки были влажными от пота. – У магазина на углу стояла девушка, которая выглядела совсем как Элис. Вылитая Элис. Только вот глаза… они… – я запнулся.

А вдруг это была игра света? Еще несколько минут назад я ничуть не сомневался в том, что видел, но теперь…

– Глаза? Что с ними? – спросила мама.

– Может, мне показалось…

Мама молча ждала.

– Они были зелеными.

Мама вздохнула:

– У людей глаза не меняют цвет, Мидж. Может быть, просто очень похожая на Элис девушка.

Я покачал головой:

– Ты не поняла. Это была Элис. Точно она, кроме глаз. Ее волосы, то, как она морщилась. Но… это была не она. И не знала меня, не узнала. И сказала, что она не Элис.

– О, Мидж, не будь глупышом. Конечно, это была она, – сказала мама. – Или разыгрывает, или проводит свои исследования – пробует какие-нибудь чудные повороты для очередной истории. Через минуту влетит в дверь, запрется на чердаке и будет строчить часами. То ли ты не знаешь, какой она становится.

– Но ее глаза… – начал я.

– Контактные линзы, – сказала мама. – Хотя с ее отличным зрением возня с линзами только во вред. Я поговорю с ней об этом.

Мама достала из банки еще одно печенье и захрустела им, роняя крошки на голову Твич.

Да, вероятно, сестра просто валяла дурака. Мне хотелось верить в то, что говорила мама, но она не видела Элис прошлой ночью. Я поднялся наверх, покусывая губу, и уставился на лестницу, ведущую на чердак. Не успев подумать, зачем я это делаю, взобрался по ней и пролез в люк.

На чердаке я подошел к столу Элис. Там лежали проспекты колледжей, из которых торчали закладки. Мама несколько месяцев настаивала, чтобы Элис выбрала, где учиться дальше, но до сих пор она почти не смотрела на них. После школы она решила не сразу идти в колледж, а сделать перерыв на год, чтобы писать, и я знал: маму тревожит, что Элис вообще не станет поступать.

Я подтянул к себе стопку тетрадей и стал их перелистывать. Некоторые совсем обтрепанные, замусоленные, с загнутыми углами. Страницы густо исписаны: заметки о персонажах, сюжетные ходы, разветвленные схемы, расчерченная последовательность действия и – само повествование. А после каждого фирменный знак Элис – всегда подчеркнутое слово «КОНЕЦ». Попадались и чистые, неиспользованные тетради. Я положил их обратно и приподнял папку. Когда я увидел, что под ней, в животе сжался холодный комок.

Кошелек Элис. В нем немного денег, ее банковские и библиотечные карточки и маленькая прошлогодняя фотография, где мы вместе.

Я положил кошелек назад и оглядел комнату. Может, из-за того, что непривычно было находиться здесь без сестры, я чувствовал ее отсутствие острее, чем когда-либо. Меня окружали ее вещи, и все же без нее комната была такой пустой, что, казалось, любой громкий звук мог отозваться эхом.

И снова пришла на ум история, которую Элис писала в прошлом году. Я беспокойно оглянулся, но, конечно же, чердак был пуст.

«Что, если, – подумал я, – девушка, которую я видел, была из тех, о ком писала тогда Элис? Те выглядели как обычные люди. Такое забавное слово, которого я раньше не слышал. Элис говорила, что у каждого где-нибудь в мире есть… допп… Еще вроде ганг… Звучало похоже на гангстера? Нет, секундочку… Доппельгангер! То есть двойник».

Та история засела у меня в голове. Там рассказывалось о мальчике, который стал встречать в городе точно такого же мальчика. Сначала он задумался, не было ли у него потерянного в детстве близнеца. Но нет – выяснилось, что он видит своего двойника. Постепенно двойник захватил жизнь мальчика, подменил его собой, втерся в семью, украл его родных и друзей. В конце концов мальчику все-таки удалось спастись: помогла хитроумная загадка, которая доказала, что именно он – настоящий.

Тогда мне все очень понравилось. Но теперь мысль о разгуливающей поблизости другой Элис – ее копии, почти один в один – вызывала ужас. Кто она? Знает ли о том, где настоящая Элис?

Я прокручивал в голове историю про доппельгангера, перебирая все, о чем говорила Элис, но уловить смысл пока не получалось. Была бы девушка двойником, то, конечно, притворялась бы, что она Элис, но она же этого не делала… если только не пыталась обмануть меня, не вела каверзную игру, перед тем как пробраться в дом. Но если это не розыгрыш, который затеяла Элис, и не ее двойник, то что тогда?

Хотя был еще вариант. Я пытался откинуть эту мысль, но она продолжала жужжать в голове, как назойливый комар… и не только странная девушка была тому причиной. Кошка. Говорящая кошка… Такое волшебное существо могло возникнуть в воображении Элис. И кошка, и девушка появились в один день – наверняка между ними есть какая-то связь.

По ногам тянуло сквозняком, и я поднял взгляд к окну в крыше. Оно было закрыто. Я сам закрыл его, когда приходил сюда в поисках Элис. В какой-то момент – ночью или утром, до того, как я проснулся, Элис, должно быть, открыла его.

Может, в окно она увидела что-то, из-за чего второпях покинула дом? А может, кого-то, с кем хотела поговорить… или от кого хотела спрятаться?

Я встал на кровать и распахнул окно. Подул холодный ветерок. Если смотреть поверх крыш, отлично видно улицу, всю ее часть до магазинчика на углу.

Может, Элис выглянула и заметила девушку, стоявшую там?

Я ведь сам недавно видел ее на улице. Даже принял за Элис.

И теперь сестра ушла, никому не сказав куда. Без телефона и даже без кошелька. Я попробовал представить, что почувствовал бы, увидев кого-то, кто выглядит совсем как я. Волнение? Недоумение? Страх? Наверное, все разом. Вопрос, как бы я поступил, не возникал – это ясно. Я бы пошел за двойником.

Проблема в том, что девушка исчезла. За ней было не проследить. Хотя не исключено, что она заходила в магазин, и если так, то, может, у меня получится найти зацепку и вычислить, где она сейчас. Если удастся найти ее, появится шанс найти и Элис.

Закрывая окно, я бросил взгляд на кусты в передней части сада. В памяти всплыло: глубокая ночь, крадущаяся за кустами фигура… и Элис, забившаяся в угол чердака. Перепуганная, с расширившимися от ужаса глазами, шепчущая: «Ты ведь видишь его, видишь?»

Я передернул плечами, отгоняя воспоминание, и слез с кровати. В складках постельного белья что-то лежало. Ощупав, я уже догадался что. Точно, в наволочке пряталась тетрадь, в которой Элис писала прошлой ночью. Я взял ее. Она оказалась увесистее, чем я ожидал, словно на ее страницах хранилась какая-то тайна. Я колебался. Элис впала бы в ярость, если бы узнала, что я сунул туда нос.

«Но ей необязательно знать, – сказал я себе. – Если быстренько прогляжу, это может подсказать, где она». Иногда Элис занималась исследованиями – изучала в деталях то, о чем писала, разузнавала, что и как происходит, посещала места, в которых должны были действовать ее герои, пробовала на себе разные ситуации. Однажды она сочиняла историю о том, как кого-то похитили и увезли, и, чтобы не промахнуться с описанием, заставила маму запереть ее в багажнике. Соседи потом долго на нас косились.

Еще одна мысль крутилась у меня в голове. Я хотел взглянуть, что в тетради говорилось о персонажах на случай… просто на всякий случай… Отогнав эту мысль, я открыл тетрадь.

Первая страница, сверху донизу исписанная затейливым почерком Элис, походила на какой-то пронумерованный список, который заканчивался пунктом семнадцать. Рядом с каждой цифрой слово или короткая фраза. Названия рассказов?

На следующей странице я нашел то, что искал. Описание персонажей. Таблица в два столбика: что действующее лицо любит и чего не любит. Заметки подлиннее – более подробные. Я читал, и кожу у меня на затылке начало покалывать.

Табита, заколдованная черная кошка, которая когда-то была человеком. Разговаривает, любительница чая и загадок. Шесть из ее девяти оставшихся жизней.

Я перевернул страницу и наткнулся на другую запись. Рука моя застыла.

Не веря себе, перечитал еще раз.

Цыганка, шестнадцатилетняя сочинительница. Лишена дара речи, использует для общения блокнот. Светлые волосы, зеленые глаза.

То есть цвет глаз девушки мне не померещился.

Девушка и кошка были персонажами из истории Элис.

Я прилег на кровать, чувствуя слабость и неуверенность. Теперь уже воспоминание не удалось сдержать. Оно подчинило меня, как незваный гость, заявившийся без предупреждения.

В памяти всплыло, как в прошлом году, летом, я взобрался на чердак. Под крышей было жарко и душно. И еще довольно темно. В тусклом свете я не сразу увидел Элис, скорее услышал ее: из угла комнаты донеслось шуршание бумаги.

– Элис? – шепнул я, щелкая выключателем.

Фигура с всклокоченными волосами метнулась ко мне из угла, шипя сквозь сжатые зубы:

– Потуши свет! Он увидит!

Кислый запах пота ударил в нос, когда она, протянув мимо меня руку, выключила свет. И тут же шмыгнула обратно в угол – так жук прячется под камнем. Я пригнулся и пополз к ней, сердце бешено колотилось.

– Кто? – прошептал я. – Кто там снаружи? Может, позвать папу?

– Нет! – Пальцы Элис впились в мою руку, царапая ногтями кожу. – Никого не зови! Просто заткнись, мне нужно подумать.

Обиженный, я сжался в углу рядом с ней. Нечасто Элис говорила со мной таким тоном. Почти все, кого я знал, постоянно ругались с братьями и сестрами, но не мы. Мы были командой.

Я смотрел на нее в слабом свете чайной свечки, стоявшей на столе. Болезненно бледное лицо, на лбу и верхней губе проступили бисеринки пота. Остекленевшие глаза вперились в тетрадь, а руки дрожали, неловко перелистывая страницы.

– Элис? – прошептал я еще тише, чем раньше. – Мне страшно. Кто там на улице?

– Тот, кого не должно быть. Но тебе не стоит бояться. Ему нужна я, а не ты. – Она помолчала, затем заговорила громче, в голосе нарастал испуг. Я уловил ее несвежее дыхание. – Но ведь он все равно может использовать тебя, чтобы добраться до меня… чтобы заставить отдать то, что он хочет! – Она повернулась ко мне и схватила за руку так сильно, что казалось, от ее пальцев останутся синяки. – Если кто-нибудь когда-нибудь подойдет к тебе, Мидж, кто-нибудь, кого ты не знаешь, и спросит обо мне, не доверяй им. Ты меня слышишь? Они скажут что угодно… Немедленно уходи от них…

– Перестань, ты делаешь мне больно! – Я отцепил ее пальцы от своей руки. – Элис, пожалуйста… Ты меня пугаешь!

Она склонила голову над тетрадью, ее ручка почти касалась листа, но не двигалась:

– Мне нужно подумать, мне нужно подумать…

Я был в смятении, мысли расплывались. Зачем она держится за свою тетрадь, если думает, что кто-то преследует ее? Один страх сменился другим. Тревога от того, что среди ночи около дома бродит неизвестный, уступила место опасению, что у Элис жар, – и это казалось куда более вероятным.

– Элис, ты говоришь что-то непонятное. И неважно выглядишь, – сказал я. – По-моему, тебе хорошо бы прилечь.

– Нет. Разве не понимаешь? Я должна заставить его уйти, я должна…

– Когда ты последний раз спала?

Она нетерпеливо помотала головой:

– У меня нет времени спать, я…

С улицы донеслось мелодичное посвистывание, похожее на короткую птичью трель. Но в этот час птиц поблизости не было.

– Это он, – прошептала Элис. – Он все еще где-то рядом.

Я медленно выбрался из угла и залез на кровать. Окно было распахнуто настежь, но ночной воздух снаружи, неподвижный и густой, почти не отличался от чердачного.

– Не надо, – простонала Элис, широко раскрыв глаза от страха. – Он увидит тебя!

Я привстал на цыпочки и вгляделся в темноту. Сады, дома, припаркованные машины – все такое привычное при дневном свете сейчас, ночью, да еще сверху, казалось иным, незнакомым местом. Было тихо и чересчур жарко даже для лис и кошек, обычно шныряющих по ночам в поисках мелкой добычи. Но тут краем глаза я уловил, как что-то шевельнулось около зарослей лаванды у ограды. Такое легкое движение в глубокой тени, еще несколько секунд – и теперь я мог его видеть.

Худой и высокий, сутулый, длинные волосы, свисающие ниже плеч. Одним глазом он уставился на чердачное окно, другой закрывала рваная повязка, обмотанная вокруг головы. Даже в полутьме на повязке можно было различить пятно. Кровь? На плече что-то болталось. Длинная, тонкая веревка. С петлей.

Несмотря на жару, меня затрясло. Будто заметив, он резко, по-птичьи, наклонил голову. Cнова засвистел, протяжно и тихо, затем скользнул за ограду и скрылся из виду.

Я опустился на кровать, сердце гулко стучало. Что-то неимоверно пугающее было в этом человеке, как будто он явился из фильма ужасов. Такого не могло быть на нашей славной, совершенно нормальной улице.

– Ты видел его, да? – прошептала Элис. – Ты тоже видел его.

– Кто он? – спросил я едва слышно. Стояла такая тишина, что легко было представить, как каждое слово доносится до прячущегося в тени.

Элис забилась в угол еще глубже.

– Палач.

По позвоночнику у меня прокатилась дрожь ужаса:

– Палач?

– Никто не знает его настоящего имени, – хрипло сказала Элис. – Но он знает твой худший секрет. То, чего ты стыдишься больше всего… То, что лучше умрешь, чем позволишь кому-нибудь узнать. Вот так он это делает. Так убивает людей.

– Уб-убивает людей? – Я запнулся. – Вот зачем у него веревка? Он вешает на ней?

Элис покачала головой, взгляд стал неподвижным:

– К тому времени, как он закончит с тобой, ты сделаешь все сам.

– Но почему? Что этот человек хочет от тебя, Элис? Откуда вообще он тебя знает?

Она издала короткий смешок, больше похожий на лающий кашель:

– Потому что я его выдумала.

На лбу у нее была испарина. Наверное, она заболела, ее лихорадит, хотя это все равно не объясняло, что за мужчина поджидал снаружи.

– Элис, – осторожно сказал я, – по-моему, тебе нужно…

Она сунула мне под нос тетрадь, перелистывая страницы:

– Ты не веришь? Смотри. Это здесь! Это все здесь!

Да, все было так. Снова и снова, на каждой странице слово «палач» бросалось в глаза; сначала выведенное четко и ровно: буквы как аккуратные витки веревки, а дальше – с нажимом вдавленное в бумагу, искореженное, как сломанная шея. Почерк Элис исказился: история вырвалась из-под ее контроля.

– Палач – персонаж твоей истории? – недоверчиво переспросил я.

Элис кивнула, ее грязные волосы закрыли лицо, как занавес.

– Не только он. Есть и другие. Я видела их. Они ищут меня… Ищут это! – Она помахала тетрадью.

– Но… чего они хотят? – Я ошеломленно потряс головой. – Они хотят знать, как все закончится?

– В том-то и дело, – прошептала Элис. – Концовки нет! Вот почему они здесь. Из-за того, что я не знаю, как закончить их историю.

– То есть… они хотят?.. – Я силился понять.

– Взять все в свои руки. Самим создать развязку… пока я не сделала это первой.

Я попытался отогнать воспоминание и заметил, что очень крепко сжимаю тетрадь. Другую тетрадь с другой историей, но такой же длинной, как история с Палачом. Я начал листать ее. Страницы и страницы, исписанные Элис. Месяцы и месяцы работы. Не сборник рассказов, как обычно у Элис, а одна большая история, и тот список в начале – оглавление.

Это была книга. Настоящая, большая книга… Хотя еще не законченная.

Внезапно к горлу подступил комок.

– Я знал, что ты сможешь, – с гордостью прошептал я. – Знал, что однажды ты напишешь такое.

Сейчас я представлял толстый, в твердом переплете том с именем Элис на обложке. Я не сомневался, что рано или поздно ее сочинения опубликуют. Что они будут продаваться во всех книжных магазинах. Что Элис станет знаменитой, а я буду самым везучим братом на свете, потому что первым прочитаю все, что она напишет.

Перелистнув страницы назад, я вернулся к началу тетради. Вот оно: «Глава первая: Сочинительница».

Я приступил к чтению.

Каждый день сотни людей садятся и начинают писать истории. Некоторые из них печатают, переводят и продают в книжных магазинах по всему миру. Другие так и обрываются на первой главе или даже на первой фразе, прежде чем их забросят. Иногда истории пишутся отрывочно и сумбурно, и автор бьется, пока, отчаявшись, не запихивает свое творение под кровать или в стол, где оно и лежит, забытое на месяцы или годы, а то и навсегда. Хотя не исключено, что могло бы поведать о таких чудесных приключениях, о каких никому и никогда не доводилось читать.

Но что произойдет, если по-настоящему магическая история останется незаконченной? Что станет с героями этой истории… и c ее злодеями?

И что произойдет, если кто-то потревожит их запыленные убежища? Нарушит их сонное оцепенение, пробудит от бездействия? Востребует и явит миру?

Это история о музее.

О музее неоконченных историй.

Я остановился. Радостное тепло, которое я чувствовал перед началом чтения, исчезло. В животе вдруг возникла тяжесть, съеденные блинчики показались неприятными, а горечь во рту была определенно не от лимона, который я на них выжимал.

Моя талантливая, блистательная сестра, одержимая мыслью о том, что рассказ нельзя оставить незавершенным, моя сестра, которую эта мысль приводила едва ли не в ужас, писала о незаконченных историях. А теперь она исчезла, и по меньшей мере два персонажа из этой истории вырвались на волю. Они оказались здесь, в нашем мире… Но кто они – герои или злодеи? И как обойдутся с Элис, создательницей их истории, если отыщут ее? А может быть, уже отыскали?

– Элис, – прошептал я в ее опустевшей комнате. – Где ты? Что же ты наделала?

Другая Элис

Я спустился с чердака и быстро оделся, натянув свои самые лучшие джинсы и кроссовки поновее. Вытряс все из рюкзака, положил туда тетрадь и кошелек Элис. Поколебался и добавил старые папины очки без стекол. Они валялись у меня много лет, с тех пор, когда я нацеплял их, играя в переодевания, например в доктора или сыщика. Сейчас, конечно, я их не надевал, но, когда носил с собой, почему-то чувствовал себя увереннее и умнее, как будто они были чем-то вроде талисмана. Элис всегда говорила: «Когда выглядишь умным, люди относятся к тебе как к умному» – а это сейчас было очень нужно, раз я собирался выяснить, что же с ней случилось.

Я спустился, в гостиной мама смотрела телевизор и смеялась над чем-то.

– Мам, я в город, – крикнул я, заходя на кухню. – Нужно еще кое-что найти для моего Подобия.

В кухне до сих пор стояло тепло, пахло сладкими блинчиками и лимоном. Я порылся под раковиной, нашел карманный фонарик, сунул его в рюкзак, потом отключил зарядившийся телефон Элис и положил его туда же.

– Мне пойти с тобой? – Мама появилась в дверях, все еще в халате, с виноватым выражением лица.

– Нет! – выдавил я. Меньше всего сейчас я хотел, чтобы мама составила мне компанию. Во всяком случае, не раньше, чем я разберусь, что происходит. – Я хочу сказать, побудь дома, отдохни. Досмотри свой сериал. Я ненадолго.

– Ты не против, правда? – спросила мама. – И мы попозже пойдем все вместе на Призыв.

– Не против, – сказал я. – У тебя ведь выходной.

Так ничего и не заподозрив, мама зевнула:

– Хорошо, не задерживайся только. – Она повернулась и побрела обратно в гостиную. – Выпью, пожалуй, чашечку чая…

Пробормотав «до свидания», я проскочил мимо нее в коридор, схватил с крючка ключи, натянул куртку и вылетел на улицу. Стояло свежее, ясное утро. Облачка пара от моего дыхания таяли в воздухе. Я шел, пытаясь привести мысли в порядок. На данный момент ничто не подтверждало, что Элис именно исчезла. Я знал только одно: сестра ушла второпях и это явно связано с историей, которую она писала. Есть два варианта. Во-первых, Элис могла где-то прятаться, пока не придумает, что делать. Такое уже бывало: поссорившись с мамой, она уходила – порой на несколько часов, а однажды и на всю ночь.

Во-вторых, ее мог настигнуть кто-то из персонажей. При этой мысли у меня внутри что-то противно перевернулось, и я отогнал ее. Я должен был сохранять спокойствие и рассудок. Должен был относиться к этому так, как будто пытаюсь отыскать не Элис, а кого-то другого, за кого я не волновался. Так, будто я настоящий сыщик.

Первое, о чем подумал бы настоящий детектив: если пропал человек, два первых дня расследования являются самыми важными. Улики еще свежи, свидетели еще могут что-то припомнить и пропавший еще может быть недалеко.

Пропавший. От этого слова мне снова стало не по себе. Да, о пропавших говорят на телевидении, пишут в газетах. Но это не может случиться с Элис. Это не может случиться с нашей семьей.

Я дошел до магазина на углу улицы и остановился. Как раз здесь я видел ту девушку, Цыганку. Если отыскать ее, может быть, получится выйти на след Элис. Я очень надеялся, что Цыганка заходила в магазин до того, как попалась мне на глаза.

Когда я вошел, над дверью звякнул колокольчик. Джино, хозяин магазина, раскладывавший банки на полке у прилавка, поднял глаза и улыбнулся. Он был крупный, краснолицый и дружелюбный, хотя мама считала его сплетником.

Я достал из холодильника бутылку лимонада и отнес на прилавок. Через секунду Джино подошел и пробил лимонад в кассе. К стоявшей у кассы жестянке для благотворительности было прислонено соломенное Подобие с собранными в маленький пучок черными волосами и глазками из пуговиц.

– Кто это? – спросил я.

– Это моя мама. – Джино поглаживал куклу здоровенной ручищей. – Она умерла много лет назад, так и не поделившись своим лучшим рецептом лазаньи. – Он задумчиво потер живот. – Я пытаюсь приготовить сам, но, как у нее, у меня никогда не получается. Если она придет сегодня вечером, я спрошу ее секрет! А кого делаешь ты?

– Я еще не решил.

Джино погрозил пальцем:

– Не успеешь!

– Попрошу сестру помочь, – сказал я, надеясь, что упоминание Элис наведет его на мысль о недавней посетительнице. – Она всегда здорово придумывает. – Я показал на банки с карамелью за прилавком: – Пожалуйста, можно мне еще фунт ревеневых конфет с заварным кремом?

Джино снова заулыбался, взвесил конфеты и выдал мне еще одну – «на счастье», как делал всегда.

– Твоя сестра приходила сюда сегодня. – Его улыбка потухла. – Я спрашиваю ее, кого она мастерит для Призыва, а она делает вид, будто не понимает, о чем я. Будто знать не знает о Призыве.

Мое сердце забилось быстрее. Элис знала о Призыве все, как и любой, кто жил в Скрипичной Лощине. Значит, это была Цыганка.

– А потом она спросила у меня дорогу, – продолжил Джино. – Очень странно.

– Дорогу куда?

– В библиотеку. Ну, я ей объяснил, а потом спросил, хорошо ли она себя чувствует. – Джино почесал бородку. – Она ответила «да», как-то чуднó посмотрела на меня и была такова. И самое странное, что она не разговаривала. Только писала в блокноте и показывала мне. – Он пожал плечами. – Ну, я подумал, может, она разыгрывает меня. А потом все утро был так занят, что и забыл про это, пока ты не появился.

Я заплатил, вышел из магазина и свернул с Кукушкина переулка. Если поспешить, возможно, я найду ее в библиотеке.

В центре города по субботам всегда бывает многолюдно, а уж в день Призыва народу просто полно, особенно на Ратушной площади. Библиотека находилась за ратушей. У ее массивных дверей я остановился: они были заперты. Судя по табличке с часами работы, библиотека закрылась пятнадцать минут назад.

Я почувствовал, что удача от меня отворачивается. Первая ниточка – и я ее упустил! Были и другие зацепки, и самая главная – тетрадь. Если понадобится посмотреть что-то о Цыганке, я найду это там. К тому же я держал в уме еще одно место, где могли быть следы не Цыганки, а самой Элис.

Из центра города я направился к церкви, пройдя по тропинке, петлявшей между надгробиями. Церковный двор сзади густо порос деревьями и кустарником. Я быстро огляделся, убедился, что за мной никто не наблюдает, и стал ползком продираться сквозь заросли. Ветки и листья елозили по лицу, руки и коленки намокли – земля была сырой и холодной.

Логово находилось близко, хотя об этом трудно было догадаться. Стоило пролезть – и перед тобой открывалось пустое пространство, похожее на засыпанную листвой пещеру, надежно скрытое от чужих глаз. Веди себя тихо, и никто не узнает, что ты там. Элис показала мне это место пару лет назад и взяла обещание никому о нем не рассказывать.

Я остановился, выплюнул попавший в рост листик и стал смотреть, не указывает ли что-нибудь на недавнее присутствие Элис. В прошлом году они с мамой поссорились, и Элис убежала, хлопнув дверью. Домой вернулась только на следующий день и не сказала, где была, но когда я в следующий раз пробрался в Логово, то увидел, что на земле под ногами прочерчены буквы – слово «Элис». Потом сестра призналась мне, что провела в Логове всю ночь.

На этот раз, однако, никаких следов ее пребывания заметно не было. Сняв рюкзак, я сунул в рот ревеневую конфету с заварным кремом, затем вытащил телефон Элис и тетрадь. Сначала я проверил телефон: нет ли сообщения или, может, пропущенного звонка от кого-нибудь, с кем Элис собиралась встретиться. Но без пароля ничего не вышло. Потерпев неудачу, я положил телефон обратно в рюкзак и открыл тетрадь.

В сумраке трудно было что-либо разглядеть, но я вспомнил о карманном фонарике и включил его. Заметки о Цыганке занимали три страницы: записи вперемешку с какими-то черточками, стрелочками, схемами и даже с разной одежкой – маленькими картинками, вырезанными из журналов мод. Наверху первой страницы большими буквами было написано: ПРО́КЛЯТАЯ.

– Прямо как Элис, – шепнул я сам себе.

Фигурные завитушки плотно обрамляли два слова: Цыганка Веретено. Я провел по ним пальцем, вспоминая, как впервые услышал от Элис о проклятии – вечером, когда она вернулась, найдя своего отца. Она разглядывала книгу сказок: Спящая красавица вот-вот уколет палец о веретено, еще немного – и проклятие подействует. Элис всегда привлекали причудливые имена, а имя Цыганка Веретено – точно как из сказки. Я прочитал заметки. Кое-что казалось очень знакомым: мать героини была из речных цыган, а отец работал переплетчиком. Это наводило на мысль и о нашей маме, которая работала в книжном магазине до того, как перешла в издательство, и об отце Элис.

Я продолжил читать, открывая для себя все больше. Много заметок о любимой музыке и книгах Цыганки. Она была вегетарианкой, как и Элис. У нее была татуировка – скорпион – на шее, чуть ниже уха. Ее предал друг, которого она когда-то любила. Проклятие обрекло ее на немоту, и так она жила уже шесть лет.

– Вот почему она не разговаривала со мной, – пробормотал я вслух. – Не могла. Я перечитал описание, задержавшись на татуировке со скорпионом. Выбор казался довольно странным для молодой девушки. Может, Элис тайно сделала татуировку? Вряд ли: было бы слишком трудно скрыть это от мамы, а кроме того, я не сомневался, что она сказала бы мне. Чем больше я вчитывался, тем больше убеждался, что в Цыганке соединилось то, кем Элис действительно была, и то, кем она хотела быть. Сюда вплелось даже проклятие. Сестра так и не рассказала мне, какое проклятие тяготеет над ней, но я знал, что это как-то связано с ее отцом. Наверняка героиня этой истории найдет способ избавиться от своего проклятия.

Просматривая остальные заметки, я наткнулся на ту, что заставила мое сердце забиться сильнее. Живет на узкой лодке, которая называется «Вдалеке». Я захлопнул тетрадь, положил ее снова в рюкзак и вылез из Логова. Если поторопиться, возможно, все-таки удастся найти Цыганку.

Канал проходил по краю города, за магазинами, недалеко от вокзала. Оставив позади церковный двор, я зашагал по Кривому переулку, свернул на одну боковую улочку, потом на другую, пять минут – и оказался у канала.

Зеленую, застоявшуюся, мутную воду у берегов заставляла колыхаться только стая лебедей.

На другой стороне канала, сразу за мостом, была пришвартована пара узких лодок. Может, одна из них лодка Цыганки? Названия отсюда еще не были видны. Я пересек мост, но, подойдя ближе, остановился в нерешительности. Что сказать Цыганке, если она там? Я совершенно не представлял, о чем ей известно. Я знаю, что она – персонаж из истории Элис, но знает ли она сама об этом? Я сомневался.

Цыганка наверняка думает, что она реальный человек. И если она обнаружит, что это не так, что от нее можно ждать? Испугается, растеряется, выйдет из себя? Меня бросило в дрожь. Не станет ли она опасной? Одно мое неверное слово, и все пойдет прахом… А если есть шанс, что Цыганка выведет меня на Элис, то я не могу допустить провал.

Я снова вынул тетрадь. Вдруг найдутся еще какие-то сведения, я и соображу, как с ней говорить. Пролистал записи о Цыганке и кошке. Дальше шли еще несколько персонажей: парень, которого звали Флейтист, – вроде бы уличный музыкант; еще две девушки – Дороти Граймс и Долли Уивер – про обеих на одной странице, и человек по имени Шеридан Рамблбрук – хранитель Музея незаконченных историй. Эти записи я тоже пропустил, к ним можно вернуться позже. Сейчас необходимо было добраться до сути истории…

Но мне это не удалось. Меня отвлек резкий птичий крик – это всполошилась камышница. Повернувшись, я увидел на мосту знакомую фигуру. На долю секунды я в неуверенности прищурился. Моя сестра?

Нет. Это была другая Элис. Сердце снова заколотилось. Она двигалась в мою сторону, направляясь к лодкам. Пока она приближалась, я заметил то, на что не обратил внимания этим утром. В отличие от Элис, она шла уверенно, с высоко поднятой головой. И одета была иначе, чем Элис. Моя сестра не вылезала из джинсов и бесформенных футболок, а у этой девушки одежда смелая и броская. Черная кожаная куртка поверх длинного платья цвета морской волны с малиновым поясом на талии. На ногах – сапоги до колен. Потертые, они выглядели так, будто прошли много дорог и пережили много приключений.

Я понимал, что таращусь на нее, но не мог удержаться. Девушка вроде бы не обратила на это внимания – казалось, она витала в своих мыслях. Проходя мимо первой лодки, она стала снимать цепочку с шеи. На цепочке висел серебряный ключ. Взявшись за него, она остановилась и заметила меня. В глазах мелькнул проблеск узнавания. Я подошел поближе. И да, вот оно, название на борту лодки – «Вдалеке». Цыганка открыла блокнот, который был у нее в руке, что-то написала и протянула его мне:

«Ты нашел Элис?»

Я посмотрел ей в глаза и помотал головой:

– Нет.

Из кармана ее куртки торчал глянцевый листок. Я узнал эмблему библиотеки. Это было расписание ее работы.

– Я тоже сейчас ходил в библиотеку, – сказал я. – Искал Элис. Но опоздал, было уже закрыто.

«В любом случае я не нашла то, что искала», – написала она.

Это был шанс немного продлить наше общение, и я предложил:

– Здесь недалеко есть книжный магазин. Если хочешь, я могу показать где.

Она посмотрела на меня таким долгим взглядом, что я поежился.

«Почему ты так стремишься помочь незнакомому человеку?» – написала она.

На какое-то мгновение вопрос застиг меня врасплох, но план уже начал созревать.

– В общем-то, я все равно сейчас иду туда, искать Элис. Видишь ли, она обожает книги. – Я старался понять, как отнеслась к этому Цыганка, но ничего не прочел по ее лицу. – А потом, если я помогу тебе, может, и ты мне тоже поможешь.

«Как?»

– Притворившись, что ты Элис.

Девушка закатила глаза.

– Я серьезно, – сказал я. – Элис не первый раз… исчезает. У нее будут большие неприятности, если нашей маме станет это известно. Мне нужно найти ее, но лучше, чтобы мама пока не знала, что ее нет. А вы так похожи.

Цыганка засмеялась.

«Похожи или нет, мать провести тебе не удастся».

– Думаешь? – Я полез в рюкзак и достал фотографию Элис. – Ты не представляешь даже, как сильно на нее похожа.

Цыганка взяла у меня фотографию и заморгала. Усмешка соскользнула с ее лица. Дрожащими пальцами она неровно написала два слова:

«Это невозможно».

– Теперь ты понимаешь, почему утром я принял тебя за нее.

«Но она выглядит точно так же, как я. Она практически я».

Я потянулся к фотографии, но Цыганка держала ее слишком крепко. Меня охватило ужасное чувство, что я отпугнул ее и все испортил. Но чем внимательнее она вглядывалась в фотографию, тем спокойнее становилась, напряженные плечи расслабились, и наконец она вернула мне снимок.

«У нее худее лицо и голубые глаза, – написала она. – У меня зеленые».

– В общем, да. Ты не точная ее копия. Это невозможно. Но достаточно похожа, чтобы обмануть маму ненадолго, – сказал я. – А больше и не надо.

«Думаю, в этом нет ничего плохого. – Она снова изучающе посмотрела на меня, настороженная, словно птица. – Меня зовут Цыганка Веретено».

Я кивнул, будто это имя новое для меня:

– Я Майкл Пирс, но все называют меня Мидж.

Цыганка снова надела цепочку на шею так, чтобы ключ не было видно.

«Ну давай, Мидж, – написала она. – Показывай дорогу».

И мы пошли, свернули с дороги вдоль канала и направились к центру города. Я слышал шаги Цыганки рядом со своими, слышал ее дыхание, видел ее тень на тропинке, такую же отчетливую, как моя. В памяти всплыло, что Элис говорила о персонажах книг, о том, насколько они реальны для нее.

«Не это ли она имела в виду?» – подумал я.

Подобия

Какое-то время мы шли молча. Наверное, еще и потому, что Цыганке понадобилось бы останавливаться, чтобы писать в блокноте. Я задумался, как она потеряла голос. Где-то на страницах тетради, лежащей в моем рюкзаке, скорее всего, крылся ответ… Но мне хотелось узнать об этом от самой Цыганки. И еще нужно было выяснить, как много ей известно, и не выдать при этом лишнего.

– Книга, которую ты ищешь, новая? – через какое-то время спросил я. – В отделе новинок есть почти все, что недавно выходило.

Цыганка пожала плечами. Я не очень понял: то ли она сама не знает, то ли не расположена к разговору.

– Хотя если старая, то, скорее всего, тоже у них есть, – продолжил я. – На верхнем этаже большущий букинистический отдел. Элис там часами торчит. – Я украдкой покосился на Цыганку – заинтересовало ли ее упоминание о моей сестре, но судить было трудно, и я все равно продолжил. Почему-то я чувствовал себя ближе к сестре, рассказывая о нашей с ней жизни.

– Как-то мы в канун Рождества ходили за покупками и потеряли Элис. Мама чуть с ума не сошла, бегала по всем магазинам, где мы побывали, показывала там всем фотографию Элис, которую носила в кошельке. Сестре тогда было около восьми. Я-то был таким маленьким, что не помню сам, но мама рассказывает нам об этом каждое Рождество. В конце концов мама отыскала ее в отделе детских книг. Элис забрела туда, не найдя нас, и заснула в читальной палатке.

Цыганка легонько кивнула, но на лице ее так ничего и не отразилось. Похоже, ей было неинтересно слушать про Элис. Неужели она и вправду понятия не имела о том, что их связывало, или просто притворялась? Мы шли в тишине, пока не свернули в людный Воровской переулок.

– Вот мы и на месте, – сказал я.

Лавируя среди прохожих, мы добрались до дверей старого книжного магазина. Цыганка первая, я за ней, мы миновали расставленные около входа столы с выложенными новинками, обогнули карты и полки с кулинарными изданиями. Все здесь восхитительно пахло новыми книгами. Цыганка направилась прямо к прилавку и ждала своей очереди, пока светловолосая женщина не подозвала ее.

Я неловко топтался позади. У продавщицы было дружелюбное лицо, на бейджике значилось имя САРА. Цыганка открыла свой блокнот, положила на прилавок и постучала по странице. С того места, где я стоял, мне было не разглядеть, что там написано, но я не хотел показаться любопытным, придвигаясь ближе.

Сара посмотрела в блокнот.

– Почти уверена, что у нас этого нет. Не узнаю́ название, но давайте проверю. – Она напечатала несколько слов на компьютере. – Нет, ничего. У вас есть еще какая-нибудь информация? Может быть, имя автора?

Цыганка покачала головой.

– Вы уверены, что название правильное?

На это Цыганка кивнула, но продавщица все-таки сомневалась:

– Бывает сложно отыскать книгу только по названию, особенно если оно не совсем верное. Подождите немного. – Она выскользнула из-за прилавка, исчезла в лабиринте стеллажей и через пару минут вернулась. – Не это ли вы ищете? Или вот это?

Цыганка взяла одну из принесенных книг: «Тайна музея», красивая обложка с блестящими иссиня-черными жуками, как будто ползущими по ней. Цыганка покачала головой и вернула «Тайну музея» продавщице.

– А эта? – спросила Сара.

Вторая называлась «Музей заклинаний и ведовства». Такую и я бы с удовольствием почитал, и вдруг до меня дошло, на что похоже название, – дыхание перехватило. И тут я заметил, что открытый блокнот Цыганки все еще лежит на прилавке, а она отодвинулась, чтобы полистать книги.

Я шагнул ближе. В блокноте идеальным почерком Цыганки было выведено:

Голова у меня пошла кругом. Цыганка искала историю, написанную Элис. Историю, к которой она принадлежала и которая каким-то образом вызвала ее к жизни.

Вопросы обуревали меня, накатывая друг на друга, как штормовые волны.

Знает ли Цыганка, что она выдуманный персонаж из чьей-то истории? Зачем она хочет получить книгу? Чтобы выяснить, что ее ждет? Если да, то как она узнает свое будущее, ведь все написано только наполовину? И что произойдет, если она обнаружит, что книга, которую она ищет, спрятана в моем рюкзаке – прямо у нее под носом?

– Больше ничего похожего нет, – извиняющимся тоном сказала Сара. – Но у нас на втором этаже много старых книг, и не все занесены в каталог системы. Есть шанс, что ваша может быть там.

Цыганка благодарно кивнула и забрала свой блокнот.

– Ты поднимешься посмотреть старые книги? – спросил я, стараясь не встречаться с ней взглядом – боялся, что она прочтет в нем правду, но ей сейчас было не до меня. Она кивнула.

– Где мы потом встретимся? Ну, когда, как договорились… – Я сделал паузу, подойдя поближе. – Когда ты притворишься Элис?

Цыганка опустила глаза, и в животе у меня возникла тошнотворная слабость. Она не хотела это делать.

– Ты обещала. – Мой голос прозвучал жестче, чем стоило, и я уставился на нее так, что ей пришлось все-таки на меня посмотреть.

«Я буду здесь, в книжном магазине, – написала она. – Приходи, и найдешь меня, когда будешь готов».

– Ты будешь здесь? Обещаешь?

Она кивнула:

«Цыгане не нарушают обещаний».

Я оставил ее и выбежал из магазина. Воздух был холодным, но мои щеки пылали: я чувствовал угрызения совести.

Только я знал правду: Цыганка никогда не найдет то, что ищет, ни там, ни где-нибудь еще. В мире существовал единственный экземпляр – наполовину написанная рукопись, лежащая в моем рюкзаке. Пока я не выясню, что Цыганка хочет от этой истории, лучше всего держать рот на замке. Нужно было подумать, как действовать дальше, но все это казалось безнадежным. Если бы Элис могла помочь и подсказать! Но я остался один, а передо мной как будто была очередная загадка сестры… только я не мог уловить ее смысла.

Отойдя от магазина, я двинулся за прохожими, стекающимися к городской площади. Их было гораздо больше, чем в обычную субботу, вокруг царило оживление. Наверху ратушной лестницы установили эстраду для оркестра, повсюду сновали уличные торговцы. В центре площади возвышалась огромная груда деревянного хлама. Даже пока я смотрел, люди наваливали туда все больше: ветки, обрезки кустов из сада, какие-то палки, сломанную мебель. Я вспомнил «Спящую красавицу»: в королевстве сожгли все прялки после того, как злая фея произнесла свое проклятие. Но этот костер предназначался для того, чтобы сжечь Подобия.

– Любишь смотреть на огонь? – раздался голос.

Я оглянулся и увидел даму, стоявшую рядом. Ее улыбающийся рот изумил меня: ярко-красный и блестящий – такого напомаженного я еще никогда видел.

Я посмотрел на башню с часами и пожал плечами:

– Костры – это весело, по-моему.

Надо было возвращаться домой. Я собрался идти, но женщина с красными губами снова заговорила:

– Ты младший брат Элис, не так ли?

– Да, я ее брат.

– О, слава богу, я нашла тебя. – Она подошла ближе и понизила голос: – Меня послала Элис.

Мое сердце подпрыгнуло.

– Вы видели Элис? Где она? С ней все в порядке?

Она покачала головой, и ее гладкие черные волосы упали на лицо.

– У нее неприятности. Она попросила меня принести ей кое-что.

Я почувствовал укол страха:

– Какие еще неприятности? Подождите – а кто вы?

Ее улыбка стала еще шире, губы растянулись, обнажив зубы. Рот был таким красным, что от него трудно было отвести взгляд, но, когда все-таки получилось, я понял, что это не дама, а скорее молодая девушка, возможно, немногим старше Элис. Ее взрослила одежда: строгий костюм и блестящие остроносые черные туфли с маленькими красными бантиками.

– Я подруга Элис, – сказала она.

– Вы… Ты?.. Как тебя зовут?

– Долли.

Почему она все время улыбается, если у Элис неприятности? Мне это не нравилось, и мне не нравились ее глаза. Они были голубыми, но не как у Элис – не как летнее небо. Они были голубыми, как замерзшее озеро, ледяными и колючими, без капли тепла.

В моей голове прозвучал голос Элис, напоминание о прошлом лете:

«Если кто-нибудь когда-нибудь обратится к тебе, Мидж, кто-нибудь, кого ты не знаешь, и спросит обо мне, не доверяй им. Слышишь меня? Они могут сказать что угодно… Просто уходи от них…»

Может, она тоже персонаж из истории Элис? Еще не осознав это, я отступил на шаг. Я отчаянно пытался вспомнить имена, которые были записаны в тетради, но страх мешал мыслить ясно.

– Я знаю всех друзей Элис. Она никогда не говорила ни о ком по имени Долли.

– Ты, конечно, не знаешь всех ее друзей. – Голос Долли был сладким, но от глаз все так же веяло холодом.

– Почти уверен, что знаю. У нее их не так уж и много. – Я сделал еще шаг в сторону, сердце бешено колотилось.

– Послушай, ты ведь понял: у нее неприятности, – прошипела Долли, ее улыбка исчезла. – Ты хочешь помочь своей сестре или нет? Она сказала мне, что может на тебя рассчитывать. Она ошибалась?

Я застыл, как будто мне влепили пощечину. Внезапная перемена в ее поведении застала меня врасплох. Чутье подсказывало мне бежать, и все же… Что, если эта девушка говорит искренне и есть шанс помочь Элис? Я бы никогда не подвел сестру… Но ее предупреждение эхом отозвалось в моей голове. Единственный способ прояснить все наверняка – устроить ловушку.

– Чего хочет Элис? – спросил я.

Долли пригладила прядь волос рукой в перчатке.

– Где-то лежит тетрадь с рассказом, над которым она работает. Элис хочет, чтобы я принесла ее. Ты знаешь, где она?

Я посмотрел Долли в глаза. Сердце прыгало, и я колебался, пожалуй, слишком долго:

– Нет.

– Ты уверен?

Я кивнул и, только когда ее взгляд скользнул мне за спину, понял, что чересчур крепко держусь за рюкзак. Отпустил руку и позволил ему упасть с плеча.

– Я… я могу пойти домой и поискать. Но ты скажи, где Элис, и я отнесу ей.

Долли покачала головой:

– Нет, не могу. Она сказала, чтобы я тебе не разрешала. Не хочет тебя впутывать. Так что я сама должна это сделать.

– Ладно. – Я соображал изо всех сил. – Элис предупреждала, что такое может случиться. Поэтому она придумала загадку, и только люди, которым она доверяет, знают ответ.

Долли с непроницаемым лицом смотрела на меня.

Я сглотнул:

– Возьми сердцевину ядра и половину угла, и на меня ты сможешь положиться.

– О, да. Помнится, она говорила об этом.

Я видел, как губы Долли беззвучно шевелятся: она повторяла загадку про себя.

– Ответ: друг, – довольно сказала она.

– Хорошо, – кивнул я. – Только дело в том, что это не загадка Элис. Это я придумал. Значит, ты лжешь.

Долли молча уставилась на меня, потом ухмыльнулась. Снова обнажившиеся зубы на этот раз были измазаны красным. Сначала мне показалось, что они в губной помаде, но потом мелькнула мысль, что это может быть кровь. Неужели она от злости прикусила себе щеку?

– Слушай, – тихо сказала она. – Почему бы тебе не пойти со мной? – Ее взгляд метался из стороны в сторону. – Ты ведь один, да?

Я не ответил. Во мне закипала паника. Ужасно хотелось убежать.

– Пойдем со мной, – повторила Долли дружелюбно. – Я вижу, ты беспокоишься, я отведу тебя к Элис…

– НЕТ! – Мой голос прозвучал так громко, что люди стали оборачиваться. – Я никуда не пойду с тобой!

Фальшивая улыбка застыла на губах Долли. И вдруг совсем перестала быть похожей на улыбку. Выглядело так, будто она скалит на меня зубы. Не говоря больше ни слова, я повернулся и побежал через толпу, петляя из стороны в сторону и оглядываясь. Дважды, пригнувшись, возвращался и проверял, не идет ли она за мной, но ничего такого не заметил. Сердце бешено стучало, я спрятался за эстрадой и попытался отдышаться. Пара минут, и я немного успокоился. Она не пыталась преследовать меня, и здравый смысл подсказывал, что на виду у всех она не станет хватать меня и тащить куда-то.

Теперь я был убежден, что Долли (если это ее настоящее имя) вообще не знала, где Элис. Она врала – чтобы усыпить мою бдительность. Но зачем? Ищет она саму Элис или ей нужна тетрадь? Или и то и другое?

Я подумал о том, как подловил ее. Этот ход подсказала история Элис про двойника, где мальчик спас себя загадкой. Моя была не слишком сложной, особенно если записать и внимательно прочесть. Но Долли решила задачку в уме и быстро. Она умна.

Что-то коснулось моей лодыжки, и ленивый голос спросил:

– Из-за чего весь этот шум?

Я опустил глаза и увидел Табиту, сидящую у моих ног.

– Что ты здесь делаешь? – ахнул я. – Следишь за мной?

– Только несколько последних минут, – ответила Табита. – Видишь ли, с тобой я знакома, а вот с кем-нибудь тут еще – вряд ли.

Я с подозрением посмотрел на нее. Куча вопросов про Цыганку, а теперь и про Долли, про то, как много им известно… Те же вопросы и про кошку. Известно ли Табите об этой истории? Или она говорила правду, что не знает, где находится?

– Я думала, что только что объяснила это. – Табита прищурила свои золотистые глаза. – Ты единственный, кого я знаю. И, скажем прямо… Я голодна. Мне больше некуда идти. Я ждала у твоего дома, но твоя кошка – жадное животное. Она заглотила всю свою отвратительную еду и ничего не оставила, хотя, полагаю, за это я должна быть ей благодарна.

Я наклонился и взял ее на руки:

– Иди сюда. Вокруг слишком много народу, на тебя наступят.

Она уютно устроилась у меня на сгибе локтя, обняв лапами плечо. Усы щекотали мне щеку.

– Так что же тут происходит?

– Призыв, – тихо ответил я. – Такой обычай Скрипичной Лощины. Что-то вроде древней магии. На самом деле немножко глупо. Никогда раньше из этого ничего не получалось, во всяком случае у меня.

– Магия не бывает глупой, – сказала Табита. – Только вот глупцы делают все не так.

С этим трудно было поспорить. Я видел сегодня достаточно, чтобы понять: настоящая магия существует. Я поколебался и решил рискнуть.

– Могу я тебя кое о чем спросить?

– Можешь. Хотя я могу и не ответить. – Табита сонно положила голову мне на плечо.

Я думал, как же лучше задать вопрос, который жег меня изнутри.

– Если бы… если бы существовала книга о твоей жизни, где все было бы написано от начала до конца, ты бы ее прочитала? – сказал я наконец.

Табита подняла голову и выпустила когти. Я услышал, как они царапнули по воротнику, и похвалил про себя куртку за плотность.

– Какой странный вопрос, – произнесла кошка. – Ты имеешь в виду дневник? Или биографию? Ведь в таком случае разве я не должна уже умереть, чтобы там была описана вся моя жизнь? И если так, я бы все равно знала обо всем, что произошло.

– Нет, не дневник и точно не биографию. При жизни, конечно. Что-то вроде… вроде возможности заглянуть в свое будущее. Узнать обо всем, что произойдет.

– Не уверена, – ответила Табита. – А вдруг я узнаю, что меня переедет машина? Или отравят, или меня съест собака? Не уверена, что мне бы это понравилось. Боже правый, меня могут отравить, переехать, и меня может сожрать собака!

– Тебе должно очень не повезти, чтобы это все случилось разом, – сказал я.

– Вообще-то нет. Многие люди считают, что где черные кошки, там несчастье. А у кошек девять жизней. Значит ли это, что книг будет девять?

– Нет, только одна, – повторил я. – Зачем ты все запутываешь?

– Это не я все запутываю. Это ты задаешь глупые вопросы.

– Ты так и не ответила, – заметил я.

– Я думаю. – Табита склонила голову набок. – Да, конечно, я бы посмотрела. Любопытство у кошек всегда побеждает, отсюда и пословица. Но тогда все изменилось бы, не так ли? Если бы ты прочитал про себя то, что только предстоит прожить. Если бы там говорилось о вещах, которые тебе очень не нравятся и которые еще не произошли, разве ты не попытался бы их изменить?

– Может, их и не получится изменить, – сказал я. – Может, попытка изменить как раз и приведет к тому, что все это действительно случится.

– Ничего подобного, – ворчливо ответила Табита. – Если я узнаю, что некто отравит меня некой едой в некое время, то я этого избегу. Значит, прочтение книги должно что-то изменить, согласен? Но прежде всего, кто может написать эту книгу?

– Ох, ну не знаю! – Я покачал головой, почти жалея, что спросил. У кошки была неприятная манера извращать чужие слова. – Просто вопрос задал, вот и все.

– Пф-ф, – сказала кошка. – Не люблю, когда слишком много вопросов. От них мне…

– Хочется спать, – перебил я. – Знаю.

– И я все еще голодна, – пожаловалась она.

– А ты не можешь поймать мышь или что-нибудь в этом роде?

– Мерзость. – Ее передернуло. – Я делаю это исключительно по крайней необходимости. В любом случае тут нет шансов – со всеми этими людьми вокруг.

Я оглядел растущее скопление народа и заметил, как маленькая девочка, открыв рот, смотрит на нас и дергает отца за руку. Отвернувшись, я проскользнул подальше в толпу и буркнул:

– Может, тебе лучше помолчать? Говорящие кошки здесь не водятся. Кто-нибудь неподходящий заметит, и тебя заберут.

Она подняла нос и принюхалась:

– Что за восхитительный запах?

– Сахарная вата, – процедил я сквозь стиснутые зубы. – Ты слышала, что я сказал?

– Да, – она снова повела носом. – Я не глухая. Я буду молчать, если ты дашь мне немного сахарной ваты.

– Считается, что кошки не едят сахарную вату, – рассерженно сказал я.

– Считается, что они не разговаривают.

– Хорошо, я дам тебе ваты. Что угодно, лишь бы ты замолчала.

Мы пробирались через все растущую на площади толпу, проходя сквозь пар вареной кукурузы и дымные запахи каленых орехов, к лотку, где продавались яблоки в карамели и сахарная вата. Я купил обвитую сахарным облаком палочку и, чуточку отщипнув, незаметно дал Табите.

– О-о-о-о, – она слизнула розовый пух с носа. – Вкусная штука.

Остановившись у прилавка, где продавались простые, ничем не украшенные маленькие соломенные куклы, я дал ей еще немножко. Рядом на столах, в основном занятых детьми, стояли баночки с красками, клеем, лежали обрезки ткани. Я смотрел, как маленькие пальчики, липкие от клея, прилаживают к куклам бусины и сбившиеся нитки, что-то подкрашивают. Глядя на это, я понял, что нужно сделать. Мои руки дрожали от волнения, я вытащил немного мелочи и заплатил за соломенную куклу.

Я собирался вызвать Элис.

– Для чего это? – спросила Табита, ее теплое дыхание коснулось моей щеки. Пахну́ло сахарной ватой и рыбой.

Я сморщил нос:

– Для Призыва. Идея такая: ты делаешь Подобие – куклу, похожую на того, с кем хочешь поговорить. Подобия кладут в костер и произносят магические слова. Если это сработает, человек призовется, придет к тебе и ты сможешь задать ему вопрос. Только один вопрос.

– А почему бы не спросить самого человека? – осведомилась кошка. – Или не написать письмо? Разве это не проще?

– Нет, если человек умер или ты не знаешь, где он находится, – ответил я.

– О, понятно, – сказала Табита. – Тогда это имеет смысл. Кого ты хочешь вызвать?

– Мою сестру Элис. Ну, если она не появится до сегодняшнего вечера.

– По-моему, все эти соломенные куколки выглядят одинаково. Как ты сделаешь, чтобы она была похожа на твою сестру?

– Это будет не Элис, – сказал я. – Это для маскировки. Я не могу позволить маме узнать, что Элис пропала, поэтому придется соорудить одно Подобие понарошку. А еще одно – настоящее.

– Хитро́, – одобрила Табита и зевнула, сверкнув зубами. Я снова уловил неприятный запах. – А что, если спрашивать нечего? Что, если просто захотелось поболтать?

– Не знаю, – я задумался. – Интересная мысль.

Что произойдет, если вместо того, чтобы задать вопрос, я просто позволю Элис говорить? Может ли она без моего вопроса сказать то, что мне нужно узнать? Стоило попытаться.

– Если это вообще работает, – пробормотал я себе под нос.

– Конечно, работает, – сказала Табита. – Если бы все эти старые обычаи когда-то не сработали, они не существовали бы до сих пор. Исчезли бы и забылись.

– Раньше никогда не получалось.

– Может быть, ты недостаточно этого хотел.

– Или недостаточно в это верил, – сказал я. – Но после всего сегодняшнего остается только поверить.

Потому что теперь я знал, что магия реальна.

Мы проталкивались через толпу, двигаясь навстречу людям, идущим на Ратушную площадь. Я охнул, когда чей-то локоть воткнулся мне в ребра, и пошатнулся, когда кто-то сбоку налетел на меня. Мой рюкзак бухнулся на землю, и я чуть не упал, споткнувшись об него. Табита соскользнула с моих рук, аккуратно приземлившись на все четыре лапы и задрав хвост.

– Не извиняйся, ладно? – прошипела она, свирепо глядя на парня, который пронесся мимо.

Я бросил на нее предупреждающий взгляд, но парень, оглянувшись, не обратил внимания на кошку, а вместо этого уставился на меня и пробормотал:

– Виноват.

Он выглядел немного старше Элис – наверное, лет восемнадцать; блестящие черные волосы, длинная челка, падающая на лицо. Глаза темные и озорные, усмешка на тонких губах.

– Сразу видно, каким виноватым он себя чувствует, правда? – сказал я, когда парня поглотила толпа. Табита брезгливо встряхнулась и сердито пошла передо мной, черный силуэт в угасающем свете. Чем ближе мы были к дому, тем безлюднее становились улицы, и, хоть я ничего не замечал, когда оглядывался, я не мог избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Теперь, когда вокруг не кипела городская суета, я чувствовал это острее. Долли, кем бы она ни была, напугала меня.

Мама спала перед телевизором, когда мы пришли домой, и ни о чем не догадалась, проснувшись и обнаружив, что я сижу в своей комнате с разбросанным по полу содержимым коробок для рукоделия.

– Почему ты меня не разбудил? – Она стояла в двери, глядя на меня затуманенными глазами и зевая. – Я проспала несколько часов.

– Я пробовал, – соврал я и приклеил еще лоскуток к соломенной фигурке, которая лежала у меня на коленях. – Ты всхрапнула и повернулась на другой бок.

– Ох, – мама порозовела. – Кого ты делаешь?

– Питера Пэна, – ответил я, возможно, слишком поспешно. По дороге домой у меня было время подумать о подменном Подобии.

– Питера Пэна? – озадаченно повторила мама. – Но он же вымышленный. Из книжки.

Я пожал плечами:

– Не важно. Если магия достаточно сильна, то получится.

– Наверное, да, – сказала мама. – О чем ты его спросишь, если выйдет?

– Не возьмет ли он меня на остров Неверленд, чтобы мне не пришлось взрослеть.

Мама улыбнулась.

– Звучит прекрасно. – Она перешагнула через клубок шерсти и поцеловала меня в лоб. – Иногда и мне этого хочется.

– Чтобы не пришлось взрослеть?

– И это тоже. Но больше, чтобы тебе не нужно было взрослеть, тебе и Элис. Чтобы ты мог оставаться таким, всегда верящим в волшебство.

– А ты веришь в волшебство, мам?

Ее улыбка немного померкла.

– Когда-то верила. Но больше нет.

– Может быть, стоит попробовать?

– Может быть, и попробую. – Она взъерошила мне волосы. – Это хорошая мысль – герои книг оживают. Элис бы понравилось.

Я выжал из себя улыбку. Это была не просто мысль. Это была реальность, которая, похоже, совсем не нравилась Элис.

– Кстати об Элис, она уже возвращалась домой? – спросила мама. – Надеюсь, что она все-таки пойдет с нами на Призыв попозже.

– Я видел ее в городе. – Я нахлобучил кривую шапочку на голову Питера Пэна. – Она собирается встретиться с нами там.

– Хорошо, – сказала мама. – Что ж, постарайся не слишком затягивать с Подобием. Я скоро займусь ужином; нужно поесть пораньше, раз мы идем.

Она ушла, с лестницы донеслись ее шаги. Я сразу отложил в сторону соломенное Подобие и вытащил настоящее из-под кровати, куда спрятал его, когда услышал, как мама поднимается ко мне. Эту простую фигурку я выкроил и сшил из фетра, оставив сзади небольшое отверстие, чтобы позже можно было набить куклу.

Табита высунула голову из-под кровати, с презрением воззрившись на руки и ноги Подобия, смахивающие на варежки.

– Вижу, что рукоделие не твой конек, – сказала она.

Я осадил ее взглядом:

– А вежливость, похоже, не твой.

– Туше́, – сказала кошка.

– Что это значит?

– Это значит, что ты не глуп.

Уточнять, что она имела в виду, я не стал – мне было не до этого. Оставив ее в комнате, я вышел на лестницу и забрался на чердак.

Там пахло бумагой, чернилами и Элис. Тоска по ней стала еще сильнее. Я влез на кровать и посмотрел в окно на противоположную сторону улицы. Вернувшись домой, я уже несколько раз проверял, не привел ли за собой Долли, но не было никаких признаков, что кто-то притаился поблизости.

Я наклонился и вытащил из нижнего ящика старую, с дыркой, футболку Элис. Сестра до сих пор иногда надевала ее на ночь. Я кинул футболку в люк и огляделся в поисках чего-нибудь еще, что мог бы использовать. Положил в карман расческу Элис и старую тетрадь, порылся в корзинке для мусора. Под почерневшей и уже попахивавшей банановой кожурой нашелся несвежий пластырь, испачканный кровью, – его Элис налепила на палец, когда порезалась, готовя ужин вчера вечером. Я осторожно спустился по лестнице и вернулся в свою комнату.

Сложив все рядом с собой, вытащил из коробки немного золотистого вышивального шелка и пришил к голове Подобия. Вынул из расчески Элис несколько волос и вплел их в готовые прядки, закрепляя узелками.

Потом взял старую тетрадь Элис. Чувствуя себя предателем, стал вырывать листы, скатывать в маленькие комочки и набивать ими полую фетровую куклу.

– Что это за листки? – поинтересовалась Табита.

– Рукопись моей сестры, – тихо сказал я.

– Она же рассердится на тебя?

Я кивнул:

– Наверное. Но это важно, и потом рассказы давнишние. Элис наверняка перепечатала их, так что копии у нее есть.

– А ты не можешь просто набить куклу газетой? – спросила Табита.

– Могу. Но, если действительно есть шанс, что это сработает, тогда я должен сделать Подобие как можно больше похожим на Элис. Бумажные комочки из ее тетради как будто истории, которые живут в ней и ждут своего часа.

Я рвал, скручивал и набивал, пока фетровая фигурка не заполнилась, пока бумага не перестала влезать. Зашил отверстие. После соорудил из футболки Элис одежку и сложил – тоже из вырванной страницы – малюсенькую тетрадку, которую пришил к руке Подобия. На другой руке сделал ножницами крошечный надрез, откромсал от пластыря кусочек с капелькой крови и наклеил его на ранку в фетре.

– Вот, – шепнул я. – Совсем как настоящая Элис.

Устав наблюдать, Табита улеглась вздремнуть, и теперь я мог работать в тишине: оставалось сделать кукле лицо. Из спичечного коробка я извлек две голубые блестки и пришил их. «Это будут твои глаза». И наконец нашлась розовая овальная бисеринка, которую я тоже пришил, – получился рот.

Все было готово. Я отложил куклу в сторону. Прежде Подобия у меня получались не особенно хорошо. Из всех, что я мастерил, это вышло самым лучшим. Не то чтобы оно выглядело точной копией Элис, но я подобрал все, что так или иначе говорило о ней. Ее волосы, ее одежда, ее слова – страницы, исписанные ей. Я сделал все, что мог. Это должно было сработать.

Это было необходимо.

Я посмотрел на часы. До того, как мы с мамой пойдем на Призыв, еще оставалось время. Время, чтобы почитать последнюю историю Элис, узнать, что она писала о Цыганке и других персонажах, – и проверить, была ли среди них Долли. Я взглянул на Табиту. Кошка посапывала, ее усы чуть вздрагивали.

Я расстегнул рюкзак и покопался в нем, выуживая кошелек и телефон Элис, фонарик и папины счастливые очки. Пальцы нашарили какую-то бумагу. Это были тетрадные листы с почерком Элис. Помятые и загнутые. Порванная нитка, на которой они держались в тетради, болталась, как сломанная паучья нога. Я открыл рюкзак шире и заглянул внутрь. Самой тетради не было. В груди у меня что-то затрепыхалось.

Я проверил переднее отделение, но не нашел ничего, кроме бумажного пакета с недоеденными ревеневыми карамельками. Я перевернул рюкзак вверх дном и встряхнул, но уже понимал, что он пуст.

Осталось лишь несколько страниц в моей руке. Тетрадь Элис исчезла.

Третья глава

Я ощупал рюкзак: не порван ли он. Никаких повреждений. Что-то было не так. Я никогда ничего не терял. Элис была рассеянной, но я нет, и я очень осторожно обращался с тетрадью. Вынимал ее только раз – в Логове. И знал, что положил ее назад.

Должно быть, кто-то ее вытащил.

Но не Долли. Она стояла недостаточно близко. Цыганка? Могла ли она тоже знать? Мне казалось, что нет. И, чтобы украсть, ей пришлось бы подойти вплотную, да еще как-то отвлечь меня. Я бы почувствовал…

И тут я вспомнил. В груди затрепыхалось сильнее.

– Тот парень!

Тот, который столкнулся со мной, когда я уходил с площади. Он сшиб мой рюкзак прямо с плеча.

Табита сонно села:

– Хм-м? Какой парень? Кто?..

– Парень, который налетел на меня. Это был он – наверняка. Он украл… кое-что из моего рюкзака.

– Ты уверен? – Она зевнула. – Может быть, ты сам уронил. Что это было, деньги?

Я покачал головой.

– Тетрадь Элис. Это… это важно.

– У нее же много тетрадей. Что в этой такого особенного?

– История, над которой она сейчас работает. И, скорее всего, единственный экземпляр.

Табита снова уселась:

– Разве это так важно? Она же может просто написать все снова.

– Для Элис важно.

«И для меня», – добавил я про себя. В тетради наверняка были подсказки, необходимые мне, чтобы понять, чего хотят персонажи истории – и кто из них может быть опасен.

– Даже если это важно для твоей сестры, кому еще может понадобиться тетрадь? – вяло поинтересовалась кошка.

По крайней мере одного человека я знал: Долли. Но зачем тетрадь этому парню? Возможно, он тоже связан с историей Элис… А возможно, все еще проще.

– Это небольшая тетрадь, – сказал я. – Наверное, на ощупь он принял ее за бумажник.

Мама часто предупреждала нас насчет карманников, когда мы бывали в многолюдных городах. Типичный воровской трюк: столкнуться с вами или отвлечь, а тем временем обчистить карманы или сумку.

Я перебрал страницы, оставшиеся от тетради, – осторожно, как будто они были сокровищем. Шестнадцать страниц. Несколько заметок и глава или чуть меньше, почти ничего.

Я закрыл глаза:

– Кажется, меня мутит.

– Меня тоже, – сказала Табита. Она что-то отрыгнула и тяжело вздохнула.

– Да, но это потому, что ты налопалась сахарной ваты.

– Фу, – жалобно простонала она. – От разговоров об этом мне становится еще хуже.

Я стиснул в руках листки.

– Не знаю, что делать.

– Ты можешь сделать только одно, – сказала Табита. – Найти проходимца и вернуть украденное.

– Как? Я его никогда не найду. Он уже давно смылся!

– Никуда он не денется, пока здесь есть чем поживиться.

Я почувствовал проблеск надежды. Нынешняя ночь в Скрипичной Лощине обещала стать одной из самых оживленных в году. Скорее всего, парень такого не упустит.

– Он, наверное, выкинул тетрадь, – сказал я. – Зачем она ему, если он охотился за деньгами? Может, она уже в мусорном ящике, под обгрызенными кукурузными початками!

При мысли о том, что написанное Элис выброшено как мусор, кровь прилила к моему лицу.

– Прекрасно. Я всего лишь предложила. – Табита свернулась в клубок, и ее голос звучал приглушенно. – Сиди здесь в унынии, если ты это предпочитаешь. Волноваться не буду.

Я уже понимал, что не будет.

Прикусив губу, я отвернулся к окну. На улице зажглись фонари. Дневной свет угасал. Мама скоро позовет ужинать. Еще есть возможность до Призыва прочесть уцелевший кусок истории Элис. А потом – я пообещал себе – найти этого парня.

Взяв вырванные страницы, я сел на кровать.

– Глава третья, – прочитал я. – Хранитель.

Музей, как и многие прочие коллекции, начинался с одного предмета – с одной-единственной незаконченной истории и страстного желания узнать, чем она могла бы закончиться. Когда Шеридан Рамблбрук инспектировал свое теперь уже огромное собрание, его взгляд задержался на коричневой тетради, где была записана эта история – история, положившая всему начало. Потрепанные страницы пожелтели от времени. На обложке всего несколько слов: «Джорджи Сквич, класс 5С, математика».

Рамблбрук не открывал тетрадь и не заглядывал туда уже много лет, она давно хранилась в застекленной витрине. Ему не нужно было смотреть, он помнил незаконченную историю слово в слово. Он воспринимал это как свой долг, поскольку именно он помешал ее завершению. Несколько раз он пытался дописать ее сам, но так и не продвинулся дальше пары страниц. Рамблбрук не был писателем и понимал, что никогда не сможет это сделать.

Чувство вины привело его к одержимости. Он стал задумываться о других незаконченных историях, существующих в мире, и том, почему они были не закончены. Может, какой-то столь же дурной человек, как он сам, помешал довести историю до финала? Рамблбрук начал поиски, и его коллекция стала расти.

Это оказалось на удивление легко. Нужно было только поразмыслить, где эти истории получить. Он завел дружбу с писателями. Он нашел работу – стал помогать людям при переездах, кроме того, чистил и освобождал дома после смерти хозяев. Истории находились повсюду: под кроватями, в ящиках комодов, в коробках на чердаках. Если не удавалось взять их, получив разрешение, он делал копии, фотографировал, а при случае и крал, если можно было выйти сухим из воды. Истории, сочиненные детьми, истории, написанные взрослыми, даже истории известных писателей. Он собирал все, что попадалось ему под руку, всеми правдами и неправдами, даже не задумываясь, зачем это делает, пока однажды не оглядел свою коллекцию и не увидел, насколько она велика. Тогда он понял, что пришло время представить ее другим. Ведь для чего нужны истории, если о них никто не знает?

Рамблбруку нравился его замысел. Нравилось думать, что он помогает незаконченным историям найти свое место. Хотя, конечно, некогда совершённое так не исправить, но можно было немного облегчить муки совести. Это будет музей, решил он. Музей неоконченных историй, единственный в своем роде. Место, где хранятся все сюжеты, где им будет воздано должное.

Охваченный возбуждением, Рамблбрук не отдавал себе отчета в том, что его затея опасна: ведь истории – это нечто вроде магии и некоторые из них очень сильны. Иногда сильны настолько, чтобы ожить. И что среди каждых десяти, двадцати или пятидесяти историй, достойных быть поведанными, может оказаться одна, которую вообще не следовало начинать. Родившаяся в извращенном и порочном уме, сочиненная только ради того, чтобы дать выход злу.

И такая история попала в музей.

Рамблбрук знал, что не должен был так поступать. Он предал старого друга, чтобы получить эту исключительную историю. Пустив в ход лесть и ложь, нарушив обещание, что просто полистает, сделает копию, а затем вернет. Но, когда он завладел историей, что-то изменилось. Скорее, история завладела им.

Его мать всегда говорила, что зло порождает зло. Она не ошибалась.

Он читал об этом деле в газетах. А кто не читал? Это было повсюду. Убийства – всегда потрясение, но, когда их совершает некто немногим старше ребенка, преступление видится в совершенно новой плоскости. Особенно если убийства были тщательно задокументированы, даже спланированы в форме наводящих ужас историй. Зафиксирована каждая деталь, каждая ножевая рана, каждый раздавшийся крик. Писателям, размышлял Рамблбрук, часто советуют рассказывать о том, что они знают. Автор этой истории, безусловно, знал, о чем говорит.

И что же произошло, когда Рамблбрук услышал, что старый друг, который работает в учреждении для душевнобольных преступников, имеет доступ к этим историям? Ну разумеется, он лишился покоя. Необходимо было увидеть их. Необходимо. И когда друг дал согласие их показать, этого все равно было мало. Мятые страницы, замаранные преступными чернильными отпечатками… В них таилось нечто затягивающее. Злоба, выплеснутая на бумагу; испытываемый читателем ужас от того, что человек, вообразивший эти вещи, был способен их действительно совершить.

Рамблбрук вернул все истории, кроме одной. Той, незаконченной. Он не мог отдать ее назад. Это было слишком важно, слишком невероятно и отталкивающе. Он, как никто другой, знал, что музеи нуждаются и в жутком. Люди стекаются посмотреть на такое, соприкоснуться со страхом. Музеи бывают не только о «красивом», они бывают о правде. В этой истории правды хватало с избытком.

И никаким образом его было не заставить вернуть историю. Это стоило ему дружбы – невысокая цена за такой выигрыш. Но его не могли ни обвинить, ни вынудить признаться в том, что он сделал. Одно его слово, и бывшего друга привлекут к уголовной ответственности.

Рамблбрук позволил себе слегка улыбнуться. Нет, теперь история в полной сохранности.

Больше никому она не была нужна, и никто о ней не знал. Во всяком случае пока.

За исключением человека, которого Рамблбрук не брал в расчет. Человека, который должен был оставаться взаперти, изолированным от общества… но случилось иначе.

Это была сама писательница – единственный человек в мире, желавший получить свой рассказ сильнее, чем Рамблбрук.

Дело в том, что она хотела закончить его.

Здесь Элис поставила несколько маленьких звездочек, чтобы показать смену действия, затем глава продолжалась…

Дороти Граймс за свою жизнь трижды попадала в больницу. В первый раз она навещала своего умирающего дедушку. Во второй – ей загипсовали левую руку, которую она сломала, выпрыгнув из окна второго этажа горящего дома. И в третий – когда ее поместили в охраняемое отделение для душевнобольных преступников, после того как выяснилось, что она намеренно устроила пожар, который уничтожил всю ее семью.

Хотя, подумала Дороти, глядя на зарешеченные окна своей палаты, это похоже не столько на больницу, сколько на тюрьму. Она вздохнула, медленно сжимая пальцы. Действительно, следовало быть осторожнее, прыгая из окна. Сломанная правая рука была бы меньшей платой, но сломать левую – это уже перебор. Она с отвращением взглянула на бумагу, лежащую на столе. Уродская, разлинованная, с неровными краями, потому что ее выдрали из блокнота, и писанина на ней – старания правой руки – выглядела нацарапанной пятилетним ребенком, который только учится писать.

Ей отказались дать что-нибудь, на чем можно печатать. Даже не дали ручку. У нее были только карандаши, которыми следовало пользоваться аккуратно, чтобы не чересчур затупить, потому что санитар-надзиратель точил их только по утрам.

Она догадывалась, что написать историю о том, как она ударила надзирателя в шею острым карандашом, не слишком благоразумно, но против такой удачной мысли было не устоять. Она совершила не одно убийство с помощью ручки или карандаша, но никогда в реальности – только на бумаге. Кстати, обнаружилось, что есть даже слово для такого обычного предмета, превращенного в оружие, – заточка.

Дороти всегда любила слова, особенно ей нравилось раскапывать новые. И в свои семнадцать лет она знала гораздо больше, чем, как правило, знают девушки ее возраста.

Окошко в двери открылось, и в нем появилось лицо. Она подняла взгляд. Сегодня это был мистер Бейтс – пухлый седой мужчина с участливым голосом. Хотя последнее расточалось вхолостую. Она знала, что его участие было фальшивым.

– Доброе утро, Дороти, – сказал он.

– Доброе утро, Бейтс, – любезно отозвалась она.

– Хорошо спала?

– Нет.

– Нет?

– Я выла на луну до тех пор, пока волки не подошли к окнам и не завыли в ответ, – сказала она. – Потом они всю ночь рассказывали мне истории, чтобы уговорить пойти с ними. Но я знала, что они просто хотят разгрызть мои кости и вырвать мне глотку.

– Печально это слышать, – сказал мистер Бейтс.

Дороти улыбнулась. Оба прекрасно знали, что она спала до самого утра. Так действовало лекарство, которое ей давали каждый вечер.

– Карандаши, пожалуйста, – твердо сказал Бейтс, отступив на два шага от двери.

Дороти подобрала карандаши и сложила в маленький контейнер, стоявший на подставке в дверном окошке. Она заметила легкую гримасу на лице Бейтса, мельком взглянувшего на ее руки, прежде чем санитару удалось вернуть невозмутимое выражение.

– Теперь, пожалуйста, три шага назад.

Она сделала три шага.

Он собрал карандаши и вздохнул:

– А где еще один?

– Что вы имеете в виду? Все там, все три.

– Нет, только два. Этот и две половинки карандаша, который ты разломала.

Она вытащила третий карандаш из рукава и послушно просунула в окошко.

– Неплохая попытка, – оценил Бейтс.

– Благодарю вас.

Он взял последний карандаш и надежно спрятал все три в запирающемся шкафчике, а затем вернулся к двери.

– Руки, пожалуйста.

Она снова подчинилась, позволив надеть на себя наручники. Только после этого он наконец отпер дверь и повел ее по белому коридору.

– Я ненавижу, что здесь все белое, – сказала она. – Это раздражает.

– Это не должно раздражать, Дороти, – ответил мистер Бейтс. – Белый цвет выглядит свежим и чистым и успокаивает наших постояльцев.

– Меня не успокаивает. – Ее пальцы дернулись. – Это заставляет меня думать о чистом листе бумаги, который ждет, когда на нем станут писать.

– Какой цвет показался бы тебе успокаивающим, Дороти? – спросил он, сворачивая с ней за угол. – Может быть, красивый бледно-голубой?

– Красный, – мечтательно сказала она. – Я бы хотела, чтобы все стены были красными.

Он не спросил почему. Остаток пути они проделали в молчании и вскоре подошли к двери. Постучав, мистер Бейтс препроводил ее в кабинет и, когда она села, пристегнул ее ноги ремнями к ножкам кресла.

Рыжеволосая дама улыбнулась ей через стол:

– Здравствуй, Дороти.

– Здравствуйте, доктор Розмари.

– Как ты?

Дороти грызла ноготь. Поморщилась, когда чересчур глубоко надкусила и порвала его до крови.

– Мне не нравятся стены. Я хочу, чтобы их перекрасили.

– Какими, по-твоему, они должны быть?

– Красными. Со словами. Или с красными словами.

Доктор Розмари посмотрела на какие-то записи, лежащие перед ней.

– Я хотела бы поговорить с тобой о твоих рассказах, если можно.

Дороти хихикнула, попыталась сделать серьезный вид, затем снова хихикнула.

– Можно.

– О том, который называется «Бумажный дом». Когда ты его написала?

– Не так давно.

– Не вспомнишь когда?

Дороти пожала плечами:

– В прошлом году. Кажется, в мой день рождения. Но я его переписывала раз или два, потому что он был не совсем правильным.

– Что тебе в нем не нравилось?

– Некоторые мелкие детали. Например, что нужно для того, чтобы пожар разгорался, и как убежать девушке, которая устроила поджог.

Доктор Розмари мгновение помолчала.

– У этой истории большое сходство с пожаром, который ты устроила, Дороти. Комки бумаги, разбросанные по комнатам, окно в спальне, оставленное незакрытым. Это ты продолжала обдумывать?

– Только когда писала рассказ.

– А потом тебе так понравилась история, что захотелось сделать ее реальной?

Дороти ухмыльнулась:

– Может быть.

– Понимаю. Я почитала некоторые другие твои рассказы. Они тоже показались мне очень интересными. Особенно после разговора с твоими учителями и одноклассниками. По-видимому, там тоже есть обстоятельства, совпадающие с тем, что происходило у тебя в школе и дома. Несчастные случаи, травмы, полученные людьми, странные приступы дурного самочувствия. Расскажи мне об этом.

– Это все было для практики. – Дороти заерзала. – Когда я получу свои рассказы обратно?

– Нам они будут нужны еще некоторое время. Не могла бы ты пояснить подробнее, что ты подразумеваешь под «практикой»?

– Разве врачам не полагается быть умными? – съязвила Дороти. – Практика! Понимаете? Чтобы научиться чему-то и совершенствоваться в этом.

– Итак, действительно, все эти ранние рассказы… – Доктор Розмари пролистала какие-то бумаги. – Давай посмотрим: «Отравленные яблоки», «Гордость перед падением» и «Питомец учителя», например. Это было написано до, э-э-э, инцидентов в школе?

Дороти забарабанила пальцами по подлокотникам кресла. На столе лежала ручка, но до нее было не дотянуться. А ей очень хотелось.

– Да. Кроме «Гордости перед падением». Можно мне подержать ту ручку?

– Боюсь, что нет, Дороти. Значит, ты написала этот рассказ после того, как столкнула Джессику Прайд с лестницы? В заглавии ведь игра слов: прайд – гордость?[1] Верно?

– Кто сказал, что это я столкнула ее?

Доктор Розмари оставила вопрос без внимания.

– Другие два рассказа были написаны раньше?

– Верно.

– Ты предпочитала писать рассказы до или после всех этих происшествий? – спросила доктор.

– В зависимости от ситуации.

– И как влияет ситуация?

– Пишется ли история, чтобы спланировать. Или уже на память. Понимаете, чтобы вспоминать.

– Что-то вроде… трофея?

Дороти дернула руками в наручниках. Металл впился ей в запястья.

– Я хочу уже вернуться. От них больно.

– Они не причинят тебе боли, если ты будешь сидеть спокойно. Ты сказала бы, что твои рассказы – это трофеи? – повторила доктор.

– Я не знаю. Может быть, если так вы их хотите называть. Да, трофеи. – Дороти покатала слово «трофеи» во рту, довольная его звучанием. – Когда я получу их обратно? Они нужны мне.

– Скоро. Ты сможешь получить их скоро.

– Вы уверены, что их сохранят? – спросила Дороти. Игра ее воображения или доктор Розмари действительно смутилась?

– Конечно.

– Просто мне нужно закончить один из них, – пожаловалась она. – Его забрали еще недописанным.

Ей не показалось. Лицо доктора Розмари покраснело.

– Вероятно, нам стоит побеседовать об этом, – сказала доктор. – Думаю, если в дальнейшем мы смогли бы перенаправить твои истории в другое русло, это значительно повысило бы твои шансы на выздоровление.

– В другое русло? Вы хотите говорить мне, что писать?

– Нет, не говорить. Но есть несколько упражнений, которые мы могли бы попробовать, чтобы…

– Я хочу закончить рассказ.

– Не думаю, что это будет полезно для кого бы то ни было.

– Это будет полезно для меня.

– Хорошо, я считаю, что это не будет полезно для людей, которые умирают в рассказе. Разве только ты готова хотя бы поменять имена? Не очень-то красиво использовать имена живых людей. Людей, которые тебя знают.

– О, значит, вы его читали? И как вам?

– Я прочитала все, что ты написала, Дороти. Включая рассказ о том, как ты сбежала из этой больницы. – Доктор перетасовала свои бумаги. – Думаю, что на нашей следующей встрече мы должны попробовать упражнения, о которых я упоминала. У тебя определенно богатое воображение…

– Я не пишу то, что вы или кто-либо другой велит мне писать. Это мои рассказы.

Наручники стали теснее? Почему они давят так больно?

– Успокойся, пожалуйста. Готова ли ты попробовать?

– Нет. Я хочу свой рассказ. Прямо сейчас!

Доктор вздохнула и с задумчивым видом открыла папку. Она вынула несколько листов и разложила их на столе.

– Я заключу с тобой сделку. Ты можешь получить рассказ. Мы оставим начало, но, чтобы продолжить, попробуем выполнить упражнения. Так будет справедливо?

Дороти вгляделась в страницы:

– Что это? Это не мой рассказ. Это отпечатано.

– Их следовало перепечатать для нашей документации.

– Я хочу оригинал.

– Боюсь, это невозможно…

– ДАЙ МНЕ МОЙ РАССКАЗ! – Она откинулась на спинку кресла, опасно раскачивая его, но, прежде чем кресло опрокинулось, его подхватили крепкие руки стоявшего за спиной. – Я хочу свой рассказ! Клянусь, я напишу новые, и ты умрешь в каждом из них…

Доктор Розмари кивнула стоявшему за креслом:

– Отведите ее обратно и дайте что-нибудь, чтобы успокоить.

– Дай мне ручку! – визжала Дороти, вырываясь из рук надзирателя. – Напишу, как пустила тебе кровь, и успокоюсь! Дай ручку, я сказала! Я разорву тебе глотку зубами!

Доктор Розмари продолжала сидеть, когда Дороти выволокли из кабинета, и оставалась в таком положении, пока крики не стихли в коридоре. Только тут она опустила глаза и увидела свои руки, прижатые к столу – так сильно, что кончики пальцев побелели.

Глубоко вздохнув, она собрала бумаги в аккуратную стопку и снова их разложила. Затем закрыла папку, взяла телефон и набрала номер.

Ответили почти сразу.

– Это я, – сказала она. – Я только что видела Дороти Граймс. – Доктор сделала паузу. – Нет, все закончилось плохо, как обычно. – Еще пауза. – Я пытаюсь. Есть шанс, что она пойдет на взаимодействие, но только в том случае, если сможет продолжить известный рассказ, начатый ею до изоляции. Да. Да, тот самый. Я знаю, что у меня есть, но это распечатка. Она требует оригинал. – В голосе доктора проскользнуло отчаяние. – Итак, тебе лучше найти его или в крайнем случае представить чертовски хорошую подделку! Что? Я не понимаю, куда он мог запропаститься, чтобы столько времени нельзя было отыскать. – Она потерла переносицу. – Его следовало беречь! Ты знаешь, какое это громкое дело, сколько людей вынюхивают все насчет этих рассказов. Публика не должна их увидеть, не важно, закончены они или нет. – Она немного отвела телефон от уха, когда голос на другом конце линии стал громче.

– Думаю, ты знаешь больше, чем говоришь. И если ты ценишь нашу дружбу, то позаботься, чтобы рассказ вернулся сюда, иначе твоя голова покатится с плахи! – Доктор бросила трубку, тяжело дыша. Засунула папку в шкаф, порадовавшись, что убрала ее с глаз долой.

Голова с плахи? Это совсем на нее не похоже. Она содрогнулась. В Дороти Граймс было что-то такое, что проникало сквозь кожу, заражало все. Как будто чернила, которыми она писала, впитались в вены доктора и медленно отравляли ее.

На этом глава заканчивалась. Я отложил страницы, все тело покрылось мурашками. Если здесь оказались Цыганка и Табита, то Рамблбрук и Дороти Граймс тоже могли быть здесь. Человек, одержимый незаконченными историями, и кровожадная девица, которая уже убивала и хотела убивать дальше.

Я снова пробежал глазами главу. Судя по тому, что я прочитал о Рамблбруке и зловещей истории, попавшей в музей, я не сомневался: это был рассказ Дороти. И, если она здесь, ее цель – вернуть свой рассказ.

На что она пойдет, чтобы его получить, и как далеко готов зайти Рамблбрук, чтобы сохранить его?

Внезапно мне открылось, сколько тревог и бед породила недописанная история Элис и какой опасности она подвергнется, если выпущенные в мир персонажи до нее доберутся.

И какой опасности подвергнусь я.

Мелодия

Если этим субботним днем город оживленно закипал, то вечером просто бурлил – было не протолкнуться. Холодный воздух казался густым и дымным, пропахшим жареными каштанами и кукурузой. Мы с мамой сжимали в липких пальцах стаканчики с теплым, душистым яблочным соком, сдобренным пряностями, – сладкое питье выплескивалось, когда кто-нибудь натыкался на нас.

– Держись рядом, – повторяла мама, все время оглядываясь, пока я пробирался за ней в толчее. Постоянно думая об истории Элис, я всматривался в лицо каждого проходящего рядом незнакомца, готовый увидеть Рамблбрука или Дороти Граймс, что было глупо – ведь я понятия не имел, как они выглядят. Если Элис и описала их, то все это пропало вместе с самой историей и остальными заметками. Иногда она вообще почти не упоминала внешность персонажей. Когда я спросил ее почему, она объяснила, что причин две. Во-первых, ей нравилось, когда у читателя остается пространство для фантазии. И, во-вторых, даже саму себя описать точно она не могла – не очень хорошо представляла, как выглядит со стороны.

Несмотря на это, я был уверен, что узнаю Рамблбрука. Я представлял себе скользкого типа с длинным носом и потными руками, оставлявшими влажные следы на страницах историй, которые он получил и украл. Составить портрет Дороти было труднее. В моем воображении возникали только безумные глаза, глядящие из-под спутанных сальных волос, но этого было достаточно. Я не хотел рисовать себе остальное.

Мы подошли ближе к центру площади. За защитным ограждением возвышалась огромная гора сухих дров, ждущих, когда их подожгут. Это произойдет не раньше восьми часов, а пока люди вставали в очередь, чтобы положить свои Подобия в будущий костер. Сквозь просветы в толпе я краем глаза видел Подобия, уже лежащие на месте, – их были сотни: некоторые размером с обычную куклу, другие чуть больше, чем пальчиковые куколки.

Наконец я достиг начала очереди, мама ждала у барьера, пока я пролезу к костру. Я пробирался подальше, чтобы мама меня не видела. Оказавшись достаточно далеко, я достал из сумки две фигурки: обманного Питера Пэна, которого бросил как попало, и настоящую – Элис. Раздвинув несколько веток, я сделал небольшое углубление, и затолкал туда Подобие, а потом снова закрыл ветками.

Я оглянулcя на маму, испытывая лишь каплю вины за то, что делаю. Чувствуя прилив адреналина, я отошел от костра и прошмыгнул в сутолоке в противоположном направлении. Народу здесь было чуть меньше, и двигаться стало легче. Через пару минут я оказался на безопасном расстоянии. Маме вряд ли удастся найти меня, если только я сам того не захочу. Я надеялся, что она не будет слишком сильно беспокоиться: она знала, что я ориентируюсь в городе и уж точно не заблужусь. Кроме того, сколько я себя помню, у нас было условленное место встречи на случай, если мы потеряем друг друга: башня с часами перед ратушей.

Я быстро свернул в Воровской переулок и понесся к книжному магазину, моля, чтобы Цыганка все еще была там, как обещала.

Она продолжала искать историю или опустила руки? Почему она вообще занялась ее поиском? И кто рассказал ей об этом? Сколько же вопросов. И вопросы ведут к другим вопросам. Мне стало тревожно. Чем больше я думал, тем отчетливее понимал, что, если Призыв действительно сработает, вряд ли одного вопроса хватит, чтобы найти Элис.

В книжном магазине было три этажа и множество укромных закутков и закоулков, которые идеально годились, чтобы как бы невзначай заплутать ненадолго – что-то дочитать или пролистать. Но, если вам надо было кого-то найти, эти закоулки уже не казались такими идеальными. Обследовав верхний этаж со всеми его букинистическими книгами и не найдя никаких следов Цыганки, я в отчаянии обыскал два нижних этажа, но здесь повезло не больше. Ее не было.

Мое лицо пылало. Я чувствовал себя обескураженным и глупым. Мама всегда предупреждала, чтобы я не верил цыганам, – история с отцом Элис не прошла для нее даром. Мне начинало казаться, что она права.

«Но она обещала», – прошептал у меня в голове слабый голосок. В конце концов, ее придумала Элис. А сестра наверняка хотела бы, чтобы цыгане были мудрыми странниками, которым близка магия.

Так где же может быть Цыганка? На своей лодке? Успею ли я туда и обратно к Призыву? Если бежать так быстро, как только смогу, успею. Чтобы увидеть, там ли она, хватит и минуты. А вот убедить ее помочь… Вряд ли я сумею заставить ее делать то, чего она не хочет.

Если только взамен я не дам то, что ей нужно получить.

И я пустился бежать, ноги стучали по булыжной мостовой. Может, не так плохо поделиться этой историей – или тем, что у меня осталось, – с Цыганкой? На этих нескольких страницах о ней не упоминалось, и у нее появился бы повод доверять мне. Чтобы быть рядом со мной. И пока ей необязательно знать, что она – часть истории.

Но как она вообще узнала обо всем?

Нужно было это выяснить. Очень многое нужно было выяснить, и чем больше я думал обо всем, тем сильнее у меня болела голова.

Я нырнул в ближайшую улочку, которую из-за ее названия замечал всегда, когда мы проходили мимо: улица Безумной Элис. Это, конечно, был переулок, а не улица, но так можно было срезать дорогу и попасть к магазинам на другой стороне. Всякий раз, когда я шел здесь с Элис, она дурачилась: или декламировала стишки из «Зазеркалья», или демонически хохотала. А потом кричала: «Я Элис и я безумная!» И эхо отражалось от стен.

У меня внезапно сдавило горло. Элис, где ты?

Вот и конец улочки. Здесь тоже было оживленно, кто-то играл на флейте, и люди теснились вокруг. Я собирался идти дальше, но, различив мелодию, остановился, и у меня зашевелились волосы на затылке.

Я узнал мотив. Это была мелодия Элис, та самая, которую она напевала вчера весь день, словно та ее не отпускала.

Музыка звучала стройнее, чем у Элис, и чуть богаче, развивая тему то тут, то там, но определенно это была та же мелодия. Я все еще не видел музыканта, но люди бросали монеты, и я слышал тихое позвякивание, когда они падали на расстеленную ткань.

Я двинулся на звук, протискиваясь сквозь толпу и наступая людям на ноги, но никто, казалось, не обращал на меня внимания.

Когда я увидел музыканта, руки в карманах сжались в кулаки. Это был он. Парень, который тогда налетел на меня. Тот, который украл историю Элис.

Вглядевшись, я понял теперь, кого он мне напоминал: мальчика, который давно нравился Элис, но имени я не мог вспомнить. Такой же загорелый, блестящие волосы, коротко подстриженные по бокам, но с длинной челкой, которая падала ему на глаза. Это был не тот мальчик, но он играл мелодию Элис.

Я ждал. Он извлек последние несколько нот, затем поклонился. Наступила полная тишина. Потом медленно, словно зачарованные, люди начали хлопать. Я не присоединился к ним. Было что-то жутковатое в выражении их лиц, мне не нравились их чересчур остекленевшие глаза, их поведение вызывало беспокойное чувство, что что-то не так.

Я уже почти понял, что именно, когда заметил невдалеке фигуру, как и я, неподвижную. Девушка стояла, скрестив руки на груди, и, прищурившись, наблюдала за музыкантом.

Все-таки я нашел Цыганку Веретено.

Флейтист

Когда стало ясно, что парень больше играть не собирается, люди начали расходиться. Все, кроме Цыганки и меня. Мы наблюдали, как он уложил флейту в тонкий кожаный футляр, затем опустился на колени и принялся собирать деньги. Все с той же изгибавшей губы легкой усмешкой, которую я заметил еще в первую встречу. Я почувствовал, как во мне поднимается гнев, и, прежде чем сам понял, что делаю, шагнул вперед и наступил на кучку монет, как раз когда парень потянулся к ним.

– Привет, – сказал я. – Мне нужно с тобой поговорить.

Он с досадой поднял глаза.

– Прошу прощения, – и махнул рукой, будто отгоняя меня. – Это мое.

Я не двинулся с места и громко произнес:

– Неприятно, да? Когда кто-то берет, что ему не принадлежит. – Я выжидающе протянул руку.

Он покачал головой, шелковистые волосы упали на глаза. Смахнув их, снова уставился на меня. Я всматривался в его лицо, пытаясь уловить хоть намек на то, что он узнал меня, но – ничего. Его глаза были темно-карими, как горький шоколад.

– Прости. Понятия не имею, о чем ты. – Опустив взгляд, он потянулся к другой кучке мелочи. – Я честно заработал эти деньги.

– Наплевать мне на твои деньги. Я говорю о тетради, которую ты у меня украл!

После небольшой паузы он пожал плечами:

– Все еще не понимаю, о чем ты. Ты ошибаешься…

– Я знаю, что это был ты. – Я присел на корточки перед ним. – Ты налетел на меня сегодня днем, и не случайно. Ты украл тетрадь из моего рюкзака, и я хочу получить ее назад. Прямо сейчас.

Парень вызывающе вздернул подбородок:

– Никогда ничего не крал. – Он кивнул на лежащие на земле монеты. – В этом нет нужды – я сам зарабатываю деньги.

Цыганка, не сходя с места, пнула монету. Монета покатилась в сторону музыканта и, перед тем как упасть, покружила у его ног. Он обернулся, только тут заметив девушку. Его брови удивленно взметнулись:

– Надо же! Неподражаемая Цыганка Веретено. – Парень поднялся на ноги. – Последний человек, которого я ожидал здесь увидеть.

– Вы знаете друг друга? – спросил я, не в силах сдержать удивление. В памяти всплыл уличный музыкант из заметок Элис, и я снова пожалел, что не особо обращал внимание на имена персонажей – вспомнить не получалось. Я перевел взгляд с парня на разгневанную Цыганку. Читал ли музыкант тетрадь? Знал ли он?

Цыганка сделала пару шагов. Сейчас она казалась еще больше похожей на Элис. Кивнула и бросила на него злой взгляд.

– Сейчас-сейчас, – сказал парень, – не надо.

Цыганка приблизилась к нему с открытым блокнотом.

«Флейтист, что бы ты ни взял, просто верни это, хорошо?»

– С чего ты решила, что я что-то взял?

Цыганка сложила руки на груди, пристально глядя на него.

Флейтист перебросил свои пожитки через плечо:

– Отлично. – Он взглянул на меня. – У меня ее больше нет. Я избавился от нее, ясно?

Что-то в тоне Флейтиста заставило меня поверить ему, но я по-прежнему не понимал, зачем он стащил тетрадь. Он был вором и по несчастливой случайности я попался ему под руку? Или он знал, что в тетради?

– Нет. Не ясно. – Во мне вскипела ярость. Я резко шагнул и ткнул его в грудь. Он отступил назад, пораженный. Я был поражен еще больше. Всегда спокойный, я был из тех, кто в школе обычно старается разнимать драки. И сейчас я понимал, что не следует так поступать. Флейтист старше и выше, и ему явно не нравится, когда его тыкают. Но злость была слишком сильна, чтобы осторожничать, я думал только о том, что должен что-то сделать.

– Эта тетрадь принадлежит моей сестре, и она нужна мне. Сестра пропала, в тетради может быть подсказка, где ее искать. Поэтому, куда бы ты ее ни выбросил, отведи меня туда ПРЯМО СЕЙЧАС!

– Довольно напористый для такого мальца, а? – Флейтист воззрился на меня сквозь свою длинную челку, и в его взгляде читалось как будто скупое уважение. – С чего ты взял, что я ее выбросил?

– Потому что… ты, наверное, думал, что это кошелек или бумажник, – выпалил я, – и как только понял, что пользы от этого нет…

– Кто сказал, что пользы нет? – спросил Флейтист. – Я такого не говорил. Мне хорошо заплатили, чтобы я стянул эту тетрадь.

– Что? – выдохнул я. – Кто-то… кто-то заплатил тебе, чтобы ты украл ее? Кто?

Он пожал плечами:

– Меня интересовала только цена, и цена была хорошей.

– Ты… ты идиот! – захлебнулся я. Меня охватил ледяной ужас. – Ты не понимаешь, что наделал!

Тень вины промелькнула в его глазах, на миг показалось, что он что-то скажет, попросит прощения, но тут Цыганка протянула нам свой блокнот:

«Я уверена, что твоя сестра объявится. Тетрадь не может быть единственной нитью, ведущей к ней».

– Ты не понимаешь… – Я осекся. Злость на Флейтиста и на самого себя за то, что не уберег тетрадь, мешала ясно соображать. Нельзя все портить; мне нужна помощь Цыганки, но одно неверное слово, и все пойдет прахом.

– Элис – писательница, – наконец мне удалось сосредоточиться. – То, что она пишет, часто основано на событиях и вещах, которые происходили с ней или важны для нее. Поэтому я подумал, что, если есть какое-то тайное место, куда она могла пойти, или какой-то человек, с кем она может быть, – вдруг в тетради найдется упоминание об этом.

Цыганка кивнула:

«Разумно».

– Это еще не все. – У меня перехватило дыхание, как будто я бежал очень-очень быстро.

Цыганка показала, что слушает. Краем глаза я заметил, что слушает и Флейтист.

– В тетради была ее последняя история, – сказал я. – Та, над которой она работала, когда исчезла. Но это уже не просто рассказ, это роман. Ее первый роман. Месяцы работы.

Цыганка кивнула:

«Понимаю. Конечно, ты хотел бы вернуть тетрадь».

– В том-то и дело. Однако тут творится что-то еще, что-то бредовое… или магическое.

Цыганка улыбнулась:

«На твое счастье, я верю в магию».

– Роман Элис называется «Музей неоконченных историй», – тихо сказал я.

Ее улыбка погасла. Но теперь я полностью завладел ее вниманием

«Как ты узнал название книги, которую я ищу?»

– Подглядел у тебя в блокноте, – признался я. – В книжном магазине. Тогда ничего не сказал, потому что все показалось слишком странным. Сомневался, что ты поверишь, – произнося эту полуправду, я опустил глаза.

«Почему я должна верить тебе сейчас? – написала Цыганка. – Интересно получается: тебе от меня нужна помощь и ты вдруг заявляешь, что знаешь о книге, которую я ищу».

– Вот поэтому я тебе сразу и не сказал. Происходит что-то странное, и тетрадь Элис имеет к этому отношение. В общем, если хочешь найти историю так же сильно, как я, тогда помоги мне!

«Хочу. Очень сильно. И думаю, у меня нет выбора, кроме как доверять тебе. – Она вздохнула. – В книжных магазинах никто об этой книге не слышал. Вполне логично, раз она еще не опубликована».

– Значит, ты мне веришь? – спросил я.

Цыганка прикусила губу – точь-в-точь как Элис, когда та пыталась что-то решить, – затем кивнула.

Флейтист что-то пробормотал себе под нос. Уставившись в землю, он перекатывал камешек подошвой ботинка.

– Что ты сказал? – спросил я.

– Я сказал, что это правда, – повторил он. – Я пролистал тетрадь, прежде чем… прежде чем отдать ее. Все было написано от руки.

– Как много ты видел? – От страха мой голос прозвучал пронзительно и хрипло. Что, если он прочитал? Что, если он знал?

Флейтист выглядел смущенным.

– Ну, я видел название. Одно из слов – «музей». – Он пнул камешек в канаву.

– Одно из слов? – я растерялся.

– Единственное слово, которое я разобрал.

На мгновение воцарилась тишина. До меня дошло, в чем дело, за секунду до того, как он взорвался.

– Название было написано печатными буквами! – рявкнул он. – А все остальное – слитно, так что я не… не мог…

– О, – тихо сказал я. – Ты не мог прочитать.

– Ну и что?! – вспыхнул он. – Считаешь, что я тупой?

– Нет. – Я так не считал. Но это меня невероятно обрадовало. Флейтист не умел читать, а значит, не понял, о чем – или о ком – история Элис. По крайней мере главный секрет раскрыт пока не был.

Флейтист потер нос и засопел.

– Все страницы исписаны, очень много страниц. Рисуночки маленькие и всякое такое. Наверное, как ты говоришь, месяцы работы.

Мне даже стало немного его жалко. Он довольно легко признался, что украл тетрадь, а вот признание, что не умеет читать, далось ему с трудом. Но злиться я все равно не перестал. Если бы не этот парень, тетрадь была бы у меня. Флейтист как будто собирался что-то сказать, но тут часы на башне пробили, и над городом повисла выжидательная тишина.

– Мне надо идти. Мама будет волноваться. – Я взглянул прямо в ясные зеленые глаза Цыганки. В глубокой задумчивости она продолжала смотреть на Флейтиста. Лицо ее оставалось абсолютно холодным.

– Ты еще собираешься мне помочь? Ты говорила, что сделаешь это. – Я секунду помедлил. – Почему тебя не было в книжном?

«Я вышла, чтобы попить чего-нибудь. И уже возвращалась, когда увидела его. – Она мотнула головой в сторону Флейтиста, затем вздохнула. – Я помогу. Но… ты уверен, что твоя мать поверит? Если я притворюсь Элис?»

– Почему бы и нет?

«А ты ничего не забыл? – написала она. – Голос. Разве что Элис тоже не может говорить».

– Я сам все скажу. Тебе и не придется. В крайнем случае напишешь, что работаешь над историей, где есть персонаж, который не может говорить. – Я внимательно посмотрел на нее: – Только нам нужно сделать так, чтобы ты была еще чуть больше похожа на Элис.

«Как?»

– Расплети эти маленькие косички и прихвати волосы сзади. И сними украшения.

Цыганка распустила крошечные косички и собрала волосы сзади. На ее шее, прямо под ухом, открылась небольшая татуировка – скорпион с изогнутым хвостом. Я совершенно забыл об этом и пораженно уставился на него.

– Нет, погоди… Снова распусти волосы и немного растрепи их. Мама сойдет с ума, если увидит это у тебя на шее.

Цыганка закатила глаза, но сделала, как я просил.

– Уже лучше. – Я изучал ее. – С одеждой мы мало что можем придумать.

Цыганка нахмурилась:

«Что не так с моей одеждой?»

– Она просто… Элис бы это не надела, – сказал я. Хотя ей хотелось бы так одеваться, будь она смелее. – Пошли. Об остальном можем договориться по дороге. Ты с нами, – крикнул я Флейтисту, который пытался потихоньку слинять.

К нему вернулась задиристость:

– Не уверен, что Цыганка хочет, чтобы я шел с вами.

По ее лицу было видно: он прав. Однако в своем блокноте она написала:

«Мы никуда не пойдем без него. Он идет с нами».

Я прочитал ему это.

Флейтист широко улыбнулся. Зубы у него немножко заезжали один на другой, но улыбка все равно была обаятельной, хотя на Цыганку впечатления не произвела.

Некоторое время они смотрели друг на друга – без слов, но я почувствовал, как что-то невысказанное пролетело между ними. В глазах Цыганки читалась холодная неприязнь и еще… боль? Что он сделал ей? Разгадать чувства Флейтиста мешала постоянная усмешка. Но в глазах его было куда больше тепла.

– О, я не знал, что ты так ко мне относишься, – все-таки съехидничал он наконец.

Цыганка ткнула пальцем в свой блокнот. Ее прежде идеальный почерк стал некрасивым, буквы прыгали.

– Она написала, что не… – поделился я прочитанным. – Это зачеркнуто. Она написала, что ты знаешь больше, чем говоришь, и что она не выпустит тебя из виду.

– О, неужели? – ухмылка Флейтиста исчезла. – А почему ты решила, что я подчиняюсь тебе, Цыганка Веретено?

Я подождал, пока Цыганка допишет. Вечерний сумрак заставлял всматриваться, но я разобрал слова. От страницы веяло ненавистью.

«Потому что ты взял кое-что», – начал читать я.

Краски, которая только что заливала щеки Флейтиста, как не бывало, лицо стало серым.

«За тобой долг, который пора возвращать, и ты начнешь прямо сейчас».

Он опустил глаза и кивнул. И, как собака, которую пнули, поплелся за нами.

Я переводил взгляд то на Флейтиста, то на Цыганку, пытаясь понять, что происходит. Что мог взять Флейтист? Вероятно, что-то очень важное, дорогое, если Цыганка имела такую власть над ним. Неужели она была когда-то свидетельницей кражи и могла выдать его?

В полном молчании мы прошагали по улице Безумной Элис и направились к площади. Флейтист шел прямо за мной, я слышал его дыхание с присвистом. Он держался настолько близко, что я едва утерпел, чтобы не похлопать себя по карманам. Хотя там не на что было позариться.

– Начинается, – я показал на небо. Густой дым плыл высоко в воздухе. Мы шли к часовой башне, огибая толпу, пока не остался только один путь: продираться сквозь нее.

– Держитесь вместе, – сказал я им.

Я вложил свою руку в руку Цыганки. Ее ладонь была лишь немного больше моей, холодная и сухая.

Маму я заметил раньше, чем она нас, и помахал. Мы протиснулись к ней, и я обрадовался, увидев, что она явно испытывает облегчение, а не сердится, значит, отчитывать нас не станет. Конечно, без вопросов и сердитого тона не обошлось, но заранее заготовленное объяснение помогло с этим быстро справиться.

– Я был почти у башни с часами и тут увидел Элис. – Я понимал, что говорю слишком быстро, как всегда, когда вру.

– Мне было интересно, когда же ты появишься, юная леди, – обратилась мама к Цыганке. – В следующий раз, когда решишь исчезнуть на целый день, оставь мне записку, хорошо?

Цыганка кивнула. Я затаил дыхание: вдруг что-то пойдет не так, вдруг мама обратит внимание на ее глаза или еще на что-нибудь, что мы упустили из виду, но дым и темнота играли нам на руку. Нам везло, и у мамы, в общем-то, не было повода думать, что перед ней может стоять не ее дочь.

– Это что, новая куртка? – спросила она.

Цыганка кивнула.

– Тебе идет. – Мама одобрительно кивнула и тут разглядела Флейтиста, притихшего за моей спиной. – Элис, а кто твой друг? Мы, кажется, не знакомы.

Я затаил дыхание: Цыганка открыла блокнот и начала писать. Я заглянул ей через плечо, бросив быстрый взгляд на маму. Она отвлеклась на дымящийся костер, но все же украдкой косилась на парня за мной.

«Его зовут Флейтист, – написала Цыганка. – Я встретила его в библиотеке. Он помогает мне с историей, над которой я работаю».

– Это мило, дорогая. А почему ты пишешь, а не говоришь? У тебя болит горло? Должна сказать, здесь довольно дымно.

Цыганка покачала головой и написала что-то еще.

«Это мои исследования. У меня там персонаж, который не может говорить».

Мама закатила глаза, но улыбка ее была ласковой, хотя и немного грустной. Она привыкла к странным поступкам дочери, которые помогали той, по ее словам, «войти в образ». Я догадывался, что маме это напоминает отца Элис. «Ради своих историй ты совершаешь глупейшие вещи».

Наши голоса заглушал треск сухого дерева, занявшегося на костре. Рыжие всполохи освещали лица стоявших впереди, становясь все ярче и сильнее, пламя все разгоралось, и вот потрескивание огня превратилось в гул. Подобия чернели и обугливались, как крошечные бескрылые птицы, запутавшиеся в гигантском гнезде. Я подумал о Подобии, спрятанном среди веток, как яйцо, из которого должен кто-то вылупиться. Сгорело оно уже или все еще тлеет?

Искры проносились в воздухе, будто крошечные разряды молний, светящиеся и шипящие, мне казалось даже, что какие-то попали в живот и там тоже шипят. Один за другим фонари, освещавшие площадь, погасли. Это был сигнал. Город светился янтарным светом. Настало время произнести слова – слова, звучавшие в эту ночь каждый год. Я знал их наизусть.

Когда ткань и солома сгорят дотла

И дым достигнет края земли,

Чтобы найти тех, кого призывают,

Они будут призваны.

На одну ночь –

Ни больше ни меньше.

Чтобы ответить

на единственный вопрос –

Ни больше ни меньше.

Я думал об Элис и представлял, что будет, если это случится. Если получится ее призвать. Если магия реальна. Какой единственный вопрос поможет раскрыть тайну и найти ее?

От жара все поднимающегося пламени лицу стало горячо. Что-то зашипело в костре и вырвалось на свободу, выстрелив в воздухе веером серебряных искр. Сверкая, они пронеслись сквозь дым и затем дождем осыпались над пламенем. Некоторые, подхваченные ветром, проплывали над головами стоящих впереди людей, и, увидев их ближе, я понял, что это раскаленные добела хлопья пепла. На долю секунды они показались буквами, вертящимися в воздухе обрывками слов. Я поморгал, и они снова превратились в пепел, который исчезал вместе с покидающим их жаром. Я подумал о страницах из старой тетрадки Элис, которыми набил Подобие.

По толпе пробежал ропот возбуждения и замешательства. Другие тоже все видели? В этот миг у меня появилась уверенность, что все получится, что Элис придет. Я знал: настоящая магия существует.

Достаточно было взглянуть на Цыганку и Флейтиста, чтобы убедиться в этом.

Ошибка

Фонари над нашими головами снова зажглись. Люди начали расходиться, но очень многие остались, стремясь полностью вкусить будоражащую атмосферу, а заодно и воспользоваться тем, что магазины сегодня не закрывались допоздна.

Мама пошла купить нам каленых орехов в сахаре, которые насыпали в бумажные кулечки. Мы молчали, не очень понимая, что делать дальше. Флейтисту явно хотелось оказаться где-нибудь подальше. Он смахивал на попавшую в капкан лису, которая подумывает, не отгрызть ли себе ногу, чтобы сбежать. Но какая бы власть ни была над ним у Цыганки, она удерживала его на месте.

Один раз он достал флейту и поднес к губам, но Цыганка отодвинула ее, что-то нацарапала в блокноте и протянула его мне.

– Она сказала, убери флейту, – медленно произнес я. – И не пытайся выкидывать свои трюки, или она раздавит ее сапогом.

Флейтист угрюмо спрятал флейту. Я наблюдал за ним, вспоминая странные лица людей, бросавших ему монеты. Его музыка каким-то образом околдовывала их? Помогала выманивать деньги? Что он пытался сделать сейчас – сбежать?

Мама вернулась, раздала нам угощения и взглянула на Цыганку.

– Мне пора, мои дорогие. Скоро поеду в аэропорт. А вы гуляйте и наслаждайтесь вечером. Но все-таки не задерживайтесь допоздна.

Цыганка кивнула.

– И еще: сегодня никаких гостей, – мама посмотрела на Флейтиста. По-моему, он ей не очень понравился.

Я заглянул через плечо Цыганки, пока она что-то писала.

«Не волнуйся, я обо всем позабочусь».

Мама поцеловала нас обоих, подтянула сумочку на плече повыше и ушла. Мы молча глядели ей вслед. Цыганка приложила пальцы к щеке, куда ее поцеловала мама, как будто забыла, как это – когда целуют.

– И что теперь? – спросил я.

Цыганка слегка тряхнула головой, словно избавляясь от упавшего листа. Или от воспоминаний.

«Найдем тихое местечко, где можно посидеть и выпить что-нибудь горячее, – написала она. – Флейтист заплатит. А потом расскажет нам все, что знает об этой истории и о том, для кого он ее украл».

Мы нашли киоск, взяли каждый по горячему шоколаду с пенкой, сливками и маленькими зефиринками и устроились неподалеку на каменных ступеньках. Они были холодными и сырыми, и уже через несколько секунд я стал подмерзать и поеживаться, надеясь, что мы тут ненадолго.

Если Призыв сработал, необходимо было вернуться домой к полуночи – именно тогда появляются Призванные. Я хотел быть в комнате Элис, рядом с ее вещами, если она все же придет. И нужно было обдумать, что говорить. Я потягивал горячий шоколад и, хоть от волнения и не мог толком насладиться вкусом, радовался, что теплый стаканчик согревает руки.

К счастью, Цыганка не собиралась терять время. Придвинувшись ко мне, она показала на блокнот, и я стал зачитывать ее вопросы:

– Кто заплатил тебе, чтобы ты украл тетрадь?

Флейтист взглянул на меня с легкой усмешкой и отвернулся. Он не сел – стоял, прислонившись к деревянной двери в стене.

– Женщина, – сказал он наконец. – Ну, скорее, девушка.

Я нахмурился. Цыганка ткнула в следующий вопрос.

– Так кто же? – прочитал я. – Девушка или женщина?

– Девушка. Примерно ровесница Цыганки, может, чуть старше. Маленькая, худая. – Флейтист толкнул дверь плечом, как будто хотел открыть ее и сбежать. – Я… она мне не понравилась. Жуткая просто.

– Опиши ее.

Флейтист осушил свой бумажный стаканчик, смял в кулаке и бросил. Цыганка окинула его презрительным взглядом, но без толку. Когда он заговорил, его дыхание затуманило холодный воздух.

– Я только что это сделал.

«А ты получше постарайся».

Он пожал плечами:

– Довольно красивая, на первый взгляд. Лощеная, я бы сказал. – Он приумолк и покосился на Цыганку. – Н-неестественно. Но, когда она заговорила, я рассмотрел ее, и мне показалось, что выглядит она очень… странно. Как кукла, которую неправильно собрали. Одежда велика, вроде как с чужого плеча.

Я напряженно ждал продолжения, внутри все сжималось от страха. Цыганка вздохнула: ей явно ничего из этого не показалось полезным.

«Что еще? – написала она. – Прическа, шрамы?»

Я повторил вопросы Флейтисту.

– Черные волосы, чересчур прилизанные, как парик. Ярко-красная помада.

Долли. Горячий шоколад бултыхнулся у меня в животе. Меня замутило, и я отставил стакан. Она понимала, что я ни за что не отдам ей тетрадь или вообще сбегу, если она второй раз подойдет ко мне, – и потому подослала Флейтиста.

– И еще глаза – голубые, будто стеклянные. – Он поколупал краску на двери. – Ни разу не моргнула. И вот что меня совсем покоробило – ее руки.

Когда я зачитал следующий вопрос Цыганки, мой голос сорвался на хрип:

– И что с руками?

Флейтист поежился:

– Сперва на ней были перчатки, но она их сняла, когда расплачивалась. Ее руки были прямо… черными. Отвратительно черными – то ли в машинном масле, то ли в грязи или еще в чем-то. И ногти обгрызенные, ободранные до мяса, с кровавыми корками. – Он скривился. – Но деньги были хорошие, а то я бы ей сказал, чтобы забыла об этом.

Он посмотрел на меня, потом на Цыганку. Мы сверлили его взглядом.

– Я знал, что это плохая идея, – пробормотал он.

«Фу-у-у, – написала Цыганка, и это я не стал читать вслух. – Где вы познакомились и что она говорила?»

Флейтист скрестил руки на груди.

– Я играл какое-то время на площади, вон там. – Он кивнул, показывая за ревущий костер, и все-таки ухмыльнулся. – Она спросила, сколько я заработал. Хотел сказать, чтобы не совала нос не в свое дело, но день был удачный, и я ответил как есть. Разве что чуток преувеличил, для ровного счета. А она сказала, что даст в два раза больше, если я добуду для нее кое-что.

От возмущения голос у меня сорвался:

– Добудешь?

– Да. – Уголки рта у него опустились. – Я решил, что тут ничем хорошим не пахнет, раз такие деньги, но все оказалось проще, чем я ожидал.

– А чего ты ожидал? – Мне стало любопытно.

– Ну, из-за ее рук я подумал, что она пыталась что-то откопать. Поэтому, когда она сказала, чего хочет, мне это показалось ерундой. Легко вытащить вещь у мальчишки.

– Она описала, как я выгляжу? – спросил я.

Флейтист покачал головой:

– Нет. Просто показала тебя. Ты как раз шел по площади.

Как будто большой паук прополз по моему затылку. Значит, я ошибался, когда думал, что мне удалось сбежать от Долли. Она наблюдала за мной. Но откуда она вообще узнала, кто я? Значит, и раньше следила?

– Она до этого ко мне подходила, – тихо сказал я. – Пробовала убедить, чтобы я отдал ей тетрадь. Сказала, что ее зовут Долли и что она подруга Элис. Я ей не поверил.

«Но зачем ей понадобилась тетрадь?» – написала Цыганка, и я прочел ее вопрос вслух.

Флейтист пожал плечами:

– Похоже, многим она понадобилась. Цыганка, ты, Долли эта. А если вы все так хотите ее получить, наверняка есть и другие, кто ее ищет.

Мне совсем не понравилась эта мысль.

Цыганка помахала блокнотом, привлекая наше внимание.

«А как насчет тетради? Как она выглядела? Большая?»

– Довольно маленькая, – ответил Флейтист. – Хотя толстая, сделана хорошо, недешевая. Сшитая, не клееная, но, видно, все время была в ходу – обложка уже отваливалась. Кое-какие страницы выпали.

Я смотрел на Флейтиста, не решаясь взглянуть на Цыганку. Я не мог сказать, что недостающие страницы в рюкзаке. Это все, что у меня осталось. Рисковать было нельзя, я мог потерять и их.

«И сколько страниц выпало?» – хрипло прочел я вопрос.

Флейтист неловко заерзал. Неужели он не умеет не только читать, но и считать?

– Не знаю, примерно столько, – он чуть развел большой и указательный пальцы.

Цыганка, похоже, прикидывала, сколько же это могло быть. Что-то нацарапав в блокноте, она постучала по нему.

«Страниц шестнадцать, наверное».

– Почему ты так думаешь? – Я был удивлен, как точно она определила.

Цыганка нетерпеливо писала:

«Потому что так делаются книги. Мой отец работал с переплетчицей, которая реставрировала их. Иногда она рассказывала мне о своей работе. Вот почему я так думаю. Но это всего лишь предположение».

– Цыганка, – глухо позвал Флейтист. Тень дверного проема наполовину скрывала его. – Я… прости, ладно? Если бы я знал, что ты ищешь эту историю, я никогда бы ее не отдал.

Цыганка уставилась на него с непроницаемым лицом. Возможно, ей, как и мне, было интересно, искренне ли он сожалеет или пытается облегчить свое положение.

– Ты ее не отдал, – запальчиво сказал я. – Ты ее продал! И не говори, сколько тебе заплатили, потому что это не оправдание!

Флейтист глубже отпрянул в тень, как будто она могла защитить его, но я только разозлился сильнее.

– И вообще, почему ты извиняешься перед Цыганкой? Ты у меня украл. У меня! Это тетрадь моей сестры, и сестра пропала. И эта история важнее, чем ты можешь вообразить! – Я выдохнул и замолчал, когда Цыганка взяла меня за руку, дрожащую от гнева.

– Я могу загладить вину, – проговорил Флейтист неожиданно тихо. В голосе не осталось и следа заносчивости, напротив, слышался даже небольшой испуг.

– Как? – буркнул я. – Хотя хуже ты уже не сделаешь.

Флейтист отодвинулся от двери и сел на корточки.

– Думаю, Цыганка права. В тетради не так уж много страниц не хватало, когда я стянул ее. Но перед тем… перед тем, как я отдал ее… я выдернул еще несколько.

«Что?»

Цыганка резко выпрямилась и стала лихорадочно писать:

«Тебе лучше не врать».

– Я не вру, – сказал он. – Клянусь.

– Где они? – спросил я. – Покажи.

– Они не при мне. Я знал, что она заподозрит неладное, когда увидит, что чего-то недостает, захочет, чтобы я вывернул карманы, ну и все остальное, поэтому спрятал их.

«Где?» – молниеносно черкнула Цыганка.

Он сглотнул:

– Тут, недалеко. Место безопасное.

– Зачем ты их выдрал? – спросил я.

– Шут его знает. Я не собирался. Просто пришло в голову, когда увидел, что тетрадь уже не целая. Подумал, раз страницы уже вырваны, хуже не будет, если прихватить еще чуток. – Он замолчал, договаривать ему явно не хотелось.

– Давай дальше, – поднажал я.

– Ну, по-моему, она очень сильно хотела получить тетрадь. И я подумал, вдруг кому-то еще понадобится. – Волосы упали ему на глаза, но он их даже не отбросил. – Подумал, что не помешает сохранить несколько страниц как некоторый… рычаг воздействия.

Цыганка смотрела на него так, словно кто-то сунул ей под нос дохлую крысу.

– Да-да, – губы Флейтиста сжались в угрюмую, жесткую линию. – Я знаю, что ты обо мне думаешь. Но все-таки я тебе рассказал. А мог бы не рассказывать.

Цыганка поднялась на ноги.

– Куда ты направилась? – спросил Флейтист.

«Веди нас туда, где спрятал выдранные страницы, – написала она. – Я хочу их увидеть».

– Сейчас?

«Зачем ждать?»

– Может, как раз стоит подождать, – быстро сказал я, стараясь не выдать беспокойства. Если на страницах, спрятанных Флейтистом, упоминалась Цыганка или он сам, это могло привести к катастрофе. Была и еще одна причина, по которой я не хотел спешить. – Мы до сих пор ничего не знаем о Долли. Она следила за мной. Что, если она и сейчас наблюдает за нами?

Темные глаза Флейтиста заметались по сторонам:

– Он прав. Лучше подождать до завтра. Если она за нами следит, днем это будет легче заметить, чем сейчас, в темноте. Иначе можем привести ее прямо туда.

Цыганка раздраженно выдохнула, затем неохотно кивнула.

– И что теперь? – спросил Флейтист.

– Мне нужно домой, – сказал я. – Сегодня вечером мы больше ничего не можем сделать.

Только ждать Элис, если удалось ее вызвать, – подумал я. Однако Цыганку интересовало другое.

«Возможно, у тебя дома найдутся какие-нибудь наброски Элис, – написала она. – Пусть не сама история, а заметки, картинки или что-то еще в таком роде. Я должна пойти с тобой».

– А что насчет меня? – спросил Флейтист. – Значит, теперь я могу уйти?

И получил в ответ испепеляющий взгляд Цыганки.

«Ты идешь с нами», – написала она.

– Он? Ко мне домой? – я засомневался.

«Он скользкий, как слизняк в миске с желе. И пока мы не получим те страницы, я не хочу, чтобы он исчезал из поля зрения».

– Хорошо. – Я бросил на него предостерегающий взгляд. – Но, если хоть что-нибудь пропадет, любая мелочь, я буду знать, кто виноват.

Мы двинулись через город. Людей встречалось мало, почти все улицы опустели. Булыжные мостовые были усеяны мусором, и мы шли по нему, как по следам, пока не оказались на углу Кукушкина переулка. Поравнявшись с закрытым магазином, я посмотрел на наш дом. Дома сейчас никого, кроме Твич… и Табиты, если она все еще оставалась там. Ни Элис, ни мамы, ни папы. Я вспомнил сегодняшнее утро, когда впервые увидел Цыганку.

– А что ты сегодня здесь делала? – спросил я ее. – У тебя был такой вид, будто ты глазеешь на наш дом.

Цыганка немного сбавила шаг, когда писала ответ. Я тоже пошел медленнее.

«Мне все тут показалось знакомым. Улица и дом. Он очень похож на тот, в котором я выросла».

– Твоя мама вроде сказала, что уезжает? – прервал нас Флейтист.

– Да. – Я посмотрел на дом и остановился. Окна должны были быть темными, но нет. На чердаке горел свет.

– Комната Элис, – прошептал я. – Там кто-то есть… Может, она вернулась!

Ноги стали как чужие и плохо слушались, когда я помчался к входной двери, громко топая по дорожке, потом по плитке в прихожей. Действительно ли Элис дома? Что произойдет, если она лицом к лицу столкнется с двумя своими персонажами?

Сквозняк шевелил мне волосы. Я взлетел на второй этаж и с шумом вскарабкался по лестнице на чердак. На ступеньках за моей спиной слышались шаги – настоящие шаги выдуманных людей.

– Элис? – позвал я. – Элис, ты там, наверху?

Выбравшись из люка, я тихо вскрикнул.

Ни души. Но кто-то здесь точно побывал.

Со стола Элис все было сметено на пол. Ее «стена вдохновения» начисто ободрана, вырезки и фотографии, как вырванные перья, валялись по всей комнате. Тетради разбросаны, некоторые раскрытые – похожие на упавших птиц. Ее красивая пишущая машинка лежала на боку рядом с чайным подносом. Использованный чайный пакетик выпотрошен, еще сырая заварка размазана по полу. Я уставился на чайные листья: если бы можно было прочесть в их рисунке ответы, но нет – только вопросы. Еще больше вопросов.

Я смотрел на разгром, прислушиваясь к тихим голосам на лестничной площадке внизу и к глухому, повторяющемуся стуку, как будто хлопала дверь, но казалось, что все это очень далеко.

Вдруг краем глаза я увидел, как что-то шевельнулось, и вскрикнул. Темный силуэт выскользнул из-под кровати Элис. Черная кошка, дрожа, таращилась на меня.

Я сгреб ее на руки и зарылся лицом в мягкую шерстку.

– Твич! – пробормотал я. – Слава богу, с тобой все в порядке!

– Боюсь, что не Твич, – отозвалась Табита из моих объятий. – Ее нет.

– Неудивительно, – сипло сказал я, все еще прижимая к себе Табиту. – Должно быть, она в ужасе. Она уже однажды убегала, когда была сильная гроза.

– С кем ты разговариваешь? – спросил снизу Флейтист, но я был слишком потрясен, чтобы отвечать.

– Нет. – Табита вырвалась у меня из рук. Грациозно спрыгнув, она села и обвила хвостом ноги. – Твич не убежала… Ее похитили.

– Но… почему?

Золотистые глаза Табиты были печальными:

– Очевидно, ее приняли за меня.

Элис в Зазеркалье

– То есть тот, кто похитил Твич… на самом деле приходил за тобой? – спросил я. – Почему?

– Понятия не имею, – Табита лизнула лапу и провела ею по уху, как дама, которая поправляет прическу.

– Ты видела, кто это?

– Нет, оттуда, где я пряталась, видно не было. Я спала, но шум и грохот разбудили меня. – Кошка огляделась. – Что бы они тут ни искали, не думаю, что они это нашли.

Я тоже оглядел разгромленную комнату Элис, вполне ясно представляя, что именно пытались найти.

– Если они что-то искали в комнате, то при чем здесь ты? Зачем ты им понадобилась?

– Откуда мне знать? – надменно сказала Табита. – И почему бы мне им не понадобиться? По всей видимости, говорящие кошки здесь редкость. – Она вздохнула. – Мне действительно следует перестать разговаривать с незнакомцами, это плохая привычка.

Я холодно взглянул на нее:

– Да. Привычка, из-за которой, вероятно, и похищена Твич. Тебе не пришло в голову сказать им, что они схватили другую кошку?

– И попасться самой? Пожалуй, нет. Я сочла, что они вскоре осознают, что ошиблись, и отпустят ее. Никто не пострадает.

– В этом-то и проблема. Ты сочла, но наверняка ты не знаешь. Как мы можем быть уверены, что Твич в безопасности? Кстати, а что ты делала здесь, наверху?

Кошка, ничуть не смутившись, моргнула:

– Дремала, как я и сказала.

– Нельзя просто приходить и уходить когда заблагорассудится. Это плохие манеры.

– Кстати, о манерах, – сказала Табита, – я хотела бы хлопнуть чашечку чая.

И снова я почувствовал, что кошка морочит мне голову, и решил, что не доверяю ей. Ни капельки.

– Прекрасно. Нам надо проверить весь дом.

Мы спустились с чердака. Флейтист и Цыганка уже сошли вниз – слышно было, как они бродят из комнаты в комнату. Быстро глянув в спальни, я понял, что никто ничего там не трогал. Впрочем, еще наверху у меня возникло ощущение, что обыскивали только комнату Элис. Все остальное было в порядке.

В гостиной на телефоне мигал огонек. Кто-то оставил сообщение. Элис? Я ринулся к нему и, нажав на кнопку, затаил дыхание, но это была не Элис, а папа. Как всегда, говорил недолго, выдал пару дурацких шуточек и пообещал вернуться домой через две недели. Я вцепился в трубку, мечтая, чтобы он сейчас оказался здесь. Дважды снова включал автоответчик, просто чтобы услышать его голос. Потом повесил трубку, чувствуя одиночество еще острее.

Флейтист и Цыганка были на кухне. Там мы и обнаружили причину стука, который донесся до меня на чердаке, а заодно и сквозняка, гулявшего по дому, когда мы вошли. Задняя дверь была открыта и хлопала на ветру. Замок был сломан.

– Мы еще наверху услышали, как стучит, – сказал Флейтист, – поэтому и спустились. Трогать не стали – вдруг ты захочешь позвонить в полицию.

Я вяло покачал головой:

– Смысла нет. Не думаю, что они что-нибудь украли.

Кроме Твич. Но об этом я не мог сообщить – уж никак не с Табитой в качестве единственного свидетеля. К тому же крадут породистых, с родословной, а не старых попахивающих кошек с плохими зубами.

– Ты можешь починить дверь? – спросил я Флейтиста.

– Я? – Он посмотрел с сомнением. – Не знаю. Сломать бы мог, а вот чинить…

Цыганка подошла и осмотрела замок:

«Думаю, что я смогу. Есть какие-нибудь инструменты?»

Я достал ящик с инструментами из кладовки под лестницей. Цыганка выбрала, что ей нужно. Флейтист вздохнул с облегчением, выдвинул стул и сел за стол.

– А с кем ты разговаривал наверху? – спросил он. – Твоя сестра вернулась?

– Нет. Элис не вернулась.

– Так с кем же… О, привет!

Табита запрыгнула на стол и села перед ним, выжидательно глядя на чайник. Флейтист провел рукой по кошачьему хвосту.

– И как тебя зовут, кисонька? – проворковал он.

– Табита, – ответила она, махнув хвостом. – А тебя?

– Ух! – Флейтист откинулся на спинку стула так резко, что тот скрежетнул по кухонному полу. – Как это… то есть… что?..

– Ой, – кошка взглянула на меня. – Понимаешь теперь, что я имела в виду?

– Боже правый, – цыкнул я. – Тебе трудно помолчать хотя бы пять минут?

– Ничего не могу с собой поделать, очень хочу чаю, – пожаловалась Табита. – И у меня шок. Сложно сосредоточиться, когда во рту пересохло.

– Сейчас заварю. – Я налил в чайник кипяток и бросил туда несколько чайных пакетиков.

– Прелестно, – одобрила кошка. – Молоко и две ложки сахара. Сладкий чай хорошо помогает справиться с нервными потрясениями.

– Она п-п-пьет чай? – Флейтист заикнулся. – К-к-какие кошки пьют чай?

– Те, что разговаривают, – сострил я. – Ты никогда раньше не встречал говорящую кошку?

– Нет, с тех пор как был маленьким, – ответил Флейтист. – Я думал, их всех поймали и истребили.

Настала моя очередь удивляться.

– Ты раньше видел говорящих кошек? – Я гадал, не дурачит ли он меня.

– А ты нет?

– Нет.

Он снова придвинул стул на место:

– Ну а я не видел их уже много лет.

Цыганка подошла к столу, покусывая губу. Глядя на нее сейчас, в нашем доме, трудно было поверить, что это не Элис.

Флейтист кивнул Цыганке:

– А ты когда последний раз видела бедокура?

– Бедокура? – переспросил я.

– Так их называют, – объяснил Флейтист. – Потому что от них почти всегда проблемы.

Цыганка пожала плечами:

«Только в детстве».

– Я не бедокурю, – вмешалась кошка. – Я всего лишь хочу спокойной жизни, много спать днем и время от времени чашку чая.

«Тебе не стоит держать таких кошек, – написала Цыганка. – Там, откуда я родом, у тех, кто их укрывает, могут быть большие неприятности».

– Это не моя кошка. – Я поставил чашку чая перед Табитой. – Она только сегодня появилась из… – Я вовремя спохватился. – Неизвестно откуда.

– Значит, должно быть еще несколько, – заключил Флейтист. – Даже если люди их не замечают. Они притворяются обычными кошками. – Он скривился, глядя, как Табита изящно лакает из чашки. – Те, у кого это получается лучше.

– Ты сказала, что из-за них бывают проблемы, там, откуда ты родом. – Я подошел к Цыганке. – Так откуда ты?

Цыганка положила блокнот на стол и села.

«Отовсюду и ниоткуда, – написала она. – Я бываю там, куда меня несет вода. Но выросла я в городе под названием Скрученный Лес, и дом, где я жила, был похож на этот. – Она оглядела кухню. – Очень похож».

– А как ты попала в Скрипичную Лощину? – спросил я.

«Не знаю. Должно быть, где-то свернула не туда. Скрипичной Лощины нет ни на одной из моих карт, вот почему я пришвартовалась и решила разобраться, где очутилась. – Она нахмурилась. – Этого места как будто не существует».

Я уткнулся взглядом в стол, представляя, что деревянные узоры на его поверхности – дороги, ведущие в дальние края, края, которые есть только в воображении Элис. Как скоро Цыганка поймет, что это ее карты не существует, а не Скрипичной Лощины?

– А как насчет тебя, Флейтист? – спросил я.

– Я тоже сюда не собирался. – Его темные брови сошлись вместе. – Я путешествовал на попутках, автостопом. В общем-то, мне было все равно, куда ехать, лишь бы на юг. И вот я оказался тут. – Он взглянул на Цыганку. – В тот же день, что и ты.

Цыганка на какое-то время погрузилась в себя. Потом посмотрела на нас обоих, по очереди. Снова задумалась и начала писать.

«Происходит что-то странное. Последний раз я видела Флейтиста шесть лет назад, и вдруг он в один день со мной появляется в городе, которого не существует. И тут же бедокур. История, которую я искала, как выясняется, незакончена и написана твоей сестрой, которая, ко всему прочему, выглядит в точности как я. К тому же не только мне, но и еще кому-то понадобилась эта история. Нехорошо. – Она пристально посмотрела на меня. – Ты точно больше ничего не должен мне сказать?»

Я заставил себя посмотреть ей в глаза, уверенный, что она чувствует мое смущение.

– Странное происходит с тех пор, как пропала Элис. И я тоже не понимаю, что творится и почему.

Порыв ветра сотряс заднюю дверь, заставив нас всех вздрогнуть.

Цыганка встала, взяла отвертку из ящика с инструментами и принялась ковырять вокруг замка. Щепки откалывались, как расшатанные зубы.

– Я не хочу оставаться дома на ночь. – Я даже не подумал, стоит ли говорить это вслух. – Больше не чувствую себя тут в безопасности.

Кошка оторвалась от своего чая и икнула:

– Сомневаюсь, что она вернется в ближайшее время.

Я резко повернулся:

– Она?

– Разве я не упоминала, что твою кошку забрала девушка?

– Ты сказала, что не видела, кто это был.

– Не видела, – подтвердила Табита. – Лица во всяком случае. Я видела только ее туфли – просто шикарные. Остроносые, с маленькими красными бантиками.

Флейтист хлопнул ладонями по столу:

– Это она. Та, у которой тетрадь.

Я кивнул и содрогнулся, представив, как эти холодные голубые глаза рассматривают наш дом, вещи Элис.

– Долли.

И другая ужасная мысль пронзила меня:

– Табита! Моя мама… Она ведь возвращалась за своими сумками. Ее здесь не было, да? Она не столкнулась с… мама не пострадала?

– Нет, – сказала Табита. – Я слышала, как она уходила. С ней все в полном порядке.

– Значит, все произошло незадолго до того, как мы пришли. – У меня задрожали колени. Я был рад, что сижу.

– Незадолго, – согласилась Табита. Она начала мыть усы, расслабившись после чая.

– Не хочу здесь оставаться, – повторил я. – Но нам некуда пойти. – Я оглядел кухню. Все как обычно: тостер, капающий кран, часы, стрелки которых приближались к полуночи. Все простое и привычное. Только сейчас все вещи в доме казались иными. Чужими. Будто имели глаза и наблюдали за нами, как невидимые, затаившиеся пауки.

Мы сидели молча, тишину нарушало только тиканье часов. Цыганка подвинула ко мне свой блокнот:

«Ты можешь переночевать у меня на лодке».

Дважды повторять не потребовалось.

– Пойду прихвачу кое-какие вещи, – я поднялся.

– Извините, – вмешалась кошка. Она таращилась в свою чашку.

– Тебе придется подождать, Табита, – сердито сказал я. – У меня нет времени готовить тебе чай всю ночь напролет.

– Как ни удивительно, я вовсе не об этом, – фыркнула Табита. – Я пыталась сообщить тебе, что в моей чашке девушка. – Она вгляделась еще внимательнее. – Ты уверен, что это обычный чай?

Флейтист наклонился над чашкой и тихо присвистнул.

Я подскочил и схватил чашку. Остатки чая плеснули по ее стенкам и улеглись на дне. В них проявилось лицо, которое смотрело на нас.

Я ахнул. Элис?

Стулья заскрипели, инструменты грохнулись на пол, когда четыре головы – одна из них кошачья – сгрудились над чашкой.

– Отодвиньтесь, слишком темно, ничего не видно, когда мы все наклоняемся! – возмутился Флейтист.

– Вот и отодвинься! – В панике я пихнул его локтем. Я совершенно забыл о Призыве, но он сработал, пусть и так, как я не ожидал. Элис была здесь, а я даже не подумал о том, что ей сказать. Один вопрос… всего один… и она уйдет. Невыносимо. Возможно, кошка была права – возможно, не задавая вопросов, удалось бы говорить с Элис дольше. Если только мне хватит ума.

– Это твоя сестра? – недоверчиво спросил Флейтист. – Почему она в чашке?

– Я очень надеюсь, что от этого не расстроится мой животик, – сказала Табита. – Это в высшей степени нелепо.

– Замолчите, вы все! – зарычал я, стукнув по столу, и тут же пожалел об этом. Лицо Элис подернулось рябью, затем снова застыло. На кухне воцарилась тишина. – Мне нужно подумать. По правилам Призыва можно задать только один вопрос. Но одного недостаточно. Я даже не могу спросить, где она, в безопасности ли или почему все это происходит. Или как нам ее вернуть. Мне нужно знать все это, а не что-то одно.

– Значит, ты все-таки решил последовать моему совету, – похвалила Табита. – Возможно, ты умнее, чем я считала.

– Я бы не стал прислушиваться к советам бедокура, – сказал Флейтист.

– Я бы не давала советов вору, – парировала кошка.

– Тихо! – оборвал их я. И склонился над чашкой. – Элис, надеюсь, ты меня слышишь.

Губы Элис шевельнулись, но из них вышли только пузыри.

У меня упало сердце:

– Может, ничего не получится, если не задать вопрос.

– А может, ничего не получится, если не уметь разговаривать под водой, – съязвила Табита.

Я вопросительно посмотрел на кошку. Ее хвост дернулся в сторону окна, словно указующий перст. Я встал из-за стола. Занавески все еще были раздвинуты, за окном висела густая тьма. На стекле было отчетливо видно отражение кухни и всех, кто в ней находился… но кроме кошки отражалось четыре фигуры, а не три.

На отражении в стекле Элис стояла рядом со мной, ее губы все так же беззвучно шевелились. Теперь я видел ее яснее. Ее лицо было серьезным, на лбу – темная отметина, на щеке – еще одна. Похоже на синяки. Кто-то причинил ей боль?

– Я тебя не слышу! – беспомощно сказал я.

Отражение Элис указало вверх. Я подавил желание спросить, что она имеет в виду – ведь это считалось бы вопросом.

– Я не понимаю, – сказал я ей.

Губы Элис снова задвигались, произнося какое-то слово. Зеркало.

– Она хочет, чтобы я подошел к зеркалу. Только я. Вы все ждите здесь. Я пойду наверх.

Проходя мимо раковины, я взглянул на посуду, которая ждала, когда ее помоют. Со дна залитых водой чашек и тарелок на меня смотрели несколько водянистых Элис, тихо булькающих, когда она пыталась заговорить.

Я пробежал к лестнице и поднялся на второй этаж. Призрачное лицо Элис смотрело со стекла каждой фотографии в рамке и каждой картины.

Влетев в комнату родителей, я включил свет и остановился перед большим напольным зеркалом. В нем отражалась комната позади меня: второпях застеленная кровать, туалетный столик, ночная рубашка на дверной вешалке.

Не хватало только меня… и Элис.

– Где наши отражения? – прошептал я. Поднял руку и помахал перед зеркалом. – Элис, если ты там, покажись.

Из дверного проема, отражавшегося за моей спиной, в комнату ступила фигура и подошла к стеклу изнутри. Она приблизилась к нему вплотную, светлые волосы рассыпались по плечам. На ней была старая футболка, которую я столько раз видел раньше. В рукаве – дыра. Я потрясенно осознал, что из этой самой футболки смастерил одежку Подобию.

Элис подняла руку и приложила к стеклу. Ее губы шевельнулись: я так хорошо знал, как она выговаривает мое имя, что лишь через секунду понял, что не услышал, а только увидел это.

– Я все еще не слышу тебя, – сказал я.

Элис отняла руку от зеркала, затем снова приложила, показывая, что я должен сделать так же. Медленно я поднял руку и поднес к руке сестры – как зеркальное отражение. В тот момент, когда наши ладони встретились, по стеклу пошла рябь. Когда она улеглась и поверхность стекла снова выровнялась, я, как будто вынырнув из воды, услышал Элис.

– Теперь ты меня слышишь? – спросила она. Ее голос звенел легким эхом, как если бы она находилась в огромном пустом помещении.

– Да! – Я сильнее прижал пальцы к зеркалу, будто мог ухватить ее и перетащить сюда, в комнату, но стекло оставалось плоским и непроницаемым. Знакомый запах наполнил комнату, запах, связанный с Элис. Не ее духи, не шампунь… что-то еще… Запах старой бумаги.

Книги.

В моей голове роились вопросы. Изо всех сил я старался, чтобы они не вылетели. Необходимо было придумать, как получить ответы, как спрашивать, не спрашивая, как сделать, чтобы Элис рассказала то, что мне нужно знать.

– Ты знаешь, как это работает, – тихо проговорила Элис. – У тебя только один вопрос. Подумай как следует.

Я кивнул, решив сыграть в эту игру. Обойти правила.

– У тебя на лице пятна, – сказал я наконец. – Похожи на синяки.

– На лице? – Элис подняла другую руку, ту, что не держала у стекла рядом с моей. – Я не помню, чтобы у меня были синяки.

– На щеке и на лбу.

Она нахмурилась:

– Ничего не чувствую.

– Я не знаю, с кем ты, – продолжил я. – И где ты находишься.

– Здесь больше никого нет, – сказала Элис. – Я тоже не знаю, где нахожусь, но я совсем одна. И здесь нет людей, только слова.

Только слова? Что это значит? У меня защипало глаза, их жгли слезы. Но это работало. Я получал ответы, не задавая вопросов.

– Я скучаю по тебе. Я хочу, чтобы ты вернулась.

– Я не знаю, как вернуться. Я в ловушке! Ты единственный человек, который может мне помочь!

– Скажи мне, что делать. – Я вздрогнул: что-то пробежало по лбу Элис, что-то маленькое и темное, вроде жучка. Присмотревшись, я увидел, что это слово. Слово «поворот», выведенное затейливым почерком Элис. Я поморгал, пока оно не скрылось из поля зрения.

– У меня неприятности, большие неприятности, – сказала Элис. – Я не понимала, куда ведет эта история. Я потеряла контроль над ней. И попыталась переписать ее, но все пошло не так…

Как? – хотелось крикнуть мне. Что же ты сделала? Как нам исправить это? Но я молча ждал, молясь, чтобы она продолжила.

– Они уже начали приходить за мной, – ее голос понизился почти до шепота. – Я знала, что теперь это вопрос времени – когда они все выйдут из моей истории. И решила: может, если я сама приведу их сюда, то смогу ими как-то управлять. А потом поняла… поняла, что ошибаюсь… Прошлый раз слишком меня напугал…

Прошлый раз? Конечно. То лето. Другая история, которую Элис уничтожила.

– Палач, – вспомнил я. Мурашки побежали по коже, все тело как будто кололо булавками.

Элис кивнула:

– И другие. Они хотели получить концовку, а я не могла им ее дать.

– И теперь это происходит снова. Цыганка, и Флейтист, и кошка – все здесь.

Элис тоскливо произнесла:

– Не только они. Есть еще те, кого надо остерегаться. Опасные и безумные… и им не понравится конец, который я подготовила, – они захотят его изменить. – В ее широко раскрытых глазах сверкнул страх. – Рамблбрук и Долли Уивер, но тебе еще нужно…

– Долли Уивер! – выпалил я. Значит, она тоже персонаж Элис. И торопливо продолжил: – Рамблбрук мне пока не встречался. А еще не думаю, что Цыганка, или Флейтист, или кошка знают… знают, кто они на самом деле. Но им известно про тетрадь. Цыганка ищет ее. И Долли тоже.

– Да, и именно поэтому они не должны ее получить! – В голосе Элис звучала паника. – Спрячь ее в безопасном месте, в таком, о котором знаешь только ты!

– Уже поздно, – сказал я. – Прости. Ее украли. У меня лишь несколько страниц. Остальное у Долли, и она была в нашем доме вечером, искала недостающий кусок.

Элис закрыла глаза:

– Я боялась этого. Надеялась, что у нас еще есть время, но все случилось так быстро. Во всем виновата я. – Она горестно покачала головой.

– Тогда скажи мне, как это исправить! – Я чуть не плакал. – Должен быть выход.

– Добудь тетрадь. Спрячь ее. Затем надо найти моего отца. Спросить о проклятии… и как его снять.

Ее отца?

– Вот где все это началось, – продолжила Элис. – И где должно закончиться.

– Как мне его найти? Ты ведь сама с трудом его нашла… – Я зажал рот рукой, поняв, как ошибся. Я все-таки сделал это. Необдуманно задал вопрос. – Прости! Я не хотел… Это вырвалось!

Элис посмотрела на меня со смесью гордости и печали:

– Не извиняйся, братик. Ты так хорошо справлялся, так умно. Но сейчас я могу ответить только на этот вопрос, а потом уйду. Под маминой кроватью спрятана шкатулка. Мама думает, что никому об этом не известно, но я знаю. Она хранит там вещи из прошлого. Загляни туда, там есть подсказка, как найти отца.

Еще одно слово пересекло лицо Элис, и она стряхнула его. Задом наперед оно приземлилось на зеркало, а затем перевернулось, как маленькая гусеница. «Камин», – прочитал я, и оно скользнуло куда-то, в глубь отражения. Не в силах удержаться, я обернулся и осмотрел пол, но, конечно, здесь ничего не было. Снова взглянув в зеркало, я успел увидеть, как слово исчезло под кроватью. Что за слова обступали мою сестру? Меня пронзила мысль: если Цыганка, Флейтист, Долли и кошка здесь, то не может ли Элис быть… там? В истории, из которой они вышли?

Камин.

Комната позади Элис в отражении начала темнеть, как будто свет угасал. Над головой у меня замигала лампа. Моя рука все еще была прижата к стеклу. Я чувствовал, что оно становится теплее – неприятно горячим. Темнота в зеркале сгущалась, как дым, а слова плыли в воздухе, будто пепел.

– Элис, – беспомощно взмолился я. – Не уходи!

Элис покачала головой, такая же беспомощная, и я увидел: она что-то говорит. Но больше не слышал ее.

Безумные глаза, растрепанные волосы. Она стала почти тенью. Жар от стекла уже невозможно было выдержать. Я отдернул руку, раздался оглушительный хруст – мамино зеркало треснуло. Боясь, что оно рухнет, я отскочил, но почерневшее по краям стекло осталось на месте, отражая мое потрясенное лицо.

Элис исчезла.

Я все испортил. Если бы только я продолжал вести разговор с умом, если бы не забылся и не брякнул свой вопрос. Если бы.

Я уставился в треснувшее зеркало, сердце стучало, как грохочущие копыта. Что же за слова кружили над Элис в ее стеклянной тюрьме?

В ловушке… Камин… Поворот.

Камин?..

Повернувшись, я помчался вниз по лестнице. В гостиной присел на корточки перед камином – теперь я знал, что надо искать. Я вспомнил.

В камине все еще оставалась зола со вчерашнего вечера. Никто ее не выгреб. Я отодвинул ведро с углем и смахнул с пола выпавший пепел. Скомканный листок бумаги выкатился из угла, куда упал вчера.

Элис метила в огонь, но вышло иначе.

Я взял листок, разгладил и стал читать.

Творческий тупик

Примерно в то же время, когда Цыганка Веретено ломала голову над своей картой, а Флейтист ловил третью попутку за утро, девушка, очень похожая на Цыганку, сидела перед камином у себя дома в Скрипичной Лощине.

Девушку звали Элис, и, как и Цыганке, ей было шестнадцать лет. Кроме того, как и Цыганка, она была писательницей. На коленях у нее лежала открытая тетрадь, в руке она держала ручку, но за весь вечер так и не перевернула ни одной страницы и не написала ни одного предложения, которое оставила бы незачеркнутым.

Элис сочиняла историю и понимала, что та берет над ней верх. Это был не просто рассказ вроде тех, которые она часто писала прежде, чтобы развлечь своего младшего брата. Это был роман, ее самая значительная работа, и, хотя начало удалось и написано было уже более чем три четверти книги, сейчас Элис зашла в тупик.

Она уставилась на страницу, перечитывая все те же фразы. Она прочла их столько раз, что они уже лишились смысла, как угроза, многократно повторенная, но так и не приведенная в исполнение. Однако Элис знала: если прервать повествование, угроза станет реальной. Такое уже случалось. Это плохо обернулось и для нее, и для той истории, которую пришлось уничтожить, и сейчас она чувствовала, что все может повториться.

Она не хотела уничтожать роман. Не могла. Роман был слишком дорог ей, и она вложила в него слишком много труда, чтобы вот так сдаться. Должен быть какой-то выход. Необходимо придумать финал до того, как персонажи романа создадут его сами.

Когда-то давно отец сказал Элис: каждую ее историю – если она хочет стать писательницей – несмотря ни на что, необходимо заканчивать. Пусть даже конец будет не очень удачным или несуразным. Хотя отец взял с нее обещание, она всегда считала его слова просто советом. Лишь гораздо позднее он объяснил ей, в чем причина, а еще позднее она увидела, что может произойти, если обещание нарушить.

Первый раз она пренебрегла советом отца, когда ей было тринадцать. История, которую она сочиняла, застопорилась, потеряла нерв, и Элис было особенно горько, что отца нет рядом. Оставив рассказ незаконченным, она начала другой, но вскоре ее стали мучить сны, в которых она видела персонажей заброшенного рассказа. Ночь за ночью они являлись и требовали объяснений, ответов, желали знать, чем все кончится. Это было невыносимо, и Элис заставила себя написать финал. Сны прекратились, и она пообещала – теперь уже себе, что никогда больше не оставит свои сочинения незавершенными.

В течение трех лет она соблюдала это правило, но затем решила попробовать силы в более длинном повествовании и в конце концов поставила своих героев в такие обстоятельства, что не понимала, как найти выход. Несколько дней работа не двигалась с места, и сны начались снова. К этому времени Элис заметно отточила мастерство, и сны стали гораздо ярче и живее.

Сначала ей это нравилось – ведь просто потрясающе разговаривать с персонажами, которых сам придумал. Но в каждой истории есть злодей, и здесь кроется проблема: самых страшных монстров создаем мы сами.

Сгорбившись над своими тетрадями, Элис сидела ночами, пила кофе, чтобы не заснуть, и страстно желала, чтобы слова пришли. Но они не шли.

А вскоре вместо слов стали приходить персонажи, и уже не только во сне.

Сначала это были тени, быстрые движения, ухваченные краем глаза. Затем появились отражения в витринах магазинов, шаги за спиной на безлюдной улице, фигура, слоняющаяся неподалеку от дома.

Звонок в дверь посреди ночи.

Спустя какое-то время Элис сожгла эту историю. Каждую страницу, каждый набросок, изгоняя их, как призраков. Она не переживала. Она снова чувствовала себя хорошо. Она писала другие рассказы. Она вспоминала это как болезнь, жар, последствия переутомления.

На следующий год Элис собралась с духом и решила попробовать еще раз. Новый роман, новые персонажи. Она никому не говорила, чем занялась; это должно было стать сюрпризом. Она писала и писала. Пять тысяч слов превратились в десять тысяч. Десять тысяч превратились в двадцать. Страницы, густо исписанные ее витиеватым почерком, потеряли первоначальную гладкость, тетрадь выглядела объемной и пухлой, как подушка.

Но однажды слова перестали приходить.

Были дни, когда Элис вообще не писала, и дни, когда она вычеркивала больше, чем написала. С приходом снов она сказала себе, что это всего лишь страх. Но затем снова стали появляться тени, и она поняла: еще немного – и персонажи придут за ней. Скоро это случилось – и самый ужасный из них дал о себе знать.

Она понимала, что остальные последуют за ним, один за другим, сходя со страниц и выходя из-под ее контроля. И что дальше? Кто теперь она, какая роль ей уготована, если ее собственная история больше не принадлежит ей? Тем вечером, когда она смотрела на пляшущие в камине языки пламени, у нее мелькнула идея. Идея отличного поворота сюжета…

Элис всегда получала удовольствие от неожиданных сюжетных поворотов.

Вероятно, все же был способ, дающий возможность управлять действием. Раз они все равно придут, чем повредит, если ускорить события? Почему бы ей самой не написать, как герои, покинув историю, оказываются в реальной жизни? По крайней мере так она будет готова к их появлению и в какой-то степени почувствует, что они еще подвластны ее воле.

Глубоко задумавшись, Элис пожевала кончик ручки. А затем начала писать.

Пути Цыганки и Флейтиста не пересекались шесть лет, но судьба готовилась вмешаться.

Сырым и ветреным утром что-то в жизни Цыганки изменилось. Она проснулась озябшая, быстро оделась и поставила на плитку кастрюльку с молоком, вытряхнув туда остатки овсяных хлопьев. Сегодня придется где-нибудь остановиться. Продукты на исходе. Она ела и посматривала на свою карту. Ближайший город находился в трех милях к югу. Часам к девяти утра она может быть там.

Покончив с завтраком, она умылась и вышла на палубу. Дождь прекратился, но воздух оставался влажным, и холод покалывал щеки. Это не улучшало и без того плохое настроение. Все еще хотелось есть, а главное – она была расстроена и опустошена. План не сработал. Чтобы отыскать мать, ей не хватало наводок.

До сих пор она считала, что тщательные поиски всегда увенчиваются успехом. Однако, по всей видимости, это не относится к людям, которые не хотят быть найденными. Необходимо было придумать другой способ снять проклятие.

Беда в том, что у нее кончились и деньги, и идеи. К тому же папа наверняка уже гадает, куда она запропастилась. Цыганка вздохнула, вытащила засохший цветок из горшка на крыше и кинула его в канал. Наверное, пора возвращаться домой. Она снова спустилась в каюту и, взглянув на стол, увидела маленький блокнот, который носила с собой повсюду.

Блокнот был открыт.

Грифель карандаша, лежавшего рядом на кремово-белой бумаге, указывал на него, как кончик пальца. Она не помнила, чтобы оставляла блокнот открытым. Что-то было в спешке написано на странице – почерком, похожим на ее, но все же не совсем:

Цыганка схватила блокнот и прижала к груди, обводя взглядом каюту. Когда она завтракала, он не был открыт – она не сомневалась в этом. Но спрятаться тут негде, войти и выйти можно только через одну дверь, вторая дверь в каюту заперта. Неужели кто-то пробрался сюда за те несколько минут, что она была на палубе?

Она снова выбежала на палубу, оглядывая глинистые берега и дорожки у канала, пытаясь приметить хоть какое-то движение. Никого, кроме нескольких диких лебедей и водяных курочек-камышниц. Нет даже других лодок. Она была одна на воде.

Не в силах унять тревогу, Цыганка отцепила швартов и отчалила. Мерное покачивание чуть успокоило лихорадочно работающий ум. Она так погрузилась в свои мысли, что не сразу заметила: путь, которым шла лодка, отличался от обозначенного на ее карте. Первым ее удивил перекошенный указатель «ЧЕРНАЯ ВОДА – 1,5 МИЛИ».

Она снова посмотрела на карту. Поблизости не было никакой Черной Воды. Странно. Следующим местом, подходящим для остановки, оказалась Скрипичная Лощина, которая тоже отсутствовала на карте. Не устарела ли карта? Не исключено. Сколько Цыганка себя помнила, на лодке хранилась именно эта карта. Папа был не из тех, кто заменяет вещи, пока они целы и не потеряны.

Если бы все потерянное можно было заменить!

Впереди, сквозь облака, сквозь деревья, росшие по берегам канала, пробивалось солнце, отблескивая на мутной зеленой воде. Цыганка подняла к нему лицо. Она еще не собиралась возвращаться домой.

Ей предстояло отыскать историю.

В семи милях отсюда Флейтист, стуча зубами от холода, забрался в кабину автоцистерны и захлопнул дверь. Утро было скверное, сырое, и его одежда промокла насквозь. Ему долго не везло, никто не притормаживал на этом участке шоссе, удача улыбнулась только на придорожной стоянке, где отдыхали водители нескольких грузовиков.

Шофер, краснолицый мужчина, разминал ноги, когда Флейтист подошел и попросил подвезти. Он сел за руль, налил из термоса чай и протянул Флейтисту пластиковую чашку.

– Запиши на свой счет, парень.

Флейтист кивком поблагодарил, но, грея руки о чашку, подождал, пока шофер наполнит свою и немного отопьет. Только тут Флейтист слегка расслабился: никогда нельзя быть слишком доверчивым. Чай оказался слабым и чересчур сладким, но горячим, и, жадно выпив первую чашку, Флейтист с удовольствием согласился на вторую.

– Издалека едешь? – спросил водитель.

– Да нет, около двадцати миль отсюда, – соврал Флейтист. Скорее это было миль шесть, но он не считал нужным посвящать незнакомых в свои дела.

– А далеко тебе еще?

Флейтист вздохнул. Почему ему всегда попадались болтуны? Такие, которые хотят услышать все про твою жизнь и сами никак не заткнутся?

– Прости, – продолжил водитель. – Не то чтобы я любопытный. Но в дороге становится скучно. Приятно немного побыть в компании, вот и все. Если не хочешь разговаривать, ничего, нет проблем. – Он взглянул в зеркало заднего вида и, громыхая, выехал с обочины.

– Нет, все нормально, – пробормотал Флейтист, почувствовав себя паршиво. В конце концов, этот человек был добр. – Я просто не очень разговорчивый. – Он откинул с глаз мокрую челку. – Я еду навестить двоюродного брата в Паддлтауне. – Еще одна ложь: у него нет двоюродных братьев.

– Что-то я о таком не слышал, – удивился водитель. – А я ведь знаю каждый город в этих краях.

Флейтист пожал плечами. Он нацелился на Паддлтаун, потому что понравилось название, но, по правде, ему было безразлично, где оказаться. Он чувствовал, что ведет себя неразумно, хотя сам толком не понимал почему. Откинув голову назад, он притворился спящим, надеясь, что водитель воспримет намек.

Но его надежды не оправдались.

– Что-то ты едешь налегке.

Флейтист открыл глаза и взглянул на свою сумку, которую закинул на сиденье. Ясно, что вещей там негусто, да и выглядела она изрядно обшарпанной, особенно рядом с аккуратным футляром для флейты. Собственно, довольно обшарпанным выглядел и он сам.

– Ты играешь? – спросил водитель, дотронувшись до футляра. Голос его звучал по-прежнему дружелюбно, но Флейтист уже уловил в нем нотку настороженности.

«Он думает, что я стащил футляр».

– Да, – ответил он и с деланным равнодушием отвернулся к окну.

– Тогда давай, сыграй чего-нибудь.

Флейтист продолжал смотреть в окно, будто не слышал. Можно было отказаться, но, как обычно, тщеславие победило. Куча людей в мире считали его никчемным пройдохой. Необходимо было время от времени напоминать себе, что кое-чего он стоит.

Он достал флейту и поднес к губам. Кончиками пальцев ощутил ее прохладу. Задумался на мгновение, прежде чем выбрать мелодию – популярную, не свою собственную, хотя искушение было велико. Однако сочиненная им могла оказаться слишком опасной для того, кто за рулем, к тому же Флейтисту ничего больше и не надо было от водителя – подвезти он и так согласился.

– Ты молодец! – сказал шофер, хотя в голосе его оставалась недоверчивость.

Закончив эту мелодию, Флейтист начал другую. Музыка удерживала водителя от разговоров и расспросов, что вполне устраивало Флейтиста.

Но, когда мимо пронесся дорожный указатель, он оборвал мотив на взлете:

– Что там было написано?

– Скрипичная Лощина, две мили.

Флейтист наморщил лоб. Конечно, все равно, куда ехать, но он планировал попасть в город, о котором слышал и где его наверняка никто не узнает.

– Скрипичная Лощина, разве есть такое место? Никогда не попадалось это название. – Он прижался носом к стеклу. Может, они не туда заехали, свернули на какую-то безымянную проселочную дорогу?

Водитель усмехнулся:

– Я езжу по этому маршруту постоянно. Гарантирую тебе, что такое место есть.

Флейтист уставился на него, пытаясь понять, не встречались ли они когда-нибудь прежде… Нет, лицо шофера было ему незнакомым. Однако рисковать он не мог.

– Высадите меня, – сказал Флейтист.

– А? Тут нельзя останавливаться, тебе придется подождать…

– Остановитесь немедленно. – Он сунул флейту в футляр, схватил сумку и стал дергать ручку двери. Та не поддавалась.

– Ты соображаешь, что делаешь? – возмутился водитель. – Замок же заблокирован, дверь не откроется, пока мы двигаемся!

– Выпустите меня! – заорал Флейтист.

Водитель выругался и со злостью свернул на обочину. Автоцистерна резко остановилась, и замок со щелчком открылся.

– Ну, доволен? – Он сердито посмотрел на Флейтиста. – Последний раз подвожу кого-то из вашей братии.

Флейтист не ответил. Он выпрыгнул из кабины, приземлившись мягко, как кошка. Грузовик с рычанием отъехал, брызнув гравием ему в лицо. Флейтист стоял один на проселочной дороге.

Уняв сбившееся дыхание, он тронулся в путь, решив больше не предпринимать попыток прокатиться. Он понятия не имел, куда идет и где будет ночевать, но ходьба хотя бы согревала. По крайней мере дождь утих, и, как ни странно, – словно он и не лил – земля под ногами была сухой.

Флейтист прошел около мили, когда увидел впереди окраину города и указатель. Вскоре он оказался совсем близко – отсюда можно было прочитать, что там написано.

Если бы он умел читать.

Он зашагал дальше, миновав паб и церковь, закрытые, хотя было еще не поздно. Флейтист пересек площадь – пустую, если не считать какого-то огромного костра, ждущего, когда его зажгут. На той стороне площади была пекарня, она работала. Флейтист вошел, и его окутал теплый запах свежего хлеба.

– Какой это город? – спросил он заспанную девушку за прилавком.

– Скрипичная Лощина, – ответила она.

Значит, водитель не лгал. Флейтист нахмурилcя:

– Это где-то рядом с Паддлтауном? Кажется, я немного заплутал.

– Не знаю, я о таком не слышала, – сказала продавщица.

В раздражении он на секунду зажмурился. Неужели никто не знает эту местность?

– Сколько стоят булочки? – отрывисто спросил он.

– Тридцать пенсов или четыре штуки за фунт.

Опешив, Флейтист уставился на нее:

– А?

Продавщица повторила и указала на прейскурант, на который он не обратил внимания.

– Сколько булочек ты хочешь?

– Э-э… – Он порылся в карманах и выудил оттуда несколько монет.

Девушка сочувственно посмотрела на него:

– Это все, что у тебя есть? Если немного не хватает, я все равно тебе отпущу. Похоже, ты голодный.

– Да, – смущенный, он показал ей монеты.

Девушка удивилась:

– А что это за деньги? Какие-то иностранные? Я не могу их взять.

Флейтист поморгал:

– Иностранные?

Она покачала головой:

– Ты и впрямь заплутал, да? – Оглянувшись, она подтолкнула к нему бумажный пакет. – Вот. Бери быстрее, пока хозяин не видит.

Он взял пакет, теплый хлеб согревал онемевшие пальцы:

– Ты хочешь сказать… я не могу здесь ничего купить на эти деньги?

Девушка снова покачала головой:

– Лучше иди скорее, иначе у нас обоих будут неприятности.

Он пробормотал «спасибо» и вышел на улицу, жадно откусывая теплый хлеб и пытаясь понять, во что влип. То, что от его денег тут нет толку, смущало, но не слишком. Деньги Флейтист мог с легкостью раздобыть любые, какими бы здесь ни пользовались.

Его беспокоило, где же находится это самое «здесь». Вот что определенно нужно было выяснить.

Элис остановилась. Она сделала, что могла, – все, что могла. По крайней мере теперь появился шанс, что Цыганка и Флейтист найдут друг друга до того, как найдут ее. Что произойдет дальше, она не знала. Возможно, если она привела их сюда и дала им возможность встретиться, что-то изменится.

Элис отложила ручку.

Пряничные домики

Закончив читать, я сунул смятую страницу в карман. С кухни слышались тихие голоса Флейтиста и Табиты, время от времени раздавалось звяканье – Цыганка чинила замок.

Так вот что писала Элис прошлой ночью, перед тем как исчезнуть. Я вспомнил ее страх, ее слова…

…Решила: может, если я сама приведу их сюда, то смогу ими как-то управлять. А потом поняла… поняла, что ошибаюсь…

Именно из-за Элис все случилось так, как случилось. Но она не стремилась к этому: таков был ее способ писать – позволяя мыслям и воображению свободно блуждать в поисках разрешения сюжетных ходов. Бросив страницу в огонь и промахнувшись, она написала все по-иному – история осталась незаконченной, но она дала ей новый поворот. Смятая страница в моем кармане была всего лишь одним кусочком головоломки, которая, похоже, разрасталась. И сколько же мне еще предстояло разгадать… Я снова поднялся в комнату родителей и пошарил под кроватью. Через пару минут среди одиночных носков и клубов пыли я обнаружил то, что искал.

Маленькая деревянная шкатулка, как и говорила Элис.

Там должен быть ответ на вопрос, как найти ее отца. Я отнес шкатулку вниз, внутри что-то перекатывалось и дребезжало, будто пытаясь выбраться. Получится ли обследовать ее содержимое одному? Сколько еще я смогу скрывать правду от Цыганки и Флейтиста? Как только Флейтист проводит нас к тайнику, где спрятал вырванные страницы, Цыганка захочет прочитать их – и, если там упоминается кто-то из них, игра закончится.

Отогнав эту мысль, я шмыгнул на кухню, как собака, стянувшая печенье.

Флейтист поднял на меня глаза:

– Получилось? Ты говорил с Элис?

Я кивнул. Во рту внезапно пересохло.

– Где она?

– Не знаю. – Я посмотрел на свои руки. На них осели черные пылинки. А пятна на лице Элис? Ведь это не синяки. Угольная пыль.

Цыганка отложила отвертку и подошла ко мне, записывая что-то в блокноте.

«Что она сказала тебе? Ты понимаешь уже, что происходит и как ее найти?»

Я покачал головой:

– Я… я все испортил. Задал вопрос, хотя не хотел этого. Но она дала ключ к разгадке. Мы должны найти ее отца. Элис думает, он может нам помочь.

– Вашего отца? – спросил Флейтист. – Разве ты не знаешь, где он?

– У нас разные отцы. Ее – странствующий цыган, писатель, как и сама Элис. Она едва знает его, – объяснил я.

«Какое отношение ко всему этому имеет ее отец?» – написала Цыганка.

– У Элис убеждение: любая история, которую она начинает, должна быть закончена. Я раньше думал, это вроде суеверия, а теперь думаю: не боялась ли она…

– Боялась? – спросила Табита. – Почему?

– Элис думает, что она проклята. Я знаю только, что это как-то связано с ее отцом, но она никогда не говорила мне, в чем дело. А теперь… – Я заколебался, вспомнив, насколько одержима этой мыслью была Элис. Ненормально, нездорово. – Думаю, может, это и есть проклятие – уверенность, что случится что-то ужасное, если не закончить историю.

– Тогда почему она просто не закончила ее? – спросил Флейтист.

– Думаю, не могла. Она зашла в тупик и не могла выбраться уже несколько недель.

Цыганка подтолкнула ко мне свой блокнот:

«Ты долго был наверху. Это все, что сказала тебе Элис?»

Я кивнул, поначалу не в силах вымолвить ни слова. От чувства вины в горле першило, как от угольной пыли. Кашлянув, я приподнял шкатулку, которую держал в руках:

– Долго, потому что искал вот это.

– Что внутри? – крадучись, подошла Табита.

– Еще не смотрел. Элис сказала найти шкатулку. Что там лежит, не знаю, но это приведет нас к ее отцу.

Я поставил шкатулку на стол. Она была из темно-коричневого дерева, резная, покрытая лаком и походила на книгу. Шкатулка выглядела диковинной и дорогой.

– Изящно, – сказал Флейтист. – Похоже, ручная работа. Наверняка кой-чего стоит.

– Наверняка. Так что убери свои лапы. – Я свирепо глянул на него и открыл крышку. Пара фотографий упала на пол. Я подобрал их. На фото была мама, молодая, с маленькой Элис на руках, и мужчина с серебристо-серыми глазами. Отец Элис.

На дне лежало разное. Открытка. Причудливое кольцо с бледным камнем. Две крошечные подписанные бирки. На одной я прочитал свое имя и дату рождения, а на другой – Элис. Это были бирки, которые после рождения надевают в больнице ребенку на запястье, как браслетик, чтобы не перепутать с другими детьми.

В шкатулке оставались две вещи. Длинный тонкий бумажный свиток, перевязанный серебряной лентой, и что-то квадратное, завернутое в темно-синюю ткань. Я вынул это и развернул. С одной стороны ткань была усеяна крошечными серебряными звездочками. В ней – тоже скрепленная тонкой серебряной ленточкой колода карт. Карты не обычные игральные, похожих я не видел раньше. Красиво расписанные, с удивительными маленькими рисунками. На первой была изображена девушка с грустным лицом, в залатанной одежде, подметающая у очага. На второй – двенадцать танцующих девушек, каждая в маленькой короне. Я чувствовал, будто наткнулся на какой-то секрет. Мама никогда не показывала мне карты и не рассказывала о них, но я был уверен, что уже видел эту ткань с серебристыми звездами. Только не у мамы, а в комнате Элис.

– Что это? Карты Таро? – Таких карт я раньше не встречал, но Элис однажды написала историю, где они фигурировали, и потому я знал об их загадочности и о том, что их используют, чтобы заглянуть в будущее.

– Почти угадал, – отозвался Флейтист. – Это карты судьбы.

– Разве это не то же самое? – спросил я.

– Не совсем, хотя похоже. Разных колод Таро огромное количество, но в них всегда одни и те же или очень сходные карты, например Луна или Дурак. Карты судьбы все разные – нет двух одинаковых колод. Колода предназначена только для ее владельца. – Он наклонился: – Ручная роспись. То есть они единственные в своем роде. Особые. Представляешь, как должен трястись над ними тот, кому они принадлежат?

– Но мама никогда не упоминала ни о чем таком, – сказал я. – Не могут они принадлежать ей. Она даже свой гороскоп не читает и раздражается, если Элис заговаривает о проклятиях и всяких приметах. Считает, что все это бред собачий.

Флейтист пожал плечами:

– Может, сейчас и считает, а может, было время, когда не считала.

Я подумал, как жила мама до моего появления на свет. Ее жизнь с отцом Элис, бурная жизнь, в которой было полно историй и суеверий, была невыразимо далека от нынешней. Мама никогда не говорила о ней. Казалось, что Элис и содержимое шкатулки – единственное, что осталось из того прошлого.

Я перебирал карты. Сначала я не улавливал смысла. Странные изображения, похожие на кусочки разных пазлов, которые никогда не сойдутся, и все же в них брезжило что-то знакомое. Лебедь, башня, зеркало. Черная кошка, тыква. Чудной маленький домик, сделанный из сладостей…

– Тут все из сказок, – сказал я. – Это пряничный домик из «Гензеля и Гретель». И вот, смотри, – я снова достал карту, на которой грустная девушка подметала пол, – это наверняка Золушка.

– Золушка? – Флейтист посмотрел с сомнением. – Мы зовем ее Пепелюшка.

– Как с ними предсказывают судьбу? – спросил я.

– Легко. Нужно просто смотреть, что они означают. Все знают эти сказки, – Флейтист покраснел, – даже те, кто не умеет читать. – Он взял карту с Пепелюшкой. – Например, эта. Я бы сказал, она предсказывает тяжелый труд. Может, несправедливое обращение. А пряничный домик… что-то, поначалу казавшееся хорошим и милым, оборачивается ловушкой. Что-то слишком хорошее, чтобы быть настоящим. Что-то или кто-то.

Или что-то, казавшееся безопасным… Я тревожно взглянул на заднюю дверь. Цыганка уже привела ее в порядок, но ведь дверь сломали так легко, будто она была из пряника.

– Наша мама раньше любила истории, – тихо сказал я. – Потому и Элис любит их. Почти все книги в комнате Элис – мамины. Сказки, легенды, мифы.

Я не мог представить, чтобы мама читала что-нибудь в этом роде. На полках в ее комнате стояли биографии, книги о природе, энциклопедия и словари – такие мама издавала на работе. Когда ушел отец Элис, она перестала читать все «придуманное». Она говорила, что в реальной жизни хватает вымысла, что в мире и так слишком много лжи.

Я снова завернул карты в ткань. Лучше внимательно рассмотреть их позже.

В шкатулке оставался только свиток. Строчки чуть просвечивали на обороте бумаги, но слишком слабо, чтобы их можно было прочесть. Я уже понял, что это. История, которую Элис много раз рассказывала мне.

– А это? – хвост Табиты, оказавшийся в шкатулке, коснулся свитка.

– Рассказ. Отец Элис подарил его нашей маме, когда они впервые встретились.

Мне было интересно, давно ли мама в последний раз перечитывала его. Ленточка плотно перехватывала бумажную трубку, но все же можно было различить имя, выведенное чернилами: Рамон Сильвер. Его имя. Я не стал вынимать свиток. Я не сомневался, что Элис прочитала: она бы вряд ли справилась с собой. Но я не был уверен, что хочу знать, о чем рассказ. И что у нас есть право его читать. Я сложил все назад в шкатулку и закрыл ее.

– Пора идти, – сказал я. Я привык, что папы часто нет, но без Элис и мамы – и без Твич – я не чувствовал себя дома.

Цыганка убрала инструменты и заперла заднюю дверь, а затем хорошенько подергала. Дверь не открывалась.

– Спасибо, – от души поблагодарил я.

Она кивнула и написала:

«Собирай свои вещи. Пойдем на мою лодку».

Я поднялся наверх, взял зубную щетку, пижаму и немного денег из копилки. Спустившись, выключил свет и снял ключи с крючка, а как только все вышли на улицу, запер входную дверь. Холодный ночной воздух окутал нас, когда мы тихо, как церковные мыши, остановились на садовой дорожке. Улицы после полуночи были пустынны.

Что-то проскользнуло у моих щиколоток. Споткнувшись и чуть не грохнувшись, я едва сдержал крик. Табита невинно моргнула, глядя на меня, золотистые глаза светились в желтом свете уличного фонаря.

– Хочешь угробить меня? – прошипел я. – Что ты здесь делаешь?

Она вспрыгнула на стену и потянулась:

– Иду с вами, разумеется.

– Не помню, чтобы тебя кто-то приглашал, – нелюбезно заметил Флейтист.

– Возможно, ей стоит пойти с нами, – сказал я. – Как только похитительница Твич поймет, что взяла не ту кошку, она может вернуться за Табитой.

– А ведь хорошая мысль, – согласился Флейтист. – Тогда можно будет и поторговаться.

– Это не совсем то, на что я рассчитывала, – не без едкости сказала Табита. – Знаешь, не очень-то весело оставаться в пустом доме.

– О, могу себе представить, – поддакнул я. – Некому тебя обслуживать.

– Совершенно верно, – подтвердила кошка. – Я же не могу сама приготовить себе чай, не так ли?

– Возможно, тебе стоит научиться, – пробормотал Флейтист, жавшийся к стене, будто привык держаться в тени.

– Я пыталась. – Табита легко спрыгнула со стены и обвилась вокруг его щиколоток с явным намерением позлить. – Когти и чайные пакетики несовместимы.

– Ну прямо-таки маленькая мадам, – сказал Флейтист. – Никогда особо не любил кошек. Всегда предпочитал собак. Они хотя бы делают то, что им говорит хозяин.

Я вспомнил, что однажды слышал от Элис:

– У собак есть хозяева. А у кошек – слуги.

– Однако я не обычная кошка, – напомнила Табита. – И ты мог бы стать моим хозяином, если бы справился с одной задачей.

– А зачем тебе хозяин? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она. – Но правила есть правила. Не я их установила.

«Не ты, – подумал я. – Их установила Элис».

– Ради чего кому-то хотеть стать твоим хозяином? – поинтересовался Флейтист. – Что это даст? Помимо удовольствия от твоего общества?

– Не болтай глупостей, – осадила его Табита. – Я могу быть очень полезна в определенных ситуациях.

– Полезна? – усмехнулся он. – Ты или спишь, или сидишь и лакаешь чай.

– У меня есть некие таланты. Я могу быть глазами и ушами там, где люди меньше всего этого ожидают.

– То есть умеешь шпионить? – спросил я.

– Если угодно, можешь и так выразиться, – ответила кошка. – К тому же у меня отлично получаются фокусы на вечеринках, а еще голоса духов на спиритических сеансах. Никто никогда не подозревает кошку.

– Поддельных духов так не хватает, – съязвил Флейтист. – Обязательно обращусь, когда в следующий раз буду проводить сеанс. – Он закатил глаза.

– А еще, конечно, девять жизней, – промурлыкала она, игнорируя его. – Всегда пользуются большим спросом.

– О чем ты? – удивился я.

– Неужели не все знают, что у кошек девять жизней? – спросила она.

– Разве это не просто поговорка?

– Нет.

Цыганка подтолкнула меня, показывая, что написала. Я прочитал вслух:

«Папа однажды рассказывал мне об этом. Бедокуры могут передать свою жизнь другим, если решат сами или если их заставят».

– Передать свою жизнь? – повторил я.

– В свое время я спасла одну-две жизни, – небрежно сказала Табита.

– Значит, если кто-то вот-вот умрет, ты можешь его спасти, отдав одну из своих жизней?

– Браво, – похвалила Табита. – Я же говорила тебе, что могу быть полезна, правда?

Теперь она завладела всеобщим вниманием.

– А что нужно сделать? – живо поинтересовался Флейтист. – Чтобы стать твоим хозяином?

– Разгадать загадку. Если сумеешь, обещаю преданно тебе служить.

– Ну, давай. – Я почувствовал радостное возбуждение и одновременно занервничал. Так было всегда, когда предстояло разгадать одну из загадок Элис.

– Отлично, – сказала Табита. – Вот:

Я наверху, когда я рад,

Внизу –  когда грущу,

Счастливый –  ходуном хожу,

А недоволен –  бью.

Для длинных, путаных волос

Ответа лучше нет,

А если ядом жалю я,

То меркнет белый свет.

Озадаченный Флейтист глубоко вздохнул:

– Ты действительно считаешь, что кто-нибудь в этом разберется?

– Все вполне решаемо, – ответила кошка. – Ты даже не пробовал.

– Знал бы, с чего начать, – буркнул он.

Я молча размышлял. У меня больше, чем у любого, было шансов найти разгадку, только бы разложить все в голове по полочкам. Да, она сложнее прежних загадок Элис, но сестра научила меня и придумывать их, и решать. Требовалось время, но я должен справиться. Если кошка может спасать жизни, то нужно, чтобы она была на моей стороне. Я вздрогнул, вспомнив, что Элис говорила о Рамблбруке и Долли.

Опасные и безумные…

Элис всегда удавались зловещие персонажи. Раньше я получал от этого удовольствие. Даже просил ее писать такое. Чем ужаснее, тем лучше. Теперь все было иначе. Тут не прекратить чтение, не отложить рассказ. Все происходит в жизни, и персонажи вышли из книги. И кое-кто из них уже убивал.

«Да, – решил я. – Мне необходимо стать хозяином кошки».

Когда мы свернули с Кукушкина переулка, я в последний раз посмотрел на дом. Наш обычный маленький дом, где до сих пор мы жили обычной жизнью. Где у себя в комнате на чердаке моя сестра писала свои необычные истории. И теперь я шел по улице с выдуманным парнем, выдуманной девушкой и выдуманной кошкой, которая, задрав хвост, самодовольно выступала рядом с нами.

Я взглянул на Цыганку. Она смотрела в землю. Только тут я сообразил, что никто не спросил ее, можно ли привести кошку на лодку. Вроде бы она не возражала, но, похоже, не испытывала восторга. «Тебе не стоит держать таких кошек, – сказала тогда она. – Там, откуда я родом, у тех, кто их укрывает, могут быть большие неприятности».

На одной из карт судьбы была черная кошка. Что это значит? Удача или несчастье? Или все зависит от того, во что ты веришь?

Я решил основательно исследовать карты позже, когда Цыганка, Флейтист и кошка уснут. Очень основательно.

Необходимо понять, для чего они понадобились Элис.

«Вдалеке»

Лодка Цыганки, когда мы пришли, была единственной на воде. Несмотря на поздний час, никто из нас не устал, кроме кошки, которая немедленно свернулась клубком на подушке, лишь изредка приоткрывая один сонный глаз.

Цыганка налила в кастрюлю молока, чтобы согреть на плитке, и поставила на стол четыре разномастные чашки. Повсюду на лодке были книги и безделушки; где только можно, висели фотографии, картинки и бумажки с напоминаниями. Сорочье гнездо, совсем как у Элис на чердаке. Две двухъярусные койки, покрытые лоскутными одеялами, стол с выдвижными скамейками. С кухней соседствовало местечко, где можно было сидеть и лежать, – со всякими пледами и подушками, Цыганка называла его закутком. Именно в закутке она читала и писала свои рассказы. Тут теперь и жались мы все, кутаясь в одеяла и покачиваясь в такт движению воды.

– Так что дальше? – спросил Флейтист.

Я вытащил из рюкзака шкатулку и поставил на пол, посередине.

– Думаю, надо вычислить, как найти отца Элис. И отправиться к нему как можно скорее. – Я взглянул на Флейтиста. – Только вот получим недостающую часть истории, которую ты стянул.

Флейтист кивнул:

– Рассветет, и сразу можно забрать.

– И еще моя кошка, – напомнил я. – Мы должны вернуть ее.

– Может, Долли ее отпустит, когда поймет, что это обыкновенная кошка. – Флейтист подавил зевок.

Меня кольнуло беспокойство:

– Или она оставит ее в заложниках, чтобы обменять на Табиту.

Все воззрились на дремлющую кошку. По-моему, у нее дернулись усы, однако я не был в этом уверен.

Цыганка принесла поднос с чашками. Одну она поставила рядом с Табитой, но кошка не пошевелилась.

Я открыл шкатулку и снова проглядел содержимое. Карты судьбы, младенческие бирки и свиток с рассказом трогать не стал. Вынул то, на что не обратил особого внимания прежде: фотографии и открытку.

Фотографий было две, очень похожие. На первой – мама и Рамон, держась за руки, стоят на склоне холма. За их спиной – колонна, которую увенчивает статуя оленя. Мама молодая и счастливая. Трава вокруг усыпана маргаритками. Рамон в белой полурасстегнутой рубашке, длинные волосы, ниже плеч. Хотя снято не крупным планом, видно, что глаза у него светло-серые, пронзительные, а черные брови такие густые, что кажется, он хмурится.

На второй фотографии мама и Рамон стоят на том же месте, перед оленем, но на этот раз они сняты немного с другого ракурса. Земля покрыта толстым слоем снега. На руках у Рамона маленькая девочка, наверное, не больше двух лет. Закутанная в теплую шубку, она похожа на пухленького ягненка, ее щеки раскраснелись.

Элис.

Я, не отрываясь, смотрел на фотографии. До сегодняшнего вечера я никогда не видел отца Элис, только слышал ее рассказы о нем.

– Он выглядит точно так, как говорила Элис. – Комок подступил у меня к горлу при мысли о той, прошлой, жизни мамы. Жизни, в которой меня не было и о которой я почти ничего не знал.

Цыганка взяла в руки открытку. Я оторвался от фотографий и тоже взглянул на нее. Сначала показалось, что там изображен просто пейзаж на закате, но потом я увидел на горизонте рогатый силуэт.

– Вот опять, – ткнул пальцем Флейтист. – Что за олень?

– Хороший вопрос. – Я взял открытку и перевернул ее. На обороте была эмблема организации по охране памятников и краткая подпись: «Олень Далекого холма, Вест-Мейден».

– Наверное, какая-то достопримечательность, – сказал я. – Я слышал про Вест-Мейден. Не думаю, что это очень далеко отсюда.

Я перевернул фотографии. На летнем снимке ничего, а на обороте зимнего что-то было написано. Почерк незнакомый. Писала не мама и не Элис. Стихотворение.

И я прочитал вслух:

Где должно быть четыре, там пять,

Здесь когда-то стояли трое,

Перед этим их было двое,

А теперь только мне стоять.

Нынче пять –  все еще четыре,

Нету трех на одном пути,

Если двое пойдут на поиск,

Здесь и смогут меня найти.

– И что это должно означать? – возмутился Флейтист, когда я прочитал стихотворение во второй раз. – Какая-то бессмыслица. Дурацкая поэзия.

– Не дурацкая. Это загадка. Она запутывает, но ответ должен быть. И, каков бы он ни был, он связан с фотографиями.

Что-то в фотографиях меня зацепило, но никак не получалось понять, что именно.

– Это похоже на игру, где надо найти отличия на двух вроде бы одинаковых картинках. Должно быть что-то простое… И все эти числа в загадке, наверное, подсказка.

– Тогда это про людей тут, – вяло сказал Флейтист. – Двое на первой фотографии, и трое на второй, когда Элис появилась. С остальным я пас. – Он завалился на подушки и прикрыл лицо рукой.

– Но при чем здесь пять и четыре? – спросил я.

Никто не ответил. Цыганка водила пальцами по срезу открытки, глаза у нее были сонные.

А мои глаза пекло, будто их засыпало песком. Я ужасно устал, но не мог оторваться от фотографий, переводя взгляд с одной на другую. Что-то продолжало мешать, как камешек в ботинке. Я зажмурился и напрягся. Вот оно.

– Но почему же пять… – я осекся.

Цыганка рядом со мной выпрямилась, в ее глазах появился вопрос.

– Вот. Смотри.

Сонный Флейтист сел:

– Ты что-то нашел?

– Да, – я показал на оленя на первой фотографии и пересчитал его ноги: – Раз, два, три, четыре. – Я протянул руку ко второй фотографии. – А теперь здесь: раз, два, три, четыре… пять.

– Пятиногий олень? – изумился Флейтист.

– На первом снимке не заметна пятая нога, – объяснил я. – Все дело в том, под каким углом снимали. Но зимой видно отчетливо. Вот о чем загадка: «Где должно быть четыре, там пять».

– «Здесь когда-то стояли трое», – медленно произнес Флейтист.

– Трое. Мама, Рамон и Элис.

«А до рождения Элис их было только двое», – добавила Цыганка.

Я перечитал вторую часть загадки. Она обретала смысл.

Нынче пять – все еще четыре,

Нету трех на одном пути,

Если двое пойдут на поиск,

Здесь и смогут меня найти.

– А теперь только мне стоять, – произнес я. – Только Рамону. Одному.

– Скользкий тип этот Рамон Сильвер. – Флейтист допил свой чай и снова прилег, закрыв глаза. – Почему просто не оставить адрес вместо возни с загадками?

«Может быть, он не хотел, чтобы его было легко найти», – предположила Цыганка.

– Он странствует. А раз никогда не остается на одном месте, то может не знать наперед, где будет. – Холодными пальцами я обхватил теплую чашку. – Но каким-то образом олень поможет его найти.

Никто не ответил. Флейтист лежал неподвижно, закрыв лицо рукой. Храп сорвался с его губ. Кошка тугим клубком пристроилась рядом, завернув хвост к носу.

«Уже поздно, – написала Цыганка. – Нам тоже нужно немного отдохнуть».

Она достала с верхней полки одеяла потолще. Одно протянула мне, другое, чуть помешкав, бросила на Флейтиста. Оно упало ему на колени комком, но ни Цыганка, ни я даже не попытались его расправить.

Через несколько секунд она выключила верхний свет, оставив в закутке только маленький ночник. Нижняя койка заскрипела, когда она легла, потом все стихло. Я натянул на себя одеяло и убрал в шкатулку открытку и фотографии. Пальцы коснулись карт судьбы. Синяя ткань cдвинулась, открыв россыпь серебряных звездочек.

Я достал карты и развернул, опять чувствуя, что наткнулся на какой-то секрет или по меньшей мере на дорогую коробку шоколада, которой нельзя делиться. Я хотел рассмотреть карты, но, расстелив на коленях синюю ткань, заметил то, на что не обратил внимания в первый раз.

Звездочками были украшены только края ткани. Посередине находился рисунок – несколько прямоугольников, образующих крест. Справа были изображены еще четыре вертикальных прямоугольника, расположенных друг над другом. Каждый прямоугольник был пронумерован и внутри подписан: словом или парой слов.

I          Искатель

II         Препятствие

III       Что позади

IV       Что впереди

V        Сила

VI       Слабость

VII      Враги

VIII     Друзья

IX       Выбор

X        Итог

Было ясно, что это расклад для гадания. Я предположил, что человек, который хочет узнать свою судьбу, это Искатель. А карты, когда их перетасовывали и задавали вопрос, раскладывали по схеме, нарисованной на ткани.

Пока я изучал слова на схеме, мне пришло в голову, что список напоминает план, который составляла Элис, начиная свои истории. Я стал разглядывать карты. Все очень красивые. Отложив в сторону те, что уже видел, я рассматривал остальные. Теперь, зная про связь карт со сказками, было легче находить смысл. Что-то казалось очевидным: двое детей, идущих по следу из хлебных крошек, прялка, отравленное яблоко, девочка в красной шапочке.

Но некоторые я не понимал: открытая книга с такими плотными строчками и малюсенькими словами, что их нельзя прочитать, рядом с ней почти растаявший огарок свечи. Другая карта почти такая же – только книга была пустой, а свеча длинной, едва начавшей гореть.

На следующей карте человек перевозит кого-то на лодке. Элис не раз пересказывала мне эту историю из старой книги мифов и легенд. Лодочник обречен постоянно плавать с одного берега на другой. Избавиться от этой участи он может только одним способом – обманом заставить кого-нибудь другого сесть на весла.

И последняя карта – история, которая всегда пугала меня. Человек в колпаке играет на флейте, а за ним вереницей тянутся зачарованные крысы и тонут в реке. Я плотнее закутался в одеяло, вспоминая, что произошло дальше. Музыкант избавил город от крыс, но городской голова обманул его и не заплатил. В отместку Крысолов снова заиграл, и все городские дети пошли следом за ним. Все, кроме одного маленького мальчика, который был глухим и не слышал, как он играет. Остальных детей больше никто не видел, как и Крысолова в разноцветных одеждах.

Музыкант. Флейтист.

Я взглянул на парня, спящего рядом. Он пошевелился во сне и приобнял футляр с флейтой, словно защищая ее.

Холод окатил меня, как речная вода.

Теперь я был почти уверен, что, создавая свою историю, Элис использовала карты судьбы.

По следу из хлебных крошек

Я проснулся от какого-то хруста и постукивания и в панике сел, не сразу поняв, где нахожусь. Голова была словно набита песком, глаза щипало, а во рту пересохло. Я долго засыпал и спал плохо.

Из кухни снова донесся хруст. Я огляделся и понял, что никого, кроме меня, в закутке нет. Ни Флейтиста, ни кошки, зато Цыганка стояла на кухне, спиной ко мне.

Инстинктивно моя рука потянулась под подушку, проверяя, там ли шкатулка. Она была на месте. Я так и проспал с ней всю ночь.

– А где Флейтист? – спросил я, вставая. – И Табита?

Цыганка кивнула на окно над раковиной, затем снова отвернулась и стала взбивать в миске яйца.

– Они уже ушли? – Я, спотыкаясь, подошел к Цыганке. – А что, если они улизнут?

Цыганка отставила миску, взяла мел и написала на грифельной доске, которая висела тут же:

«Я наблюдаю за ними. Не спускаю с Флейтиста глаз».

Я выглянул в окно. Флейтист стоял на берегу на коленях и с чем-то возился в траве. Кошки видно не было. Пожевывая большой палец, я сел за стол. Через несколько минут внезапно раздавшийся голос Флейтиста заставил меня подпрыгнуть.

– Соскучились по мне? – Он ухмыльнулся, спускаясь в кухню.

Цыганка фыркнула.

– Так я и думал. Никогда еще не был так популярен. Начинаю к этому привыкать.

Он вытряхнул кучку грибов из тряпки, в которой их притащил:

– Разве так приветствуют того, кто принес завтрак?

– Грибы в феврале? – Я с сомнением поглядел на них. – Ты уверен, что они не ядовитые?

Флейтист рассмеялся:

– Ты уверен, что уже проснулся? В последний раз, когда я смотрел на календарь, был сентябрь. Верно, Цыганочка?

Цыганка кивнула, но не обернулась. Флейтист подошел к раковине и начал мыть грибы. Сентябрь? Значит, они пришли из другого времени года – хотя еще не знали об этом – и принесли с собой немного осени.

– Если бы они были ядовитые, я бы уже давно помер, – жизнерадостно продолжал он. – Я много лет добывал себе пропитание. Знаю, что делаю.

Цыганка поставила на стол чайник и четыре чашки. Мы разлили чай в тишине, которая нарушилась приятным скворчанием, когда она бросила масло в горячую сковороду, а следом отправила грибы и яйца. Через несколько минут каждый из нас получил пышный золотистый омлет с хрустящим хлебом. Я накинулся на еду.

Только я положил вилку, как в окне позади Цыганки появилась Табита с мертвой птицей в зубах.

– Кто-нибудь заказывал добавку? – Флейтист запихнул в рот еще одну корочку.

Из-за окна донеслось приглушенное урчание.

– Ты что-то сказала, кисонька? – спросил Флейтист.

Табита энергично кивнула. Перо оторвалось и прилипло к стеклу, измазанное кровью.

– Уожжо уойти?

– По-моему, она хочет войти, – с ухмылкой перевел Флейтист Цыганке.

Цыганка сморщила нос, помотала головой и быстро отложила вилку на тарелку, где осталась пара недоеденных кусочков. Я тоже почувствовал, что в животе взбунтовался съеденный завтрак. Конечно, я не раз видел, как Твич убивает маленьких существ, но с Табитой все было иначе: кошка, с которой можно разговаривать, спорить… которая еще вчера вечером довольно уплетала сахарную вату…

– Думаю, ответ «нет», – крикнул Флейтист. – Сегодня завтракаешь на свежем воздухе, Табита!

Золотистые глаза Табиты сузились, и она скрылась из виду, запрыгнув на крышу лодки. Раз или два в поле зрения мотнулся длинный черный хвост, и сверху упала пара перьев.

Когда она вернулась к окну, во рту у нее ничего не было.

– Могу я теперь войти? – холодно спросила она.

Цыганка открыла окно.

– Надеюсь, усы у тебя чистые, – ухмыльнулся Флейтист.

– Разумеется, чистые. Ты что, думаешь, я какая-нибудь дикарка? – Табита зашла вместе с дуновением студеного ветра и прыгнула прямо на стол. – Чай еще остался?

Я налил ей чашку:

– Нужно запить, да?

– По правде говоря, да, – насмешливо ответила Табита. – Нет ничего хуже, чем блохи и перья, застрявшие в зубах.

– А почему бы тебе не позавтракать омлетом? – спросил я. – Ты ведь пьешь чай, как и мы.

– Чай – это не питание, – объяснила кошка. – Он лишь помогает скрасить мое положение.

– Значит, у тебя нет выбора?

– Как ты думаешь, будь он, я бы предпочла дробить зубами клювы? – Табита мрачно икнула. – Сейчас к тому же попалась тощая. Полагаю, это цена, которую приходится платить.

«Платить за что?» – написала Цыганка.

– За девять жизней. Еда ужасна, и на ее переваривание уходит целая вечность, – пожаловалась кошка и зевнула. – Кстати, мне нужно вздремнуть.

Она спрыгнула со стола, медленно побрела в закуток и плюхнулась на подушку.

С минуту я обескураженно наблюдал за ней, а затем вышел на палубу в морозное утро. Меня беспокоила не столько убитая птица, сколько то, что, по сути, я почти ничего не знал о Табите.

«Каждое действующее лицо в истории должно чего-то хотеть, – однажды объяснила мне Элис. – Вот что заставляет историю работать и обеспечивает конфликт».

Цыганка, как я догадывался, хотела снять проклятие и вернуть голос. Рамблбрук хотел иметь музей. Но я совершенно не представлял, что нужно остальным. Флейтист и кошка все еще оставались для меня непонятными, и, не прочитав самой истории, я знал о них только то, что они сами мне рассказали.

И я не доверял ни ему, ни ей.

Возможно, на страницах, припрятанных Флейтистом, есть какие-то дополнительные подсказки, но я понимал, что не смогу помешать Цыганке прочитать их. И тогда у нее появится шанс узнать правду о себе. Я подумывал, не рассказать ли ей все, но сомневался, что она поверит. В любом случае долго это не останется тайной. Как только узнает она, как только узнает Флейтист – что они будут делать?

Я попробовал представить, как выслушиваю о себе чей-то такой же страшный рассказ. Каково было бы узнать, что меня усыновили и все в моей жизни было ложью? Хотя даже это нельзя сравнить с тем, что можно почувствовать, когда узнаешь, что ты – всего лишь вымысел, чужая выдумка.

Услышав шаги, я обернулся. Цыганка стояла рядом, с блокнотом в руке, и смотрела на меня.

«Нам скоро выходить», – написала она.

– За страницами, которые спрятал Флейтист?

Она кивнула, глядя на воду. Я засмотрелся на ее лицо: кожа красивая, ровная, розовая. Поискал глазами маленький шрам на подбородке, оставшийся у Элис от ветрянки, которой она переболела в детстве, но шрама не было. Я напомнил себе, что это не Элис, и подумал о картах судьбы. Прялка с ее проклятым веретеном, черная кошка, Крысолов с флейтой.

– Что случилось у тебя с Флейтистом? – спросил я.

«Он предал меня. – Ее глаза затуманились, и она на миг прикрыла их. – Это было очень давно».

Я вспомнил заметки Элис о Цыганке. Там говорилось, что ее предал парень, которого она любила. Мог ли это быть Флейтист?

– Как бы теперь он не предал нас обоих. Мы только с его слов знаем, что он вырвал страницы из тетради. Он может завести нас в ловушку.

Она нахмурилась:

«Какую ловушку?»

– Вдруг он заодно с Долли. Если история была нужна ей так сильно, что она решилась на кражу, то, возможно, она хочет убедиться, что никто другой не охотится за тетрадью. Возможно, хочет, чтобы мы убрались с дороги.

Цыганка прищурилась:

«Ты до сих пор не спросил, зачем мне нужна эта история. Почему?»

Я не мог встретиться с ней взглядом и, отвернувшись, пробормотал:

– Просто… просто это не мое дело.

Она ждала.

Я пожал плечами:

– Я подумал, если ты захочешь мне рассказать, то расскажешь. И… и хотел, чтобы ты мне помогла. Решил, что шансов будет больше, если не покажусь чересчур любопытным. – От вранья мое лицо загорелось, и я поспешил сменить тему. – Я предлагаю распрощаться с Флейтистом, как только мы получим эти страницы. Он точно втянет нас в неприятности.

– По-моему, пока я был довольно полезен.

Я в ужасе обернулся.

Флейтист стоял на ступеньках, небрежно прислонившись к крыше. Радостным он не выглядел, но и не похоже, чтобы особо сердился.

– Не переживай, я к такому привык. – Он застегнул куртку и подул на пальцы. – И, если тебе интересно, я слышал только последние твои слова.

Не было никакого способа узнать, правду ли он говорит.

– Ну, давайте. Отведу вас к тем страницам. – Он откусил ноготь и выплюнул в канал. – Если они еще там.

– Лучше бы так и было, – пробормотал я себе под нос.

Было еще довольно рано, когда мы добрались до городской площади. Магазины только начали открываться, и дворники вышли на улицу выметать мусор, разбросанный по булыжной мостовой прошлым вечером, после Призыва.

Мы оставили Табиту дремать на лодке «Вдалеке». Цыганке это не очень нравилось, но мы решили, что кошка, которая тащится за нами и к тому же не умеет держать рот на замке, наверняка привлечет внимание.

– Пожалуйста, скажи, что ты не оставил страницы в каком-нибудь дурацком месте, – обратился я к Флейтисту, глядя на разлетевшиеся повсюду листы выброшенной газеты.

– Место безопасное, – проворчал он. – В каком-то смысле на виду. Но я уверен, что с ними все в порядке.

– Что значит «на виду»? – спросил я.

– Узнаешь.

Он зашагал дальше, к библиотеке, мимо торговца рыбой, который принимал товар. Мы проскочили мимо штабеля ящиков и увидели, что Флейтист остановился у двери одного из покосившихся строений. Он постучал и стал ждать.

– Там как будто никого, – я вгляделся в закрашенные окна. Самое верхнее запотело изнутри. – Стоп. Вроде кто-то есть.

Флейтист постучал снова, на этот раз громче. Щелкнул выключатель, и треснувшее стекло над дверью осветилось. Затем послышалось шарканье шагов и звук отодвигающегося засова. Дверь открылась, и на пороге появился мужчина в плохо сидящем твидовом костюме. Большой нос, аккуратные седые усы.

– Да?

– Я был тут вчера, – сказал Флейтист, почесывая затылок. – Помог вам занести несколько коробок.

Мужчина посмотрел на него сверху вниз сквозь очки в золотой оправе. Несмотря на его опрятность, почему-то похоже было, что о нем никто не заботится и что, пожалуй, он недоедает. Худое лицо, на котором выделялись опухшие серые мешки под глазами.

– А, да. – Его взгляд пробежал по нам, затем вернулся к Флейтисту. – И в чем дело?

– Кажется, я у вас кое-что обронил, – сказал Флейтист. – Часы, которые мне подарил дедушка. Они не больно дорогие, но для меня много значат. Можно я быстро поищу?

Мужчина нетерпеливо вздохнул:

– Если только быстро. Я занят. – Он отступил, открывая дверь шире.

Коробки громоздились по всему коридору. Флейтист вошел. Мужчина сурово посмотрел на нас. – Вам тоже лучше войти, на улице холодно. Но чтобы не дотрагивались до коробок, слышите? Там важная работа и ничего интересного для вороватых детей.

Мы протиснулись мимо него в коридор. Поймав раздраженный взгляд Цыганки, я понял, о чем она думает: даже я уже не ребенок, а ее и Флейтиста точно нельзя назвать детьми.

– Ждите здесь, – велел он. – И не забывайте: ничего не трогать. Я тут, рядом. – Он исчез в соседней комнате, и через несколько секунд оттуда донеслись звуки вскрываемых коробок.

Я прошел мимо маленького столика, заваленного нераспечатанными письмами, и оказался в холле. Флейтист стоял там, почесывая голову, и таращился на груду коробок, казалось, пересчитывал. Должно быть, засунул страницы в одну из них.

Пока мы молча ждали, я оглядел холл. Это было большое помещение с высоким потолком, немного напоминавшее мою школу, но его явно требовалось хорошенько почистить и покрасить. Пол не был застелен, стены голые, только клочья густой паутины, как пыльные люстры, свисали с потолка и завешивали окна.

Цыганка присела на корточки, пристально глядя на коробку, стоявшую на полу. Она явно пыталась заглянуть внутрь, не производя шума и не тревожа хозяина. Я опустился на колени рядом с ней.

– Что там? – почти беззвучно произнес я.

Она указала на наклейку сбоку коробки. Там было напечатано:

ПИШУЩАЯ МАШИНКА

ЛОТТИ ЧЕРЧИЛЛЬ

Я растерянно покачал головой. Я не знал никакой Лотти Черчилль. Цыганка наконец подняла крышку, и мы заглянули внутрь. В коробке, тщательно переложенная скомканной бумагой и пузырчатой пленкой, стояла красивая старая пишущая машинка – как у Элис. Цыганка сложила пальцы в форме сердца.

– Любовь? – прошептал я.

Она покачала головой, а затем показала, будто открывает книгу.

– Любимая книга? – И тут я понял: – Любимая писательница.

Она кивнула, нежно коснулась рукой пишущей машинки, провела пальцем по клавишам. Потом тихо закрыла крышку и встала, глаза ее блуждали по остальным коробкам. Они выглядели не такими интересными, просто помеченные разными буквами: Ж – З, С – Т. Иногда на коробке значилось имя, а за ним слово «только» – очевидно, какая-то система учета. Я подумал, не бухгалтер ли этот человек; он определенно казался очень организованным, хотя это не объясняло, почему у него хранится пишущая машинка писательницы. Может быть, он ее родственник.

Я встал, чтобы посмотреть, где Флейтист, но его не было видно. Через несколько шагов мое внимание привлекла коробка, стоящая внизу, имя на ней показалось знакомым, но почему – сообразить не удавалось. Тихонько подкравшись, я заглянул в приоткрытую дверь комнаты, куда вошел хозяин. Стоя спиной ко мне, он склонился над столом и сортировал бумаги.

Я вернулся к коробке. Откуда я знаю это имя? И вдруг до меня дошло: это же известная детская писательница. Она умерла давно, но книги ее до сих пор читают и любят; они есть в моей школьной библиотеке, а несколько стоят и на полке у Элис. Я осторожно приоткрыл коробку.

На этот раз внутри не было пишущей машинки. Зато полно бумаг. Я вытащил листок и прочитал первую строчку: «Когда-то давным-давно…» Мой пульс участился. Истории? Пишущие машинки?

– Ты ведь ничего не трогаешь, правда? – визгливо крикнул хозяин, не выходя из комнаты.

– Нет, – я поспешно сунул лист обратно в коробку, подошел к маленькому столику у двери и, прерывисто дыша, взял одно из нераспечатанных писем. Я знал, какое имя будет на конверте, еще до того, как увидел его.

Мистер Шеридан Рамблбрук.

Бумажные люди

– Рамблбрук?! – вырвалось у меня.

Я зажал рот рукой, но было поздно. Послышались шаги, и у двери появился удивленный Рамблбрук.

– Да?

– Э-э… я… э-э… – Я судорожно соображал. – Вы раньше… э-э… преподавали в школе Скрипичной Лощины?

– Я никогда не преподавал ни в одной школе, – ответил Рамблбрук. – И впервые приехал в этот город только несколько дней назад. – Он погладил усы. – Хотя было бы любопытно узнать, есть ли здесь другой Рамблбрук. Это редкая фамилия. Я никогда не встречал ее за пределами нашей семьи.

«Потому что она вымышленная. Элис любит придумывать странные имена».

– Ты не должен никуда совать нос, – добавил он, бережно собирая свои письма.

– Простите. Я не хотел. Просто заметил фамилию.

Я старался не глазеть на груды подписанных коробок. Да уж, там точно не какие-нибудь скучные счета. Все с фамилиями авторов, расставлены в алфавитном порядке, и внутри наверняка истории.

Неоконченные истории.

– А почему вы приехали в Скрипичную Лощину? – спросил я.

Я хотел увести отсюда Цыганку и Флейтиста до того, как Рамблбрук скажет что-нибудь лишнее, но, кроме того, мне нужно было знать его планы. Намеревается ли он здесь остаться или оказался проездом? Что Элис написала для него? Привела его сюда, как других, или он ускользнул из книги сам, когда она зашла в тупик?

– Работа, – ответил он, оглядываясь, как будто рвался вернуться к этой работе. – Арендная плата здесь невелика, и место ничем не хуже других.

– Значит, вы… э-э… задержитесь здесь?

Рамблбрук кивнул на коробки:

– Конечно. Не хочу заново перевозить все это в ближайшее время.

Я посмотрел в дальний конец коридора. Что же так задержало Флейтиста? Подошедшая Цыганка вытащила свой блокнот и что-то заинтересованно строчила в нем. Я понимал, что ей хочется расспросить о пишущей машинке и о том, как Рамблбрук стал ее владельцем. Теперь я жалел, что не рассказал Цыганке правду об истории, ведь если он упомянет о музее, все может рухнуть. Прежде всего ее доверие ко мне.

Впервые с исчезновения Элис я почувствовал что-то еще, кроме тревоги за пропавшую сестру. Мне было жалко Цыганку, и Рамблбрука, и даже Флейтиста. Элис, возможно, не до конца верила в то, что делает, но все произошло по ее плану. Из-за того, что она написала это. Ее герои всегда были реальны для нее, а сейчас и здесь они стали реальными по-настоящему. Они разговаривают, едят, спят. Если их поранить, у них пойдет кровь.

Так что же с ними будет, когда мы найдем Элис? История снова вберет их в себя, как бумага впитывает чернила? Они перестанут существовать, останутся только словами на странице?

Именно это нужно, чтобы вернуть мою сестру? Возможно. Я почувствовал вину, осознав, что меня это не тревожит. Я просто хотел, чтобы с Элис все было в порядке.

«А какого рода работой вы занимаетесь? – написала Цыганка. – Я обратила внимание, что у вас есть пишущая машинка Лотти Черчилль». Она протянула блокнот Рамблбруку, он прочитал и с любопытством посмотрел на нее, но был слишком вежлив, чтобы спросить, почему она не говорит.

– Я коллекционер, – сказал Рамблбрук. – Коллекционирую вещи, связанные с писателями. Пишущие машинки, любимые ручки, талисманы и прочее. Но в основном их произведения, чаще довольно особого толка.

Он приумолк, как будто смутившись. Наверное, в прошлом сталкивался с насмешками из-за своего странного увлечения.

«Какого толка?» – спросила Цыганка.

– В общем-то, разные, – он заговорил быстрее, воодушевленный искренним интересом Цыганки. – Я собираю истории. Истории для детей, истории для взрослых. Документальные, короткие, длинные, биографические. Но у них всех есть общая черта: они не закончены. – Тень пробежала по его лицу. – Довольно часто из-за того, что это было последнее, над чем работал писатель перед… перед тем, как… э-э… скончаться.

Я затаил дыхание, ожидая, что Цыганка сразу все поймет, но она была слишком поглощена объяснениями Рамблбрука, чтобы задуматься, о чем же на самом деле идет речь. Кроме того, мне повезло, что Рамблбрук не упомянул слово «музей», ведь Цыганка искала не место с таким названием, а историю. К счастью, тут и появился Флейтист, покачивая в руке облезлые часы.

– Нашел.

Крючковатый нос Рамблбрука дернулся, словно унюхав ложь.

– Что-то я не припоминаю, чтобы у тебя были часы, – пробормотал он.

– А зачем вам было это запоминать? – Флейтист получил, что хотел, и тон его изменился. Вежливый юноша, который стучался и просил войти, похоже, остался у входной двери.

– У меня дар подмечать мелочи, – сказал Рамблбрук. – И теперь я вспомнил, да. Ты раз или два спрашивал, который час. Зачем, если у тебя были свои часы? Кто ты? Что ты здесь делаешь? – Он испуганно метнулся вглубь коридора, осматривая коробки – не открыты ли они. Затем снова кинулся к нам: – Что ты украл?

Теперь Флейтист все-таки смутился. Он сунул часы Рамблбруку:

– Я спрашивал время, потому что они не работают, понимаете?

Разглядывая циферблат, Рамблбрук скосил глаза к носу.

– О, – дрожащей рукой он вернул часы Флейтисту, затем ущипнул себя за переносицу. – Если вы не против, я должен вернуться к работе.

И, чуть ли не подталкивая, подвел нас к двери. Почему он так разволновался? И что, по его мнению, мог украсть Флейтист?

В коридоре позади меня что-то шлепнулось на пол, и я обернулся. Цыганка, которая шла последней, случайно задела лежавший на столике конверт. Из него выпала пачка глянцевых рекламных листков. Подняв листки, она протянула их Рамблбруку. Он буркнул «спасибо» и рывком захлопнул дверь. Пару листков сквозняком вынесло на улицу: один тут же подхватило ветром, а другой оказался у Цыганки под ногами. Она подобрала его, и мое сердце оборвалось.

Под изображением пера и бутылочки, из которой лились чернила, протянулось знакомое название:

МУЗЕЙ НЕОКОНЧЕННЫХ ИСТОРИЙ

Не сводя глаз с листка, Цыганка медленно шла к углу Щучьей улицы. Закусила губу, остановилась, оглянулась на дом Рамблбрука. Затем сунула листок в карман и достала блокнот.

«Элис слышала об этом музее до того, как он появился в Скрипичной Лощине?»

Я замялся:

– Не… не уверен. Наверное, слышала.

Цыганка выглядела задумчивой.

«Ты говорил, что она для своих рассказов многое брала из жизни. Наверное, она изучала это место, такое не может быть просто совпадением».

– Да, – виновато пробормотал я, уже догадываясь, что последует дальше.

«А ведь, если мы не вернем тетрадь, то, что я ищу, может найтись в самом музее. Раз это вдохновило Элис – у меня есть шанс».

Флейтист, шедший немного впереди, остановился.

– Что она говорит? – спросил он, дуя себе на руки.

Я рассказал ему о соображениях Цыганки.

Он пожал плечами.

– Мы все еще можем получить тетрадь назад. Плюс, – он сунул руку в карман куртки и вытащил пачку страниц, – твой голос может и здесь оказаться.

Свирепо глянув на Флейтиста, Цыганка подошла и выхватила страницы у него из рук.

– Ну, ты же это ищешь?.. – пробормотал он. – Способ снять проклятие?

– Подожди, – быстро сказал я, выдав свою тревогу. Что, если здесь действительно говорится о Цыганке или Флейтисте? Еще одно «совпадение» уже никак не объяснить. Если Цыганка увидит свое имя на этих страницах, увидит, что там написано про нее, про ее жизнь…

Она настороженно посмотрела на меня.

Я сглотнул:

– Может, сначала я посмотрю… ну, чтобы убедиться, что там ничего… л-л-личного… Про Элис.

– Личного? – Флейтист приподнял черную бровь. – Ты говорил, что это роман. Что там все выдумано.

– Да, но…

– Ты что-то темнишь, – сказал Флейтист. – Я точно знаю. Посмотри на себя: потеешь, как свинья в мясной лавке.

– Да нет же, – отбивался я, хотя чувствовал, что лоб у меня взмок, несмотря на холодный ветер.

– Почитай-ка, Цыганочка. – Флейтист скрестил руки на груди. – Узнаем, чего он так боится.

– Не надо! – Я рванулся вперед, но Цыганка держала страницы высоко – не достать, я только видел, что они исписаны почерком Элис. Но как узнать, что там? Может, Цыганка даже не упоминается, а я уже все испортил.

– Подожди, – я попытался дотянуться, но она развернулась и побежала.

– Да, Цыганка, беги! – раздался певучий голос. – Беги и прочти это. Тебя ждет подлинное развлечение!

При звуке своего имени Цыганка остановилась.

Долли Уивер, появившаяся на углу Щучьей улицы, пристально смотрела на Цыганку. Ее улыбающиеся ярко накрашенные губы блестели, аккуратно подстриженные и уложенные волосы выглядели глянцевыми. Она открыла рот, чтобы снова заговорить, и я увидел измазанные красным зубы. Я понимал, что это помада, но не мог не представить, как она впивается зубами в кусок сырого, окровавленного мяса. Ее рот и ее стеклянные глаза вселяли ужас. Я никогда прежде не видел таких пустых глаз, в которых не было ни капли тепла. В животе застыл ледяной комок страха.

Она медленно подошла к нам.

– Меня зовут Долли Уивер, – красная улыбка сверкнула в мою сторону.

Меня окатила волна холода. Опасная… и безумная. Так сказала Элис.

– Но некоторым из вас это уже известно, не так ли? – Она поправила черную кожаную перчатку и подмигнула Флейтисту: – А с некоторыми я уже знакома.

Флейтист помрачнел и встал между Долли и Цыганкой:

– Что ты хочешь?

– Не задавай глупых вопросов, – мягко оборвала его Долли и кивнула на Цыганку. – Я хочу, чтобы вон та Златовласка прочитала эти страницы, а затем отдала их мне.

– Почему мы должны тебе что-то отдавать? – дрожащим голосом сказал я. – Это ты вломилась в мой дом!

Долли звонко рассмеялась и подняла руки в перчатках:

– Виновна. – Она что-то вытащила из маленькой черной сумки, висевшей на плече. – Я подозреваю, вы хотите получить вот это?

– Это тетрадь моей сестры! – Я вышел из себя. – Дай сюда сейчас же!

– Предлагаю тебе сделку, – сказала Долли. – Эти страницы и те, которых здесь не хватает, в обмен на остальное. – Она пролистнула тетрадь. – Довольно хорошее предложение, учитывая, что мой кусок значительно больше.

Я сжал кулаки:

– Ты не имеешь права…

– О, у меня есть все права.

Она сказала это так, что я понял: она знает.

– Думаю, я смогу ее забрать. – Флейтист сделал несколько шагов к Долли.

Она улыбнулась шире, но не пошевелилась.

– На твоем месте я не стала бы этого делать. Это… расстроит меня. – Она сняла перчатки и осмотрела свои руки.

Они были ужасны, как и говорил Флейтист. Пальцы в запекшейся крови и в чем-то черном. На что способны эти руки? Что она ими уже совершила?

– Когда я расстраиваюсь, то всегда что-нибудь рву. Ногти… – Она достала из сумки какую-то вещицу и бросила на мостовую. Грязная тканевая зеленая полоска упала у моих ног. – Ошейники…

Дрожащими пальцами я поднял ошейник. Он был разорван надвое. В застежке застряли несколько черных шелковистых волосков.

– …Маленькие пушистые шейки, – закончила Долли, улыбаясь так, словно угощала нас сладким пирогом. – Поэтому, если ты хочешь снова увидеть свою кошку, лучше дай мне то, что я хочу. – Она закатила глаза. – В любом случае я сыта по горло этой нудной тварью. Она отказывается говорить. Буду рада избавиться от нее или убить. – Она осмотрела свои ногти. – Выбор за тобой. Мне, в принципе, все равно.

– К… какой выбор? – Я запнулся и предупреждающе взглянул на Флейтиста, опасаясь, что он скажет что-то о Табите, оставшейся на лодке Цыганки, но он молчал. Интересно, как поступит Долли, если узнает, что похитила не Табиту, а обычную кошку? Все так же будет считать, что имеет нечто для торга? И, если Табита для нее ценна, действительно ли она готова вернуть ее? Или ей важнее тетрадь?

– И как же нам получить кошку?

– Путем сотрудничества. – Долли снова натянула перчатку и положила блокнот в сумку. – Вижу, ты еще не готов. – Она пожала плечами. – Ничего. Я терпеливая леди. Я понимаю, что вы все, прежде чем отдать, захотите прочесть эти страницы, ну… все, кроме тебя, дорогой Флейтист.

Флейтист ничего не ответил, но его лицо говорило больше, чем тысяча слов ненависти.

Долли засмеялась и послала ему воздушный поцелуй, а затем игриво взглянула на Цыганку:

– Как тебе все это нравится? Правда, у нее неплохое воображение, у этой Элис?

С момента появления Долли я первый раз внимательно посмотрел на Цыганку. Ее глаза перескакивали со страниц, которые она держала в руках, на Долли, но история явно занимала ее больше. На лице отражались недоумение и замешательство. Мои страхи сбылись. Цыганка увидела свое имя.

– Ты уже все поняла? – спросила Долли. – Тебе интересно, как человек, которого ты никогда не встречала, может столько знать о тебе? И почему этот человек, эта Элис, выглядит совершенно так же, как ты?

– О чем она говорит? – Флейтист попытался заглянуть в тетрадь, как будто мог разобрать, что там, на этих страницах. – Как Элис могла написать о тебе, если вы даже никогда не виделись?

– Не чувствуй себя обделенным, – проворковала Долли. – Ты тоже там, дорогой Флейтист. И я, и назойливая кошка, если уж на то пошло. Мы все там, мы всего лишь бумажные люди, так сказать. Люди из книжки. Впрочем, надо признать, Цыганка – это… какое же слово? Протагонист.

Цыганка вскинула голову, кажется, она стала понимать.

– Что такое протаг… протагон?.. – начал я.

– Главный герой, – объяснила Долли. – И как тебе это, Цыганка? Узнать, что вся твоя жизнь – вымысел? Чья-то выдумка? Я-то знаю, что чувствую я, так что не могу тебя уж очень пожалеть, ведь тебе отведена главная роль. Роль героини.

Цыганка побледнела. Она оторвала взгляд от Долли и перевернула страницу, пробегая написанное на обороте.

– Однако, – продолжала Долли, – все знают, что злодеям всегда достается самое интересное, так что не буду слишком ворчать. – Она сделала паузу. – Им тоже иногда выдают пушистую кошечку! – Она подмигнула.

– Ты помешанная, что ли? – Флейтист говорил медленно, как будто обращался к кому-то совсем маленькому или глупому. – Ты хоть понимаешь, как бредово это звучит? Не слушай ее, Цыганочка. Он положил руку на плечо Цыганке, но та стряхнула ее.

– Вам и дальше не понравится. Я пообещала себе не выдавать вам сюжет, но не cмогла удержаться. Теперь оставляю вас со всем этим. – Голос Долли изменился, стал резким, и она взглянула на меня. – И, кстати, о кошках: у вас есть ровно двадцать четыре часа.

– Чтобы что? – спросил я, не в силах скрыть дрожь в голосе.

– Мы встретимся здесь и обменяемся. Части тетради плюс кошка. У вас более чем достаточно времени, чтобы прочитать свой кусок. А дальше мое терпение иссякнет. Так что, если вы здесь не появитесь, кошка умрет, а тетрадь будет уничтожена. Если попытаетесь выкинуть какой-нибудь номер или как-то подделать историю, кошка умрет, а тетрадь будет уничтожена. Ясно?

– Откуда нам знать, что ты еще не убила кошку? – сказал я. – Или что сама не подделала написанное в тетради?

Долли отмахнулась:

– Проверите завтра. Кроме того, у вас действительно нет выбора.

– Да. – Если бы я чувствовал себя так решительно, как звучал мой голос… – Но нам необязательно делать то, что ты говоришь.

– Тебе, может, и необязательно, – с насмешкой произнесла Долли, – а вот Цыганке – напротив.

Цыганка снова подняла белое как мел лицо. Она покачала головой, но с некоторым сомнением.

– Ты сделаешь то, что я говорю, – голос Долли звучал мягко. – Потому что хочешь узнать, что произойдет. Хочешь узнать, какова твоя судьба и что написано о тебе в конце – или хотя бы как развивается твоя история.

– А ты? – спросил Флейтист. Теперь даже он казался встревоженным. – Ты уже почти все прочла. Зачем ты так рвешься получить эти страницы? Что оттуда можно узнать, когда тебе и так все известно?

– Ты прав, – сказала Долли. – Но я люблю иметь на руках всю информацию, прежде чем принимать какие-либо решения, особенно если результат меня не слишком устраивает. – Она ухмыльнулась Флейтисту. – Тебя, кстати, это тоже касается.

– О чем ты? – спросил он.

– О концовке, – пояснила Долли. – Мне не нравится, к чему все идет. Теперь я знаю, что милая старушка Элис еще не написала финал, так что хочу протянуть ей руку помощи.

– Ты собираешься закончить историю Элис? – спросил я.

– Закончить? – Долли надула губы. – Зачем это мне, когда я могу жить, как мне заблагорассудится, здесь, в вашем мире, без всяких правил? Все, что я захочу, я сделаю. Так что в мои планы не входит, чтобы Элис закончила историю.

Я смотрел в ее безумные глаза, наконец-то понимая:

– Ты хочешь убить ее.

Надутые губы растянулись в усмешке:

– Ну, я же говорила тебе, что я злодейка, не так ли?

Немая и Подкидыш

Цыганка издала сдавленный звук. Она пихнула страницы Флейтисту, который неуклюже перехватил их. По ее щекам лились слезы, она повернулась и, всхлипывая, побежала прочь.

Хихиканье Долли нарушило тишину.

– Цыганка! – закричал я, разрываясь: то ли кинуться за ней, то ли отобрать страницы у Флейтиста – вдруг он отдаст их Долли. К моему удивлению, когда я протянул руку, он без возражений передал их мне. Непривычно бледный и растерянный. И несмотря на мое недоверие, я вдруг понял, что он стал мне ближе. Флейтист был лжецом и вором, но сейчас у меня был только он.

– Сюжет усложняется, – сказала Долли. – Как заманчиво! Интересно, что подумала бы обо всем этом Элис, будь она здесь. Полагаю, ей бы понравилось.

– Откуда ты знаешь, что она прямо сию минуту не пишет это? Пишет о том, что сейчас происходит? Она может где-то прятаться и сочинять новый вариант. Этот вариант.

– Сомневаюсь. Неужели ты думаешь, что, если бы Элис управляла историей, мы все еще были бы здесь?

– Не исключено, – хрипло отозвался я. – Она написала тебя. Придумала тебя. Так же легко она может с тобой покончить.

Долли усмехнулась:

– Не обманывай себя. Она создала основу, а потом потеряла нить. Эта история больше не принадлежит Элис. И ее можно перехватить. И произойти теперь может все что угодно.

– Нет. Это история Элис, и она всегда будет принадлежать ей. Какая бы ты ни была – это только потому, что Элис так решила. Значит, она сильнее тебя.

– Мечтай дальше, – тусклые глаза Долли блеснули. – Элис вложила в меня то, чего она боится. Все прекрасно, пока вы читаете об этом в книжке, а каково столкнуться со своими страхами в действительности? Не очень-то понравится.

– Ты ее не знаешь, – прошептал я.

– А мне и не нужно. Она знает меня. И знает, что я уже убивала раньше.

Я не мог говорить. Ужас застрял у меня в горле, как отравленное яблоко.

Долли провела языком по своим измазанным красным зубам.

– Увидимся завтра здесь, в то же время. И не опаздывай, это меня злит. Может, я и сумасшедшая, но я всегда пунктуальна. – Она хихикнула и пошла прочь. Стук ее каблуков и смех эхом разнеслись над булыжной мостовой, когда она исчезла, свернув на Щучью улицу.

– Нам надо найти Цыганку, – сказал я. – А потом – отца Элис. Он должен знать, как положить этому конец и как отыскать Элис.

– А что будет, если у тебя получится вернуть Элис? – Флейтист разглядывал свои руки, как будто пытался понять, для чего они нужны, если все вокруг лишилось смысла. – Цыганка и я… мы просто… исчезнем? Снова станем ничем, останемся только в голове твоей сестры? Ведь это сказала Долли, так? Что мы – выдумка. Просто персонажи из книги Элис.

– Нет, – ответил я. – Не так. Ни истории, ни персонажи никогда не исчезают. Они остаются навсегда.

– Только когда кто-то про них читает, – с горечью сказал Флейтист.

– Не думаю. Элис говорит, что истории обычно начинаются не с начала, а с завязки. Тогда, когда что-то происходит. И когда мы закрываем дочитанную книгу, разве это конец для действующих лиц? Нет. Для них все продолжается, просто все сложности, с которыми они сталкивались в этой истории, уже позади.

– Если так, значит, у меня тоже есть причина участвовать в этом, – сказал Флейтист. – Раз я… на что-то гожусь. Но… – Его лицо потемнело.

– Что? – спросил я.

– Долли не нравится то, что Элис написала про нее. Ее не устраивает концовка. Так она сказала. А потом сказала, что меня это тоже касается. – В смятении он говорил быстрее и громче. – Что, если… Элис наметила убить меня?

– Мы не знаем. Долли может лгать, чтобы ты перешел на ее сторону.

«Если ты вообще на чьей-то стороне, кроме своей собственной», – подумал я, а вслух сказал:

– И в любом случае история еще не закончена.

– Откуда ты знаешь, что твоя сестра не пишет про это прямо сейчас? – горько спросил он. – Ты же сказал Долли, что Элис может где-то скрываться…

– Я хотел напугать ее. Правда, она не слишком поверила. Где бы ни была Элис… она сейчас ничего не пишет. Ни о тебе… ни о ком из вас.

Он медленно кивнул, уже немного спокойнее.

– Нам нужно отыскать отца Элис, но сначала Цыганку. Куда она могла пойти? – спросил я.

Флейтист пожал плечами:

– Я не читаю мысли.

– Но ты знаешь ее лучше, чем я.

– Ты так думаешь? – он снова горько усмехнулся. – Ничего я не знаю. Да и как могу, если я даже не настоящий?

– Ты настоящий для Элис – и для Цыганки. И для меня тоже настоящий.

Он шмыгнул носом:

– Стало быть, нам надо добраться до оленя. Далеко это? Получится вернуться к завтрашнему дню?

– Не знаю, наверное. Нам нужна карта. Тогда выясним, успеем ли и как туда лучше всего попасть. И мне кажется, я знаю, где искать Цыганку.

– Где? – спросил Флейтист.

– Там же, где я искал бы Элис, если бы она была огорчена, – тихо сказал я. – Рядом с книгами.

* * *

Сначала мы отправились в книжный, но увидели темные окна. Я совершенно забыл, что сегодня воскресенье и многие магазины закрыты.

– Давай попробуем поискать в библиотеке, – предложил я. – Она сейчас точно открыта.

Мы тащились по почти безлюдным улицам. Флейтист шел, опустив плечи, иногда, словно в полусне, посматривая вдаль, а иногда озираясь вокруг, как будто видел мир впервые. В каком-то смысле так и было.

Когда мы зашли в библиотеку, нам показалось, что здесь холоднее, чем на улице. Это было огромное здание с высокими потолками, где тепла не хватало даже летом. Все пропахло бумагой, книгами – старыми и новыми. Невозможно было вдыхать этот запах и не думать об Элис.

Мы нашли Цыганку в детском отделе. Она не читала, не плакала, она вообще не двигалась. Просто стояла, уставившись на книжные полки. Серебристые линии высохших слез виднелись на ее лице, как водяной знак на бумаге.

Флейтист подошел к ней, я держался немного позади.

– Цыганка? – Он дотронулся до ее плеча, затем опустил руку. Цыганка как будто не заметила его прикосновения. – Ох, Цыганочка. Я не знаю, что сказать.

Она не ответила. Слезы снова потекли по ее щекам. Флейтист пошарил в карманах, но ничего не нашел. Он опять поднял руку, будто хотел вытереть ей лицо, но не осмелился.

Я решил дать им несколько минут и отступил в отдел карт, время от времени оглядываясь. С помощью библиотекаря я отыскал подробную общую карту местности, а еще карту водных путей и дорог вдоль каналов. С ними в руках подошел к Цыганке и Флейтисту.

– Вест-Мейден находится примерно в пятнадцати милях отсюда. На лодке Цыганки мы можем довольно близко подплыть к нужному месту. Дальше – пешком, и вернуться в город до темноты. – Я помолчал. – Так мы доберемся до оленя. Вот только что мы там найдем и приведет ли это нас к Рамону? – Я подтолкнул карты к Цыганке. Она машинально взяла их, но взгляд ее оставался оцепеневшим, отрешенным.

– Цыганка? – неуверенно сказал я. – Ты поможешь?

Она пожала плечами, затем едва заметно кивнула.

– Тогда пойдем. – Вынув из рюкзака кошелек Элис, я достал ее читательский билет, чтобы взять карты с собой. И мы ушли.

– Вас не было целую вечность, – пожаловалась Табита, когда мы вернулись. – Я хочу пить. Мне пришлось пить воду из таза для мытья посуды.

Цыганка наполнила чайник и поставила его на плиту, потом в задумчивости замерла у окна. В конце концов Флейтист сам отцепил швартов, и мы отчалили. Он остался на палубе, глядя вдаль. Я заварил слабый чай, который не стал пить никто, кроме кошки. Вылакав две чашки, она начала расспросы, хотя никто не рвался беседовать.

– Кто-нибудь расскажет мне, что случилось? – потребовала Табита.

– Мы столкнулись с Долли Уивер, – сказал я наконец.

– Похитительницей кошек?

– Да. Она хочет обменять свою часть тетради и Твич на те страницы, что есть у нас. У нас есть время только до завтра, чтобы прочитать их и понять, как быть.

– Разве это не хорошо? – Табита подняла заднюю лапу, чтобы почесать за ухом. – Почему ты выглядишь таким обеспокоенным?

– Потому что не доверяю ей.

«И потому что она угрожала убить Элис». Впрочем, я не мог сказать это Табите, не объясняя, в чем дело, и не открывая, что она тоже выдуманный персонаж. Меня охватила паника. Необходимо найти Элис раньше, чем ее найдет Долли. Как бы я ни убеждал себя, что сестра способна дать отпор, что раз Долли создана ею, то Элис должна быть сильнее, но… Элис не была злой. А Долли была. И она убивала раньше. И где-то есть еще одно действующее лицо – Дороти Граймс. Как она вписывается во все происходящее?

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Нельзя давать волю чувствам, это только помешает найти Элис и спасти ее. Я напомнил себе, что хороший детектив работает с фактами, и решил разложить их: что есть у Долли и что есть у нас. Ее козырь – Твич и основная часть истории Элис.

Ни одно, ни другое не поможет ей получить то, что она действительно хочет – и что мы действительно хотим, а именно Элис.

Немного успокоившись, я открыл глаза. У нас больше наводок, чем у Долли. Это я придумал призвать Элис. Это мне она велела искать своего отца. Это я догадался, где его отыскать. Больше всего шансов найти Элис у меня – благодаря всему, чему она меня научила, всему, что я знал о ней. У Долли всего этого нет.

На нашей стороне было и другое. Я взглянул на Табиту. Я до сих пор не полностью доверял ей, но ведь я не доверял и Флейтисту – слишком мало я о них знал. Однако кошка была очень важна – по крайней мере важны были ее жизни. Если произойдет самое худшее и Долли первая найдет Элис, у меня есть возможность не дать сестре погибнуть.

Я должен стать хозяином кошки.

– Повтори мне еще раз свою загадку, – попросил я.

– Про ирландца? – сонно пробормотала Табита.

Я озадаченно уставился на нее.

– Ой, прости. Ошибочка. – Она потянулась. – Готов?

– Погоди, – я вырвал листок из блокнота Цыганки и взял ее карандаш. – Давай.

– Я наверху, когда я рад,

Внизу –  когда грущу,

Счастливый –  ходуном хожу,

А недоволен –  бью.

Для длинных, путаных волос

Ответа лучше нет,

А если ядом жалю я,

То меркнет белый свет.

Я закончил писать и перечитал несколько раз. Увидев загадку на бумаге, я чуть яснее представил, как к ней подойти, но все же она выглядела очень невнятно, как, собственно, и следовало ожидать. Элис учила меня разбирать загадки по частям, строка за строкой. А потом требовалось подумать, о чем говорит каждая подсказка и что их объединяет.

– Есть идеи? – спросила Табита.

– Дай попробовать, – пробормотал я.

Первая часть загадки ставила меня в тупик. Радость – и подъем вверх. Воздушный змей, мяч?.. Даже чувства человека. Я перешел к следующей части.

– «Счастливый – ходуном хожу, а недоволен – бью?» Что это значит?

– Хи-хи, – сказала Табита.

– Ты уверена, что в ней есть смысл? – сердито спросил я.

– Конечно.

Я хмыкнул и стал размышлять. Дальше вроде бы попроще, действительно может получиться. Длинные волосы. Но… что за ответ для волос? Я посмотрел на последние строки. «А если ядом жалю я, то меркнет белый свет». Кто только ни жалит. Осы, пчелы, медузы. Случается, от этого и умирают.

– Пчелиная королева? – выпалил я, представив полет пчелы: вверх, вниз. Это уже совпадало.

– Не-а, – зевнула Табита.

Что еще может жалить? Крапива? Электричество? Ни то ни другое не получалось связать с волосами. Что-то я упускал.

– Цыганка, у тебя нет никаких мыслей?

Она не отозвалась.

Я вздохнул и засунул листок в карман, позже попробую снова. Достал из рюкзака вырванные Флейтистом страницы. Теперь они были еще и мятые.

– Ты хочешь дочитать это, Цыганка? – спросил я. – Ну, до того, как я прочту? Это же… в общем, о тебе.

Не отводя взгляд от воды, Цыганка покачала головой.

Я перелистал страницы. Первая – похоже, середина главы. Несколько страниц – и эта глава закончилась, началась новая. Слово «Цыганка» бросилось в глаза сразу же.

Здесь говорилось о ее папе, о его лодке «Вдалеке», о том, как летом они спускались из своего дома к реке и сидели на берегу. Папа ловил рыбу на ужин, а Цыганка читала ему свои истории. Еще папа рассказывал о матери, которая бросила их, когда Цыганка была совсем маленькой. Она совсем не помнила мать. И, хотя они с папой были очень счастливы вместе, Цыганка часто задумывалась, почему он все время уплывает так далеко и, кажется, что-то ищет.

В отличие от многих других проклятых, Цыганка с этим не родилась, и потому выносить все было еще труднее. Рождаясь проклятым, ты принимаешь это как часть своей судьбы и просто не знаешь, что может быть по-другому.

Проклятием Цыганки стала немота, на которую ее обрекли, когда ей было десять лет. В тот день, когда это случилось, она играла у реки с Джонни Флейтистом. Почти все в деревне называли его Подкидышем, так как его, еще маленьким, приняла семья Цыганки.

В Скрученном Лесу считалось, что подкидыши приносят несчастье. Это поверье пошло из старой сказки, которую рассказывали детям. В ней говорилось, как однажды зимней ночью в деревне появилась маленькая девочка-подкидыш в красных сапожках. Она просила приюта, и одна-единственная семья сжалилась над ней. А утром отец и мать проснулись и увидели, что она ушла, а перед этим зарезала их спящих детей и съела. Остались только красные, кровавые следы, которые вели от дома в снег.

Джонни играл на флейте, но легче от этого не становилось. Когда он играл, вокруг творилось странное: куры несли больше яиц, коровы доились пуще обычного, дети шли за ним следом, а взрослые часто забывали, о чем говорили и что делали.

Узнав об этом, папа Цыганки запретил Джонни играть на флейте везде, кроме как дома и в лесу у реки. Вокруг их семьи и так уже ходило достаточно слухов: деревенские сплетники не упускали возможности пошушукаться о матери Цыганки. Говорили, что этой женщине не чуждо колдовство, а еще – что она питает слабость к живодерству.

В тот день папа Цыганки красил лодку, кое-что налаживал на ней и подправлял. Цыганка и Флейтист играли в траве у реки, Флейтист придумывал коротенькие мелодии, а Цыганка сочиняла к ним слова, что забавляло их всех. Когда папа по своим ремонтным делам спустился с палубы внутрь лодки, дети под звуки флейты побрели к лесной опушке. Флейтист наигрывал, и в такт мелодии, повинуясь ей, над ними вился околдованный шлейф голубых бабочек.

Наконец ему наскучило, он перестал играть и освободил порхающие создания от своих чар. Вместе с Цыганкой они смотрели, как бабочки улетают – будто в дремоте. Дети нашли островок солнечного света в траве и сели там, срывая маргаритки.

– Ты так и не объяснил, как это делаешь, – сказала Цыганка.

– Да я и сам не понимаю. – Джонни отложил флейту и потянулся, заложив руки за голову. – Только помню, как отец научил меня нескольким мелодиям и заставлял играть их снова и снова. Он был доволен, когда я это делал, потому что люди кидали монеты… кучу монет. Гораздо больше, когда играл я, а не он. Так что я играл, а он собирал деньги.

Цыганка кивнула. Раньше она уже слышала об отце Флейтиста – и от него, и от папы. Вроде об одном и том же, но у каждого история получалась своя. Какая из них была правдой? Ведь не обе же? Цыганка знала, что ее папа хороший и честный человек, и все же Флейтист столько раз рассказывал об этом – и всегда одинаково. И рассказывал часто, ведь это была история о том, как он в последний раз видел своего отца. О том, как они поехали в другой город и Флейтист играл новую мелодию, которую недавно выучил, и люди стояли и слушали, и бросали гораздо больше монет, чем когда-либо прежде.

А после отец собрал все, и они поспешно ушли, а когда стояли в каком-то закоулке и пересчитывали выручку, денег оказалось гораздо, гораздо больше, чем им кидали, а еще кошельки и драгоценности. Отец похвалил Флейтиста за то, что он хорошо поработал, и взъерошил ему волосы. Потом в закоулке послышались шаги и голоса: «Вот они!» Отец набил карманы Флейтиста кошельками и велел бежать и ждать его у музея. И пообещал прийти за ним позже.

Поэтому Флейтист побежал к музею. Отец еще раньше показал ему огромное каменное здание. Теперь мальчик ждал на ступеньках, а когда казалось, что кто-то смотрит на него, прятался в нишах, за статуями и колоннами. Стемнело, двери музея закрылись, а папы все не было. Флейтист продолжал смотреть на слово «МУЗЕЙ» над входом. Он знал это слово, хоть и не умел читать, и коротал время, запоминая, как выглядят буквы. Становилось все темнее и холоднее.

Он заснул у подножия статуи и проснулся, только когда появились незнакомые люди и сказали, что его отец сбежал. Флейтиста отвезли в приют, куда отправляли бездомных детей, хотя он все время говорил, что отец приедет и заберет его домой. Но в конце концов забрала его семья Веретено. Отца своего он больше никогда не видел.

А папа Цыганки рассказывал все по-другому, и только ей. Флейтисту, говорил он, этого знать не нужно. История была похожая, за исключением того, что папа объяснил: деньги и драгоценности им отдали не только по доброй воле, слушая музыку Флейтиста. Кто-то видел, как его отец обчищал карманы, пока публика завороженно внимала мелодии флейты.

Отец знал, что делал, когда отправил Флейтиста ждать, и вовсе не думал приходить за ним. Кошельки, которые он отдал мальчику, были пусты: отец оставил сына без гроша, а сам сбежал с награбленным добром. Флейтисту никогда не рассказывали об этом. Папа Цыганки говорил, что это лишит его надежды, а никто не должен жить без надежды.

– Как ты думаешь, ты когда-нибудь снова встретишь своего папу? – спросила Цыганка, теребя в руке маргаритку.

– Может, когда-нибудь, – ответил Флейтист. – Хотя считается, если потерялся, лучше всего оставаться на одном месте. Я в Скрученном Лесу уже шесть лет, а он так и не вернулся.

Цыганка промолчала.

– Ну а ты? – продолжил он. – Тебе хотелось бы снова увидеть маму?

– Ты о чем?

Флейтист сорвал пригоршню травы и смял в кулаке. Цыганка отодвинулась от солнечного луча, который мешал видеть его лицо. Оно покрылось румянцем сильнее обычного.

– О ней разное говорят.

– Я слышала, как шептались, не ведьма ли она. Но она странствовала до того, как встретила папу. Относилась ко всему иначе, чем здешние люди. У нее в ходу были всякие странные заговоры и снадобья. И песни она пела другие. – Цыганка вздохнула. – Она держалась обычаев более древних, не таких, что существуют сейчас.

– А что насчет другого… про нее и… про тебя?

– Про меня?! – Цыганка внезапно ощетинилась.

Флейтист смолчал.

– Что ты слышал?

– Всякие… злобные сплетни.

– Раз уж ты начал, – она сжала маргаритки в кулаке и отбросила их в сторону, – так скажи мне. Что о ней говорят?

– Давай забудем, Цыганочка? Пожалуйста!

– Скажи мне!

– Говорят… Говорят, она долго плакала после того, как родила тебя. И однажды твой папа пришел домой и увидел, что она окунула тебя лицом в ведро с водой. Она пыталась утопить тебя.

– Это ложь! – Цыганка вскочила. Глаза у нее стали дикими. – Скажи, кто это говорил, немедленно!

Флейтист попытался взять ее за руку, но она отдернула ее.

– Все. Это все говорят. Твой папа никому не рассказывал, но люди слышали, как он кричал, видели, как выгонял ее, прижимая тебя к себе. Ты была вся мокрая и синяя. Он успел как раз вовремя.

– Моя мать никогда бы так не поступила.

– Она уже поступала так раньше, Цыганочка. С котятами. Они все, еще не открыв глаза, попадали в ведро с водой.

– Но… но… – дыхание Цыганки стало судорожным.

– Ты сама однажды слышала об этом, – тихо сказал Флейтист. – Я же был на школьном дворе, рядом с тобой, когда этот Флетчер запел. Помнишь?

Вот мадам Веретено,

У нее ведро одно,

Трое беленьких котят

В том ведре на донце спят,

Что за радость –  потопить,

А потом…

Она помнила. Флейтист врезал Флетчеру прежде, чем тот успел допеть. Заткнул кулаком его брехливый злобный рот. Позже, вспоминая куплет, она всегда расстраивалась из-за начала и не задумывалась о том, что именно Флейтист не позволил Флетчеру допеть.

– Какая была последняя строчка? – хрипло спросила она.

– Ты уверена, что хочешь знать?..

– Да.

– А потом и… – Флейтист сглотнул. – А потом и дочь сгубить. – Он взял ее за руку и крепко сжал.

– Это не может быть правдой. Просто не может. Котята… Наверное, они были больные. Она могла сделать такое, чтобы избавить их от страданий. А все остальное – только людская злоба. Моя мать не могла так поступить!

– Ты никогда не знала ее, Цыганочка, – вздохнул Флейтист. – Ты знаешь только то, что слышала от папы. А люди говорят другое.

– Какая разница, что говорят люди! Папа знал ее лучше всех!

– Или просто знал ее с лучшей стороны… пока не узнал по-настоящему. – Флейтист провел рукой по волосам. – У человека, как и у истории, никогда не бывает только одной стороны. Наверное, надо всех послушать, прежде чем решать, где правда.

– Ты бы помолчал! – крикнула Цыганка. – Все еще надеешься, что твой отец за тобой вернется!

Она слышала, как у него перехватило дыхание, слышала, как жестоки ее слова, но не могла остановиться. Ей было больно, и она хотела, чтобы больно было и ему.

– Все знают, что он бросил тебя. Использовал тебя, чтобы заграбастать денег, и, как только заграбастал, – ушел. Так что не говори мне, где правда, когда сам ее не видишь!

Она изо всех сил толкнула его. От неожиданности он отлетел назад, а Цыганка пустилась бежать среди деревьев. Флейтист кинулся за ней, но она бегала очень быстро, а лес был густым. Расслышать, где она, не получалось – звук собственных шагов отдавался в ушах. Через некоторое время Флейтист понял, что она сбила его со следа, швырнув в сторону камень или палку.

Он остановился. Вообще, зачем нестись за ней? Пусть бежит. Пусть сама с собой разбирается, как пожелает. От дороги он давно ушел, но ему было все равно. Он вытаптывал и мял траву, ломал ветки и обрывал головки одуванчиков. Не переставая. Но настроение только ухудшалось. В конце концов он перестал метаться, сел на бревно, вынул флейту и начал играть. «Поделом ей будет, – подумал он, – когда мелодия заставит ее вернуться. Если она не слишком далеко, то придет».

Вскоре Флейтист услышал за спиной шаги и почувствовал чей-то взгляд.

Но это была не Цыганка. К нему подошла старуха. Обманувшись в своих надеждах, он не удержался и бросил на нее рассерженный взгляд.

– О-о-о, какой вспыльчивый! – Она вытянула шею, чтобы получше рассмотреть его. – И мелодия сердитая. – Груз на спине, слишком тяжелый для ее тоненьких ног, пригибал ее к земле.

Флейтист раньше никогда не встречал эту старуху. Низкорослая, она казалась шире из-за маленьких клеток, гроздьями свисающих с ее рукавов. Одни были пустыми, в других сидели маленькие зверьки и птицы.

– Браконьерство незаконно, – буркнул он, разозленный ее замечанием.

– Не браконьерство, – она погрозила узловатым пальцем. – Собирательство.

– По мне, так похоже на браконьерство.

Старуха покачала головой:

– Я собираю красивые вещи. – Она шагнула, преграждая ему путь. – Несколько минут назад я видела, как по этой дороге прошла одна милашка. То есть была бы милашкой, если бы не перекошенная физиономия и не скверные слова, которые она говорила. Поссорились, не так ли? – Она шаловливо усмехнулась.

– Не ваше дело! – Флейтиста снова одолела злость. На старуху, а еще больше на Цыганку.

– Хочешь отомстить ей? – В глазах старухи было что-то птичье. А еще в них сквозила хитрость.

Несмотря на это, Флейтист не утерпел:

– Как?

– Всего лишь маленькая шутка. Это заставит ее дважды подумать, прежде чем произносить недобрые слова.

– Как? – повторил он.

Она отцепила одну из клеток и протянула ему. В клетке сидела маленькая голубовато-зеленая птичка.

– Сыграй ей, – сказала старуха. – Ту мелодию, которую играл минуту назад.

Он приложил флейту к губам и заиграл. Птица наклонила головку, прислушиваясь. Откуда она? Флейтист был уверен, что не из здешних краев.

– Продолжай играть, – прошептала старуха, поднимая крючок на дверце клетки.

Птица полетела через лес, своим пением вторя его мелодии. Флейтист слышал, как она кружит над их головами, затем в отдалении, звук крыльев стих, но пение продолжалось. Когда оно прекратилось, раздался знакомый голос. Голос Цыганки, откуда-то из-за деревьев.

– Не останавливайся, – сказала старуха и высоко подняла клетку.

Голос Цыганки прозвучал сверху, пронзительный и испуганный:

– Что со мной происходит? Почему я не могу…

Птица устремилась вниз и оказалась в клетке. Старуха закрыла дверцу, довольно переминаясь с ноги на ногу.

– Помогите! – закричала птица голосом Цыганки. – Кто-нибудь, помогите мне!

Флейтист перестал играть, когда из-за деревьев выбежала Цыганка. Ее глаза были широко раскрыты, она держалась за горло. Отбросив флейту, он кинулся к ней. Не урок, не безобидная маленькая шутка – это было жестоко и зло, и она была ужасно напугана.

– Хватит уже, – Флейтист повернулся к старухе. – Отпустите птицу…

Но они с Цыганкой были одни. Ни старухи, ни клеток, ни птиц. Все исчезли, забрав с собой голос Цыганки.

Знак на удачу

На этом глава заканчивалась. Читать оставалось много, но мои мысли были слишком заняты Цыганкой и Флейтистом, чтобы сосредоточиться.

Цыганка все так же неподвижно стояла у окна, когда я подошел.

– Я прочитал, – тихо сказал я. – Я знаю, как ты потеряла голос.

Неожиданно она схватила стоявшую у раковины чашку, развернулась и швырнула об стену. Осколки фарфора брызнули в разные стороны, я отшатнулся. Лицо Цыганки больше не было застывшим. В ярости она раскидывала все, что попадалось под руку. Я попятился, залез на койку и прикрыл голову подушкой.

С воплем «Она сошла с ума!» мимо пронеслась кошка. Хвост торчал, как ершик для бутылок.

Я видел, как, пригнувшись, заглянул в окно Флейтист, слышал, как он чертыхнулся и крикнул:

– Цыганка!

Она продолжала крушить все вокруг, когда, заглушив двигатель, Флейтист остановил лодку и вошел в каюту. Под его ботинками хрустело стекло.

Цыганка выглядела дико: волосы развевались, рот оскалился в беззвучном крике, щеки были мокрыми от слез. Она набросилась на него с кулаками, пинала ногами, не соображая, что делает. Пытаясь остановить этот шквал, Флейтист получил несколько ударов, но схватил ее и крепко прижал к себе.

– Прекрати. Просто перестань. Сейчас же. Это не поможет.

Она сопротивлялась, но он крепко держал ее, оглядывая разгром. Она смела все с полки для сушки – почти вся посуда была разбита. Сахарница лежала на боку, расколотая надвое крышка валялась посреди пола, а сахар был рассыпан повсюду. Молоко стекало со столешницы.

– Как думаешь, твоему папе понравилось бы, как ты обращаешься с его лодкой? – сказал Флейтист. – Ну, серьезно?

Цыганка пристально посмотрела на него, ее лицо сморщилось, она уткнулась ему в плечо и тихо заплакала. Когда всхлипывания смолкли, Флейтист отвел ее в закуток, усадил и, как ребенка, укутал одеялом. Рядом с ней положил мел и грифельную доску.

Цыганка взяла мел в одну руку, другой вытерла нос. Мел застучал по доске.

– Что она пишет? – спросил я, не подумав.

Флейтист нахмурился:

– Если бы дорогая Элис дала мне возможность прочесть, я бы тебе ответил.

В его голосе снова прозвучала горькая нотка, только теперь все стало понятнее. Прочитав о его прошлом, я увидел его с другой стороны. Он перестал быть для меня просто ухмыляющимся вором. Его, перепуганного мальчишку, бросил единственный человек, который был у него в этом мире. А еще Флейтист заботился о Цыганке – и раньше, и сейчас.

Поколебавшись, я слез с кровати, подошел к Цыганке и сел рядом, немного опасаясь, что она снова взорвется. Но вспышка кончилась, Цыганка была как обгоревшая спичка. Силы оставили ее.

Я прочитал вслух, что она написала:

«Ты понятия не имеешь, каково это: узнать, что все, что ты о себе знаешь, – ложь. Что ты всего лишь плод чьего-то воображения».

Она подождала, пока я дочитаю, вытерла доску рукавом, чтобы освободить место, и продолжила:

«Мы существуем только потому, что твоя сестра ввела нас в историю. Мы существуем для ее развлечения. Для вашего развлечения. Моя мать – чудовище, только для того, чтобы вам было интереснее читать. – Глаза Цыганки сузились. – И еще, наверное, – раз я главное действующее лицо, – чтобы заставить вас пожалеть меня. Чтобы вы мне сочувствовали. Я потеряла голос, чтобы вы переворачивали страницы. И отец Флейтиста бросил его потому же. Вся наша жизнь на этих страницах. Наши сокровенные мысли, наши тайны. Вещи, которыми никто не должен делиться. Но они здесь – чтобы о них узнал тот, кто читает. – Она показала на блокноты, стоящие на полках. – Все истории, которые я написала, больше не мои. Они принадлежат Элис, как и все остальное в моем мире».

– Не думаю, что это так. – Я ждал, что Цыганка вспылит, но она не двинулась с места. – Элис часто говорит, что, когда она пишет, персонажи становятся главнее ее. Они ведут ее. Берут все в свои руки. История как будто пишет себя сама. – Я слабо улыбнулся. – Хотя такое, как сейчас, впервые.

Цыганка так сильно надавила мелом на доску, что белые крошки осыпались ей на колени.

«Я ей завидую».

– Я думаю, она тебе тоже завидует.

Цыганка недоверчиво покачала головой, и я торопливо продолжил:

– Ты – ее лучшая версия. Ты такая, какой она мечтает быть. Ты красивая…

Цыганка фыркнула.

– Да, ты красивая, и тебе все равно, что люди думают о тебе. Ты красиво одеваешься и плаваешь на этой чудесной лодке, отправляешься куда душе угодно, сочиняешь истории, которым можешь придумывать конец, а можешь – нет. Это необязательно. Не так, как у нее.

«Но она сделала меня прóклятой. Она заставила мать бросить меня».

– Я думаю, твоя мать ушла, потому что ушел отец Элис. А насчет проклятия… ты кое о чем забываешь.

«О чем?»

– О том, что в каждой истории и у каждого героя есть трудности, которые необходимо преодолеть, – сказал я. – Это главное. Она хотела, чтобы ты избавилась от своего проклятия. В этом смысл истории.

«А если она не сможет закончить книгу? Что тогда?»

– Она должна закончить ее. Но сначала мы должны сделать так, чтобы она вернулась, – где бы она ни была. Ее отец поймет, что произошло, – нам необходимо найти его.

– Пора наверх. – Флейтист встал. – Цыганочка, через минуту мне понадобится твоя помощь. Скоро шлюз. – Под его ногами захрустела разбитая посуда.

Цыганка достала из-под раковины совок и щетку и принялась подметать. Я наклонился, чтобы помочь, но она покачала головой.

«Это я устроила, – написала она. – Я и уберу».

Отойдя на шаг, я смотрел на нее. Она собрала волосы сзади, в небрежный пучок. Я поймал себя на том, что уставился на ее татуировку – маленького скорпиона на шее, прямо под ухом, и вспомнил, как впервые прочитал об этом в записках Элис. Тогда, да, собственно, и сейчас, мне казалось, что выбор странный, но я видел, что это ей подходит. Скорпион не выглядел неприятным или устрашающим. Он чем-то напоминал саму Цыганку. Ожидание нападения и готовность защищаться. Может атаковать, но только если заденут.

– Почему ты выбрала его, Цыганка? Скорпиона?

Она перестала мести и прикоснулась пальцами к шее. Затем взяла карандаш:

«Там, откуда мы, это знак силы. Знак на удачу, для защиты».

– Защиты?

Она кивнула:

«Многие присматривают символ для любви или богатства. Я выбрала скорпиона. Говорят, его жало может отвести опасность и даже сохранить жизнь».

– Жало! – Я щелкнул пальцами, тотчас вспомнив загадку Табиты. Конечно, жало скорпиона может убить. Не это ли ключ? Хотя непонятно, как жало связано с волосами. Я достал листок с загадкой и несколько минут пытался подогнать одно к другому, но решение так и не находилось. Когда Цыганка закончила убирать и вышла на палубу к Флейтисту, я вернулся в закуток, облокотился на подушки и попробовал подумать еще, но все равно ничего не добился. Уставший, убаюканный покачиванием лодки, я закрыл глаза и – сам того не желая и даже не осознавая – задремал. Спустя какое-то время меня разбудил донесшийся с палубы крик Флейтиста.

Поморгав спросонья, я вскочил и поднялся наверх. Холодный ветерок прогнал остатки дремоты.

Цыганка стояла на носу лодки, прикрывая глаза от солнца.

– Смотри, – Флейтист показал вперед.

На холме вдали возвышалась величавая статуя оленя с раскидистыми рогами.

– Мы нашли его, – сказал Флейтист. – Вот пятиногий олень.

Через двадцать минут мы причалили, натянули теплую одежду и выбрались на берег. Было уже чуть за полдень, но не особо теплее, чем утром.

– Похоже, придется немного пройтись. Причем в гору. Вон тропинка. – Флейтист пошел первым.

Мы сделали всего несколько шагов, когда рядом возникла черная фигурка.

– Как мило, что ты присоединилась к нам, – проворчал Флейтист.

Мы двинулись дальше, Табита бесшумно скользила в траве.

– Мне захотелось размяться, – она зевнула.

– Ну, раз ты здесь, расскажи нам о себе. Давно пора, – сказал я.

– Почему?

– Потому что ты темнила с самого начала и мало что говорила, зато все слышала. И, – внезапно я кое-что осознал, – ты, кажется, вовсе не удивилась, когда Цыганка вышла из себя, узнав, что она…

– Персонаж из книги твоей сестры? – бесцеремонно закончила Табита.

– Да, – покраснев, я искоса взглянул на Цыганку. Лицо ее было каменным. – И ты, ну… нелегко это говорить, но ты тоже. Или ты уже догадалась сама?

Кошка кинулась на что-то в траве:

– Черт возьми! Упустила.

– Табита? Ты меня слышала?

– Что? О, прости. Ну да, я предполагала такое.

– Тебя это не удивляет? – спросил Флейтист.

– Меня больше ничего не удивляет, – ответила Табита. – Так случается, если прожить три жизни. Кроме прочего, я услышала достаточно, чтобы понять: где бы я ни была, говорящие кошки встречаются редко.

Я хмыкнул:

– Не редко. Это просто невозможно.

– Однако же я здесь, разговариваю с тобой, – насмешливо заметила кошка. – Так что нет ничего невозможного.

– Ты сказала, что прожила три жизни, – не отступал я. – И что когда-то была человеком…

– Разве? Не помню этого.

– Когда сообщила, что скучаешь по мылу и воде, – напомнил я.

– О.

– Кто-то, наверное, превратил тебя в кошку, – настаивал я.

– А почему ты не допускаешь, что я сделала это сама? – Табита запрыгнула на пень и принялась усердно точить об него свои белые когти.

– Сама? – Флейтист обернулся, и длинная челка упала на изумленно поднявшиеся брови. – Зачем?

– Затем, что я могла, и это был лучший вариант, – объяснила кошка. – Тебе известно, что там, откуда я родом, бывает с людьми, которые знакомы с магией? Это не очень приятно.

– Ты имеешь в виду, такими, как… ведьмы? – спросил я.

– О, здорово, здесь тоже знают это слово, – саркастически промурлыкала Табита.

«Какое слово ты бы предпочла? – нацарапала Цыганка. – Чародейка? Волшебница?»

– Боже правый, нет, – возмутилась Табита. – Никакой затейливой болтовни. «Знахарка» – вот так это называлось. Что меня вполне устраивало. К таким приходят, чтобы избавиться от бородавок или чтобы не пучило живот, но как только что-то случается – ахнуть не успеешь, их немедленно во всем обвинят. «О-о-о-о, матушка Наушница увидела жабу, которая на нее нехорошо посмотрела!» Или: «Фермеру Олуху приснился плохой сон, как кто-то ущипнул его, и он проснулся черным и синим!» И вот уже на тебя указывают пальцем. А дальше повсюду разлетается слово «ведьма».

– Здесь сжигали ведьм сотни лет назад, – сказал я. – В реальной жизни.

Табита спрыгнула с пня, прижав уши к голове:

– Реальная жизнь такая же, как и жизнь в книгах.

– Наверное, еще хуже, – сказал я. – Но все-таки, почему ты решила превратиться в кошку?

– Я думала, что уже объяснила это. Чтобы сбежать.

– Но почему в кошку? Почему не в кого-нибудь другого?

Она посмотрела на меня как на болвана:

– Нужен был тот, кто согласится поменяться со мной местами. Ни один человек в здравом уме не пошел бы на это, но моя дорогая киса была более чем счастлива. Видишь ли, ей у меня неплохо жилось, а ведьмы – если мы используем это слово – и их фамильяры[2] связаны навсегда. Умри я – а я бы умерла, если бы они меня догнали, она бы тоже умерла, только страдала бы больше. И так девять раз, пока бы они с ней расправлялись. В общем, у меня был шанс ускользнуть и выжить, а она по крайней мере могла закончить свой путь спокойно. – Табита легонько вздохнула. – По счастливой случайности она уже в этой – первой – жизни была разумным существом.

Я нахмурился:

– В ее первой жизни? А как насчет остальных восьми?

– Они так и оставались у нее. Ведь они предназначены, чтобы кошки выбирались из передряг, а как я уже сказала, она не была безалаберной…

– То есть кошка прожила свою первую жизнь, а ты использовала еще две, – сказал я. – Это значит, у тебя осталось шесть?

– Безусловно, – согласилась Табита, лукаво взглянув на Флейтиста и Цыганку. – Могу еще немного победокурить.

Цыганка подошла ближе. До сих пор я не был уверен, что она слушает, но она подняла свой блокнот и показала на него.

– Цыганка хочет знать, что произошло с кошкой после того, как вы поменялись местами.

– Жизнь номер один была израсходована, – сказала Табита. – Итак, на тот момент у меня оставалось семь. Мы тогда уже скрывались. Весь город был готов поохотиться на ведьму – если бы меня нашли, то разорвали бы на части голыми руками, не то что сожгли. Я понимала: еще немного – и они обнаружат мое укрытие. – Табита грустно икнула. – Как только киса оказалась в моем человеческом теле, а я в этом, она выпила сонное зелье, которое я смешала. Достаточно сильное, чтобы не очнуться больше никогда. Она угасла во сне. Потом я обмакнула кончик хвоста и одну лапу в муку, чтобы не быть полностью черной, – так замаскировалась и сбежала.

– Бедная кошка, – пробормотал я, запыхавшись от подъема, и взглянул вверх. – Мы почти пришли?

– Похоже, уже близко, – сказал Флейтист. – Лишь бы дождь не пошел. Эге-ге-ге! – заорал он, распугав птиц на деревьях.

Табита вскочила ему на плечо и вцепилась в него когтями, когда он попытался стряхнуть ее.

– Ты что делаешь? Брысь! Аййй! Слезь с меня!

– Я устала, – пожаловалась она, втягивая когти и обвиваясь вокруг его шеи. – Вот. Так лучше?

– Нет! – просипел он и дернул плечами.

Табита аккуратно приземлилась на все четыре лапы. Встряхнувшись, она уставилась на Флейтиста.

– Что? – спросил он. – Ты же говорила, что хочешь размяться.

– Уже размялась, – холодно сказала она.

– Попробуй снова, и расстанешься еще с одной жизнью. – Флейтист потер шею. – Чуть не удушила, – буркнул он себе под нос.

– Я слышу.

– Хорошо.

– А как ты потратила две другие жизни? – спросил я.

– А, эти? – небрежно сказала кошка. – Отдала их по своей воле.

– Отдала? – Флейтист хмыкнул. – Неужто ты думаешь не только о себе?

– Как правило, только о себе, – ответила Табита без тени смущения. – По моему опыту, на доброте далеко не уедешь. Но в данном случае я была в долгу.

– Перед кем?

– Перед человеком, который спас одну из моих жизней – а возможно, и все, – вздохнула она. – Видишь ли, я привлекла к себе ненужное внимание. Разговаривала, когда не следовало.

– Прямо-таки удивительно, – вставил Флейтист.

– Не перебивай, – сказала Табита. – В общем, меня поймал этот ужасный мальчишка, который изо всех сил старался заставить меня снова заговорить. Кто знает, как далеко бы он зашел, если бы меня не спасли. Так что, понятно? Это было весьма большое одолжение. И я отплатила за него по справедливости.

– Что ты сделала? – спросил я, расстегивая куртку. От подъема становилось жарко, я чувствовал, как гудит кровь в ногах.

– То же, что и прежде, – ответила Табита. – Поменялась местами с человеком, попавшим в трудное положение, а потом поменялась еще раз. – Она вздохнула. – Возвращаться было печально, но такова была часть уговора. Тем не менее всегда есть надежда, что в один прекрасный день условия соглашения будут иными.

– Ты предпочла бы быть человеком? – спросил я.

– Конечно. Проводить две трети времени во сне быстро наскучивает. Плюс ко всему питание просто ужасное.

– Кто?.. – начал я, но прервался из-за Флейтиста.

– Мы на месте! – крикнул он и помчался вперед, Цыганка – за ним.

Я вприпрыжку побежал за ними, хотя ноги отяжелели. Сквозь деревья проглядывала высокая стена. Дальше, на каменной колонне, возвышавшейся на заросшем павильоне, стоял олень. Дорога из гравия вела мимо него к громадному, явно заброшенному дому, находившемуся поодаль.

– Похоже, в этом месте давно никого не было. – Флейтист остановился, когда мы с Цыганкой догнали его.

Произнеся одними губами два слова «кто-то есть», Цыганка указала рукой.

Не сразу, но мне удалось разглядеть в павильоне скрючившуюся фигуру.

– Отлично, – заметил Флейтист. – Как раз то, что нам нужно: какой-нибудь бродяга, путающийся под ногами.

– Похоже, спит, – сказал я, когда мы подошли ближе.

Земля была вся в колдобинах и усеяна мусором, оставленным непрошеными гостями. Сейчас, однако, кроме нас, тут никого не было. Плюс некто у павильона. На секунду я подумал: не Рамон ли это? В конце концов, из-за него мы пришли сюда. Не слишком ли просто получается?

Флейтист прищурился:

– Это точно человек? Не куча какого-то старья?

– Нет, человек, – сказал я. – Смотри, вон нога…

Я остановился. Мне показалось, что остановилось и мое сердце.

– Что случилось? – спросила Табита.

– Это не Рамон, – прошептал я.

Не успев понять, что делаю, я ринулся туда – никогда еще я не бегал быстрее.

– Мидж, подожди! – кричал Флейтист, но я мчался вперед: теперь, когда я увидел эту ногу… когда узнал пижаму. Я слышал, как остальные пустились вдогонку, но добежал до павильона первым, заскочил внутрь и заскользил по мраморному полу.

Под крышей павильона стояли четыре каменные скамьи. На одной из них лежала она, свернувшись калачиком, подложив под щеку ладонь, как ребенок. Глаза были закрыты, а губы, бледные, но все еще розовые, слегка разомкнуты.

Мне страшно было дотронуться до нее, но все-таки я прикоснулся к ее щеке.

– Элис, – прошептал я. – Элис, проснись!

Она не двинулась.

Я потряс ее за плечо:

– Пожалуйста, проснись! – Что-то мешало мне видеть, все плыло перед глазами. Только когда Цыганка протянула руку и вытерла мне лицо, я понял, что рыдаю. – Почему она не просыпается? – захлебывался я. – Она?..

Флейтист опустился на колени рядом с Элис и коснулся пальцами ее шеи:

– Она не умерла. Она дышит и почему-то даже не замерзла.

– Ты уверен? Теплая? – прошептал я. – Но как? Она, наверное, провела здесь всю ночь!.. Ее не было почти два дня…

Теперь и я видел: слегка вздымается и опускается ее грудь, она дышит. Я почувствовал, как кто-то обнял меня, уловил знакомый запах, такой похожий на запах Элис, но не ее. Цыганка притянула меня к себе.

– Нужно ее перенести, – пробормотал я. – Она умрет, если останется на холоде. Чудо, что она вообще жива, здесь, в пижаме… в феврале! Мы должны отвезти ее в больницу!

Флейтист отвел прядь волос с щеки Элис.

– Как же вы похожи, Цыганочка, – в голосе звучала нежность. – Как будто смотрю на тебя.

Лицо Цыганки превратилось в маску потрясения – она не могла оторвать глаз от Элис. Я обнял ее.

– Ты прав, давай отнесем ее туда, где тепло. – Флейтист осторожно приподнял Элис, поддерживая голову. Из ее руки что-то выпало и приземлилось у моих ботинок.

Уже догадавшись, что это, я наклонился. Знакомый рисунок. Карта судьбы – все еще хранившая тепло Элис.

Я перевернул карту. На ней была изображена молодая девушка в глубоком сне. Спала она явно давно – длинные-предлинные волосы рассыпались по подушке и протянулись по всей комнате. На заднем плане виднелась прялка, поросшая колючей ежевикой.

– Проклятие, – пробормотал я.

– А по-моему, ее называют Спящая красавица, – сказал Флейтист.

– Да, верно, – ответил я. – Но ее прокляли, как Элис… и как Цыганку.

– Плохо дело, – Табита мотнула головой в сторону Элис. – И без карты ясно, что это не дремота. Лекарства и больницы тут не помогут.

– Элис пыталась снять проклятие, – медленно произнес я. – Наверное, она пришла сюда за тем же, за чем и мы, – чтобы найти отца. Но опоздала.

– Интересно, – Табита завернула хвост аккуратной петлей. – Поворот сюжета или?..

– Мне все время казалось, что Элис попала в саму историю. – Я вспомнил угольную пыль на ее лице, когда она появилась после Призыва, и угольную пыль на листке, который я нашел у камина. – Если только… если только она как-то иначе не участвует в ней.

– А как насчет ее появления в моем чае, а? – напомнила Табита. – Она была здесь, в чашке или в истории? Не могла же она быть сразу в трех местах.

– Разве ты не понимаешь? – сказал я. – Ее тело было здесь – она, наверное, отправилась сюда сразу, как ушла из дома. Но ее разум… он в истории. – Я посмотрел на карту судьбы. – Это как сон, из которого она не может выбраться. Призыв не мог вернуть ее полностью – только самую сильную ее часть. Ее разум. Вот почему она появилась как отражение.

– Так все-таки, где же Рамон? – с досадой спросил Флейтист. – Мы проделали весь этот путь, а о нем ни слуху ни духу.

– Не знаю. Наверное, мы что-то упустили. – Я вышел из павильона и сделал несколько шагов, чтобы получше рассмотреть оленя. На скругленных каменных стенах павильона были вырезаны две буквы: W и S. Инициалы прежнего хозяина дома? И тут я заметил кое-что еще:

– У оленя не пять ног. Поднимаясь сюда, мы разглядывали, кто там лежит, а на это не обратили внимания. Но посмотрите.

Флейтист подошел и встал рядом со мной. Цыганка и Табита остались на месте – присматривали за Элис, лежащей на каменной скамье.

– Так сколько их у него? – спросила Табита.

– Четыре, – сказал Флейтист. – И еще кусок дерева, жердь какая-то, что-то вроде подпорки. Издалека выглядит как пятая нога.

Я глазел на оленя, не в силах избавиться от разочарования. Так хотелось, чтобы это было правдой, чтобы действительно где-то существовал волшебный олень с пятью ногами… Да, именно о таком написала бы Элис, только сочинила бы какое-нибудь чудесное предание про пятиногого оленя.

– В общем, ближе к Рамону мы не стали, – сердито заключил Флейтист.

– А что насчет дома? – безнадежно спросил я и повернулся, вглядываясь в заколоченные окна: хоть бы малейший знак, что там кто-то может быть. Дом давно уже был непригодным для житья, не нужным никому – разве что лисам, мышам или людям, которым совсем некуда было податься.

– Никого там нет, – Флейтист фыркнул, плотнее запахивая куртку.

Глядя в отчаянии на сестру, я прошептал:

– Рамон Сильвер, где ты?

Как только эти слова слетели с моих губ, порыв ледяного ветра обжег щеки, взметнувшиеся волосы Элис хлестнули Цыганку по лицу. В тот же миг сверху раздался тонкий скрежещущий звук. Я поднял глаза.

Олень двигался, его морда разворачивалась в другую сторону. Я пригнулся – казалось, он вот-вот опрокинется и рухнет, но ветер стих, и олень застыл на месте.

Флейтист показал на буквы, вырезанные в камне, и стал по кругу обходить павильон. Я двинулся за ним, и вскоре стало ясно: W и S – не инициалы, а стороны света. Как на компасе. W – запад, S – юг, затем E – восток и N – север.

Флейтист поднял руку:

– Олень – флюгер. И он указывает на север.

Я почувствовал странный трепет в животе, сердце бешено застучало. Как будто олень, стуча копытами, несся по земле. Я глубоко вдохнул и сказал:

– Значит, чтобы найти Рамона, нам нужно двигаться к северу.

Рожденные историей

Добравшись до лодки, мы положили Элис на нижнюю койку. Цыганка расчесала ей спутанные волосы и накрыла ее, оставив поверх одеяла только руки.

– Теперь она настоящая Спящая красавица, – пробормотал Флейтист.

Я, не отрываясь, смотрел на Элис. Она была неподвижна – не разобрать, дышит ли она, бьется ли у нее сердце, трепещет ли на шее ниточка пульса. Только изредка едва уловимое движение под закрытыми веками подсказывало, что она жива.

– Или Белоснежка, – вздохнул я. – Только не отравленное яблоко мешает ей проснуться.

– У Элис есть кто-нибудь… какой-нибудь парень? – спросил Флейтист.

– Не думаю. Был человек, который ей нравился… – Я заколебался. – Чем-то похожий на тебя. Но она всегда была очень нерешительной.

Губы Цыганки сжались в тонкую линию.

– Ты подумал об этих сказках, да? – я повернулся к Флейтисту. – Белоснежку и Спящую красавицу разбудили поцелуем. Только там была настоящая любовь.

Он пожал плечами:

– Мелькнула такая мысль. Но если у нее никого нет…

Во мне шевельнулась надежда:

– Но кое-кто все-таки есть. Любовь ведь бывает разная. Надо попробовать.

– Я тут ничего не подскажу. – Табита сонно моргнула. Она свернулась калачиком в ногах Элис. – Даже если найдется отец Элис, он ее почти не знает. Вряд ли такая любовь годится?

– Я не о Рамоне. О себе. Я больше всех люблю Элис.

Наклонившись, я погладил Элис по щеке и поцеловал в лоб.

– Проснись, Элис, – тихо сказал я. – Мне нужна моя старшая сестра.

Губы Элис слегка дернулись, словно она начала улыбаться, но намек на улыбку тут же исчез, а может быть, его и не было. Сонное оцепенение продолжалось.

– Еще какие-нибудь блестящие идеи? – поинтересовалась Табита.

– Нет, – я наградил ее холодным взглядом. – Но, если у тебя есть какие-то, поделись, не стесняйся.

Цыганка поднялась на палубу, к штурвалу. Мы направлялись на север, и, хотя никто об этом не упоминал, все знали, что не пройдет и нескольких часов, как придется разворачиваться и плыть назад, чтобы успеть к сроку, назначенному Долли.

– У меня идея. – Флейтист достал флейту.

– Что ты делаешь?! – удивился я.

– Ускоряю процесс. – Он подошел к ступенькам, чтобы подняться на палубу. – Если Рамон где-то в пределах слышимости, я приведу его к нам. – И он исчез за дверью, оставив меня наедине со спящей сестрой.

Мгновение спустя сверху донеслась певучая мелодия.

Я сел за стол и закрыл глаза. Флейтист действительно умел играть. Я никогда не слышал подобного. Эта мелодия была ярче той, которую он играл в день нашего знакомства, – той, которую напевала Элис. Эта была глубже и свободнее, и я не мог вообразить, что когда-нибудь захочу перестать ее слушать. Мои мысли летели за мелодией, за каждой ее нотой. Летели за Флейтистом, по руслу канала, по улицам, сквозь времена года: вот золотые весенние нарциссы, вот прохладная вода, омывающая горячий песок; гладкие коричневые каштаны, которыми я наполняю карман; колкий, пронзительный запах в воздухе перед снегопадом. Мелодия рисовала картину за картиной, стирая любое представление о том, где я или кто я…

От легкого скрипа мои глаза открылись. Я ошеломленно покрутил головой. Музыка смолкла, лодка остановилась. Слышно было только тиканье часов. Взглянув на них, я не поверил своим глазам.

Прошло не несколько минут, как казалось, а больше часа.

Я выбежал на палубу. Флейтист и Цыганка стояли у штурвала и смотрели на воду. Позади нас был мост и еще одна узкая лодка. Ее пришвартовывал мужчина, безотрывно глядевший в нашу сторону. Лохматые седые волосы падали на плечи, серая щетинистая бородка скрывала нижнюю половину лица. Одежда – старая и неряшливая.

– На что он так уставился? – удивился я.

С расширившимися глазами Цыганка кивнула на его лодку.

– Это он? – спросил Флейтист. – Это Рамон Сильвер?

Цыганка дернула меня за рукав, показывая на свой блокнот:

«Посмотри на название лодки».

– Может кто-нибудь мне объяснит, в чем дело? – потребовал Флейтист.

– Название лодки такое же, как у Цыганки, – сказал я. – «Вдалеке». Элис, наверное, позаимствовала его для своей истории.

Мужчина спрыгнул с лодки и пересек мост. Он шел, слегка прихрамывая, как будто его беспокоило бедро. Ботинки глухо стучали по деревянным доскам, потом захрустели по гравийной дорожке. Он остановился у нашей лодки, прикрывая глаза от солнца. Темное, загорелое лицо пересекали глубокие морщины, из-под густых черных бровей смотрели серебристо-серые глаза – пронзительные, как и описывала Элис.

– Ну-ну, – сказал он, показав скошенные нижние зубы. Его взгляд был прикован к Цыганке. – Я так и думал, что это ты.

Цыганка остолбенело смотрела на него.

Он провел рукой по бороде:

– Меня сразу привлекло название лодки, а потом я увидел тебя. Сколько прошло… лет пять уже? Ты выросла, но все равно, я всегда узнаю твое лицо. – Он с досадой вздохнул, но что-то еще примешивалось ко вздоху. Печаль. – Тебе нужно перестать искать меня, Элис. Ты же знаешь: твоей матери это не нравится. Твое место рядом с ней, не со мной. Отправляйся домой.

– Это не Элис, – сказал я. – Ее зовут Цыганка.

– Думаю, я знаю свою собственную дочь…

– Хорошо, – вмешался Флейтист. – Тогда, может, ты знаешь, как ей помочь.

Мужчина закатил глаза:

– Элис, что происходит? Кто эти ребята? Почему вы здесь втроем, а главное, прекратите ли вы таращиться на меня и скажете ли, в чем дело?

– Она не может говорить, потому что она НЕ Элис! – заорал я.

– С кем, по-твоему, ты разговариваешь?! – рявкнул он.

– Я знаю с кем! Вы – Рамон Сильвер, отец Элис. Я Мидж – брат Элис.

Смягчившись, он кивнул:

– Элис рассказывала о тебе. Теперь понял. Вижу, как ты на нее похож.

– На Элис?

Никто никогда не говорил нам, что мы похожи.

– Нет, – ответил он. – На свою мать.

Он оглядел Флейтиста с головы до пят:

– А ты… друг Элис, так?

– Не совсем. – Флейтист переминался с ноги на ногу, протирая рукавом флейту. – Не могу сказать, что мы встречались, по крайней мере в привычном смысле.

– Вы все несете что-то невнятное. В общем, если и дальше собираетесь тратить мое время впустую, я ухожу. – Рамон отвернулся.

– Его зовут Флейтист, – быстро сказал я. – И он персонаж из истории Элис. Как и Цыганка.

Рамон замер, затем снова медленно повернулся к нам:

– Что?

– Они персонажи истории, которую Элис не смогла закончить. Вы же, конечно, понимаете, о чем я?

Его лицо стало таким же серым, как борода.

– Ты говоришь правду?

– Мы можем это доказать. У нас мало времени, и нам нужна ваша помощь. Пожалуйста. Элис плохо.

Рамон неуверенно ступил на борт и спустился вниз следом за Цыганкой. Она подвела его к Элис. В недоумении он смотрел на нее, потом снова перевел взгляд на Цыганку. Покачал головой, открыл рот и, не вымолвив ни слова, закрыл его. Наконец опять повернулся к Элис. Я ждал, что он прикоснется к ней, заговорит, что угодно… Но потрясение совершенно парализовало его.

– Помогите ей, – взмолился я. – Она сказала, вы знаете, что делать!

Рамон потер подбородок, не в силах отвести от Элис мятущихся, тревожных глаз.

Опустившись на колени, он взял ее за руку:

– Элис? Это я, твой… – Он замолчал. – Это Рамон. – Он посмотрел на меня снизу вверх: – Что с ней, жар? Как долго она в таком состоянии? Где ваша мать?

– Далеко, уехала по работе, – тихо ответил я. – Элис должна была присматривать за мной, но у нее возникли проблемы с этой… этой историей. Она сказала, что зашла в тупик. Потом она исчезла, а люди из истории продолжали появляться. Когда я увидел Цыганку, то тоже принял ее за Элис. И только когда нашел тетрадь Элис, понял про эту историю. – Я едва перевел дыхание.

– Но почему она не просыпается? – Рамон потряс Элис за руку.

– В-вы хотите сказать, что н-не знаете? – Я запнулся. – Но мы же именно поэтому искали вас. Мы думали, вы знаете, как снять проклятие!

Он засмеялся. Смех был горький и злой, похожий на лай:

– Как? Если даже от своего собственного я не могу избавиться?

– Но ведь с вами такое наверняка случалось? – сказал Флейтист. – Вы ведь тоже писатель. Иначе зачем Элис велела найти вас?

– Ты не понимаешь. Проклятие Элис… Оно отличается от моего, как мое отличалось от проклятия моего деда.

– Вашего деда? – спросил я.

– Это касается каждых трех поколений и переходит от одного к другому. Всегда падает на первенца.

– Расскажите. – Я все еще не терял надежды.

– Все началось… – Рамон поколебался, прежде чем продолжить. – Все началось с моего деда. Он был нехорошим человеком. Обманщиком, мошенником. К тому же превосходным лжецом, болтуном и отменным рассказчиком. Его небылицы собирали народ, а он собирал денежки. Терпения записывать свои истории у него не хватало – он сочинял их прямо на ходу. Вести об этом достигли ушей богатого цыгана. Деду посоветовали встретиться с ним.

Цыган объяснил, что его пожилая мать, которая очень любит истории, недавно ослепла и больше не может читать. Однако она не хочет, чтобы ей просто читали книги, а хочет слушать истории, которые будут сочинять для нее. И моему деду – за большие деньги – предложили стать для нее рассказчиком. Разумеется, он согласился. Неделями и месяцами напролет он потчевал старую леди нескончаемым запасом историй.

Поначалу это маленькое соглашение как нельзя лучше устраивало деда. Платили щедро, и старуха была хорошей слушательницей – ей нравились его истории, даже те, которые рождались в самых темных уголках его воображения. До него доносились разговоры о том, что когда-то она была великой цыганской ворожеей, но это его не беспокоило.

Через какое-то время старуха заболела, и стало ясно, что жить ей недолго. Деду сказали, чтобы готовился искать другую работу. Однако из-за упрямства и жадности он решил оставаться тут как можно дольше и выжать из семьи все, до последнего гроша. Тем же вечером он начал рассказывать новую захватывающую историю, но оборвал ее в тот момент, когда герою предстояло еще одно приключение. Старая леди, столь же падкая на истории, как он – на деньги, настояла, чтобы он продолжил рассказ на следующий вечер, что он и сделал. То же самое было и на следующий день, и через день, и вскоре старуха так увлеклась похождениями этого героя, что дед и не думал досказывать, чем все кончилось, а каждый вечер подавал каждое приключение как главу бесконечной истории.

Старуха слабела, но цеплялась за жизнь, пока не стало ясно, что эта история – единственное, что ее поддерживает. Сын старухи велел не продлевать ее страдания, однако мой дед отказывался закончить повествование – последнее слово было за старухой. Настало время, когда взмолилась и она, но дед сказал: «Еще один вечер». И старуха наконец поняла, что он не собирается завершать историю. Возможно, он сам не представлял, как это сделать.

Несмотря на слабость, в старой леди еще теплился огонь, и он разжег гнев. И сила гнева наполнила предсмертное желание, ставшее проклятием. Старуха произнесла:

Первому не закончить рассказ,

И история будет одной.

Второй сочинять сможет

лишь где рожден,

Не изведает Третий покой,

Пока не развяжет каждую нить.

Быть тому, пока в жилах кровь

Течет, пока чернила черны,

А потом повторится вновь.

И только рожденный историей

сможет узреть

Несказанные слова:

Когда сердца заклятого

стихнет звук,

Проклятье утратит права.

– Вы видите, – продолжал Рамон, – все это сбылось в трех поколениях. После смерти старой цыганки дед лишился всех своих историй и дара сочинять. Осталась только одна, последняя, которую он рассказывал, когда ворожея умерла. Закончить, как ни старался, дед не мог, и это мучило его до самой смерти. От него проклятие перешло ко мне…

– А как же ваш отец? – спросил Флейтист. – Ведь к нему же должно было перейти в первую очередь?

– Нет, это по линии матери, – объяснил Рамон. – К счастью для нее, она была не писательницей, а художницей. Проклятие прошло мимо и досталось мне.

– Значит, вы – Второй? А что с местом вашего рождения? – спросил я.

– Я могу писать только тогда, когда вижу пятиногого оленя. На том холме я родился. Мать пыталась подняться в большой дом за помощью, но не успела – я выбрался на свет раньше.

– А что случится, если будете писать где-нибудь еще? – спросил Флейтист.

– Ничего. Это просто невозможно. Я пытался, поверь. Пишущие машинки заедает, ручки высыхают, или я просто не могу думать. Если оленя нельзя увидеть, я не могу написать ни слова. – Он помолчал, тяжело дыша. – А я писатель до последней частицы моего существа.

«И Элис – Третья. – Цыганка ткнула пальцем в свой блокнот. – Та, что должна развязать каждую нить – заканчивать каждую историю, которую начинает».

– Да, – Рамон опустил голову, почти стыдясь. – Я так старался отговорить ее от сочинительства, но она решила по-своему. Мне оставалось только настаивать, чтобы она заканчивала каждую начатую историю. Хотя я даже не мог объяснить, что произойдет, если этого не сделать. Я не знал сам.

– Ну, зато теперь знаете, – показал я на Флейтиста и Цыганку. – Вам стоило лучше стараться! Вот что происходит. Герои появляются здесь. Люди, которые не просто строчки на бумаге, реальные люди, люди, у которых есть чувства…

– И не только люди. – Кошка села и зевнула. – Я тоже здесь, знаете ли.

Рамон дернулся:

– Это кошка только что?..

– Да, это я, – сказала Табита. – А вы кто будете?

– Отец Элис, – ответил Рамон, приходя в себя. – И не надо говорить, что мне стоило лучше стараться. – Его глаза по-прежнему были прикованы к кошке. – Я сделал все, что мог, чтобы Элис не писала. Побуждал ее рисовать, подталкивал к любым другим занятиям, но все равно она снова, снова сочиняла. Поэтому я умышленно не придавал значения ее историям. Делал вид, что засыпаю от скуки, пока она рассказывала. Даже раз или два говорил… говорил, что это посредственно. – Его лицо вспыхнуло от стыда. – А добился только того, что она стала сочинять еще усерднее. Тот, кто рожден рассказывать истории, всегда будет их рассказывать, несмотря ни на что. Так можно убеждать льва, что он не умеет рычать, или кошку, что ее не…

Он растерянно замолчал, когда Табита издала ужасный звук, и ее прямо на кровать стошнило слизистым комком черной шерсти.

– Что ее не стошнит комком шерсти? – продолжил Флейтист.

– Приношу извинения, – сказала Табита. – Все же лучше снаружи, чем внутри.

Рамон пристально посмотрел на кошку.

– Как я уже говорил, я пытался отбить у Элис охоту сочинять. А когда ничего не вышло, я оборвал связь с ней, хотя это чуть не убило меня. Я всегда думал, что если меня не будет поблизости, то у нее может появиться шанс…

– Погодите, – мои щеки запылали. – Так потому вы и ушли?

Меня мучил вопрос, могла ли Элис каким-то образом услышать про все это. Она стремилась к общению с отцом, а ее отталкивали. У нас обоих была мама, но у меня еще был папа, и, хотя он любил Элис, а она любила его, ей требовалось другое – теперь я понял. При мысли о боли, которую испытывала и носила в себе сестра, у меня защемило сердце.

– Вы бросили маму и Элис, потому что думали, будто это может остановить проклятие?

– Да, – его глаза затуманились. – Я думал, когда уйду, появится надежда, что с ней все будет в порядке… – Голос Рамона дрогнул. – Если бы я мог остаться с ними, то жил бы со своим проклятием, пусть бы даже перестал писать. Но я понимал, что оно все равно передастся Элис – не важно, пишу я сам или нет.

Он снова умолк и закрыл глаза.

– Ваша мать приводила ее ко мне несколько раз, но я делал все возможное, чтобы не сближаться. Чтобы скрыть, что я чувствую к ним. Когда Элис стала постарше, она и сама несколько раз приходила, но чаще просто наблюдала со стороны. А однажды все-таки разговорилась. Вот тогда я и рассказал ей о проклятии. Раньше говорил только, что истории, если она хочет их сочинять, обязательно надо заканчивать, что только плохие писатели оставляют произведение незавершенным, а судьбы героев несостоявшимися. До того последнего раза, когда она пришла, не упоминал о проклятии. Не хотел ее пугать. А тут сказал все. И велел оставить меня в покое.

– Но она говорила мне о том дне! Десятки раз! Как вы провели день вместе, как рассказывали друг другу истории, как ловили рыбу в реке и ели ее на ужин, как вы обещали увидеться с Элис снова. Обещали и нарушили свое обещание!

Рамон в недоумении покачал головой, на его лице отразилась боль.

– Ничего из этого не было. Совсем. Ничего. – Он протянул руку, словно хотел коснуться щеки Элис, но не решился.

– Она пришла, и вроде с ней было все хорошо. Я так радовался ей, моей девочке… так радовался… но не позволил себе показать это. Мы сидели на лодке. Она была голодная и дрожала, попросила разжечь плиту, но я… я отказался. – Теперь он почти шептал. – Сказал, что нужно беречь дрова, пока не настанет настоящий холод. Дал ей воды, пока сам пил горячий чай, дал холодных бобов из банки, рассказал о проклятии… а потом попросил никогда больше не искать меня. Проводил до ближайшего городка и позвонил вашей матери, чтобы она приехала и забрала ее. Вот в точности как все было в последний раз, когда мы виделись.

У меня сдавило горло, когда я взглянул на спящую сестру.

– Вы хотите сказать, она… выдумала? – Я не мог произнести слово «солгала». Я не хотел говорить это об Элис.

– Она рассказала тебе историю, – печально вздохнул Рамон. – Про то, как ей хотелось, чтобы все было. – Он изучал лицо Элис. – Однажды я написал рассказ о девушке по имени Элис.

– Тот, что вы подарили маме, когда впервые встретили ее?

– Ты знаешь об этом?

– Элис рассказывала. А потом, когда все уже случилось, я нашел свиток.

– Ваша мать хранила его все эти годы? – Рамон наконец отвел взгляд от Элис и посмотрел на меня. Его серые глаза заволокло болью.

Я кивнул:

– Я не читал, но думаю, что Элис могла прочесть.

– Всю свою жизнь я ломал голову над этим проклятием, – сказал он. – Снова и снова пытался выяснить, что означает «рожденный историей», но безуспешно. Когда родилась Элис, мне пришла в голову идея: вдруг, если назвать ее как героиню рассказа, который я написал для вашей матери, и если получится вырастить ее, чтобы она стала похожей на эту девушку – такую, как я представлял себе, вдруг это и будет означать, что она «рожденная в истории». – Он покачал головой. – Слабая идея. Она совсем не похожа на героиню рассказа. Общее у них только имя.

Рамон чуть улыбнулся:

– Элис оказалась гораздо сильнее. И всегда хотела быть самой собой. А я теперь действительно понимаю, что же такое «рожденные историей». – Он посмотрел на Цыганку, Флейтиста и кошку. – Это вы.

– Но тогда, чтобы проклятие было снято, получается, что один из них должен… должен… – Я осекся, не в силах выговорить то, что понял.

– Да, – голос Рамона был серьезен. – Один из них должен забрать жизнь – либо мою, либо Элис. Естественно, я никогда не дам Элис умереть, так что это буду я.

– А? – брови Флейтиста взлетели вверх. – Не смотрите на меня! Да, кое-какими сомнительными делами я занимался, но никогда никого не убивал! – Он тревожно посмотрел на Цыганку.

На ее лице отразилось ровно то же, и она яростно замотала головой.

– На меня не рассчитывайте, – протянула Табита. – Крысу могу прикончить. Кроме прочего, проклятие – единственная причина, по которой мы здесь. Без этого мы ничто, просто бумага и чернила.

– К чему же мы пришли? – спросил я. – Мы в тупике, как и Элис. Есть другой способ?

– Есть, – тихо сказал Рамон. – Мы перестаем писать, навсегда.

Я покачал головой:

– Элис никогда не перестанет писать. А пусть бы и перестала – что, если у нее когда-нибудь будут дети? Проклятие все равно передастся им, так ведь?

Молчание Рамона было красноречивее ответа. Я подумал о Долли Уивер. Она хотела смерти Элис и готовилась убить ее. Был шанс, очень маленький шанс, что это снимет проклятие – и тогда, если я стану хозяином Табиты и использую одну из ее жизней, я верну сестру… Но произнести это вслух я не мог. Не мог даже дальше думать об этом. Риск слишком велик. Если что-то не получится, Элис уйдет навсегда.

– Но я совершенно не понимаю, почему Элис впала в такой сон, – пробормотал Рамон. – Не вижу этому объяснения, раз ее персонажи все равно здесь.

– Она вписала себя в историю. – Я быстро рассказал ему про лист, найденный у камина. – Думаю, это как-то связано с картами судьбы.

– С картами судьбы?

Я показал карту со Спящей красавицей.

– Элис держала это в руке, когда мы ее нашли. Остальные у меня в рюкзаке.

Рамон отпрянул от карты, как будто та могла укусить:

– Что, черт побери, она делала с ними? Это карты вашей матери!

– Н-н-наверное, они ей понадобились для сюжета. – Меня напугала его реакция. – То, как их читают, чтобы предсказать судьбу, – вроде как ход в истории. И некоторые персонажи тоже оттуда. – Я покосился на Флейтиста. – Крысолов с его флейтой… Черная кошка. Какие-то идеи она брала как будто прямо из колоды.

– Плохо. Карты судьбы – древняя, глубинная магия. С ними лучше не связываться. – В раздумье Рамон почесал свою лохматую голову.

Мне стало неприятно держать карту, даже пальцы взмокли. Я положил ее на пол:

– Вы хотите сказать, что из-за карт все стало только хуже?

– Не лучше точно. Скажи, раньше случалось что-нибудь подобное? Элис когда-нибудь говорила о незаконченных рассказах?

– В прошлом году. Она видела живых персонажей. Они преследовали ее. Сначала я подумал, что у нее жар, но потом тоже увидел одного из них.

– И что случилось?

– Элис уничтожила рассказ, и они ушли.

– Уничтожила? – глаза Флейтиста расширились. – А если снова? Что тогда будет с нами? Это же… вроде как мы вообще никогда не существовали…

– Уничтожить историю не выход, – перебил Рамон. – Не в этот раз. Не сейчас, когда Элис в таком состоянии. Это ее не вернет. – Он кивнул на карту судьбы. – Все слишком сильно связано с этим.

– Почему вы так считаете? – спросил я.

– Потому что карты надо раскладывать строго последовательно. И довести расклад до конца.

– А как нам быть с пропавшей тетрадью? – спросил я.

– Забудьте о ней, – покачал головой Рамон. – Это бесполезно. У вас есть кое-что гораздо более ценное. – Он указал на Цыганку и Флейтиста. – Что может сказать вам тетрадь, чего не можете сказать вы сами, действующие лица? Персонажи всегда знают, чего хотят. Теперь необходимо выяснить, кому из них что нужно.

«А что насчет Элис? – написала Цыганка. – Разве не она должна закончить историю?»

– Уже нет, – Рамон смотрел на карту судьбы. – Элис начала ее, но, не закончив, привела вас сюда. Сделала ее реальной. Сейчас и здесь все мы… это и есть история.

Мне казалось, что мое сердце сейчас вырвется и унесется прочь. «Мы? Мы – это история?»

– Но дело же не только в нас, – вырвалось у меня. – Появились и другие персонажи. Человек по имени Рамблбрук, который собирает для музея незаконченные истории. И Долли Уивер. Это она украла тетрадь и потому знает, что она тоже персонаж. И еще в набросках к роману есть писательница… Дороти. Ее держат где-то в больнице для душевнобольных преступников. И она хочет получить назад какой-то свой рассказ. Я думаю… думаю, что он у Рамблбрука.

– В психиатрической охраняемой больнице? – Рамон нахмурился.

Я кивнул.

– Тогда, возможно, о ней пока не стоит беспокоиться. Но нужно быть осторожными… Какую-то роль она должна сыграть.

– Рамблбрук вроде довольно безобидный, – сказал Флейтист. – Похоже, чуток с приветом, но никак не опасный.

«Возможно, сам и не опасен, – написала Цыганка. – Возможно, опасно то, что у него есть».

– Как вы думаете, чего он хочет? – спросил Рамон. – Какая у него цель?

– Создать свой музей, – ответил я. – Его заботит только это.

– И, надо полагать, он не в курсе, что сам является частью незаконченной истории, – заключил Рамон. – Интересно. А ты, Цыганка? Флейтист? Чего хотите вы двое? Чем должен закончиться рассказ о вас?

Одними губами Цыганка произнесла два слова:

«Мой голос».

– Я хочу помочь Цыганке, – сказал Флейтист. – И чтобы она простила меня.

– Вина – тяжелое бремя, – пробормотал Рамон, снова взяв Элис за руку. – Значит, остаются Долли Уивер и кошка. – Он выжидающе посмотрел на Табиту: – Ну?

– Да, – поддержал Флейтист. – Чего хочешь ты, кисонька?

– Снова стать человеком, – раздраженно произнесла кошка. Она прищурила глаза так, что они превратились в две золотистые щелочки. – И чтобы не называли кисонькой, если не возражаешь.

– Справедливо, – признал Рамон. – А Долли?

– Мы не знаем, – ответил я. – Про Долли написано в той части тетради, которая у нее. Она заявила нам, что она злодейка. И что не намерена допустить развязку, задуманную для нее Элис. И что не хочет, чтобы Элис заканчивала рассказ, потому что ей лучше живется здесь, в нашем мире. – Помедлив, я заметил, как Рамон крепче сжал руку Элис. – Долли хочет убить Элис.

Рамон шумно сглотнул:

– Вероятно, она думает, что у Элис до сих пор есть некая власть над историей.

– Вы только что говорили, что уже нет, – сказал я. – Что теперь все контролируют персонажи.

– Так и есть, – голос Рамона был тих, но я услышал в нем едва сдерживаемый страх. – Пока Элис находится в этом сне. Если она очнется и начнет дописывать с того места, где остановилась, история вновь будет принадлежать ей. Всем будет управлять она. Долли знает, что наша цель – спасти Элис, разбудить ее. Она не захочет так рисковать.

– Получается, если Элис никогда не проснется, Долли останется довольна, – сказал я.

– Видимо, так, – согласился Рамон. – И если Долли не доберется до Элис, то вместо этого она может попытаться убить нас.

Домушники

В воздухе повисла тишина. Только вода плескалась о борт лодки. Когда первое потрясение прошло, все заговорили разом.

«Как нам оградить Элис от опасности?» – написала Цыганка.

– Как нам остановить Долли? – спросил Флейтист.

– И вернуть Твич? – спросил я.

Рамон поднял руку, призывая к молчанию:

– Дайте подумать. В одном я уверен: рискованно оставлять Элис на этой лодке или даже на моей, потому что название у нее такое же.

– Но дома тоже нельзя, – сказал я. – Долли уже побывала там однажды. Она может прийти снова.

– Нам нужно отправить Элис туда, где Долли ее не найдет. Кому ты доверяешь? Кто не станет задавать вопросов? Куда мы могли бы ее отвезти?

Я беспомощно смотрел на него:

– Такого места нет.

– Тогда только моя лодка. И хотя бы один из нас должен остаться с ней. – Рамон задумчиво потер подбородок. – Знаешь, странно, что Долли предложила тебе тетрадь, да еще и кошку в обмен на небольшой отрывок. Как-то слишком… великодушно.

– Вы думаете, она что-то замышляет? – спросил я.

– С какой стати ей совершать честный обмен, если она тут же открыто признается в желании убить Элис? – лицо Рамона помрачнело. – В этом нет никакого смысла.

– Наверняка что-то затевает, – кивнул Флейтист.

– Извините, что перебиваю, – сказала Табита, – но кто-нибудь еще голоден?

– Нет, – отрезал я. – Ты хоть иногда думаешь о чем-нибудь, кроме своего живота?

– Ух. Это было… язвительно, – упрекнула Табита.

Флейтист повернулся к ней:

– Почему бы тебе не помолчать, если не можешь сказать ничего дельного?

– Обычно ее это не останавливает, – отозвался я. И добавил, обращаясь уже к Табите: – Но, кстати, если подумать, мы и впрямь не слышали от тебя ничего по делу.

«Да, – добавила Цыганка. – Интересно почему?»

– Потому что я слушала, – ответила Табита. – Кроме того, когда вы трещите, слово вставить невозможно. – Она зевнула. – Но раз вы спрашиваете, мне есть что сказать.

– Будем надеяться, не про чай, – пробурчал я.

Табита проигнорировала колкость.

– Я собиралась сказать, что если тетрадь больше не нужна, то и необходимости встречаться с Долли у вас нет.

– Нет, есть, – возразил я. – У нее наша кошка, и она сказала, что убьет ее, если мы не придем. Ты забыла об этом?

Табита вздохнула:

– Нет.

– Нет? – я захлебнулся от возмущения. – То есть тебе просто все равно!

– Мне не все равно, – сказала она. – Поэтому предлагаю вместо нее взять в кошки меня.

– О, тебе сделали предложение, от которого ты сможешь отказаться, – поддел Флейтист. – Хотя… не исключено, что она права.

– Насчет чего?

– Насчет того, что нам не нужно встречаться с Долли. Хотя, если получится, потом мы можем тайно проследить, куда она пойдет, и узнать, где держит твою кошку. Но знаешь, Рамон правду говорит. Что-то уж больно легко все выходит. Не планирует ли она сама что-то в таком духе: пойти за нами, вдруг мы приведем ее к Элис.

– Почему бы нам и не проследить за ней, – Рамон пожал плечами. – Зависит от того, насколько для тебя важна твоя кошка.

– Я не позволю Твич умереть. И если мы хотим избавиться от Долли, лучше не вызывать у нее подозрений и прийти на встречу.

– Избавиться? – вскинулся Флейтист. – Ты имеешь в виду… убить ее?

Я медленно кивнул, потрясенный собственными словами.

«Как? – написала Цыганка. – Никто из нас не убийца».

– Знаю. Но у нас два варианта. Первый – разбудить Элис и уговорить, чтобы она прикончила Долли в книге.

– Непросто, учитывая, что мы не понимаем, как ее разбудить, – сказал Флейтист.

– И даже если нам это удастся, неизвестно, сумеет ли она закончить историю, – добавил Рамон. – А второй вариант?

– Сделать так, чтобы Дороти Граймс убила Долли.

– Девушка из больницы? – недоуменно спросил Рамон. – Но ты говорил, что вы еще не сталкивались с ней.

– Что-то я не уверен, что нам захочется с ней связываться, – с сомнением произнес Флейтист. – Похоже, она еще больше помешанная, чем Долли.

– Вот поэтому нам она и нужна, – сказал я. – Она сделает за нас грязную работу.

«Почему ты так считаешь?» – спросила Цыганка.

– Я вот думал, какое отношение ко всему этому имеет Рамблбрук. Уверен: у него хранится рассказ Дороти Граймс. Дороти очень хочет его вернуть. И для этого сделает все что угодно. Получим рассказ первыми – и у нас будет что предложить ей за согласие убрать Долли с дороги.

– Но Дороти в психбольнице для преступников, – напомнил Флейтист.

– Была там, в том отрывке, который я читал, – сказал я. – Но кто знает, что происходило дальше – в той части книги, которая у Долли? Неважно, насколько хорошо охраняется больница, Элис наверняка нашла способ, чтобы Дороти вышла оттуда. Она здесь, не сомневаюсь.

– Тогда надо заполучить историю у Рамблбрука, – предложил Флейтист.

«Каким образом? – написала Цыганка. – Как заставить его отдать нам рассказ, не объяснив ему, что происходит?»

– Очень просто, – сказал Флейтист. – Стянуть.

– Кража – твой способ решать все проблемы? – поинтересовалась кошка.

Флейтист пожал плечами:

– Судя по всему, многие истории в музее тоже не сами собой оказались в руках у Рамблбрука. Почему бы мне не выкрасть одну обратно?

– Это не воровство, ведь в действительности история принадлежит Элис, – сказал я. – Точно так же, как и все остальные в музее.

Я был доволен своим ответом, пока не увидел лицо Цыганки. Она словно получила пощечину.

То, что я сказал, было правдой… Но это означало, что все написанные ею рассказы тоже были рассказами Элис.

Мы вернулись в Скрипичную Лощину ближе к вечеру. На улицах уже зажглись фонари, и мокрые от моросящего дождя тротуары отражали их оранжевый свет. Пришвартовав лодку Цыганки, Флейтист спустился вниз, одной рукой убирая влажные волосы с лица.

– Рамон причалил прямо за нами. На дороге никого. Мы должны перенести Элис, пока все чисто. – Его рука застыла, когда он поглядел на спящую фигуру. Затем перевел взгляд на Цыганку: – Разве только…

Цыганка вопросительно посмотрела на него.

– Ты о чем? – Мне было неясно, что его остановило.

– Я подумал, что знаю, как ее замаскировать.

– Как?

– Представить все так, будто Элис – это Цыганка. А Цыганка – Элис. Переодеть их.

– Переодеть?..

– Да. Поменять все. Одежду, обувь, украшения… Прически. Чтобы одна выглядела как другая. Пока Элис в таком состоянии, ей не защититься от Долли. Не убежать. Но, если Долли примет ее за Цыганку, у нее не будет причины нападать на нее.

– Зато у нее появится причина напасть на Цыганку, – заметила Табита. – Если она поверит, что Цыганка – это Элис.

– Сначала ей придется иметь дело со мной. Да и Цыганка не так беззащитна, как Элис сейчас. – Флейтист посмотрел на Цыганку. – Как ты сама считаешь?

Цыганка взглянула на Элис и кивнула.

– Ты кое-что упускаешь, – напомнил я. – Если Цыганка действительно столкнется с Долли, все раскроется, как только Долли заговорит с ней. Она ведь не сможет ответить.

– Она не станет отвечать. Она убежит. – Флейтист твердо посмотрел на Цыганку. – Так?

Видно было, что Цыганку мучают противоречивые чувства. Беспокойство, которое поднималось во мне, усилилось.

– Думаю, это блестящая идея.

Я оглянулся на голос Рамона. Он вернулся на нашу лодку и стоял на верхней ступеньке, прислушиваясь.

– Лучший способ что-то спрятать – оставить на виду.

Цыганка сняла ожерелье и подошла к Элис.

Флейтист толкнул меня локтем.

– Пошли, Мидж. – Он взглянул на Цыганку: – Встретимся наверху, когда ты… когда ты станешь Элис.

Мы вышли на холод – Рамон, Флейтист и я. Топая ногами, чтобы согреться, и почти не разговаривая. Низкий туман, поднимавшийся от воды, обвился вокруг наших ног. Я был мокрый, усталый и грязный. С тех пор как пропала Элис, я толком не спал и нормально не мылся.

На палубе раздался звук шагов, и я обернулся.

Цыганка стояла неловко, как ребенок, которого заставили надеть неуклюжую школьную форму. Она смыла косметику, причесала волосы так, чтобы они свисали вокруг лица. От моей сестры ее отличали только глаза – зеленые, с очень густыми ресницами.

Рамон протянул ей руку и помог сойти с лодки. Она спустилась, неуверенно ступая в ботинках Элис. Даже держалась она теперь иначе. Гордой осанки как не бывало. Сутулая, съежившаяся. Мне потребовалось некоторое время, чтобы, глядя на нее, осознать, что это не Элис. Но теперь я видел, насколько же они отличаются друг от друга.

– А Элис? – спросил Рамон.

Цыганка указала на окно. По очереди мы заглянули внутрь. Единственная лампа горела внутри лодки, освещая фигуру на кровати. И это уже была не Элис. Цыганка лежала на боку; согнутая в локте рука под головой. Другая рука – на страницах открытой книги. Отсюда казалось, что она читает; не видно было, что глаза ее закрыты.

– Я останусь с ней, – сказал Рамон.

– Я тоже, – Табита, появившаяся из ниоткуда, запрыгнула на крышу лодки, напугав нас всех.

Флейтист отодвинулся от окна:

– Нет, ты пойдешь с нами.

– Я устала! – пожаловалась кошка.

– Как ты можешь устать? – возмутился он. – Ты только и делаешь, что спишь!

Кошка широко зевнула:

– Теперь я проснулась. Почти.

– Ну, вот и дальше не спи, потому что ты идешь с нами. Сможешь стоять на стреме, когда придет время. И, если что-то случится и надо будет сообщить Рамону, более подходящего человека, извини… кошки, для этого не найти.

– Прекрасно, – огрызнулась Табита. – Но завтра я просплю весь день, и кто-нибудь купит мне сардину в рыбной лавке.

Флейтист закатил глаза:

– Вот ведь… Пошли. – Он посмотрел на Цыганку. – Ты готова?

Она кивнула, плотнее закутываясь в мешковатый кардиган Элис:

– Ненавижу такую одежду.

– Пока лучше приноровись к ней, – отозвался Флейтист. – И, вообще, это всего лишь… Что ты сказала?!

– Я… Голос… – руки Цыганки взлетели ко рту. – Не… не похож… на мой.

– Это голос Элис! – я был ошеломлен.

Радость, вспыхнувшая в ее глазах, быстро погасла.

– О… Я подумала… я…

– Это потому, что на тебе одежда Элис, – сказал Рамон. – И потому что она в твоей.

– Все из-за того, что поменялись одеждой?.. – поразился я.

– Я спрашивал себя, что это изменит, – ответил Рамон. – Дело не только в одежде. История, карты судьбы: нас окружает магия. Хотя одежда и сама по себе обладает огромной силой. С ее помощью мы выражаем себя. Она несет наш запах. Она становится частью нашей личности. Со старых времен у цыган осталось поверье: нельзя носить одежду того, кто умер, – это притягивает несчастье.

Цыганка вытащила нитку из кардигана и обмотала вокруг кончика пальца.

– То есть, когда мы поменяемся обратно, я снова не смогу говорить.

Рамон кивнул:

– Голос Элис вернется к ней.

– Мы найдем способ, Цыганочка. – Флейтист неотрывно смотрел на нее. – Я как-нибудь верну тебе голос, ей-богу.

Она поднесла пальцы к губам:

– По крайней мере, если столкнемся с Долли, мне не придется сразу бежать. Теперь ничто не выдаст, что я не Элис.

– Не стоит этому особо радоваться, – предостерег Флейтист. – Она хочет, чтобы Элис умерла.

Мы оставили Рамона на лодке и молча пошли под светом уличных фонарей. Кошка обиженно кралась поблизости, держась в тени. Внезапно она молниеносно метнулась в сторону, раздался обреченный писк какого-то мелкого существа, и ее настроение улучшилось. Когда Щучья улица была уже совсем неподалеку, Табита запрыгнула на низкую стену, что-то напевая.

– Кошкам не положено петь, – напомнил я ей.

– Ой. Все время забываю.

– И перестань болтать.

– Сам перестань болтать, – парировала она. – Я всего лишь отвечаю тебе. В любом случае тут никого, кроме нас.

И правда. Улицы опустели. Чуть раньше на пути попадались торговцы, которые закрывали свои магазинчики, но сейчас уже никого видно не было. Да и нас теперь не видел никто.

Я смотрел на дом Рамблбрука. Все окна были темными. В прошлый раз я не обратил внимания, что и здесь, и в соседних домах они забраны решетками.

– Похоже, Рамблбрук ушел на ночь. И как же нам попасть внутрь?

– Должна быть задняя дверь. – Флейтист поманил нас дальше по улице. – Глядите, вот проход.

Следом за ним мы двинулись по узкому проулку рядом с рыбной лавкой, пока не достигли другого, более широкого, который тянулся позади зданий. Вонь от ящиков из-под рыбы стала невыносимой.

Мы перелезли через ящики и пробрались мимо мусорных баков, потревожив рывшуюся в помоях лису.

– Вот, – Цыганка ткнула пальцем. – Это дом Рамблбрука.

Флейтист сдул челку, упавшую на глаза. Подошел к двери, подергал, затем опустился на колени и заглянул в замочную скважину. Достав из кармана коробок спичек, зажег одну и поднял повыше.

– Ключ в замке с той стороны. – Он оглядел окна. – Вон, наверху: одна форточка открыта. Бинго!

Протянув руку, Флейтист почесал кошку за ухом:

– Будь так добра, сделай хоть что-то полезное, хорошо, кисонька?

Табита прижала уши:

– Я? – взвыла она. – Какой из меня верхолаз?!

– Вот как раз возможность попробовать, – сказал Флейтист. – Единственный путь у нас – через окно, а только ты можешь пролезть в форточку. – Он показал на старую кирпичную пристройку. – Если заберешься на эту крышу, то останется лишь вскарабкаться по плющу на стене и прыгнуть на окно.

– Ты об этой дырявой, с огромным проломом, крыше, которая того и гляди провалится? – уточнила Табита. – Нет, благодарю.

– Твое мнение не в счет, – сказал Флейтист. – Ты прохлаждалась, дрыхла, требовала чая и ничем не помогала…

– Разве что освобождала желудок от комков шерсти, – добавила Цыганка.

– И допустила, чтобы Твич похитили, – поддержал я. – И болтала, когда надо было молчать.

– Да, – сказал Флейтист. – Пришло время отрабатывать свой хлеб. То есть чай.

– Так и быть, – отрезала Табита. – Все что угодно, лишь бы оставили в покое! – Она сверлила Флейтиста взглядом: – Можешь хотя бы подсадить меня на крышу?

Усмехнувшись, он сгреб ее на руки, но усмешка тут же испарилась, когда кошка проехалась хвостом по его рту. Табита неуклюже заскользила по кровле, стараясь обойти пролом, из которого внутрь свисали прогнившие балки. Кусок шифера вылетел из-под ее лап и, брякнувшись на землю, разбился. Кошка замерла, но затем снова двинулась дальше, как будто увереннее с каждым шагом. Крыша пристройки упиралась в стену дома, поросшую плющом. Он тянулся вверх, как корабельные снасти. Табита встала на задние лапы, взмахнула хвостом из стороны в сторону, вцепилась в стебли плюща и стала карабкаться по нему.

Добравшись наконец до карниза, она встряхнулась и выплюнула лист плюща:

– Что мне делать, когда я окажусь внутри?

– Спустись и иди к задней двери, – сказал Флейтист. – Посмотри, сможешь ли вытащить ключ и есть ли еще какие-нибудь засовы.

Передними лапами кошка уцепилась за раму и заскребла задними по стеклу. Вихляя всем телом, протиснулась в форточку и скрылась из виду. Изнутри что-то упало и разбилось – судя по всему, когда она спрыгнула.

– Безнадежна, – буркнул Флейтист. – Худший вор-домушник на свете.

Мы ждали. Минуты тянулись медленно; внутри – никаких признаков движения.

Я стал ходить взад-вперед:

– А что, если она в беде? Там же нагромождение коробок. Что, если какая-нибудь упала на нее?

– Смерть от незаконченных историй, – сказал Флейтист. – Вот достойный ее конец. Хотя сомнительно. Вероятно, просто зашла туда, где закрыто.

– И что тогда? – спросил я.

Флейтист собирался ответить, но его остановил звук царапанья с той стороны двери.

Он наклонился к замочной скважине:

– Кисонька?

– Кто же еще? – послышался приглушенный ответ.

– Какие-нибудь засовы там есть? Ты можешь дотянуться до ключа?

– Один засов, но не поперек двери. Думаю, что ключ смогу вытащить.

Царапанье и скрежет усилились, затем звякнул металл.

– Ключ у тебя?

– В жубах.

– Хорошо. Теперь возвращайся сюда.

Она появилась у окна гораздо быстрее, чем сначала добиралась до задней двери. Когда черная пушистая голова высунулась из форточки, Флейтист уже был на месте. Поймав ключ, выплюнутый Табитой, он вставил его в замок.

С тихим щелчком дверь открылась. Флейтист вошел первым, и мы двинулись за ним в большую комнату, заставленную коробками. Здесь не было ни мебели, ни занавесок; только желтый свет, проникающий снаружи, и тени на стенах. Обычная комната, если не считать старомодного камина. Сверху – стопка газет, рядом – корзина с поленьями. Я с тоской посмотрел на него:

– Здесь холоднее, чем на улице.

– Тут, вероятно, давно уже никто не жил. – Цыганка щелкнула выключателем.

Над нашими головами зажглась голая лампочка.

– Безопасно ли включать свет? – прошептал я. – Что, если нас увидят снаружи?

– Ну, деваться-то нам особо некуда, – заметил Флейтист. – Искать в темноте не получится, а чем быстрее найдем этот рассказ, тем быстрее смоемся. Я поднимусь наверх, постою на стреме: вдруг мы действительно привлечем чье-нибудь внимание. Табита, а ты посторожи у задней двери.

На этот раз Табита даже не стала пререкаться, и они вдвоем выскользнули из комнаты, оба бесшумно.

Мы с Цыганкой принялись за работу, разыскивая коробки, помеченные буквой «Г». Нашлась только одна, и Цыганка начала рыться в ней.

– Постарайся все складывать как было, чтобы Рамблбрук не заметил, что тут кто-то копался, – сказал я. – Если сегодня не найдем рассказ, возможно, придется вернуться. А пока я посмотрю в других местах.

Я вышел в коридор. Между комнатой, где я оставил Цыганку, и кабинетом Рамблбрука была еще дверь, подписанная мелом «Зал один». Толкнув ее, я увидел пустое помещение: облезлый пол, запах сырости. И никаких коробок. Я двинулся дальше.

Дверь в кабинет Рамблбрука была закрыта, но не заперта. Повернув беззвучно ручку, я огляделся, опасаясь, что он поджидает в темноте. Но никого не было. Не было и коробок – только бумаги, аккуратно разложенные на столе. Я взял один лист и стал рассматривать в слабом свете, струившемся из незашторенного окна. Это был рукописный план музея с разделением залов по секциям:

Я вернул план на стол. Здесь находились и другие документы – касающиеся финансирования и художественных советов, но с этим было не разобраться. В ящиках стола, которые я бегло осмотрел, были только канцелярские принадлежности. Я заглянул через стол – и замер. На полу перед камином лежал тонкий матрас, с одеялами и подушкой. Рядом стоял большой чемодан.

– Думаю, у нас проблема, – громко сказал я.

– Что? – сразу же отозвался сверху Флейтист.

– Где бы ни был Рамблбрук, он, вероятно, скоро вернется. Тут вся его одежда, и ночует он, очевидно, тоже тут.

Из дальней комнаты донеслось лихорадочное шуршание. Цыганка крикнула:

– Нам надо спешить!

Не забыв закрыть за собой дверь, я вышел из кабинета. Нервозность нарастала. Что, если Рамблбрук застанет нас? Что он сделает?

На лестнице было холоднее, грязное ковровое покрытие сменилось деревом, отполированным временем. Я старался ступать тихо, но звук шагов отдавался от каждой ступеньки. Флейтист стоял в конце коридора, его силуэт вырисовывался на фоне окна.

Он выглянул в окно, затем посмотрел на меня:

– Все чисто.

Я кивнул:

– Хорошо, что я тут не один.

Флейтист смахнул паутину:

– Да, место довольно жуткое. Но я встречал и похуже.

– Не только в доме дело. – Через открытую дверь видна была комната, смежная с прихожей. Нагроможденные коробки мрачно выжидали в темноте, как армия широкоплечих солдат. – Вообще во всем, что тут есть.

– В историях?

– Что-то скверное… в этом собирательстве. Какой-то дух тут витает… Словно в этих историях призраки, которые не могут обрести покой, потому что Рамблбрук не дает.

– По крайней мере кто-то старается сохранить бумаги. Некоторые просто… выкидывают, как мусор. – Флейтист вглядывался в пустынную улицу. – Ты бы лучше еще поискал.

Я пошел в ту забитую коробками комнату и, пробираясь к ближайшему штабелю, споткнулся обо что-то торчащее из пола.

– Ой! – Если бы не коробки, на которые удалось опереться, я бы упал.

– Что случилось? – спросил Флейтист.

– Зацепился ногой за гвоздь, из половицы торчит.

Пошевелив ушибленными пальцами и поморщившись, я решил не отвлекаться больше ни на что и искать историю Дороти Граймс.

Внимательно прочитав надписи на коробках, наставленных друг на друга, я понял, что первые восемь штабелей можно не просматривать. Маркировка Рамблбрука облегчила работу. Зато девятый оказался как раз тем, что нужно.

– Это здесь, – сказал я. – От Грейди до Гримшоу. Рассказ Дороти Граймс должен быть в этой коробке!

Я выскочил на лестницу и окликнул Цыганку. Мой голос разнесся по гулким коридорам, и через несколько секунд она уже взбежала ко мне наверх.

Достав коробку, Цыганка ногтем большого пальца надсекла скрепляющую ленту, затем разорвала ее от края до края и открыла крышку.

– Мидж, включи свет.

Я щелкнул выключателем, но ничего не произошло.

– Наверное, лампочка перегорела.

– Вот, – Флейтист выудил из кармана куртки спички и бросил нам.

Цыганка поймала их на лету. Одной рукой она держала горящую спичку, а другой быстро перебирала содержимое коробки.

– Граймс, Граймс… Где ты, Дороти Граймс? – Цыганка проглядывала аккуратно упакованные папки – на каждой отпечатанная этикетка с именем. – Грейнджер, Грейвс… Гриффин, много Гриффинов… Гримшоу… Подожди, здесь нет Граймс.

– Должна быть, – сказал я. – Если только Рамблбрук не спутал, но он не похож на тех, кто что-то путает.

– Проверь еще раз. – Флейтист покинул свой пост у окна и, опершись на дверной косяк, смотрел на Цыганку. – Может, он положил куда-то не туда.

Цыганка зажгла новую спичку и, подняв ее, снова тщательно проверила коробку.

– Здесь нет ничего связанного с Дороти Граймс.

– Не может быть, – настаивал я. – Иначе зачем бы Элис включила ее в эту историю? Ведь какой тогда смысл…

Слова застряли у меня в пересохшем рту: раздавшийся звук не оставлял сомнений. Снизу в замке повернулся ключ, и входная дверь распахнулась.

Девять жизней

Входная дверь захлопнулась, внизу раздались шаги. Вспыхнул свет, зашуршали бумаги.

– Нужно уходить отсюда, – прошептала Цыганка.

– Как? – Я закрыл коробку, прежде чем поставить ее на место, а на нее и остальные. – Единственный путь – через заднюю дверь. Но ведь не получится пройти так, чтобы он нас не услышал!

Флейтист быстро выглянул в коридор и вернулся.

– Придется его отвлечь. В комнате, куда залезала Табита, в двери снаружи торчит ключ… – Он нахмурился. – Кстати, а где эта кошка? Я ее не видел с того момента, как мы здесь оказались.

– Где бы ни была, надеюсь, у нее хватит ума не показываться на глаза, – сказал я.

Флейтист кивнул:

– В той комнате есть шкаф. Если спрятаться там и заманить в комнату Рамблбрука, я запру его, и мы сбежим.

– Но мы не можем оставить его взаперти, – сказала Цыганка. – Что, если он не выберется оттуда несколько дней?!

– Ничего, не умрет. Там же окно, позовет на помощь.

– Но рассказ… – начал я.

– Нет здесь рассказа, во всяком случае рассказа Дороти Граймс.

Я удрученно кивнул: моя идея провалилась.

– Ну ладно, – сказал Флейтист. – А сейчас прячьтесь. Вдруг он первым делом войдет сюда.

Мы с Цыганкой скорчились за коробками. Флейтист шагнул к двери, но внезапно споткнулся и рухнул плашмя. Чертыхаясь, с шумом перевернулся на спину. Футляр с флейтой брякнулся на пол.

– Зацепился за этот треклятый гвоздь!

В нижнем холле загромыхали ботинки и раздался рык:

– Кто там?

Лицо Флейтиста исказилось от боли:

– Не высовывайтесь!

Ботинки топали уже по лестнице. Каждый шаг гремел, как надвигающаяся угроза. Сидя на корточках за коробками, мы с Цыганкой выглядывали в крошечную щель. Флейтист откатился за дверь, схватившись за колено. Меня замутило. Судя по выражению лица, Флейтисту явно было не до того, чтобы куда-то бежать.

Рамблбрук, тяжело дыша, одолел лестницу.

– Кто здесь? – снова заорал он. Ботинки затопали по деревянному полу, удаляясь от нас. В дальнем конце коридора скрипнула дверь. Он зашел в комнату с открытым окном.

– Потом пойдет сюда, – одними губами произнес Флейтист. – Я задержу его, и вы сможете удрать.

Я так боялся дышать, что мне сдавило грудь. Тень Рамблбрука появилась раньше его самого – вырисовываясь в дверном проеме и растягиваясь по полу. Следом за тенью вошел Рамблбрук. И, повернувшись, увидел распростертого на полу Флейтиста.

Его лицо скривилось от удивления:

– Опять ты! Что ты здесь делаешь?

Флейтист рывком подался вперед и обхватил его ноги.

– Бегите! – заорал он. – Бегите!

– Что? – взревел Рамблбрук. Пытаясь оглянуться, он потерял равновесие и со всей силы грохнулся на пол. Флейтист стиснул ему щиколотки, но тут же вскрикнул, отброшенный ударом Рамблбрука.

– Беги! – Цыганка вытолкнула меня из-за коробок. Задев Рамблбрука, который уже поднимался на ноги, мы выскочили из комнаты.

– Что здесь происходит? – его голос эхом отражался от стен, когда мы неслись к лестнице.

Цыганка побежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Я услышал за спиной тяжелые шаги. В этот же момент меня схватили сзади за воротник так, что мои глаза выпучились. Я застыл на месте, как собака, придушенная поводком, и вцепился в перила, кашляя и пытаясь глотнуть воздуха.

Рамблбрук развернул меня лицом к себе, его похожий на клюв нос почти касался моего:

– Попался!

– Мидж! – крикнула Цыганка, замерев на лестнице, как загнанный в угол зверь, который решает, кидаться ему на преследователя или бежать.

– Отпустите его, – выдохнула она. – Пожалуйста. Это был просто… спор. Глупая игра. Мы ничего не трогали и больше не будем вас беспокоить.

Рамблбрук сильнее сжал мой воротник.

– И почему это я не верю? Может быть, потому что вы сегодня утром здесь все вынюхивали? Я вот как думаю: вам тут что-то показалось ценным и вы вернулись украсть это.

Он встряхнул меня так, что я сильно прикусил язык. Во рту растекся металлический вкус, слезы застилали глаза.

– Правильно, мальчишка?

Цыганка подбежала и изо всей мочи пнула его в ногу:

– Отпусти его, ты, бандит! – крикнула она.

Рамблбрук пошатнулся, но не ослабил хватку. Я поднес руку ко рту: на пальцах появилась кровь. Рамблбрук ахнул и выпустил меня.

– Это я сделал?..

– Да, – пробормотал я, вытирая кровь о брюки. – Вы.

– Я… я не хотел тебя поранить… – Он поморгал, вытащил из кармана мятый бумажный носовой платок и холодными дрожащими пальцами впихнул мне в руку. – Вот.

Я прижал платок ко рту.

– Никто никогда раньше не называл меня бандитом.

– А кто ж вы еще? – Флейтист, прихрамывая, подошел к нам. – Трясли его, как собака кролика.

– Вы залезли ко мне, вторглись, – глухо сказал Рамблбрук. – Я разозлился. Я… я запаниковал. – Он прислонился к стене. – Ох, уходите. Просто… уходите.

Не сводя с него глаз, я пошел. Флейтист двинулся за мной. Он наклонил голову, и волосы упали ему на лицо.

Мы сделали только пару шагов, и Рамблбрук снова заговорил:

– Все-таки скажите мне, что вы искали. Я знаю, что вы за чем-то пришли.

– Мы уже сказали, – ледяным тоном произнесла Цыганка. – Это был спор.

Он криво улыбнулся:

– Тогда объясните, почему две коробки в комнате, где вы были, не на том месте, куда я их поставил?

– Нет, – Цыганка подтолкнула меня вперед. – Мы уходим. Немедленно.

– Подождите.

Что-то в голосе Рамблбрука заставило нас остановиться. Перегнувшись через перила, он вглядывался в нас.

– Раньше я не придал этому особого значения, но теперь смотрю на вас и вижу: что-то происходит. Вы, трое маленьких голодранцев в грязной одежде, с испуганными лицами, скажите мне, в чем дело.

– А что? – спросила Цыганка.

– Очевидно: вы здесь не просто так, – ответил Рамблбрук. – Возможно, я смогу вам помочь.

– А с чего вы вдруг захотели помогать? – подозрительно спросил Флейтист.

– Потому что когда-то я мог кое-кому помочь и не сделал этого. – Он покраснел и на миг стал похож на школьника, которого отправили за плохое поведение к директору.

Мы с Цыганкой переглянулись, затем посмотрели на Флейтиста. Он пожал плечами, и наконец Цыганка кивнула, хотя в ее взгляде читалось: не рассказывайте ему всего.

– Мы искали рассказ, написанный некой Дороти Граймс, – сказал я. – Я думал, он здесь. Но, наверное, ошибся.

Брови Рамблбрука сошлись над его крючковатым носом.

– Граймс… Граймс… Откуда мне знакомо это имя? – Он замолчал, лицо его помрачнело, затем стало немного испуганным. – Да. Знаю…

– Тогда почему мы не смогли найти рассказ? – Цыганка не двинулась с места. – Мы просмотрели коробку в той комнате. Судя по тому, как у вас все систематизировано, он должен быть там.

Рамблбрук кивнул, поглаживая подбородок.

– Дорогая моя, если ты знаешь об этом рассказе, то знаешь и то, почему его у меня не должно быть. По этой же причине он хранится… в более надежном месте. – Он обвел нас взглядом. – Могу я спросить, зачем он вам нужен?

С минуту никто не отвечал. Я убрал платок ото рта. Кровь наконец перестала идти.

– Мы думаем, Дороти Граймс ищет этот рассказ. Мы хотели опередить ее.

– Ищет рассказ? – в его голос закралась тревога. – Как это может быть, если она заключена пожизненно?

– Есть основания считать, что она сбежала, – ответила Цыганка. – И нам нужно, чтобы она кое-что сделала для нас. Рассказ – наш козырь в игре.

– Вы имеете в виду шантаж?

Флейтист пожал плечами:

– Что-то вроде того.

– Понятно, – Рамблбрук поправил очки. – Если дело обстоит так, думаю, лучшее, что я могу сделать, это избавиться от него, пока кто-нибудь не пострадал. – Он помолчал. – Вы ведь знаете, кто такая Дороти Граймс, да? Вероятно, вы читали о том, на какие ужасные вещи она способна? Вы ведь не захотите с ней связываться.

– У нас нет выбора, – ответил я. – Вы сказали, что хотели однажды помочь кому-то. Вот и мы сейчас пытаемся это сделать. Пожалуйста. Дайте нам этот рассказ.

Рамблбрук пожевал губу:

– Вы уверены, что хотите это прочесть? Это тяжелая вещь. Выводит из равновесия. Скорее всего, вызовет у вас кошмары.

– Пожалуйста, – повторил я. – От этого зависит жизнь одного человека.

Рамблбрук снова посмотрел на нас и наконец кивнул:

– Хорошо. Следуйте за мной.

Он повел нас в дальнюю комнату, ту, с форточкой, через которую пролезла Табита. Там было темно. Мы встали в дверях.

– Но комната ведь пуста, – засомневался я.

– Нет. – Он распахнул дверь шире и указал пальцем на темную нишу, где стояло несколько коробок и большой сейф. Они так аккуратно вписывались туда, что сразу я их не заметил.

Рамблбрук щелкнул выключателем, прежде чем понял, что лампы нет и с потолка свисает просто пучок проводов.

– И здесь, – пробормотал он. – Все надо приводить в порядок.

Он подошел к сейфу, шаркая ботинками по голым половицам, порылся в кармане и достал связку ключей.

– По понятным причинам рассказ хранится в сейфе.

Мы вошли в комнату и, пока он возился с ключами, молча ждали рядом.

– Вы можете отнести его вниз и прочитать… если я когда-нибудь найду ключ. Мне нужно немного света… – Он зашаркал обратно к двери, продолжая копаться в связке.

Флейтист подошел к сейфу. Опустившись на колени, дотронулся до циферблата, но тут же вскочил и резко окрикнул:

– А ну подождите! Зачем вам ключ, когда нужна комбинация…

Дверь захлопнулась. Рамблбрук запер нас в темной комнате.

– …Замка, – закончил Флейтист и что есть силы пнул сейф.

Цыганка подбежала к двери и заколотила в нее кулаками.

– Что вы делаете? Выпустите нас! – она повернулась к Флейтисту. – Флейтист, твоя флейта. Ты можешь сыграть что-нибудь? Заставить его открыть дверь?

– Мог бы, если бы не обронил ее в той комнате, когда упал. – Флейтист снова наподдал ногой по сейфу, потом отвернулся и обхватил голову руками. – Просто не верю, что попался на простейший трюк. – Он кипел от злости. – Я знал, что должен ждать снаружи. – Он захромал к двери и стал трясти ее. – Открой дверь, пока я ее не вышиб!

– Сомневаюсь, что ты когда-нибудь вышибал двери из цельного дерева, – прошипел Рамблбрук с той стороны. – Тебе и ночи не хватит. А теперь говорите правду: откуда вы узнали про рассказ. Насколько мне известно, в мире только два человека знают, что он здесь, один из них я, а другой – человек, от которого я его получил.

Я подошел к двери и встал рядом с Цыганкой:

– Вы имеете в виду доктора Розмари?

Наступила тишина. Затем из-за двери донеслось:

– Откуда, черт возьми, вы знаете о докторе Розмари? Кто вы такие, дети? Кто вас послал? Вы не выйдете, пока я не получу ответы!

– Вам нужны ответы? – крикнул я, выходя из себя. – Ну, так они вам не понравятся.

– Ты это о чем? – в голосе Рамблбрука появилась тревога.

– Я кое-что знаю о вас, Рамблбрук. Знаю, что множество историй для своего музея вы украли. И знаю причину, по которой все это началось. – Я снял рюкзак, расстегнул и полез за тем отрывком из тетради, который был у меня все время.

– Что ты делаешь? – беззвучно произнесла Цыганка.

– Блефую, – шепнул я. – Есть шанс, что получится заставить его выпустить нас. – Пролистав страницы, я нашел то, что искал: имя. Мне оно ни о чем не говорило, но для Рамблбрука значило все.

– Не лги! – взорвался он. – Никто этого не знает! Только я.

– Вы начали собирать незаконченные истории, потому что чувствовали свою вину. – Я старался подавить нервные нотки в голосе. – Вину за то, что случилось с Джорджи Сквичем.

Из-за двери донесся сдавленный звук:

– Как ты… Кто сказал тебе это имя? Кто?..

– Тот, кто очень много знает о тебе. И о Джорджи Сквиче. И том, как ты винил себя за… то, что с ним случилось. – Я ждал, затаив дыхание. Ждал и боялся. Я не знал, что произошло. Элис не написала об этом, но если Рамблбрук поддастся на уловку, то, возможно, отпустит нас.

С той стороны двери послышались судорожные вздохи. Рамблбрук рыдал.

– Кто знал еще? – сквозь всхлипывания бормотал он. – Все эти годы… Я думал, кроме меня никто. Я… я однажды пытался рассказать. Моей матери. Но я не смог. Увидеть на ее лице разочарование – нет, это было бы невыносимо… знать, что ей известно такое обо мне.

В волнении я посмотрел на Цыганку. Ее лицо смягчилось. Что бы Рамблбрук ни сделал, он страдал, и слышать это было тяжело. Только Флейтист оставался невозмутимым.

– Никто больше не узнает, – произнес я. – Просто отпустите нас, и мы ничего никому не расскажем.

Но Рамблбрук будто не слышал, продолжая тихо плакать.

– Если бы я только открыл калитку, – шмыгая носом, бормотал он. – Если бы только был храбрее, если бы не был трусом… Его можно было спасти.

Я попытался снова вглядеться в исписанные Элис страницы. При таком слабом свете читать было трудно. Хоть бы какая-нибудь еще подсказка, чтобы вынудить его разговориться. Ничего не попадалось на глаза. Однако мое молчание Рамблбрук, похоже, воспринял как обвинение.

– У меня не было выбора, – проговорил он, защищаясь. – Любой из школы поступил бы так же.

– Неужели? – спросил я.

– Все знали, что над ним издеваются. Никто не заступился. Все слишком боялись, что сами станут мишенью. – Он уже перестал плакать и заговорил быстрее. – Не может быть, чтобы в саду в тот вечер был только я. Не мог только я слышать, как за ним гнались по переулку.

– Но вы могли спасти его, – у меня мелькнуло в голове, что в тетради упоминалась какая-то калитка. – Вы могли впустить его.

– Мог. Все могло быть иначе, – пробормотал Рамблбрук. – Если бы я только впустил его и увел подальше от них. Или если бы по крайней мере вышел сам и задержал их, всего на несколько секунд… – Он запнулся. – Если бы… если бы поезд в тот самый момент не выехал, когда они гнались за ним по рельсам в конце улицы. Все эти «если».

Я закрыл глаза. Джорджи Сквича загнали под поезд, и Рамблбрук жил, зная, что мог его спасти… если бы только не побоялся открыть калитку и дать Джорджи убежать.

– Они вытряхнули его сумку в переулке, – дрожащий голос Рамблбрука звучал теперь словно издалека, словно он полностью погрузился в воспоминания. – Разбросали вокруг его вещи. Я собрал их, когда они ушли. Вот как я нашел его рассказы, десятки рассказов среди тетрадей и учебников. Я полночи не спал и читал: они были написаны блестяще. И там был один, незаконченный. Мне отчаянно хотелось узнать, что будет дальше. И вот тогда я решил, что буду другом Сквича, несмотря ни на что. – Он всхлипнул. – Но, конечно, было уже слишком поздно. На следующий день в школе я узнал, что он погиб. Он… и два недоумка, гнавшихся за ним. Понимаете? Я мог бы спасти не одну жизнь, а целых три.

– Но вы можете спасти одну жизнь сейчас. Помогите нам! Отдайте нам рассказ и отпустите. – Я прижал ухо к двери, пытаясь понять, что сделает Рамблбрук. Однако, кроме быстрого и испуганного дыхания, ничего не услышал.

– Кто еще знает, что я сделал? – настойчиво произнес он. – Кто тебе это сказал?

Глаза Цыганки расширились. Она покачала головой, предупреждая, чтобы я не сболтнул лишнего. Я кивнул. Было уже ясно, что Рамблбрук не в состоянии смириться с правдой. Невозможно объяснить ему про Элис, тем более про то, что все произошедшее с ним написала она, – настолько он поглощен чувством вины. Это открытие сокрушит его и, пожалуй, подвергнет нас еще большей опасности. Не предугадать, как он отреагирует, не придет ли в бешенство.

– Я… я не могу сказать, – ответил я наконец. – Но мы понимаем: вы не хотели, чтобы так случилось. Это был несчастный случай, ужасный несчастный случай. Виноваты те, кто гнался за Джорджи. Это из-за них все произошло.

– Да, из-за них, – голос Рамблбрука был слаб. – Но я это допустил. Иногда самое худшее – не сделать ничего. Вот поэтому я должен тщательно обдумать, что делать с вами дальше.

Когда шаги Рамблбрука удалились от двери и заскрипели ступеньки, по которым он спускался, я в страхе уставился на Цыганку и Флейтиста.

– Он оставляет нас здесь? – пробормотал я. – Но он не может…

– Пока оставляет, – сердито зыркнул Флейтист. – Он знает, что рано или поздно придется нас выпустить, но пока мы влипли.

– Флейтист прав, – тихо сказала Цыганка. – Нам не выйти отсюда в ближайшее время просто так – если только сбежать. – Она открыла окно и высунулась наружу, ее дыхание облачками вырывалось в холодный воздух.

– Тут высоко? – спросил я.

– Слишком. Если прыгать, кости переломаем.

– А как насчет той крыши внизу, по которой кошка забиралась?

Флейтист тоже подошел к окну:

– Нет, крыша еле держится. И шифер там скользил даже под кошкой. Если кто-нибудь из нас попробует пойти, наверняка обрушится. Можно убиться.

– Интересно, а что с Табитой? – вспомнила Цыганка. – Вы ее вообще видели, когда поднялись наверх?

– Нет, – ответил Флейтист. – Она пошла в дальнюю комнату, а я сразу встал у окна. Больше не видел ее и не слышал.

– Может, она ускользнула, когда Рамблбрук вернулся, – сказал я. – Она могла пойти к Рамону за помощью.

– Скорее, просто смылась, спасая свою шкуру, – предположил Флейтист.

– Нужно что-то еще придумать. – Я в отчаянии оглядел комнату. – Что-то, что заставит Рамблбрука отпереть дверь. – Мой взгляд остановился на сейфе. – Вдруг там деньги или что-то ценное. Если его открыть и начать выбрасывать деньги из окна, Рамблбрук войдет, чтобы остановить нас, и мы вместе его одолеем.

– Бинго! – глаза Флейтиста сверкнули. – Молодчина, малыш!

Цыганка с сомнением посмотрела на сейф:

– Разве мы сможем? Нам не угадать комбинацию.

– Забудь о сейфе. – Флейтист схватил верхнюю коробку из стоящих в нише. – У нас есть то, что для Рамблбрука ценнее всего. – Он поставил коробку на пол и вскрыл. В нос шибануло затхлым запахом старой бумаги.

– Истории, – прошептал я.

Флейтист вытащил пачку бумаг.

– Рамблбрук! – заорал он. – Рамблбрук! Тебе лучше подняться сюда и открыть эту дверь!

– Что ты собираешься делать? – спросил я.

Флейтист начал выкладывать истории на камин.

– Все, что потребуется, – он кивнул на другие коробки. – Давайте помогайте.

Цыганка сняла следующую коробку, я еще одну, пошатываясь под ее весом. Когда я собирался поставить ее на пол, она вывалилась у меня из рук и упала боком. С этой стороны в тусклом свете виднелась только одна пометка: буква «У». Я начал выгребать истории из коробки прямо горстями. Напечатанные на машинке, написанные от руки. Некоторые всего в одну-две страницы, другие – очень длинные, целые книги, где не хватало нескольких глав.

Неужели Элис писала каждую из историй за авторов, которых сама и придумала? Но такое ведь невозможно. Их было слишком много, даже в открытых нами коробках. И не только у меня возникла эта мысль.

– Здесь все сочинила Элис? – спросила Цыганка. – Как? Просто… как? Это же кого угодно сведет с ума.

– Может быть, поэтому все и произошло, – голос у меня дрожал. – Я представил сестру, спящую на лодке, и мои глаза внезапно наполнились слезами.

Флейтист достал коробок спичек.

Я с тревогой смотрел на него.

– Рамблбрук! – снова крикнул он. – Если хочешь, чтобы твои истории остались целы, лучше поднимись сюда!

– Ты действительно собираешься их сжечь? – спросил я.

Его глаза торжествующе сверкнули:

– Да, если он нас не выпустит. Но держу пари, он вот-вот откроет эту дверь.

Цыганка прижалась ухом к двери:

– Он идет.

Флейтист сунул страницы в камин, держа спичку наготове. Я смотрел на это едва ли не с тоской. В комнате было ужасно холодно. Мой взгляд скользнул по вытащенным из коробки историям, которые я разбросал по полу. Сколько же их. Все эти вымышленные люди, вымышленные имена…

…И одно – теперь совершенно реальное.

Потрясенный, я дрожащими пальцами поднял папку. Ошибки быть не могло. То самое имя.

История в папке называлась «Девять жизней». Края страниц были грязными, в черных чернильных отпечатках, измазанные еще чем-то темным. Я начал читать.

Давным-давно жила-была маленькая девочка по имени Дороти Граймс. И жила она в специальной больнице. Ее отправили туда, потому что она сделала кое-что плохое и врачи думали, что у нее не все в порядке с головой, хотя Дороти была не согласна. Она думала, что с головой у нее все в порядке, и много раз говорила об этом своей кошке, которая была особенной кошкой, но к этому мы скоро вернемся.

Дороти любила кошку, но все же та была для нее не на первом месте. Нет.

На первом месте было ее излюбленное занятие – написание рассказов, которые тоже были особенными, – но и к этому мы скоро вернемся.

Однажды, незадолго до того, как она отправилась жить в больницу, Дороти кое о чем задумалась. Она ткнула пальцем спящую кошку и спросила:

«Имена важны, как ты считаешь?»

«А?» – ответила кошка, потому что была одной из тех редких кошек, которые умеют говорить. (Это и делало ее особенной, но не только это.)

«Имена, – повторила Дороти. – Будь внимательна».

«Я спала, – ворчливо отозвалась кошка. – Это важно?»

«Да, – сказала Дороти. – Знаешь, хоть я и спасла тебя от истязаний, иногда кажется, что я тебе совсем не нравлюсь».

«А кто говорил, что ты должна мне нравиться? – возразила кошка. – Как бы то ни было, выкладывай».

«Ты такая смешная, когда сердишься, – захихикала Дороти. – На чем я остановилась? Ах да, имена. Если мои рассказы когда-нибудь станут знаменитыми, не лучше ли мне придумать другое имя?»

«В смысле? – спросила кошка. – Что не так с именем, которое у тебя уже есть?»

«Граймс не имя для писателя, – сказала Дороти. – Больше подходит для трубочиста. Звучит как грязь. Как будто про пыль, сор и немытые вещи[3]. Я хочу, чтобы на моих рассказах стояло другое имя. Есть же какое-то слово для этого? Псевдоним».

«Разумно, – сказала кошка. – И что же ты выбрала?»

«Я думаю о паутине, о том, как ее свивают пауки. И когда люди лгут, они как будто свивают паутину. Истории тоже бывают такими. Поэтому я выбрала фамилию Уивер»[4].

«Дороти Уивер, – сказала кошка. – Неплохо».

«Нет, нет, только не Дороти», – возразила она.

«Дороти тебе тоже не нравится?»

Она насупилась:

«Дороти сокращают как Дот, а это, как ты знаешь, пятно. Или Дотти – а так называют тронутых, сумасшедших[5]. С меня хватит того, что люди так говорят».

«Так какое имя ты возьмешь?»

Дороти сняла с полки куклу и погладила ее по длинным золотистым волосам.

«Думаю, подойдет имя Долли – куколка[6]. – Она взяла ножницы и принялась кромсать, кромсать, кромсать. Золотистые пряди сыпались ей на колени. – Кукла может быть такой, какой ты захочешь ее видеть. Ты можешь одеть ее как хочешь, заставить ее говорить и делать то, что хочешь. Немного похоже на персонажа из рассказа. – Дороти всадила ножницы в глаз куклы, поддела и выковырнула. Чпок – он выкатился и запрыгал по полу.

«Да, Долли – то что надо. – Она улыбнулась, раздавив стеклянный глаз ногой. – Долли Уивер».

«Превосходный выбор, – сказала кошка. – А теперь, как ты думаешь, нельзя ли мне чашечку чая?»

Перебежчица

Я закрыл отрывок. Читать остальное теперь уже не было необходимости.

– Флейтист, начинай жечь прямо сейчас! – прошептал я. – У нас проблема.

– Что случилось? – встрепенулась Цыганка.

Я поднял папку, показывая, как она подписана.

– Долли Уивер? – У Цыганки от изумления глаза полезли на лоб.

– Это псевдоним. Псевдоним Дороти Граймс. Долли Уивер – это Дороти Граймс! – Я указал на перепачканные края листов. – Теперь все становится ясно. Перчатки – потому что Долли скрывает, как выглядят ее руки… Она писательница. Пятна на ее пальцах – чернила. Наш план ничего не стоит. Но это еще не самое худшее.

Рамблбрук забарабанил в дверь, прервав меня:

– Что вы кричали?

Цыганка испуганно посмотрела на дверь:

– Мидж? О чем еще там говорится?

– Кошка. Табита, – произнося ее имя, я ощутил, как кольнула меня боль предательства. – Она замешана. Она – кошка Долли… то есть кошка Дороти! Наверняка она все это время работала против нас – подслушивала, шпионила и передавала все, что мы говорили!

– А теперь мы здесь в ловушке, а кошка скрылась, – ужаснулась Цыганка. – И знает, что Элис на моей лодке и только Рамон защищает ее… Она пошла не за помощью… она пошла отвести Долли к Элис!

Рамблбрук снова принялся стучать.

– О чем вы там шепчетесь? Я знаю, вы что-то замышляете!

– Мы должны заставить его открыть дверь, – сказал я. – Должны немедленно вернуться к Элис! И я должен разгадать загадку. Если Долли доберется до Элис раньше нас, мне нужно стать хозяином кошки.

Из окна подуло, разбросанные по полу листы зашуршали, некоторые с шелестом отлетели в дальний угол.

Я запихнул найденный рассказ в рюкзак и вытащил листок с записанной загадкой. Еще несколько раз перечитал. Крапива… пчелы… скорпионы.

А если ядом жалю я, то меркнет белый свет…

Что же из этого? Что я упускаю?

– Что вы там делаете? – все громче требовал Рамблбрук. – Мнете бумагу?! Лучше не трогайте мою работу!

– Ух, а мы как раз трогаем! – крикнул Флейтист. – Открыли тут все коробки, и, если ты нас не выпустишь, возьмемся за истории!

– Что? – Рамблбрук зарычал. – Что вы намереваетесь делать?

Цыганка подошла к двери:

– Сжигать их.

– Вы не посмеете! – бушевал он. – Немедленно положите все обратно в коробки, вы меня слышите?

– Заставь нас! – подзадорил Флейтист. – Открой дверь. Я досчитаю до десяти, и первая история превратится в дым!

– Не смей!

Флейтист подпер рукой подбородок и заговорил нарочито театрально:

– Хм. По-моему, он нам не верит. Ну-ка, посмотрим… Что тут у нас? – Он поднял с пола несколько страниц.

Я наклонился и прочел название вслух. «Серебряная клетка».

– Тебе, Рамблбрук, нравится «Серебряная клетка»? – поинтересовался Флейтист.

– Автор Т. М. Винтер, – добавил я.

– «Серебряная клетка» Т. М. Винтера? Нравится? – громко уточнил Флейтист. – Потому что эта история вот-вот исчезнет навсегда!

– Положи обратно сию секунду!!! – завопил Рамблбрук.

– Один, два, три, четыре…

– Предупреждаю тебя…

– …Пять, шесть, семь, восемь…

– Попробуй хотя бы помять страницы, и я сверну тебе шею!

– …Девять, десять. – Флейтист вздохнул. – Мне кажется, что он не собирается открывать дверь, а вам? К тому же здесь так холодно.

Воцарилась полная тишина. Мы с Цыганкой еще не были уверены, выполнит ли он свою угрозу. За дверью Рамблбрук едва осмеливался дышать. Шипение чиркающей спички было странно громким. Даже Рамблбрук услышал его.

– Нет! – завопил он.

Флейтист поднес спичку к бумаге. И бумага, сухая и хрупкая от старости, вспыхнула мгновенно.

– Ого! – Он бросил ее в камин и отступил от жара пламени. Завиток серого дыма спиралью взвился по трубе. Страницы почернели и превратились в пепел.

– Одной истории уже нет, – сказал я, странно опечаленный случившимся на моих глазах исчезновением. – Вы готовы нас выпустить?

Ответа не последовало, но мы услышали, как Рамблбрук расхаживает туда-сюда.

– Хорошо, – кивнула Цыганка. – Ты привлек его внимание. В этот раз сожги две.

Я сгреб с камина несколько историй и взглянул на заголовки двух верхних.

– «Никогда не уйти» – автор Вуди Виккенс и «Les Chats…», «Les…». – Я прищурился в слабом свете. – Не понимаю, не могу прочесть.

Цыганка взяла у меня лист.

«"Les Chats Formidables". Это по-французски, означает "выдающиеся кошки", автор…»

Рамблбрук перестал расхаживать.

– Нет! – взвыл он. – Нет! Только не это!

– Тогда открой дверь! – закричал Флейтист. – Выпусти нас и мы остановимся!

Раздался злобный рык – Рамблбрук пытался справиться с собой и принять какое-то решение. И снова он принялся расхаживать, теперь еще быстрее. Флейтист кинул две истории в камин и бросил зажженную спичку. Слова обуглились и растворились в черном пепле.

– Еще двух нет, – объявил Флейтист. – Сколькими ты готов пожертвовать?

К хождению добавился жуткий скрежещущий звук, как будто стену скребли и процарапывали в ярости чем-то острым.

Ключом.

– Продолжай, – Цыганка понизила голос. – Он готов сдаться, я чувствую…

Она схватила новую пачку историй и начала, не останавливаясь, зачитывать названия – так быстро, что я даже не всё мог уловить, – а произнося каждое, бросала листы в огонь.

– «Озорные чары»… уничтожены! – выкрикивала она. – «Домик на желтом дереве» – уничтожен! «Три сестры»… «Ведьма в бутылке», «Сказка о лесной калитке»… Уничтожена, уничтожена, УНИЧТОЖЕНА!

– Довольно! – Рамблбрук кинулся к двери, вставляя ключ в замок. – Довольно, я говорю!

Замок щелкнул, дверь распахнулась, и мы прижались друг к другу – в комнату ворвался ледяной сквозняк. Он поднял с пола страницы и разметал по комнате.

Рамблбрук ввалился внутрь и застыл, озираясь. Обхватив голову руками, он издал ужасающий звук. Какой-то из поднятых сквозняком листов завернулся у его ноги, как будто приобнял, пытаясь утешить. Рамблбрук, пошатываясь, подошел к камину, упал на колени и, рыдая, стал голыми руками вытаскивать горящие страницы.

– Что он делает? – сказала Цыганка. – Он сумасшедший, если думает, что может их спасти!

Флейтист подтолкнул нас к двери.

– Просто уходите, – прошептал он. – Сейчас нужно думать только об одном: спастись и спасти Элис.

Мы выскочили из комнаты и, топая, сбежали по ступенькам. Внезапно Флейтист замер передо мной и повернул назад, к лестнице.

– Флейтист, нет! – поймала его за руку Цыганка. – Куда ты?

– Моя флейта. Она вывалилась, осталась в той комнате, где я упал.

– Забудь о флейте! – взмолилась она.

– Не могу, ты же знаешь, что не могу. – И он захромал вверх по лестнице.

Я помедлил:

– Давай я ее принесу, ты еле ходишь. Возьму, и встретимся внизу.

– Нет…

Но я протиснулся мимо него и добежал до комнаты, где мы прятались за коробками. Здесь было еще темнее; штабеля коробок загораживали скудный свет, падавший из окна, на котором не было занавесок. Опустившись на колени, я вслепую ощупывал пол, собирая руками грязь и пыль. Затем пальцы коснулись чего-то гладкого и холодного. Я поднял флейту и вышел.

Страх или что-то иное управляло мной, но я не смог не заглянуть в комнату, где оставался Рамблбрук. И увиденное пригвоздило меня к месту.

Он стоял на четвереньках и, сняв пиджак, пытался сбить им пламя с горящей бумаги… но только все сильнее и сильнее раздувал его. Тлеющие искры долетели до обветшалых штор. Снизу они уже занялись, и от них шел темный, ядовитый дым.

Рамблбрук выглядел таким раздавленным и несчастным, что невозможно было не почувствовать жалость.

– Вам нужно уходить отсюда. – Я закашлялся, от горького, едкого дыма першило в горле. – Огонь распространяется, и тут полно бумаги. Вы не можете ничего спасти.

Он едва слышал меня из-за треска пламени, но его взгляд метнулся в мою сторону. И взгляд был безумным: эта бумага значила для него больше, чем собственная жизнь.

Внезапно появившаяся рядом Цыганка стала тянуть меня за собой, сдерживая дыхание, чтобы не наглотаться дыма.

– Оставь его. У него есть время уйти, если только он решит это сделать. – Она подтолкнула меня к лестнице, и я чуть не споткнулся, захлебнувшись дымом, который наполнял легкие. Мы с шумом понеслись по ступенькам вниз, где у открытой входной двери ждал Флейтист. Оказавшись на улице и вдохнув сладкий, свежий воздух, я последний раз оглянулся, надеясь, что Рамблбрук все-таки тоже спускается. Но увидел за нами только горящие клочки бумаги, летящие в ночь, как пылающее конфетти.

– Бегите, – сказал Флейтист, поморщившись. – Я постараюсь от вас не сильно отставать.

Мы помчались по Щучьей улице. Прежде чем завернуть за угол, я обернулся на Флейтиста. Он был верен своему обещанию и держался молодцом, но ясно было, что до лодки мы все равно доберемся раньше. Позади, за его спиной, в доме Рамблбрука из окна верхнего этажа вырывались оранжевые всполохи. Я отвернулся, тяжело и прерывисто дыша, горло раздирало болью. Думать об этом сейчас было невозможно.

Луна висела над нами, наполовину спрятанная облаками, своей неподвижностью словно замедляя все вокруг, хотя никогда еще время и быстрота не были так важны. Каждую секунду, каждый раз, как мои ноги на бегу касались земли, я думал об Элис.

«Элис, Элис, Элис. Пожалуйста, пусть с тобой все будет хорошо».

– Я говорила тебе… эта кошка… принесет несчастье! – Цыганка задыхалась от бега.

У меня не хватало ни воздуха в легких, ни сил, чтобы ответить. Хотя и смысла отвечать тоже не было. Я снова думал о загадке и о том, кто и что способно ужалить. Шершень? Холодный ветер, дождь, секущий лицо? Вроде я уже перебрал все, что может ужалить? Пчелы, крапива, скорпионы…

Волосы Цыганки, развевающиеся на бегу, открыли татуировку на ее шее – скорпиона, поднявшего хвост и готового нанести удар.

Я замедлил бег, но сердце забилось быстрее. Скорпион может убить жалом, одним быстрым ударом жала на конце… хвоста.

Но как это сочетается с остальными частями загадки? Я вытащил листок из кармана.

Я наверху, когда я рад, внизу – когда грущу…

Я подумал о животных: у довольных хвост поднят, у огорченных, обиженных – поджат, опущен. Теперь и следующая часть наконец обрела смысл. «Счастливый – ходуном хожу, а недоволен – бью». Собаки виляют хвостом, чтобы показать свое расположение и хорошее настроение, а кошки в раздражении бьют хвостом.

И следующие строчки про волосы! Волосы, собранные на затылке в хвост!

Во мне пульсировала энергия, я ликовал. Я снова побежал быстрее, догоняя Цыганку. Я отгадал, я был уверен в этом! Одно слово… и этой кошачьей перебежчице придется делать все, что я скажу. Мне не терпелось поделиться своим открытием, но я сдерживался. Единственный надежный способ спасти жизнь Элис – если до этого дойдет – убедиться, что кошка подчиняется мне. Мне и никому другому.

Мы добрались до канала. Низкий туман стелился над водой, наползая на дорогу, тянущуюся вдоль берега. Цыганка перешла на шаг и прижала палец к губам, когда мы приблизились к лодке. Я оглянулся, но Флейтиста видно не было: похоже, он отстал безнадежно.

Лодка слегка покачивалась на воде. Цыганка тихо прокралась к окну. Оно было чернильно-темным.

– Лампа выключена, – пробормотала она. – Ничего не вижу.

Она перелезла через борт на палубу и потянула дверь. Та беззвучно приоткрылась. По коже у меня пробежал холодок:

– Рамон точно не оставил бы ее незапертой…

– Оставайся, где стоишь. – Цыганка распахнула дверь шире.

– Нет. – Я тоже забрался в лодку. – Вместе безопаснее.

Цыганка не стала спорить.

– Тогда просто держись сзади. – Она просунула руку в каюту и пару раз щелкнула выключателем, но в лодке было все так же темно.

Дрожащим голосом она позвала:

– Рамон?

Тишина.

Цыганка громко сглотнула:

– В кухонном шкафу есть выключатель резервного генератора. Я спущусь внутрь. – Медленно, на ощупь, она двинулась по ступенькам.

Я попробовал разглядеть кровать, на которой мы оставили Элис, но почти ничего не было видно. Цыганка скользнула в темноту, затем вскрикнула, споткнувшись обо что-то и явно едва не грохнувшись. До меня донесся какой-то нервный всхлип, затем стук: роясь в шкафу, она отбрасывала в сторону мешающие вещи.

– Что там с тобой? – спросил я высоким от страха голосом.

– Споткнулась и чуть не упала… – голос Цыганки дрожал. – Там что-то… кто-то на полу…

«Только не Элис, пожалуйста, только не Элис», – мысленно молился я.

Раздался резкий щелчок, и над нашими головами вспыхнул тусклый свет.

Мы увидели Рамона, распластавшегося на полу. Запястья и щиколотки туго перетягивала веревка, на лбу была шишка размером с яйцо. Приоткрытые окровавленные губы вспухли. Рядом на полу, среди капель крови, валялся обломок зуба. Должно быть, Рамон падал ничком и разбил лицо. Кровь блестела – свежая, не запекшаяся.

– Он… мертв? – спросил я.

Цыганка склонилась над ним.

– Нет. Дышит. – Она легонько коснулась его плеча. – Рамон? Вы меня слышите?

Он не пошевелился, но застонал.

– Рамон! Очнитесь. Это Цыганка.

Но ответил не Рамон. Полудетский голосок где-то рядом начал напевать:

– Вот мадам Веретено, у нее ведро одно…

Первый раз после того, как зажегся свет, я посмотрел в сторону койки. Не знаю, как мне удалось совладать с собой, чтобы не закричать.

Элис лежала на кровати, где мы ее оставили. Только теперь она была не одна.

– Трое беленьких котят в том ведре на донце спят. Что за радость – потопить, а потом и дочь сгубить!

Долли Уивер провела перепачканными в чернилах пальцами по шерсти черной кошки, сидящей у нее на коленях, а затем улыбнулась нам:

– Сюрприз!

Хозяин кошки

Цыганка бросилась к кухонному ящику и стала лихорадочно рыться в нем. Захлопнула и кинулась к сушилке, стоящей у раковины. Тарелка с грохотом упала на столешницу, оттуда – на пол и разбилась, едва не задев Рамона.

– Ищешь это? – Долли вытащила из-под подушки большой кухонный нож и улыбнулась. Свет блеснул на лезвии.

– Пожалуйста, Долли, – сказал я. – Не причиняй вреда Элис.

Долли приложила лезвие плашмя к щеке Элис:

– Пока я получаю то, что хочу, никто не пострадает.

Цыганка взяла с сушилки маленький нож для чистки овощей и присела на корточки рядом с Рамоном, потянувшись к веревкам.

– Нет, нет, нет! – Долли игриво погрозила пальцем. – Папочка останется там.

Цыганка оставила попытку разрезать путы, но не двинулась с места.

– Ты слишком туго затянула веревки, у него синеют руки. Дай я хотя бы ослаблю их.

– Нет. Это ненадолго. Ты можешь отложить этот ножик.

Цыганка медленно встала, не выпуская овощной нож.

– Пожалуйста, не серди меня, – сладким голосом произнесла Долли. Затем погладила Элис по голове, приподняла прядь волос, отрезала ее и бросила на пол.

Я ахнул:

– Не трогай ее!

– Каждый раз, как вы меня ослушаетесь, я буду отрезать от Элис еще немного. Долли провела ножом по кончику ее носа. – После волос, пожалуй, я займусь ее языком. – Она улыбнулась Цыганке. – Кстати, о языке. Ты, кажется, обрела свой, хотя мой пушистый маленький друг говорит, что только на время… пока ты ходишь в ее обуви, носишь ее одежду. Это… заслуживает внимания. – Она посмотрела на Цыганку, перевела взгляд на меня. – Вы только вдвоем? Куда подевался твой воришка-дружок?

– Сбежал, – сухо сказала Цыганка. – Решил спасти свою шкуру.

– Хм. Как любопытно. Интересно, как поступила бы с ним Элис в конце концов? – Долли склонила голову набок, изучая Цыганку, как птица, которая смотрит на жука. – И не думай, что я не заметила, что этот дурацкий маленький ножик все еще у тебя.

Цыганка положила нож в раковину и отошла оттуда.

– О чем ты говоришь? Как поступила бы Элис – о чем это?

– О Флейтисте. Она никак не могла решить, что с ним делать. – Долли сделала паузу. – Оставить его в живых или пусть умрет.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

– Из тетради, – ответила Долли. – Тем не менее теперь Элис не распоряжается сюжетом, благодаря моему маленькому другу.

– Да, твой пушистый маленький друг принес немало пользы, не так ли? – сказал я с горечью. – Ты с самого начала втерлась к нам в доверие, да, Табита? И передавала все ей. – Я вспомнил, как впервые увидел кошку. – Неудивительно, что я нашел тебя в комнате Элис. Теперь все понятно. Ты ведь уже тогда искала историю, так?

Кошка медленно моргнула.

– Не принимай это на свой счет, – произнесла она почти извиняющимся тоном. – У меня и выбора особо не было.

– Вы с самого начала знали все про историю Элис. Вы с Долли. Откуда?

Долли окинула глазами Цыганку и задержала взгляд на ее одежде.

– Изначально нет, – уточнила она. – А потом мне повезло. Очень повезло. Я имела удовольствие познакомиться с Элис. С этого момента все пошло наперекосяк. – Она хихикнула. – Как и сама Элис. Немножко.

Я уставился на нее в замешательстве:

– Ты встретила Элис? Когда? Как?

– Я следила за этим идиотом Рамблбруком, – объяснила Долли. – Видите ли, у него есть кое-что принадлежащее мне.

– Твой рассказ, – сказал я. – Да, мы знаем об этом, Дороти.

– О, ты уже вычислил это, не правда ли? Браво! – Долли просияла и зааплодировала. – Итак, разумеется, следуя за Рамблбруком, я прибыла сюда и как раз обдумывала, как мне с ним разделаться, когда совершенно случайно увидела Элис.

– Увидела ее? – удивилась Цыганка. – Но она же была для тебя незнакомкой. Я не понимаю.

Долли небрежно махнула ножом:

– Она и была незнакомкой.

– Осторожно, – сказала кошка. – Ты чуть не отхватила мне усы.

– Но, конечно, – продолжала Долли, слегка улыбнувшись, – я не была незнакомкой для Элис. Не знаю, как долго она шла за мной, пока я ее заметила. Но зато уж тогда выражение ее лица было просто, ну… – Она мечтательно вздохнула. – Невероятным. Я никогда не сталкивалась с подобным страхом… А поверьте мне, я повидала немало такого. Но тут было совершенно иначе. Как будто она знала про меня все, про каждый нехороший поступок, который я когда-либо совершала. Конечно, так оно и было, хотя я еще этого не знала. Ее взгляд… Это было восхитительно. Особенно когда она поняла, что я ее заметила… Стало быть, я подошла к ней. И она распсиховалась – прямо посреди города, на людях. – Долли прыснула со смеху. – Устроила настоящую сцену, шарахнула меня своей тетрадкой, потребовала держаться подальше. Должна признаться, это было упоительно.

– Ты услышала, что ты персонаж, и тебе понравилось? – ошеломленно спросила Цыганка.

– Нет же, дурочка! – Долли фыркнула. – Я не поверила тогда ни единому слову. Я была рада: годами люди говорили, что я сумасшедшая, и вот я наконец нашла кого-то, кто оказался действительно безумным… Ку-ку, ку-ку!

– Элис не сумасшедшая, – со злостью вставил я.

– Ш-ш-ш, – сказала Долли. – Я перехожу к главному. В общем, как я уже говорила, она бьет меня, и эта тетрадь летит через мое плечо. И я вижу явную панику в ее глазах – боится, что я возьму тетрадь раньше, чем она. Само собой, я сразу этого и захотела. Я первой поднимаю тетрадь и быстро заглядываю туда – прежде чем она выхватывает ее у меня. Тут уж я заинтересовалась, потому что увидела свое имя – свое настоящее имя – а еще что-то о Табите и Рамблбруке. Мне стало любопытно, откуда этой чокнутой девице известны наши имена, и поэтому я захотела по крайней мере узнать, о чем она там пишет.

Тогда я и послала Табиту за ней следом. И подумать только! Там оказалась кошка, очень похожая на нее, так что Табби удалось незаметно проникнуть в дом. Смотреть и слушать. И услышать достаточно, чтобы осознать: возможно, девица говорила правду… Или достаточно, чтобы осознать: мне нужно увидеть эту тетрадь. Вот когда я ее заполучила, тут и поняла, что она говорила правду… и что я должна избавиться от нее.

«Избавиться от нее?» Долли говорила об Элис так, словно она не более чем использованная салфетка, которую нужно выбросить. Я взглянул на дверь. Придет ли Флейтист? Я подумал, Цыганка блефовала, когда сказала Долли, что он бросил нас, чтобы спастись, – но что, если это правда? И даже приди он, что он сможет сделать, когда нож Долли у горла Элис? Что может сделать любой из нас? Только заставлять Долли говорить.

– Как тебе удалось сбежать из больницы? – спросил я. – Хотелось бы знать, что написала Элис, чтобы вытащить тебя оттуда.

– Я использовала кошку, – Долли легонько усмехнулась. – Мы поменялись местами. Умно, не так ли? – Она почесала кошке уши. – Я знала, что у нее остается еще несколько жизней. Я вошла в тело кошки, но оставалась запертой в своей больничной палате. А Табита в моем теле была на свободе.

– Подожди, как так? – удивился я. – Наверное, если бы ты вошла в тело Табиты, а она вошла в твое, твое тело до сих пор было бы в тюрьме…

– В больнице! – хихикнув, поправила Долли.

– …А тело кошки все еще было бы на свободе, – закончил я.

– Что ж, умники, – разглядывая свои ногти, Долли срезала заусенец ножом и cколупнула кожицу с лезвия. – Табби, будь добра, объясни по-научному, хорошо?

– Это не наука, – Табита медленно моргнула, глядя на меня, как будто ей было совестно. – Это магия. Хотя ты прав, обычно все работает так. Движение совершают души, а тела остаются там, где они находятся. Но при помощи некоторого колдовства, с использованием зеркал и луны во время обмена, местами могут меняться тела, а не души. – В ее голосе прозвучала тоска. – Так мы все и сделали с моим дорогим фамильяром.

– И вот мы здесь, – Долли подмигнула. – Счастливы? Если нет, сами виноваты. Непохоже, что Элис собирается что-то из этого переписывать. Я думаю, она немного застопорилась, пытаясь продумать, как все по этой части должно быть организовано. В любом случае… На чем я остановилась? О, да. Кошка, я, абракадабра, заклинания и так далее… Дороти Граймс нигде не видать, а на ее месте черная кошка! О, это было потрясающе. Лица надзирателей на следующее утро были просто умопомрачительны! Конечно, им пришлось меня отпустить, потому что, по их разумению, я была всего лишь кошкой. Меня отвезли в приют для животных, я жалобно помяукала, и меня взяла к себе милая старушка. Удрать от нее особого труда не составило.

– А потом ты встретилась с кошкой… ну, то есть с кошкой в твоем теле, и вы поменялись обратно, – закончила Цыганка.

– Совершенно верно, – лучезарно улыбаясь, Долли почесала уши Табиты. – Мы прекрасная команда, не так ли?

Кошка медленно потянулась, затем встала, прошла по кровати и устроилась на краю, в ногах Элис.

Я в упор посмотрел на Табиту:

– Ты предала нас ради нее? Она тебе на самом деле нравится?

– Никто не говорил, что она должна мне нравиться, – мрачно ответила Табита. – Я просто обязана делать то, что она велит.

– До тех пор только, пока кто-то другой не станет твоим хозяином, – сказал я.

– Ай-ай-ай, – Долли сложила губы бантиком и взглянула на Табиту. – Ты ведь не пыталась меня покинуть, правда? Не загадывала этим людям загадки, не пробовала найти себе нового хозяина?

– Конечно, мне же это столько хорошего принесло, – пробормотала кошка и дернула хвостом.

Ответ на загадку вертелся у меня на кончике языка. Хватит ли мне храбрости произнести вслух разгадку, ведь велик риск, что Долли выйдет из себя? И кроме того, если я сейчас стану хозяином кошки, что это даст? После ее предательства я не хотел больше иметь с ней дела.

Но она может спасать жизни…

Возможно, она все-таки понадобится мне до того, как все закончится. Если, конечно, напомнил я себе, ее слова о нескольких оставшихся жизнях были правдой.

– Чего ты хочешь, Долли? – сдержанно спросила Цыганка. – Тебе нужна недостающая часть тетради? Мы отдадим ее тебе. Тебе нужен рассказ, который украл Рамблбрук? Он у нас есть.

– Дайте их мне.

Я открыл рюкзак, достал кусок тетради и листы с рассказом, положил все на кровать и отошел на прежнее место.

Долли отодвинула тетрадные страницы и, улыбаясь во весь рот, взяла в руки свой рассказ.

– Благодарю вас.

– Где моя кошка? – спросил я. – Ты сказала, что не причинишь ей вреда.

– Я и не причинила, – Долли оторвалась от своего рассказа, продолжая широко улыбаться. – У меня никогда и не было твоей глупой кошки. Я всего лишь хотела, чтобы ты думал, что она у меня, – так удобнее было манипулировать тобой.

– У тебя же был ее ошейник.

– Я пыталась схватить ее, – согласилась Долли. – Но она оказалась слишком шустрой. Ошейник порвался у меня в руке. Тут уж я решила немного согрешить против истины. Мне нужна была подстраховка, так сказать, дополнительная причина, чтобы ты вернулся, – на случай, если ты решишь, что тетрадь для тебя бесполезна.

Она просунула руку под подушку, на которой лежала Элис, вытащила основную часть тетради и кинула ее на пол.

Не двинувшись с места, чтобы ее подобрать, я спросил:

– Так где же моя кошка?

– Наверное, все еще прячется в саду за домом, – смущенно сказала Табита. – Она пробовала вернуться раз или два, но я ее прогнала. – И задумчиво добавила: – По всей видимости, даже кошки не любят говорящих кошек.

– Значит, тебе вовсе и не нужна была остальная часть тетради? – заключила Цыганка.

– Нет, – ответила Долли. – Я хотела, чтобы вы привели меня к Элис, – тетрадь была просто предлогом. История изменилась, когда Элис вытащила нас сюда. Может, она и создала нас, но теперь все в наших руках. – Она убрала волосы Элис с ее лица.

Я содрогнулся, когда кончики ее пальцев дотронулись до моей спящей сестры: обгрызенная кожа вокруг ногтей Долли была черной – во въевшихся чернилах и запекшейся крови. Облизывая свои блестящие красные губы, Долли посмотрела на Цыганку:

– И давай оставим все как есть.

Слабый скрип, послышавшийся сзади, привлек мое внимание. Затем очень медленно, так медленно, что это могли заметить только мы с Цыганкой, потому что находились на ногах, лодка чуть-чуть сместилась под весом еще одного человека. Человека, который старался двигаться как можно тише.

Флейтист.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь «давай оставим все как есть»? – спросила Цыганка.

Долли сменила позу. Голова Элис теперь покоилась у нее на коленях, как голова ребенка на коленях у матери, вот только ничего ласкового в этом не было.

– Ты действительно хочешь, чтобы она проснулась? – Долли ухмыльнулась. – А ты понимаешь, что с тобой будет, если она проснется?

– Она закончит историю, – сказала Цыганка. – И мы вернемся туда, где были раньше.

– Вот именно, – подтвердила Долли. – Ты снова станешь Цыганкой Веретено, которая ищет свой голос. Подумай над этим! Ты можешь остаться здесь, носить ее одежду, говорить ее голосом. Так ли велика потеря – перестать быть Цыганкой Веретено и вместо этого стать Элис?

В глазах Цыганки заблестели подступившие слезы.

– Что хорошего она сделала для тебя? – шептала Долли. – Она лишь причиняла тебе страдания. Все, что с тобой происходило, происходило по ее воле. Она отняла у тебя мать. Потом она отняла твой голос. Почему бы не забрать его обратно?

– Цыганка, не слушай ее! – взметнулся я.

Неосознанно Цыганка дотронулась до своего горла. До своих губ.

– Ты можешь это исправить. – Долли придвинулась ближе. – Можешь стать ею. Ты окажешь ей услугу. В конце концов, ты – лучшая ее версия. Версия, которой она хочет быть.

Долли положила нож поперек кровати, придерживая лезвие большим и указательным пальцами. Рукоятка словно указывала на Цыганку и находилась от нее на расстоянии вытянутой руки.

– Все, что тебе нужно сделать, это всего лишь убедиться, что она никогда не проснется…

Лезвие гипнотически сверкало. На его блестящей поверхности отражались почерневшие, обгрызенные пальцы Долли.

– Можешь убить ее? – прошептала Долли. – Хватит ли у тебя смелости взять свою судьбу в свои руки? У тебя хватит духа, Цыганка?

По щеке Цыганки скатилась слеза.

Долли ухмыльнулась:

– Нет, как я и думала. Ты слишком слаба.

– Нет, – проговорила Цыганка сквозь стиснутые зубы. – Я этого не сделаю. И не потому, что я слаба, – я какая угодно, но не слабая. Я сильнее тебя. Я прошла через многое, и это сделало меня той, кто я есть. Это ты на моем месте выбрала бы убийство Элис. Стать ей было бы проще простого. Но я не ты. И я не Элис. Я – Цыганка Веретено и всегда буду ей.

Пальцы Долли сомкнулись на лезвии ножа, ее глаза сузились. Красные капли сочились из ее сжатой руки, стекая на одеяло.

– О, не будь такой благородной, это скучно! – Она закатила глаза. – Я могла бы позавидовать тебе, Цыганка. Признаюсь, поначалу я и завидовала. Как не завидовать: ты ведь хорошая девочка, ты героиня и у тебя в конце все будет хорошо. У тебя даже имя как из сказки, а я старая добрая Дороти Граймс. Я всегда была плохой, и чем дальше, тем больше. Но знаешь что? Это лучше, чем быть размазней. В общем, ты, Цыганка, сиди сложа руки как хорошая девочка и жди, когда к тебе вернется твой голос. Дум-де-дум-де-дуу! – глумливо пропела она, и ее лицо снова изменилось. Теперь оно выражало неприкрытую злобу. – Больше я тебе не завидую, мне тебя жаль. Не будь ты такой размазней, ты бы уже поняла, что быть плохой гораздо веселее.

Она разжала ладонь с лезвием, теперь испачканным ее кровью, затем схватила нож за рукоятку и высоко занесла его. Красная капля сорвалась с его кончика и упала на сердце Элис.

– Нет! – закричал я. – Мы дали тебе то, что ты просила! Ты сказала, что не причинишь вреда Элис!

Рот Долли скривился в уродливой ухмылке:

– Я писатель. А это делает меня отменной лгуньей.

В ярости я бросился на нее, но грохнулся – забравшийся на лодку Флейтист в прыжке оттолкнул меня и всем весом придавил к полу, так что я не мог глотнуть воздуха.

– Держись от нее подальше, – выдохнул он, скатываясь с меня и вставая на ноги. – Она убьет тебя!

– О, прекратите этот шум, – захихикала Долли… и вонзила нож в сердце Элис.

Из моего рта вырвался дикий крик. Я не знал, что человек может так кричать. Я освободился из хватки Флейтиста и кинулся к Элис, оттолкнув Долли. Я прижал Элис к себе. Она не пошевелилась, не проснулась – совсем ничего. Ее лицо было умиротворенным, как если бы она ничего не почувствовала. Я кричал за нас двоих, кричал так, будто это мое сердце рассекли надвое. Я вцепился в нож, по рукоять вонзенный в грудь Элис, и выдернул его.

– Не трогай! – прохрипел Флейтист, но слишком поздно.

Я сморгнул слезы, сбитый с толку. Почему он так сказал? Ведь ясно же, что я не могу оставить нож в груди Элис… И тут я понял почему.

Темное пятно растеклось по платью цвета морской волны, расползаясь с каждым угасающим ударом сердца. Я сделал все еще хуже.

Я встал, нависая над Долли, ненависть к ней переполняла меня… и увидел, что с ней что-то происходит. Она откинулась назад, прижав одну руку к сердцу. Под пальцами расцветало темное влажное пятно. Отняв от него руку, она подняла ее – с пальцев капало что-то черное.

Не кровь. Чернила.

За моей спиной раздался стон. Я резко обернулся и закричал.

Флейтист и Цыганка лежали на полу, бок о бок, между ними растекалась черная лужа. Губы Цыганки безмолвно шевелились, одной рукой она держалась за Флейтиста. Другая рука трепетала на груди, теребя карман, странным образом отделяющийся от шерстяного кардигана Элис. Он отслаивался, как будто его аккуратно срезали, а на оборотной стороне виднелись слова, черные на белом – как на бумаге. Флейтист повернулся, его лицо было серым. Он положил руку на сердце Цыганки, словно пытался залатать рану. Раздался сухой, глухой звук, как будто рвали бумагу.

Флейтист закашлялся, разбрызгивая капли чернил. Разлетаясь в воздухе, они мельчайшим туманом оседали на лице Цыганки.

– Держись, Цыганочка, – прошептал он. – Ты так легко от меня не избавишься.

Они умирали.

– Нет! – выкрикнул я.

Должен был быть выход… История Элис не могла закончиться вот так. Элис не могла так закончить! Но, взглянув на белое, обескровленное лицо сестры, я понял, что теряю ее.

Я помчался на кухню, нашел овощной ножик, разрезал связывавшие Рамона веревки и принялся трясти.

– Очнитесь, – молил я. – Рамон, нам нужна помощь!

Проблеск сознания мелькнул в его глазах, попытка прийти в себя…

– Элис… – пробормотал он, стараясь подняться на колени, но снова рухнул без чувств.

Кинувшись назад, к Элис, я споткнулся о свой раскрытый рюкзак. Из него вылетело почти все, карты судьбы рассыпались по полу. Одна упала у моих ног: черная кошка.

Девять жизней.

Меня осенило: их все еще можно спасти. Я открыл рот, готовый произнести ответ на загадку… и замер, увидев, что Долли, задыхаясь, поднимается. Только тут я заметил, что Табита тоже едва шевелится, ее мокрая шерсть пропитана чернилами.

– Ты готова, Табби? – Долли скривилась, ее зубы окрасились черным. Она окинула взглядом Элис, затем Флейтиста и Цыганку. Но у нее – не как у них – на лице не отражались ни потрясение, ни безнадежность. Только торжество. – Сделай это сейчас. Спаси нас.

В одно мгновение я понял все.

– Ты знала, что это случится, – прошептал я. – Знала, убивая Элис, что никто из вас не останется в живых. Что вы существуете только до тех пор, пока есть Элис.

– Почти так, – Долли потянулась к кошке. – Я думала, что, возможно, вместе с ней умрет только один – тот, кто это сделает. Вот почему я пыталась убедить Цыганку прикончить ее, хотя я догадывалась… догадывалась, что это может… не сработать. – Она поморщилась и, помолчав, продолжила: – Но я приготовилась к этому и к тому, как спасти себя. Я победила, Цыганка.

Она повернулась к кошке:

– Чего ты ждешь?

Табита с жалким видом встала на лапы. Взгляд ее золотистых глаз, смотревших на меня, обжигал. Она склонила голову:

– Прости меня.

Судорога пронзила кошачье тельце, сотрясая конечности как электрический ток. Когда все затихло, показалось, что ей уже легче стоять, хотя было ясно, что она еще слаба. Она спасла себя, израсходовав жизнь. Теперь она посмотрела на Долли, и ее снова охватила судорога, на этот раз более сильная.

Долли медленно села и потрогала разрезанную ткань у себя на груди. На моих глазах все ее раны затягивались. Еще одна жизнь Табиты была потрачена зря.

– Хвост! – закричал я.

Глаза Долли расширились.

– Нет, – прошептала она в ужасе, – нет, ты не можешь…

– Ответ на загадку – хвост, – повторил я Табите. – А значит, теперь я твой новый хозяин.

– Остановись! – простонала Долли, но еще до того, как слово слетело с ее губ, кошка придвинулась ко мне. Долли снова дернулась к ножу, но была еще слишком слаба. Опередив ее, я схватил нож, взбежал по ступенькам и, размахнувшись, швырнул в воду.

– Ты надоедливый маленький мозгляк! – прошипела Долли. – Я убью вас всех голыми руками, как только восстановлю силы. – Изрыгая проклятия, она завалилась назад, на подушки.

– Табита! – крикнул я. – Спаси их! Спаси их всех: Элис, Цыганку и Флейтиста. Быстрее! Они почти исчезли!

Лодка сильно раскачивалась, и при каждом крене до моих ушей доносился странный звук. Не то чтобы скрип, а потрескивание. Как будто скручивают бумагу.

Что-то капнуло на меня сверху. Подняв глаза, я увидел, что крыша лодки стала всего лишь бумагой, с которой текли чернила. Я присел на корточки рядом с Цыганкой и Флейтистом и коснулся их лиц. Их кожа потрескивала под моими пальцами, белая, полупрозрачная, с черными полосами. Слова бежали под ней, просвечивая, как вены. Я отвернулся, не в силах смотреть. Сейчас они оба были более настоящими, чем когда-либо.

Я шагнул к Элис, едва не поскользнувшись на картах судьбы. История Элис, смешение образов, собранных воедино: веретено прялки, Крысолов с флейтой, черная кошка…

– Мидж? – голос был очень слабым и хриплым.

– Элис! – я погладил ее по голове.

Глаза Элис были открыты, она медленно моргала. Слезы текли по моим щекам, а я обнимал сестру и обнимал, и обнимал. Она поцеловала мое мокрое лицо, потом подняла руку, протерла заспанные глаза и попыталась сесть.

– Осторожнее, – сказал я. – Не торопись, двигайся медленнее.

Потрясенная, очень слабая, Элис подползла к Флейтисту и Цыганке. Они жались друг к другу, изнуренные, но с каждой минутой набирающиеся сил – жизнь возвращалась в них. За их спинами я увидел, как шевельнулся лежащий Рамон, его ноги дернулись. С тихим стоном он перекатился на четвереньки.

– Мидж, – сказала Элис. – Теперь ты хозяин Табиты. У нее осталась одна жизнь.

– Я знаю, – ответил я.

– Ты помнишь, чего она хочет? – спросила Элис.

Я кивнул:

– Она хочет снова стать человеком.

– Да. Сделай это, – сказала Элис.

– Табита, – позвал я кошку. – Используй свою последнюю жизнь, чтобы поменяться местами с Долли. Ты перейдешь в ее тело, а она будет в твоем.

– Что? Нет! – завопила Долли, ее стеклянные глаза оторопело выпучились.

– Да, – сказала Элис. – Вот так все заканчивается.

С криком ярости Долли поднялась, бросилась на Элис и схватила ее за горло…

Но Элис даже не вздрогнула, а Долли пошатнулась и вскрикнула, когда Табита прыгнула на нее. Я снова увидел, как кошачье тело забилось в конвульсиях, но на этот раз и с Долли происходило то же самое. Воздух между ними колыхался, как марево, поднимающееся над дорогой в жаркий день, и я понимал: я вижу переход. Кошка с шипением откатилась в сторону, а Долли – вернее, тело Долли, потому что теперь в нем находилась Табита, – подняла руки и восхищенно посмотрела на них.

– Свершилось, – прошептала она. – Больше никаких когтей!

Через доли секунды черная кошка кинулась на Элис, шипя, царапаясь и выплевывая ядовитые слова.

Элис с силой оттолкнула ее, и кошка откатилась в сторону, неуверенно приземлившись на четыре незнакомые лапы.

– Вы заплатите за это! – завопила она. – Вы меня еще увидите!

– Не исключено, – голос Элис звучал мягко. – Но ты больше никому не причинишь вреда. – Она повернулась к Цыганке и взяла ее за руку. – Я должна тебе голос. И я сделаю так, чтобы ты его получила, обещаю. Для тебя все закончится счастливо, Цыганка. Я просто немного заплутала по дороге.

– Элис? – Рамон встал и с трудом подошел поближе. – Элис, прости меня. Это моя вина. Я должен был сказать тебе…

– Теперь это не имеет значения, – мягко ответила она, встретившись с ним взглядом. – Все уже состоялось.

Я прижался к ней, радуясь и не веря, что сестра снова рядом. Какая она сильная. И какая высокая.

Как Цыганка.

«Моя лодка, – одними губами произнесла Цыганка, указывая вниз. – Что с ней происходит?»

Я опустил взгляд и увидел, что у наших ног собирается вода. Пол прогибался и медленно растворялся прямо на глазах. Выцветающий до белого, со скручивающимися темными строчками, в которых виднелся знакомый неразборчивый почерк. Почерк Элис.

Лодка исчезала. И не только лодка. Флейтист, Цыганка и даже Табита угасали, их кожа истончалась и бледнела… как бумага.

– Вы возвращаетесь, – тихо сказал я. – Возвращаетесь в историю. – Я взял Цыганку за руку. Она смялась в моей руке. Я вложил ее в руку Флейтиста, он притянул Цыганку к себе и обнял.

– Не бойся, – сказал он ей, хотя в его собственных глазах читался страх. – История не заканчивается, когда закрываешь книгу… Верно?

– Верно, – я едва сдерживал слезы. – Там вы все равно будете настоящими и живыми.

И тут я все-таки заплакал, потому что знал, как мне будет не хватать их, их обоих… и даже Табиты. Хотя они и останутся жить не только в книге, но и в моем сердце.

– Надо уходить с лодки, – сказал Рамон. – У нас не так много времени, сейчас все происходит очень быстро. – Он потянул Элис за рукав, но она медлила.

– Я никогда тебя не забуду. – Она протянула руку и коснулась лица Цыганки. – До свидания. – Сквозь слезы, застилавшие глаза, Элис посмотрела на Флейтиста. – И тебя тоже. Позаботься о ней. – Она всхлипнула и опустила глаза. – Я знаю, ты и так будешь…

Вода хлынула в мои ботинки – дно лодки просело.

– Идите, скорее, – подгонял Рамон, толкая Элис и меня к ступенькам. – У нас совсем нет времени!

Вода пропитала нашу одежду, наши волосы, тянула нас вниз, запах канала заполонил все, когда мы выбирались из исчезающей лодки.

– Плыви! – выдохнула Элис, отрывая кусок от осевшей стенки и проталкивая меня сквозь дыру.

Я вынырнул, и через несколько секунд рядом со мной показались Рамон и Элис. Вместе, втроем, мы выплыли из мешанины бумаги и слов, которые еще недавно были лодкой со сказочным названием «Вдалеке», и выбрались из воды.

Под водой что-то скользнуло, что-то вроде черной кошки пробежало по тропинке впереди, но, устремив туда взгляд, я не увидел ничего, кроме рассыпавшегося клочка полинявшей бумаги, остатки которой уносил ветер.

Мы стояли на берегу, дрожа, пока вода не успокоилась. На ее поверхности колыхались, как листья кувшинок, карты судьбы, складываясь в какую-то новую историю.

Но уже не нашу.

– Давным-давно жила-была девочка по имени Элис, – тихо сказала моя сестра, прервав молчание. – Девочка сочиняла истории, как и ее отец. И хотя она никогда по-настоящему не знала его, ей очень нужно было верить, что он любит ее и что все кончится хорошо и счастливо. – Она остановилась, ее голос дрогнул. – Я нашла тебя, папа. Пожалуйста, не проси меня снова уйти.

– Не буду, Элис. – Глаза Рамона заблестели. – На этот раз у тебя все закончится хорошо и счастливо. Вот увидишь. Мы вместе напишем счастливый конец. – Он обнял ее и поцеловал в лоб. – А это только первая глава.

Долго и счастливо…

Каждый день, каждую минуту где-то начинают сочинять историю. Одни истории публикуют и продают в книжных магазинах по всему миру, а другие так никогда и не будут закончены и, позабытые, останутся собирать пыль на дне ящика или под кроватью.

Что такое история? Она может быть воспоминанием о каком-то событии или человеке. Например, о члене семьи, которого мы никогда не встречали и который существует уже только на фотографиях и в памяти тех, кто его знал. Она может быть сказкой, подобной тем, которые и вы, и я знаем с детства – которые знают все: о ведьмах, о пряничных домиках, о пальцах, уколотых веретеном… сказкой-предупреждением, что не дает сбиться с верного пути. Истории могут быть и рассказами сестры, которая сочиняет их для своего единственного младшего брата.

Иногда это правда, иногда – выдумки.

А иногда понемногу – и то и другое.

Говорят, что любую историю можно передать по-разному. И толкование зависит от того, кто ее рассказывает. От того, что рассказчик помнит, или от того, о чем предпочитает не упоминать.

И от того, во что вы должны поверить.

Если бы это рассказывала Элис, история все равно была бы о том, что случилось, когда она не смогла закончить свою книгу и исчезла, и о том, как я нашел ее. Но, наверное, все же немного бы отличалась. Возможно, в версии Элис у статуи оленя действительно оказалось бы пять ног, а может быть, старый заброшенный особняк стал бы замком, окруженным зарослями ежевики.

Но это не история Элис, а моя. И я рассказал обо всем так, как мог рассказать только сам.

Что же касается нас с Элис, то у нас было еще много приключений, и Элис написала еще множество историй. Она продолжает их сочинять, и сейчас они лучше, чем когда-либо. Иногда она заканчивает их, а иногда нет. Теперь это не имеет значения, потому что проклятие снято. Вполне вероятно, что однажды вы их прочтете, а может, даже уже читали, хотя не исключено, что об этом не догадываетесь, ведь свои книги она подписывает другим именем. Тайным именем, известным только ее семье.

Заканчивая свой рассказ, я напомню: истории, связанные со сплетнями и проклятиями, обладают способностью причинять вред. Как учила нас наша мама: «Будьте осторожны с тем, во что верите. Если кто-то верит, что он проклят, значит, так и есть».

Но истории также обладают способностью исцелять. Если верить в удачу, то, какие бы чудовища и злодеи ни встретились на вашем пути, вы сможете справиться с ними. Элис когда-то написала про опасность, которая здесь кроется: самых страшных монстров создаем мы сами.

И все же, раз мы создали их, у нас есть сила, чтобы их победить.

Сноски

1

Pride (англ.) – гордость.

2

Здесь фамильяр – кошка, которая сопровождает ведьму и служит ей.

3

Фамилия Граймс, по мнению Дороти, наводит на мысль об английском слове grime, означающем въевшуюся грязь, неопрятность, сажу. (Прим. пер.)

4

Фамилия Уивер для нее ассоциируется со словом weaver – ткач. Слово weave переводится как «ткацкий; плести, свивать».

5

Сокращения от имени Дороти – Дот и Дотти – она также связывает с другими значениями этих слов. Английское dot переводится, в частности, как «пятно, пятнышко»; dotty – как «рехнувшийся, сумасшедший, с придурью».

6

Долли (Dolly) – не только женское имя, но и слово «куколка», уменьшительное от английского doll – «кукла».

Content

Мишель Харрисон
Другая Элис

Однажды…

Cочинительница

Cорочье гнездо

Черная кошка

Музей неоконченных историй

Другая Элис

Подобия

Третья глава

Мелодия

Флейтист

Ошибка

Элис в Зазеркалье

Творческий тупик

Пряничные домики

«Вдалеке»

По следу из хлебных крошек

Бумажные люди

Немая и Подкидыш

Знак на удачу

Рожденные историей

Домушники

Девять жизней

Перебежчица

Хозяин кошки

Долго и счастливо…

Сноски