Джеймс Линкольн Кольер, Кристофер Кольер

Мой брат Сэм

Дневник американского мальчика

Салли и Неду, живущим там

Глава 1

Стоял апрель, дождь с шумом хлестал по окнам нашей таверны. Капли глухо барабанили по ставням. Мы как раз обедали, когда дверь с шумом распахнулась и ударила по стене, отчего на полках задребезжали тарелки. Все вскочили: на пороге стоял мой брат Сэм. До чего здорово он смотрелся в военном мундире!

— Вот и Сэм, — сказала мама.

Мы не видели его с самого Рождества.

— Закрой-ка дверь, — сказал отец. — Не видишь, дождь в дом задувает.

Такой уж он, наш отец: сначала сделай все, как положено, а потом можно радоваться.

Но Сэм был слишком взволнован, чтобы обратить внимание на его слова.

— Мы побили британцев в Массачусетсе! — воскликнул он.

— Кто это побил британцев? — спросил отец.

Сэм затворил дверь.

— Мы, — ответил он, повернувшись к нам спиной, чтобы закрыть дверь на задвижку, — минитмены[1]. Вчера проклятые красные мундиры вышли из Бостона. Они искали мистера Адамса[2] и мистера Хэнкока[3] и дошли до самого Лексингтона[4]. Массачусетские минитмены попытались остановить их на площади, но британцев было слишком много — они прорвались и в поисках склада боеприпасов дошли до Конкорда[5]. Правда, нашли-то они немного, потому что большинство складов патриоты хорошо замаскировали. А когда англичане возвращались, минитмены, которые затаились в полях вдоль дороги, перебили их всех на пути в Бостон.

Никто не вымолвил ни слова. Все потрясенно молчали. Я не мог отвести глаз от Сэма. Он выглядел таким храбрым. На нем были ярко-красный мундир с серебряными пуговицами, белый камзол и черные гетры. Как же я ему завидовал! Сэм знал, что все на него смотрят, но он любил находиться в центре внимания и притворился, что давно к этому привык.

— Я проголодался, — сказал он и сел за стол. — Вышел из Йеля[6] в шесть часов утра и ни разу не остановился, чтобы поесть.

Теперь нас в пивном зале стало семеро. Кроме меня, матери и отца за столом сидели мистер Бич — священник из Ньютауна, который по субботам приезжал в Реддинг[7], чтобы рано утром в воскресенье читать проповедь в нашей церкви, — двое фермеров из Реддинга, которых я не знал, и, естественно, Сэм. Все по-прежнему сидели молча. Мне кажется, они считали, что первым должен говорить отец — ведь Сэм был его сыном.

Мама встала, достала с полки тарелку и положила в нее тушеное мясо с овощами из чугунного горшка, стоявшего на огне. Потом нацедила кружку пива и все это поставила перед Сэмом. Судя по всему, он был жутко голоден — наклонившись над тарелкой, он принялся уписывать еду за обе щеки.

— Не ешь так быстро! — рявкнул отец.

Сэм смущенно посмотрел на него и сел прямо.

— Так-то лучше, — сказал отец. — А теперь расскажи нам все по порядку.

Отец сохранял спокойствие, но я видел, что он едва-едва себя сдерживал. Сэм начал было набивать рот, но тут понял, что, если заговорит с полным ртом, отец снова на него закричит, а потому положил ложку на тарелку.

— По порядку рассказывать трудно, отец. Вчера вечером по Нью-Хейвену ходило так много слухов, что…

— Я так и думал, — заметил отец.

— Нет, нет, бой действительно был! — возразил Сэм. — Капитан Арнольд сам нам рассказал.

— Капитан Арнольд?

— Бенедикт Арнольд[8], капитан гвардейской пехоты. — Сэм опустил глаза в тарелку. — Капитан Арнольд командует моим батальоном. — Он поднял испуганные глаза на отца.

— Думаю, это объясняет твой маскарад, — сказал отец.

— Капитан Арнольд сам придумал мундир.

— Ладно, расскажи лучше, что произошло.

— В общем, все началось, когда красные мундиры…

— Так, я полагаю, ты называешь солдат твоего короля. — Отец все еще сдерживался.

Сэм покраснел.

— Хорошо, британские войска. Из гарнизона в Бостоне. Они дошли до Лексингтона, искали мистера Адамса и остальных, но им пришлось уйти. Кто-то подал знак об их приближении с одной из колоколен в Бостоне, и, когда красные мун… британцы добрались до Лексингтона, там никого не было, кроме минитменов. Затем началась перестрелка…

Мистер Бич поднял руку, останавливая Сэма:

— Кто выстрелил первым, Сэм?

Сэм смутился:

— Наверное, британцы. По крайней мере, так говорили в Нью-Хейвене.

— Кто говорил?

— Ну, точно не знаю, — сказал Сэм. — Трудно понять во время боя, но в любом случае…

— Сэм, — спросил отец, — ты-то как думаешь, кто выстрелил первым?

— Я не знаю, отец, не знаю. Но в любом случае…

— Это нужно знать, Сэм.

— Да какая разница?! — Сэм, как обычно, начинал терять терпение. — В любом случае, какое право имеют красные мундиры здесь находиться?

Мне казалось смешным, что он называет британцев красными мундирами, когда сам одет в красное.

— Хорошо, хорошо, — вмешался мистер Бич. — Не будем спорить. Что случилось потом?

— Да, сэр, — ответил Сэм, — я не знаю точно, сколько людей убили, но несколько человек погибли, а затем британцы двинулись дальше в Конкорд — они там искали склады боеприпасов, но почти ничего не нашли и повернули назад в Бостон. Тогда-то минитмены и задали им жару — преследовали их до самого дома.

Сэм принялся за мясо, пока они не успели задать ему другие вопросы.

— Черт побери, это же мятеж! — сказал один из фермеров. — Они еще втянут нас в войну.

Мистер Бич покачал головой:

— Я думаю, здравомыслие победит. Никто не хочет бунтовать — только глупцы и психи.

— Сэр, в Нью-Хейвене так не считают, — заметил Сэм. — Там говорят, что весь Массачусетс станет сражаться, а если сражается Массачусетс, то и Коннектикут в стороне не останется.

В конце концов отец потерял терпение и ударил кулаком по столу, отчего подпрыгнули тарелки.

— Я не допущу, чтобы в моем доме говорили об измене, Сэм.

— Отец, это не измена…

Отец поднял руку, и в какой-то момент я подумал, что он собирается дотянуться до Сэма, но вместо этого он снова с силой ударил по столу.

— В своем доме я буду решать, что считать изменой, а что нет. Чему учили тебя в колледже?

Мистер Бич не терпел ссор.

— Не думаю, что жители Реддинга хотят сражаться, Сэм, — сказал он.

Сэм нервничал, но он бы не был Сэмом, если бы решительно не вступил в спор.

— Вас ввели в заблуждение относительно Реддинга, сэр. В этой части Коннектикута гораздо больше тори, чем в остальных колониях. В Нью-Хейвене не так уж много лоялистов[9], а в других городах их вообще нет.

— Ах, Сэм, — сказал мистер Бич, — я думаю, когда-нибудь ты поймешь, что верность везде считается добродетелью. Мы уже сталкивались с подобным — безумцы, переодетые индейцами, бросали чай в Бостонскую гавань[10], как будто несколько центнеров мокрого чая способны остановить самую могущественную армию на земле. Провокаторам всегда удается взбудоражить людей на неделю-другую, но потом страсти утихают, а месяц спустя об этом уже никто не помнит — кроме вдов и детей тех мужчин, которые сложили свои головы за чужих людей.

— Сэр, за свободу стоит погибнуть!

Это вывело отца из себя, и он закричал:

— За свободу?! Свободу насмехаться над своим королем? Свободу застрелить своего соседа? Испоганить тысячи жизней? Где ты набрался таких мыслей?

— Вы не понимаете, отец! Вы просто не понимаете! Если они не дадут нам свободу, нам придется бороться! Почему Англия должна богатеть на наших налогах?! Они в трех тысячах миль отсюда, какое они имеют право диктовать нам свои законы?! Они не имеют ни малейшего представления о нашей жизни!

Я занервничал, слушая, как Сэм спорит с отцом. Было видно, что мистер Бич хотел успокоить его, пока они с отцом не поссорятся всерьез, что уже случалось раньше.

— Господь повелевает человеку слушаться. Он повелевает детям подчиняться своему отцу, он повелевает людям подчиняться своему королю. Как поданный Господа я не подвергаю сомнению Его волю. Как поданный его величества Георга Третьего должен ли ты сомневаться в избранных им путях? Отвечай мне, Сэм, правда ли ты думаешь, что более сведущ, чем король и ученые мужи в парламенте?

— Некоторые из этих мужей в парламенте согласны со мной, сэр.

— Немногие, Сэм.

— Эдмунд Берк[11].

Отец снова вышел из себя и ударил по столу:

— Сэм, хватит разговоров на эту тему!

Он говорил серьезно, и Сэм понимал, что отец не шутит. Поэтому он замолчал, и разговор перешел на ремонт церкви, который хотел сделать мистер Бич. Я успокоился. Меня пугало, когда Сэм так спорил со взрослыми. Конечно, Сэм всегда был таким — выпаливал первое, что приходило ему в голову, и ему доставалось за это от отца. Меня отец почти никогда не бил, а вот Сэма — не раз, и в основном за споры. Мама всегда говорила: «Сэм вовсе не бунтарь, он просто слишком скор на язык. Ему бы научиться хотя бы на минуту задумываться, прежде чем что-то сказать».

Но похоже, учиться этому у Сэма не было охоты. Мама очень переживала, что отец бьет Сэма за его несдержанный язык, но ничего не могла поделать. Она в любом случае считала, что отец прав — дети должны держаться в рамках приличия. Я думаю, это правильно: дети должны молчать — пусть даже они знают, что взрослые ошибаются. Но это не всегда легко — порой я и сам с трудом сдерживался.

Конечно, Сэм был почти взрослым. Ему уже стукнуло шестнадцать, он почти год провел в колледже, вдали от дома, так что на самом деле его и ребенком назвать нельзя. Это, видно, и служило одним из источников неурядиц — Сэм считал себя взрослым и не желал, чтобы кто-то говорил ему, что делать. Хотя, могу сказать наверняка, отца он все еще боялся.

Но, если честно, я вовсе не был уверен, что Сэм прав насчет войны. Конечно, когда он говорил, что мы должны жить свободно и что нам не следует подчиняться приказам, поступающим из-за океана, и все такое прочее, — это казалось правильным. Но мне казалось, что за всем этим кроется нечто большее, о чем Сэм не ведает. Хотя в отличие от Сэма отец никогда не учился в колледже, я все равно был уверен, что он знает больше. Отец был взрослым, и Сэм наверняка считал себя взрослым, но для меня-то он оставался просто братом и в моих глазах не имел такого влияния, как отец.

Я был рад, что Сэм вернулся домой, но не хотел, чтобы его ссора с отцом испортила мою радость. Лучше бы он молча досидел до конца ужина, и мы бы пошли наверх, на чердак, где обычно спали. Я бы прижался к нему, чтобы согреться, и слушал его рассказы о Йеле и о хорошеньких девушках из Нью-Хейвена, с которыми он был знаком, о хмельных пирушках с друзьями, о его успехах в диспутах. Сэм был прирожденным победителем. Приезжая из колледжа, он всегда рассказывал об одержанных победах. В спорах и диспутах он с легкостью одерживал верх над противником.

— А потом выступил я, Тим, — рассказывал он. — Выступил и победил. — Он объяснял мне правила диспутов, а я никогда толком их не понимал. — Тим, это была великая победа. Потом все обступали меня и говорили: «Ты был лучше всех, Микер! Это точно!»

Сэм не мог похвастаться своими победами перед отцом, или матерью, или мистером Бичем, или кем-то вроде них — ведь хвастовство было гордыней, а значит, грехом. Но он мог хвастать передо мной — уж мне-то все равно, гордыня это или нет; главное — мне было интересно. Да Сэм, скорее всего, и в самом деле побеждал в этих спорах. Он всегда приносил домой книги на латыни или на греческом, а на них надписи, что Сэм получил их в награду за лучшее выступление. Надписи, ясное дело, были на греческом, которого я не знал, но Сэм мне врать не станет.

Вот я и не хотел, чтобы Сэм и отец поссорились. Это испортило бы все веселье, а уж случись очень серьезная ссора, Сэм и вовсе мог бы убежать. Он уже несколько раз убегал, повздорив с отцом, — обычно в хижину Тома Воррапа, что за домом полковника Рида. Том Воррап был последним индейцем, который жил в Реддинге. Он приходился внуком знаменитому вождю, которого звали Чикен — смешное имя для предводителя. Том пускал людей к себе в хижину на ночлег. А Сэму было очень удобно туда убегать — до хижины рукой подать, и стоило ему захотеть, он мог без труда вернуться.

За ужином Сэм говорил мало. Взрослые не обращали на него никакого внимания, а я продолжал смотреть на брата, восхищаясь его мундиром. Я видел, что он о чем-то думает, и опасался, как бы его мысли не привели к очередной ссоре с отцом. Но вот ужин подошел к концу, а Сэм по-прежнему молчал и оставался спокойным. Поэтому я решил, что все в порядке. Взрослые поднялись из-за стола.

— Сэм, поможешь мне подоить корову? — спросил я.

— Я не могу — испачкаю мундир.

— Ну так сними его.

Было видно, что доить корову ему не хочется.

— Моя одежда осталась в Йеле, — сказал он.

— Возьми что-нибудь у отца.

— Ладно, — согласился он. — Иди в коровник, я буду через минуту.

Я, конечно, знал, что торопиться он не станет, но все равно вышел на улицу. Коровник находился за домом. Половину дома занимала таверна, вторую половину — магазин. В главном помещении, которое мы называли пивным залом, находился большой камин. По стенам стояли бочки с пивом, сидром и виски. Посредине располагался длинный стол, а вокруг него — скамьи. У стены напротив камина стояли бочки и мешки со всякой всячиной, которую мы продавали фермерам со всей округи. Мы торговали тканями, иголками и нитками, гвоздями, ножами и ложками, солью и мукой, горшками и кастрюлями, сковородами и противнями, мисками, и корытами, и кое-какими инструментами, хотя обычно за инструментами люди ехали в Фэрфилд[12].

За пивным залом находилась кухня. Кухонный камин был еще больше, почти во всю стену. Там же, само собой, стоял буфет, с балки свисали окорока, в ряд выстроились бочонки с солониной и соленой рыбой, кувшины с медом и мешки с пшеницей. Задняя кухонная дверь вела на вечно грязный скотный двор, в глубине которого находился коровник. Мы держали корову — Старуху Прю, лошадь по кличке Грей, цыплят, уток, гусей и старую свинью с полудюжиной поросят. Обычно за этой живностью смотрели мы с Сэмом, но с тех пор, как он уехал в колледж, мне приходилось делать все самому. Работы уйма, и я ее терпеть не могу.

После апрельского дождя скотный двор был особенно грязным. Я пересек его, стараясь ступать где почище, и вошел в коровник. Старуха Прю замычала — она устала ждать дойки. Я снял с крюка деревянный подойник и приступил к делу. Работа нудная, и руки устают. Я все еще надеялся, что Сэм придет и мы сможем поговорить без взрослых. Но его все не было, и я стал мечтать, как подрасту и пойду учиться в Йель, с Сэмом, и там тоже одержу победу в диспуте, и Сэм будет гордиться мной — хотя я знал, что мечтать вот так — значит предаваться праздности, а праздность — это грех. Я далеко унесся в своих мечтах, когда наконец появился Сэм. Он по-прежнему был в мундире.

— Ты не собираешься помочь мне со скотиной? — спросил я.

— Я не собирался, но мама сказала, что ленивым рукам работу сыщет дьявол.

— Ладно, — сказал я. — Можешь накидать сена.

— Я испачкаю мундир, — ответил он, поднял соломинку и прислонился к стене, ковыряя в зубах.

— Ты же хотел переодеться.

— Я ничего не нашел.

— Ерунда! Ты просто выпендриваешься.

— Вовсе нет, Тим. Я бы с радостью помог, если б нашел подходящую одежду.

Я нацелил на него сосок Старухи Прю и выпустил струю. Молоко забрызгало ему колени.

— Проклятье! — воскликнул он, отпрыгнув. — Ах ты, маленький мерзавец!

Он вытер штаны.

— Тогда помоги, — сказал я.

— Хорошо, я соберу яйца. Скажи на милость, что с этой корзиной?

— Она развалилась, — ответил я.

— Это я и сам вижу, — заметил он. — Как ты умудрился такое сотворить?

— На нее наступила Старуха Прю, — соврал я, поскольку однажды, разозлившись, сам наступил на нее. — Просто положи сена на дно.

— Черт побери, ты хоть что-то можешь сделать как следует, Тим?

— Не ругайся, — сказал я. — Ругаться грешно.

Он взял корзину:

— Ну и как я должен собирать яйца в корзину с дырой?

— Перестань ныть, — сказал я. — Я делаю это каждый вечер, пока ты учишься в Йеле и напиваешься с девушками.

— Ты знаешь, Тим, что я ни с кем не напиваюсь. Пьянство — это грех.

Я захихикал:

— А это, какое там слово для девушек? Тоже грех. Рапутство.

— Распутство, дурачок, а не рапутство. Я знаю новую песенку о девушках, но она, пожалуй, для тебя чересчур рапутна.

— Пожалуйста, спой, — умолял я.

— Ты еще мал.

— Вовсе нет. А если не споешь, я расскажу отцу, как часто ты напивался.

— Ш-ш-ш, хорошо, я спою позже, — сказал он. — Эта корзина никуда не годится. А другой нет?

— Есть новая, она висит вон там, но ее нельзя брать.

— Почему? — спросил Сэм. — Что мне за это будет?

Мне не нравилось, когда он так разговаривал. Я начинал беспокоиться.

— Послушай, Сэм, почему тебе вечно надо ссориться с отцом?

— А зачем он вечно ищет со мной ссоры? — спросил Сэм. Он положил немного сена в корзину и стал искать яйца под куриным насестом.

— Это нечестно. Он платит за твою учебу в Йеле и посылает деньги на книги. Тебе бы стоило получше к нему относиться. Ведь ты знал, что он придет в ярость, увидев тебя в этом мундире.

Сэм стоял с дырявой корзиной в руках и смотрел на меня, и я знал, что он решает, рассказать мне что-то или нет. Мне хватило ума оставаться спокойным. Сэм часто пробалтывается, если притворяешься, что тебе не интересно, и не умоляешь его рассказать. Я продолжал доить Старуху Прю.

Наконец он не выдержал:

— Предположим, я скажу тебе, что у меня есть причина носить этот мундир.

Я вздрогнул.

— Быть не может, — ответил я. Я ему верил, но лучший способ заставить его выложить все — не выглядеть слишком заинтересованным.

— Это правда, Тим. Я собираюсь сражаться с красными мундирами.

Это и напугало, и взволновало меня. Хотелось знать: каково это — застрелить кого-то? Но я все же сказал:

— Я тебе не верю, Сэм.

— Скоро поверишь. Завтра я пойду в Уэзерсфилд[13], чтобы встретить свой батальон. Потом мы двинемся в Массачусетс, сражаться с красными мундирами.

— А ты не боишься?

— Капитан Арнольд говорит, что бояться — это нормально; настоящие храбрецы всегда боятся. По крайне мере, сержант сказал, что капитан так считает.

— По-моему, ты очень гордишься капитаном Арнольдом.

— Он храбрец и прекрасный наездник. Капитан проведет нас через красные мундиры, как горячий нож проходит сквозь масло. — Сэм снова начал собирать яйца.

— Ты на самом деле собираешься в Массачусетс? — спросил я. Мне казалось, что это довольно далеко. — В Бостон?

— Точно не знаю. Думаю, мы должны дойти до Лексингтона, — ответил Сэм. Через дыру в корзине выпало яйцо. — Проклятье, Тим! Почему ты не починишь эту штуку?

— Я чинил, но она снова прохудилась. — Я промолчал, что с тех пор прошел месяц и мне было лень чинить корзину снова. Лень была праздностью, а праздность — грехом. — Расскажи мне о войне, — попросил я, чтобы сменить тему.

— Я рассказал все, что знал, за ужином.

— Почему ты вернулся домой? — спросил я.

Сэм перестал искать яйца и снова посмотрел на меня. Наконец он ответил:

— Я не могу тебе это сказать.

— Почему?

— Ты расскажешь отцу.

— Не расскажу! Клянусь, не расскажу! — Я замолчал. Умолять Сэма бесполезно.

— Знаю, что расскажешь.

— Хорошо, тогда не говори. Все равно я не верю ни единому твоему слову.

Я почти полностью выдоил Старуху Прю и начал сильнее сжимать ее соски, чтобы выдавить последние капли молока, делая вид, будто совершенно забыл, о чем шла речь.

С минуту он молчал. Потом сказал:

— Ты поклянешься, что не расскажешь?

— Ты ведь говорил, что не собираешься мне рассказывать.

— Хорошо, не буду, — ответил он.

— Ладно, клянусь, — сказал я.

— Своей честью?

— Да.

— Это не шутки, Тим.

— Я клянусь своей честью.

Он глубоко вздохнул:

— Я вернулся, чтобы забрать «Браун Бесс».

Это поразило меня даже больше, чем его заявление, что он собирался воевать. «Браун Бесс» — это ружье, которое имелось в домах у большинства жителей в Коннектикуте. Было оно коричневым и название свое получило от уменьшительного имени королевы Англии Елизаветы — ведь впервые этот тип ружей появился во время ее правления. Длина «Браун Бесс» равнялась как раз моему росту, да еще у ружья был штык длиной около двадцати дюймов. Отец повесил штык над камином. Он охотился с «Браун Бесс» на оленей, а иногда брал ее, отправляясь с другими мужчинами на поиски волка, который повадился на скотный двор. И еще отец брал с собой ружье каждую осень, когда ездил в Верпланкс, чтобы продать скотину и купить запасы для магазина. В дороге у него никогда не было неприятностей, но на его знакомых, случалось, нападали. Так что, как видите, без ружья в доме было не обойтись. Сражаться с британцами — это одно, они далеко отсюда, а вот взять ружье отца — совсем другое дело, и дело очень скверное: отец был здесь, рядом, и казался мне более реальным, чем британцы.

— Сэм, тебе нельзя этого делать, — сказал я.

— Я говорил, что это не шутки, — ответил Сэм.

Уж лучше бы мне ничего не знать.

— Ты не должен это делать, Сэм. Отец убьет тебя.

— Если у меня не будет ружья, то меня убьют красные мундиры. Кроме того, оно принадлежит семье, не так ли? У меня на него столько же прав, сколько и у всех остальных, разве нет?

Я знал, что это было не так, и покачал головой:

— Оно не принадлежит семье, оно принадлежит отцу.

С минуту мы оба молчали. Затем Сэм сказал:

— Ты помнишь, Тим, — ты дал клятву.

Лучше бы я не давал этой клятвы. Я боялся нарушить ее, но меня пугало и желание Сэма украсть ружье.

— Давай закончим и пойдем спать.

Я подумал, что, если мы ляжем спать, он сразу же заснет, потому что в тот день он прошел тридцать миль из Нью-Хейвена. Утром мы все должны будем пойти в церковь — таков был заведенный порядок: ходить в церковь по воскресеньям, а после проповеди люди, как обычно, заполнят таверну, и Сэму будет непросто взять ружье.

Я закончил доить Старуху Прю. Сэм отнес яйца в дом и вернулся, мы накормили и вымыли скотину. Говорили мало. Сэм, конечно, жалел о том, что рассказал мне о своем плане, а я думал, как бы его остановить. Наконец мы закончили.

— Пошли спать, — сказал я.

— Хорошо, — сказал он. — Ступай наверх, я поднимусь через минуту, хочу поговорить с отцом.

— Пожалуйста, пошли сейчас.

— Не волнуйся, Тим. Просто поднимайся и ложись спать.

Я не хотел оставлять его, но знал, что спорить бесполезно, поэтому я пожелал спокойной ночи отцу и матери, прочитал молитву и пошел наверх. На втором этаже нашего дома было четыре спальни, где ночевали постояльцы, когда они у нас были. У нас останавливалось множество людей, путешествующих между Стратфордом, Денбери, Литчфилдом и Норуолком[14] или даже едущих в Нью-Йорк, и по дороге им было нужно где-то переночевать. Над вторым этажом находился чердак, где спали мы с Сэмом. Там было не так много вещей — только пара кроватей. На чердак вела не обычная, а приставная лестница. Я поднялся, даже не подумав взять с собой свечу. Я знал, что все было на своих местах. Кроме того, в полу были щели, которые пропускали свет, так что при необходимости можно было что-то разглядеть. Я разделся, лег в постель и натянул на себя одеяло. К этому времени я уже порядком устал, ведь ежедневной работы в таверне было немало, но решил не засыпать и дожидаться Сэма, чтобы он рассказал мне истории о своих победах на диспутах. Чтобы не заснуть, я лег на спину и уставился в темноту, наблюдая за точками, плывущими перед глазами. Но глаза упорно продолжали закрываться. Тогда я начал повторять по памяти названия всех книг Библии и дошел до книги пророка Авдия, после чего все же уснул.

Проснулся я от крика. Я сел в постели. Кричал отец. Я не мог разобрать слова, но услышал его мрачный и суровый голос, доносившийся снизу. Затем раздался голос Сэма — он тоже кричал. Я встал с постели, тихо спустился по приставной лесенке и сжался на верхних ступеньках лестницы.

— Ты не получишь ружье, — кричал отец. — Ты не пойдешь в Уэзерсфилд, и ты сейчас же снимешь этот мундир, даже если тебе придется пойти в церковь голым.

— Отец…

— В моем доме не будет измены! Мы — англичане, мы подданные короля! Этот мятеж — бред безумцев!

— Отец, я не англичанин, я — американец, и я собираюсь сражаться за свободу своей страны.

— О Господи! Сражаться, Сэм? Стоит ли воевать из-за нескольких пенсов налогов?

— Дело не в деньгах, а в принципах.

— Принципы, Сэм? Возможно, ты знаешь, что такое принципы, а я знаю, что такое война! Тебе приходилось видеть друга, который лежит в траве с наполовину снесенным черепом и вытекающими из него мозгами? А ты смотрел когда-нибудь в глаза человека, у которого рассечено горло? Он знает, что через несколько минут умрет, он пытается молить о пощаде, но не может — ведь у него перерезано горло. А слышал ли ты, как жутко кричит человек, когда штык вонзается ему в спину? Я слышал, Сэм, я слышал. Я был в Луисбурге за год до твоего рождения. О! То была великая победа. Они праздновали ее и жгли костры по всем колониями. А я нес тело моего лучшего друга его матери — зашитое в мешок. Ты так хочешь вернуться домой? Ты хочешь, чтобы однажды утром я услышал, как у ворот останавливается повозка, и, выйдя за порог, нашел бы тебя — окостеневшего и окровавленного, с пустым взглядом, обращенным к небу? Сэм, это того не стоит. А теперь снимай мундир и возвращайся к своим занятиям.

— Я не стану, отец.

Они замолчали. Это было ужасно. Сердце колотилось у меня в груди, я едва дышал.

— Сэм, я приказываю тебе.

— Вы больше не можете приказывать мне, отец. Я мужчина.

— Мужчина? Ты мальчик, Сэм, мальчик, наряженный в яркое солдатское платье. — Как же горько прозвучали его слова.

— Отец…

— Ступай, Сэм! Ступай! Уйди с глаз моих! Мне невыносимо смотреть на тебя в этом отвратительном мундире. Убирайся! И не возвращайся, пока не оденешься как мой сын, а не как чужой!

— Отец…

— Ступай, Сэм!

Раздался шум. Отец дышал так, как будто только что взобрался на гору. Затем хлопнула дверь. Я испугался, что отец поднимется, и начал взбираться по приставной лесенке наверх. Но затем до меня донеслись какие-то странные звуки, которые я никогда не слышал раньше. Они привели меня в замешательство. Снова соскользнув на ступеньки, я начал осторожно и медленно спускаться вниз. Спустившись на пару ступенек, я заглянул в пивной зал. Голова отца лежала на столе — он плакал. За всю свою жизнь я никогда не видел отца плачущим. Я понял: наступают плохие времена.

Глава 2

Отец был крещен Элифалетом, но все называли его Лайф. Мою маму звали Сюзанна. Отец родился в Реддинге, где была наша таверна, а мама — в Нью-Йорке. Она приходилась отцу кузиной, и ее братья, Плэтты (девичья фамилия матери была Плэтт), все еще жили в Нью-Йорке. Я их никогда не встречал, но каждый год, когда отец ездил в Верплэнкс-Пойнт, чтобы продать скот и купить запасы для магазина, он останавливался у них и узнавал последние новости.

По сравнению с такими местами, как Нью-Хейвен, Реддинг был небольшим городом — хотя, по правде сказать, Нью-Хейвена я никогда не видел. Единственный крупным городом, где я бывал, — это Фэрфилд, куда я иногда ездил с отцом и Сэмом, чтобы купить сахар или ром, которые привозили с Барбадоса на больших кораблях. В Фэрфилде жили тысячи людей, по крайней мере, так казалось, а в Реддинге всего только несколько сотен.

Реддинг делился на две части — Центральный Реддинг и Реддинг-Ридж, в котором мы жили. Наша таверна находилась на пересечении дороги Денбери — Фэрфилд с Кросс-Хайуэй. Через дорогу от нас были церковь и кладбище. Около церкви, на другой стороне Кросс-Хайуэй, лежало голое поле, где проходили строевую подготовку английские солдаты. По соседству с нами находился дом Беттсов, а чуть дальше была разбросана дюжина других домов — Сэнфордов, Роджеров, мистера Херона и других. Наша таверна выглядела бедновато и была крыта гонтом, а дома побогаче, к примеру мистера Херона, были обшиты гладкими белыми досками.

Церковь в Реддинг-Ридже — англиканская, то есть английская — в Англии все ходят в такие, или, по крайней мере, должны ходить. У нас в Коннектикуте была свобода вероисповедания, так что можно было выбрать церковь по желанию — если ты, конечно, не папист[15]. Но едва ли в Коннектикуте можно найти паписта. В Центральном Реддинге была пресвитерианская церковь, поэтому пресвитерианцы строили свои дома там, а англиканцы — здесь, в Ридже.

Так как нашей церковью была англиканская, люди здесь, в Ридже, были на стороне тори и хотели оставаться подданными короля. По правде говоря, я не понимал, о чем шли споры. Сколько себя помню, люди спорили, должны ли мы подчиняться правительству Его Величества, или нам следует восстать против этой власти. Но почему-то в этом споре было не две стороны, как обычно бывает, а не менее шести. Некоторые считали, что король — это король, так уж сложилось, и мы должны делать то, что он сказал. Другие утверждали, что люди вольны сами решать, что им делать, а потому следует восстать и прогнать всех красномундирников. Третьи говорили, что они рождены англичанами и хотят умереть англичанами, но колонии должны иметь больший вес в собственном правительстве и неплохо бы дать красным мундирам почувствовать вкус крови — просто для того, чтобы показать королю серьезность наших намерений. Да, идеи были самые разные: что мы — новые англичане — должны объединиться, или что колонии должны создать большое единое правительство, или… Я даже не могу вспомнить позиции всех сторон, которые участвовали в споре. Не удивительно, что тех, на чьей стороне оказался Сэм, называли то патриотами, то мятежниками, и это сбивало с толку. Я так много слышал и читал в газетах обо всем этом, что перестал обращать внимание — все влетало в одно ухо и вылетало из другого.

Но теперь, похоже, этот спор перерос в нечто большее. По слухам, около пятидесяти минитменов и множество британских военных были убиты в пятницу в Лексингтоне или Конкорде, хотя никто не знал точно, сколько человек погибли на самом деле. А Сэм собирался сражаться.

Воскресное утро было солнечным и теплым. Дождь прекратился ночью. Дорога, правда, превратилась в грязное месиво, но поля успели подсохнуть. Пели птицы. Меня, впрочем, это почти не радовало: ссора, которая произошла между отцом и Сэмом прошлой ночью, продолжала преследовать мое воображение, как преследуют порой ночные кошмары. Сэм с отцом и раньше ссорились, но всегда через день или два мирились. Но этот разлад был серьезнее всех предыдущих, и я боялся, что им не удастся снова наладить отношения.

Я не думал, что отец захочет об этом говорить. Обычно, когда происходило что-то важное, он молчал до тех пор, пока не принимал решения, как поступить. Но на этот раз, когда мы уже собирались в церковь, отец, к моему удивлению, завел со мной разговор:

— Тим, говорил ли тебе Сэм, что собирается на войну?

Я не хотел лгать отцу, но и Сэма выдавать не хотел.

— Да, он это сказал, только я подумал, что он просто хвастает.

— Он не хвастал, Тим. Он собирается в Уэзерсфилд. Эти глупцы хотят дойти до Массачусетса, чтобы вмешаться не в свое дело.

— Он что, и впрямь собирается сражаться, отец?

— Надеюсь, что нет, — ответил он. И нахмурился. — Что ты обо всем этом думаешь, Тим?

— Не знаю, — сказал я. — Не могу в этом разобраться.

— Сэм убеждал тебя, что восстание необходимо?

Я попытался вспомнить что-нибудь из нашего разговора, что не могло бы еще больше навредить Сэму.

— Он сказал, что мы должны быть свободны.

— Этого он нахватался в колледже, — пренебрежительно сказал отец. — Кто здесь не свободен? Разве мы не свободны? Весь спор идет вокруг налогов, а эти деньги мало что значат для большинства. Какой смысл в принципах, если ты должен умереть, чтобы от них не отступиться? Мы англичане, Тимми. Конечно, существуют несправедливости, но несправедливости были всегда, так устроен мир Господен. Но несправедливость нельзя искоренить силой. Посмотри на Европу — там сотни лет одна война сменяет другую, и покажи мне, что у них изменилось к лучшему? Ладно, пойдем в церковь. Настало время молитвы.

Я решил забыть обо всем, что произошло, — слишком сильно на меня это подействовало. Мы перешли через дорогу, вошли в церковь, и я забрался на балкон, где сидели дети, индейцы и негры. Реддинг-Ридж невелик, и я там всех знал — всех детей, Тома Воррапа, и Неда, и негра Старра. Я сел рядом с Джерри Сэнфордом. Джерри был на несколько лет моложе меня, но среди всех присутствовавших он был ближе всего мне по возрасту, и мы часто общались. Он сразу же обратился ко мне:

— Мы слышали, что Сэм убежал, чтобы сражаться.

Никто не давал мне об этом забыть. Мистер Бич посвятил свою проповедь Сэму. Он сказал, что в первую очередь мы должны повиноваться Богу, но наш Господь Иисус Христос сказал: «Дайте кесарю — кесарево», а это означает, что мы должны быть верными англичанами. Он сказал, что горячие молодые люди, которые не прислушиваются к голосу старших, навлекут Божий гнев на свои головы. Он сказал, что Библия велит молодым почитать своих отцов, из-за чего я начал очень сильно переживать за Сэма, потому что кричать на своего отца, как кричал Сэм, было грехом и Бог может наказать его за это.

Я не думал, что Бог поразит его ударом молнии или чем-то таким. Бог конечно мог бы метать молнии, если бы хотел, но я не верил, что он вообще когда-либо так поступал. На самом деле меня беспокоило, что Бог мог наказать его, бросив на штык красного мундира. Я знал, что Бог совершает подобные вещи, потому что однажды сам оказался свидетелем такого события. Однажды в воскресенье сюда прискакал фермер из Центрального Реддинга — он был очень пьян и ехал на лошади по кладбищенской земле, а когда мистер Бич велел ему убираться, он послал священника к черту и пустил лошадь галопом прямо на мистера Бича. И тут, не успев сделать два или три шага, лошадь споткнулась о могильный камень, фермер свалился, сломал себе шею и через минуту скончался. Это правдивая история, и тому было множество свидетелей.

Поэтому я знал — пожелай Бог наказать Сэма, он бы это сделал. Переживая за брата, я не мог понять, какая из сторон права, и не мог сосредоточиться на службе. Мне захотелось выйти из церкви. Но мистер Бич всегда читал проповедь по меньшей мере час, а вдохновленный Лексингтонским сражением он говорил дольше. К счастью, он, как всегда, должен был возвращаться в Ньютаун, чтобы провести дневную службу, а потому наконец замолчал, служба закончилась, и, вздохнув с облегчением, я встал и начал спускаться по ступенькам к выходу. Я почти до него дошел, когда кто-то дотронулся до моей руки, и я обернулся.

Это был Том Воррап. Том не очень-то походил на индейца. Он носил такую же коричневую рубашку и штаны, как любой фермер в Реддинге, и хорошо говорил по-английски.

— Здравствуй, Том, — сказал я.

Он ничего не ответил, но сжал мою руку, удерживая меня, пока остальные спускались мимо нас по ступенькам. Потом спросил тихим голосом:

— Если я тебе скажу, где сейчас Сэм, ты не проболтаешься? — Он сурово посмотрел на меня и продолжал сжимать мою руку — не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно крепко, чтобы я понял: захоти он сделать мне больно, сил у него хватит.

— Он у тебя, Том?

— Не рассказывай никому, Тимми. Не то втянешь меня в беду.

— Не расскажу.

Том меня напугал. Он отпустил мою руку, развернулся и начал спускаться. Я пошел за ним. Мои родители стояли перед церковью, переговариваясь с людьми. Так уж у нас принято. Церковь была единственным местом, где мы могли встретить фермеров из отдаленных уголков нашего прихода, таких, как Ампавог. Они хотели быть в курсе новостей, и отец всегда находил для них время — он говорил, что с людьми надо быть приветливым. Я знал, что родители хотели бы, чтобы и я держался поблизости и выказывал радушие. Знать-то знал, а все равно мы с Джерри Сэнфордом швырялись друг в друга камушками, пока нас не поймал отец, и нам пришлось остановиться. Мне не терпелось поскорее увидеть Сэма, но приходилось притворяться, что я никуда не спешу, а разговор затягивался — говорили о войне, о том, чего можно ожидать. Наконец родители закончили беседу, и мы пошли к дому.

Когда мы переходили улицу, я сказал:

— Отец, Джерри Сэнфорд просит помочь ему принести бревно из леса.

— В воскресенье нельзя работать, — ответил он.

— Но это не долго!

Отец только пожал плечами. Я думаю, у него было слишком много других забот, чтобы из-за этого переживать. Поэтому, вместо того чтобы идти к таверне, я развернулся и двинулся к дому Сэнфордов. Как только я его миновал и уже никто не мог увидеть меня из таверны, я перелез через каменную стену на пастбище Сэнфордов и побежал к дому полковника Рида. По дороге до него было не меньше двух миль, но, пробежав напрямик через поля, я мог проделать весь путь за пятнадцать минут. Если бы кто-то из Ридов увидел, что я иду к Воррапу, они наверняка бы захотели узнать, зачем мне это понадобилось. Поэтому я старался проскочить мимо их дома как можно быстрее. Хотя я очень нервничал — во-первых, я соврал отцу, во-вторых, Сэм такое творил… — но день стоял чудесный, и это придавало мне сил. Солнце грело спину и плечи, пели птицы, и в воздухе стоял особый весенний запах — травы и мокрой земли. Я просто мчался вперед, стараясь ни о чем не думать, и через пятнадцать минут оказался у хижины Воррапа.

Она была построена по индейскому обычаю — заостренные колья, наклонно вбитые в землю по кругу, с верхушками, связанными вместе. Колья были покрыты шкурами и тряпьем, а кое-где и соломой. Легкий дымок курился над хижиной — оттуда, где колья соприкасались друг с другом. Вместо двери в стене была дыра, завешенная одеялом, но сейчас оно было откинуто, чтобы пропустить свет. Я наклонился и заглянул внутрь. На полу, взявшись за руки, сидели Сэм и Бетси Рид. Они выглядели очень серьезными.

— Привет, Тим, — сказала Бетси.

— Привет, — сказал я, заходя внутрь и присаживаясь перед огнем. Очагом служил круг из камней, сложенных в центре хижины на полу. Еще там были постель (пара оленьих шкур, натянутых на раму), несколько горшков и кастрюль — и больше ничего, заслуживающего внимания.

— Я не надолго — сказал отцу, что помогу Джерри Сэнфорду притащить бревно.

— Эх, отец, — вздохнул Сэм. Как же горько прозвучали его слова!

— Я слышал, как вы ссорились, — заметил я.

— Я уже не ребенок, чтобы он диктовал, как мне следует поступать, — ответил Сэм.

— Сегодня утром он сказал, что на тебя влияет колледж.

— Все потому, что я его ослушался. — Он поднял камешек и начал перебрасывать его из руки в руку. — Наверно, он все еще злится.

— Вчера ночью, когда ты ушел, он плакал. Сэм, ведь ему может быть известно о войне то, чего ты не знаешь.

На мгновение воцарилась тишина. Я поднял палку и сунул ее в огонь, чтобы посмотреть, как она горит. Тут заговорила Бетси Рид.

— Тимми, — спросила она, — ты на стороне отца или брата?

Лучше бы она не задавала мне этого вопроса. Я не хотел на него отвечать. Я просто не знал ответа.

— Мне трудно понять, в чем тут дело, — сказал я.

— Все просто, — ответил Сэм. — Либо мы станем свободными, либо нет.

Бетси коснулась его руки:

— Это вовсе не так просто, Сэм. Все гораздо сложнее.

— А на чьей стороне твоя семья, Бетси? — спросил я.

— О, мы все патриоты. В конце концов, мой дедушка возглавляет народное ополчение.

Ее дедушкой был полковник Рид, а отцом — сын полковника Залман Рид. Они жили недалеко от дома полковника Рида.

— И твой дедушка собирается сражаться с красными мундирами?

— Вряд ли, — ответила Бетси. — Дедушка слишком старый. Он сказал, что, возможно, подаст в отставку и передаст свой пост кому-то помоложе. Вообще-то он считает, что не следует начинать войну без самой крайней необходимости. Он говорит, что можно найти способы уладить дело миром и с королем, и с парламентом.

— Таких способов не существует, — возразил Сэм. — Британцы хотят и дальше держать нас своими рабами. Мы намерены сражаться.

— Но многие не хотят этого, — заметил я.

— Здесь — не хотят, это правда. Ведь это страна тори. Отец, мистер Бич, Лайоны, Коучи — большинство прихожан нашей церкви — тори! Они думают, что так повсюду, но они ошибаются. В Нью-Хейвене готовы сражаться, а из Уиндхэма уже послали ополченцев в Бостон.

Сэм говорил об отце и наших знакомых с презрением. Он всегда отвечал презрением тем, кто с ним не соглашался, потому что был уверен в своей правоте. Надо признать, что он и вправду редко ошибался. И все же мне было тяжело думать, что отец не прав.

— Сэм, отец говорит, что для большинства людей дело не в свободе, а в нескольких пенсах налога.

— Вот такой он, наш отец! Во всем видит только деньги! Затронуты принципы, Тим. Либо ты живешь согласно своим принципам, либо нет! Человек должен быть готов умереть за то, во что верит.

— Кто же хочет, чтоб его убили?

— Никто не хочет, чтобы его убили, — сказал Сэм. — Но надо быть готовым умереть за свои принципы.

— Вот это правильно, — поддержала его Бетси.

— Но, Бетси, тебе же не приходится рисковать своей жизнью, — возразил я.

— Если бы я могла, то пошла бы сражаться, — сказала она.

Меня раздражал этот спор.

— Может быть, король передумает и отзовет своих солдат.

Сэм покачал головой:

— Не передумает. Он хочет преподать нам урок, но мы его проучим. Мы уже показали им в Лексингтоне!

— Я это и имел в виду, — возразил я. — Может быть, он сдастся прямо сейчас.

— Не сдастся, — сказала Бетси. — Отец говорит, что не сдастся.

Какое-то время все молчали. Потом Сэм сказал:

— Вот-вот начнется война. Чью сторону ты примешь?

Я не знал, что ответить. Послушать Сэма, выходило, что он прав, а отец ошибался. Но как можно идти против отца? Я промолчал.

— Тим, ты мог бы помочь нам, держа ухо востро в таверне. Когда соберутся тори со всего Реддинга, будет много разговоров про то, что собираются делать красные мундиры. Ты мог бы разузнать, кто они, эти тори, кто из них на нашей стороне, — в общем, ты понимаешь.

Я запаниковал:

— И слышать об этом не хочу!

— Ты бы нам очень помог, — сказал Сэм. — Смог бы стать героем.

Я поднялся:

— Мне пора. Отец может что-то заподозрить.

Сэм тоже встал.

— Ну и как, будешь нам помогать? — спросил он.

Бетси тоже поднялась на ноги:

— Тим, я увижусь с тобой у таверны, если ты что-нибудь узнаешь.

Но я не обращал внимания на ее слова: когда она встала, тени передвинулись и пламя огня осветило стену хижины. Там лежало одеяло, как будто его кто-то специально туда бросил, а из-под него торчал ружейный ствол.

— Сэм! — закричал я. — Ты украл «Браун Бесс»!

Он резко обернулся и посмотрел на ружье.

— Проклятье! — выругался он. — Я не хотел, чтобы ты его увидел.

— Сэм, ты не можешь его взять! Оно не твое, это ружье отца!

— Т-с-с… Не надо так кричать. Мне необходимо ружье, Тим. Чтобы сражаться.

— Ты не можешь его взять! Оно нужно дома! Оно нужно отцу!

— Уж не думаешь ли ты, что я могу сражаться без ружья? — Сэм пристально посмотрел на меня. — Ты собираешься рассказать отцу, что я еще здесь?

— Тимми, — сказала Бетси, — неужели ты хочешь, чтобы твоего брата убили?

Я стоял смущенный, сбитый с толку, не зная, что делать, и молчал.

— Так ты ему скажешь? — повторил Сэм.

— Сэм, пожалуйста, не бери ружье! — Я был готов расплакаться. — Пожалуйста, Сэм!

— Тимми, — сказала Бетси, — ты же не хочешь, чтобы Сэма убили, правда?

— Пожалуйста, Сэм!

— Ты скажешь ему? — твердил Сэм.

Я больше не мог сдерживаться и заплакал.

— Нет, не скажу, — прошептал я. — Прощай.

Я развернулся, выбежал из хижины и помчался через поле. На полпути к дому мне стало стыдно за свои слезы. Я перестал плакать, а когда добрался до таверны, мои глаза были сухими, и никто ничего не заметил.

Глава 3

Почему-то всегда кажется, что с началом войны все изменится и люди только и будут делать, что говорить о сражениях, но у нас ничего не изменилось, дни проходили, как обычно, словно войны и не было.

Конечно, сражения были. Была битва при Банкер-Хилле[16], в которой повстанцы изрядно потрепали британские войска, к тому же они заняли форт Тикондерога[17]. Но все эти сражения казались чем-то далеким — они были просто темой статей в «Коннектикут джорнал» и в других газетах. Иногда отец приносил домой «Ривингтон гэзет» из Верплэнкса. Это была газета тори, и читать ее запрещалось, поэтому отцу приходилось ее прятать. Это заставило меня задуматься: как же война сделает нас свободными, если из-за нее нельзя читать ту газету, которую хочешь? Я не хочу сказать, что мы не думали о войне. В Реддинге о ней всегда много говорили, а иногда люди в таверне, напившись виски, даже начинали спорить, стоило ли ее затевать. Однажды в результате такого спора отец даже вышвырнул человека из таверны. Тот был неместный, и я думаю, просто не знал, что Реддинг — город тори, потому что сказал кому-то, что хороший красный мундир — это мертвый красный мундир, а король Георг — большой волосатый дурак. А отец сказал:

— Это слова изменника. А изменникам здесь не место!

Мужчина с грохотом опустил пивную кружку на стол:

— Я думал, что нахожусь среди свободных людей, а не среди рабов.

Не успел он договорить, как отец набросился на него, рывком стащил со стула и вышвырнул за дверь в уличную грязь. Мужчина лежал на спине в грязи, проклиная отца, но отец захлопнул дверь, и мужчина ушел. Я думаю, он понял, что находился в городе тори.

Но, за редким исключением, война почти не повлияла на нашу жизнь тем летом 1775 года. Сэм ушел, и никто о нем не говорил — ни отец, ни мама, ни я. Отец не говорил о нем, потому что сам прогнал его, а мама и я — потому что не хотели сердить отца. Мы понимали, что Сэм может погибнуть. Но я не хотел об этом думать и не думал.

Лето шло своим чередом, а я жил обычной жизнью, которая в основном заполнялась ежедневной рутинной работой. Гораздо лучше быть сыном хозяина таверны, чем сыном фермера, как большинство мальчиков. Управлять фермой — ужасно тяжелая работа; нужно пахать, мотыжить, доить коров и тому подобное и весь день работать в поле одному, так что не с кем поговорить. В таверне было гораздо веселее: люди приходили и уходили, многие из них были из больших городов, таких, как Хартфорд[18], или даже Нью-Йорк, или Бостон, они часто рассказывали интересные истории. Но все равно это не так весело, как полагают некоторые, например Джерри Сэнфорд. Почти все время он работает на ферме своего отца и думает, что мне повезло. Он не понимает, что для таверны нужны дрова, что необходимо таскать воду из колодца, а когда, как кажется, больше нечего делать, остается еще оттереть полы, вымыть окна и поддерживать чистоту. Моя мама помешана на чистоте. Она любит повторять: «Пища вкуснее в чистом доме».

Разумеется, мне приходится смотреть и за скотным двором. И ездить на повозке в лес, который находится через два поля от таверны вниз по Фэрфилдской дороге.

Так, что хотя в таверне и лучше, чем на ферме, но все равно не так уж весело. Конечно, при желании я могу все бросить и пойти поиграть с Джерри Сэнфордом. Если жарко, мы идем купаться в мельничном ручье или залезаем на деревья в лесу. Мы играем в ножики, швыряем камни в реку или бегаем, погоняя палочками круги, и обычно в этой игре побеждаю я, потому что бегаю быстрее. Если идет дождь, мы заходим к Тому Воррапу, и он рассказывает нам истории об индейских войнах[19] и подвигах своего дедушки Вождя Чикена. А дома, если рядом никого нет, я иногда незаметно прокрадываюсь на чердак и просматриваю старые альманахи, которые Сэм приносил из колледжа. Но в основном я все-таки работаю.

Я много раз видел Бетси Рид. Она часто приходила в таверну, чтобы купить пряжу, или ткань, или что-нибудь еще, и я замечал, что всякий раз она придумывала причину, чтобы задержаться и послушать, о чем разговаривали посетители, пока моя мама не говорила: «Бетси, не думаю, что твоей матери понравилось бы, что ты целый день бездельничаешь», и она уходила. Я не понимал, зачем ей это нужно, я сам никогда не слышал там ничего важного.

Однажды в сентябре Бетси пришла с кувшином, чтобы купить пива. Она села за стол и, когда мама отвернулась наполнить кувшин, подмигнула мне и кивнула головой в сторону двери. Я удивленно поднял брови, прося ее объяснить, что она имеет в виду, но она снова кивнула на дверь. В это время мама принесла кувшин с пивом и поставила его перед Бетси.

— Бетси, бери кувшин и уходи, — сказала она. — Дьявол находит работу праздным руками.

Бетси встала, взяла кувшин и пошла к двери.

— Я забыл убрать вилы, — сказал я.

Мама посмотрела на меня с удивлением:

— Когда ты брал вилы?

— Я разве сказал вилы? Я оговорился… Я имел в виду ведро, из которого утром поил цыплят.

Я прошел через кухню и вышел на улицу, а потом завернул за угол дома. Когда Бетси вышла из парадной двери, я громко свистнул. Она проскользнула ко мне и внимательно на меня посмотрела. Бетси была не намного выше меня, но ей уже было пятнадцать, и, следовательно, она была умнее.

— Тим, у меня к тебе серьезный разговор.

Был прекрасный солнечный день. Пели птицы, дул легкий ветерок, и с поля тянуло запахом сена, который волнами плыл в горячем воздухе. Деревянная обшивка таверны нагрелась. День был слишком хорошим, чтобы о чем-то волноваться. Я наклонил голову, прикоснувшись щекой к теплому дереву обшивки:

— Ты хочешь поговорить о Сэме?

— Тим, если бы он вернулся в Реддинг, ты бы рассказал отцу?

— Я хотел бы, чтобы Сэм вернул отцу «Браун Бесс».

— Тим, не надо об этом волноваться, Сэму нужно ружье.

— Я все равно хочу, чтобы он его вернул.

— Пожалуйста, не волнуйся. Просто скажи мне, что бы ты сделал, если бы Сэм вернулся?

— Почему Сэм хочет сражаться с отцом?

— Пожалуйста, Тим, просто ответь на мой вопрос, — сказала Бетси. — Мне надо идти.

Я еще не решил, на чьей стороне я в этой войне, и мне было все равно, патриот Сэм, или тори, или кто-то еще. Я думал только о том, чтобы увидеть его и послушать, как он рассказывает о своих победах в диспутах. Зная Сэма, я был уверен, что он пытается побеждать в спорах своих товарищей-солдат.

— Я не расскажу, — ответил я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Ты, клянешься на Библии, Тим?

— Я клянусь на Библии, — сказал я. — Когда он возвращается?

— Я точно не знаю, — ответила она. — Скоро. Он прислал мне письмо.

Я был разочарован.

— Он даже не сказал, когда может вернуться?

— Нет. Мне пора идти, Тим. Помни, ты обещал.

Но прошло немало времени, прежде чем Сэм вернулся. Поначалу я думал, что он вернется через несколько дней, но прошла неделя, затем еще одна, а о нем не было ни слуху ни духу. Когда я встречал Бетси в таверне или в церкви, я смотрел на нее в надежде, что она подаст мне знак или шепнет, что Сэм появился, но она не подавала никаких знаков. Я думаю, она вообще боялась заговаривать о Сэме при взрослых — особенно при отце или других тори. Однажды мне удалось с ней поговорить, когда она зашла в таверну, а мама как раз подавала обедавшим путешественникам.

— Когда он возвращается, Бетси? — прошептал я. — Когда?

— Ш-ш-ш, Тим, — зашикала она. — Ни слова об этом.

И мне пришлось замолчать.

Я постоянно думал о Сэме. Я очень хотел, чтобы он оказался здесь, я мечтал услышать его рассказы о сражениях, в которых он участвовал. А кроме того, мне хотелось похвалиться перед ним своими успехами. Раньше у меня никогда не было каких-то особых успехов в школе, но тут вдруг неожиданно для самого себя я стал хорошо разбираться в арифметике.

Прошел сентябрь, за ним октябрь. Гуси улетели на юг, листья стали красными, потом оранжевыми, затем коричневыми и наконец опали. Они хрустели под ногами, когда мы с отцом шли по лесу. Небо стало низким и серым, за ночь лужи покрывались льдом, и однажды утром, когда я проснулся, поля оказались покрыты снегом. Тем утром Бетси пришла в таверну за пивом. Мама в это время возилась в курятнике с цыплятами, а отец затачивал в двуручную пилу, потому что мы собирались в лес.

— Здравствуй, Бетси, — сказал отец. — Как поживает твоя семья?

— Хорошо, сэр, — сказала она.

— Рад слышать. Чем я могу тебе помочь? Тебе нужно пиво, не так ли? Что ж, налей, ты знаешь, где оно.

— Спасибо, сэр.

Она подошла к бочонку. Отец наклонился над пилой, металл пел под напильником, когда он проводил им по зубцам.

— Тим, ты пойдешь в школу в этом семестре? — спросила Бетси.

— Да, — ответил я и посмотрел на нее. — Мы начали заниматься в прошлом месяце.

И тут я увидел, что она утвердительно кивнула мне: Сэм вернулся.

Глава 4

Я был так взволнован, что с трудом удержался от крика. Мне было немного не по себе, но в то же время я чувствовал себя счастливым. Когда пришло время обеда, я с трудом заставил себя есть, чтобы никто ничего не заподозрил. Пару раз я чуть было все не выболтал. Знаете, как это бывает, когда очень сильно в чем-то заинтересован, то забываешь, что делаешь или даже где находишься. Я так много думал о том, как выбрать момент, чтобы пойти к Тому Воррапу и наконец-то увидеть Сэма, что начинал забывать о необходимости соблюдать секретность. Один раз я даже громко сказал самому себе: «Интересно, стрелял ли в кого-нибудь Сэм», а в другой раз: «Может быть, надо принести ему что-нибудь поесть». Но тут же спохватывался.

Главной задачей было найти оправдание своему исчезновению на долгое время. В дни учебы было проще, я бы просто сказал учителю, что мне надо пойти домой и помочь в таверне, и пошел бы к Воррапу. Но я не хотел ждать до понедельника, рассудив, что к тому времени, возможно, Сэм уже уйдет.

После обеда отец послал меня в лес за дровами. Немного потеплело, но день был облачный, и тонкий слой снега еще лежал на земле. Я начал рубить деревья, думая, как бы улизнуть к Воррапу. Я решил, что сейчас делать этого не стоит: через какое-то время отец заметит, что звуки ударов прекратились, и решит посмотреть, что я делаю. Я размахивал топором и пытался что-нибудь придумать.

Вдруг послышался топот лошадей. Я распрямился и прислушался. Ясно, что лошадей было много и бежали они очень быстро. Звук доносился с юга. Я не сводил глаз с поворота дороги — они должны были пройти точно мимо меня. Поначалу я различал только тяжелый грохочущий звук копыт, затем стал слышать голоса мужчин и звон сбруи. Наконец они появились на повороте дороги. Это был отряд приблизительно из двадцати человек, и даже издалека я мог разглядеть, что некоторые из них в голубой униформе. Это были повстанцы из Континентальной армии[20] — солдаты во главе с офицером. Из-за деревьев я наблюдал, как они приближаются. У большинства из них за спинами на ремнях висели такие же ружья, как наше. Думаю, они принадлежали к фэрфилдскому ополчению. Всадники скакали, смешивая дорожный снег с грязью. Я продолжал стоять в тени деревьев, и они не обратили на меня никакого внимания. Когда повстанцы пронеслись мимо, я помчался стрелой к дороге и посмотрел им вслед. Они остановились у таверны. Офицер и трое мужчин спешились, а остальные ускакали.

Я был напуган, но во мне пробудилось любопытство. Я подумал, что офицер зашел в таверну, чтобы выпить кружку пива. Я никогда раньше не видел так много настоящих солдат, и мне было интересно посмотреть, что они из себя представляли. Впрочем, я не был уверен, что это безопасно. Что они сделают, если узнают, что отец против войны? Но все же я не хотел упускать такой шанс. Я сократил дорогу, пробежав через лес и заснеженные поля, и подошел к дому с тыльной стороны. Я решил, что проберусь к кухонной двери и сначала послушаю, что происходит. Было опасно бежать с топором, я мог упасть и пораниться, но топор придавал мне ощущение безопасности. Я добежал до коровника, проскользнул на скотный двор. Сюда доносился топот лошадей перед таверной и звон сбруи.

В таверне кто-то закричал. Я бросился через скотный двор и проскользнул на кухню. Дверь в пивную была закрыта, но там, где она крепилась петлями к стене, оставалась щель. Внутри снова закричали. Я на цыпочках подошел к двери и приложил глаз к щели.

Мама стояла около камина. Перед ней стоял мужчина и винтовкой преграждал ей дорогу. Два других солдата держали отца, скрутив ему руки за спиной так, что он не мог двигаться. Офицер стоял перед ним со шпагой. «Мы знаем, что у тебя есть оружие, Микер. Где оно?!» — кричал он. Он выставил перед собой шпагу так, будто собирался вонзить ее в отца. Я решил бежать за помощью, но тут же сообразил, что помощи ждать неоткуда.

— У меня больше нет ружья! — закричал отец. — Мой сын Сэмюэль украл его, чтобы поиграть в солдатика.

Офицер засмеялся:

— Ну, хватит, я не собираюсь верить этим россказням. Вы все здесь тори. Нам нужно твое ружье. — Он направил шпагу в живот отца.

— Мне все равно верите вы или нет, — ответил отец. — Что вы собираетесь сделать, проткнуть меня и оставить мою жену и ребенка на произвол судьбы?

— Да, если ты не отдашь оружие. — Он взмахнул шпагой. — Мы знаем, что оно у тебя есть. Мы знаем обо всех ружьях в Реддинге. Не все хотят быть псами короля.

Отец сплюнул.

— Повсюду предатели! — закричал он.

— Следи за своим языком, или я его вырежу!

Зря отец кричал на офицера повстанцев. Лучше бы ему было молчать. Но так же, как и Сэм, отец терпеть не мог, когда ему указывали, как вести себя. «Отец, — прошептал я про себя, — пожалуйста, не спорь».

Отец все-таки взял себя в руки и спокойно сказал:

— Я говорю вам правду. Мой сын сбежал, чтобы присоединиться к вашей армии, и забрал мое ружье. У нас здесь нет оружия… разве что ножи для разделки мяса.

Офицер бросил взгляд на отца и сказал:

— Я тебе не верю.

Затем он поднял шпагу и плашмя ударил ею отца по лицу. Мама пронзительно закричала, отец выкрикнул проклятья; тонкая струйка крови побежала по его щеке. Я понял, что надо делать, — выбрался из кухни, пробежал через скотный двор и понесся через пастбище к дому полковника Рида. Только один человек знал, где отцовское ружье, и этот человек находился у Тома Воррапа.

Я был напуган. Война наконец добралась до Реддинга, и это было ужасно. Поскольку у Реддинга была репутация города тори, повстанцы решили его разоружить. Отчасти потому, что им самим было нужно оружие, отчасти для того, чтобы быть уверенными, что тори из Реддинга не сделают с солдатами Континентальной армии то, что шестью месяцами раньше минитмены сделали с британцами в Конкорде и Лексингтоне. Я понимал, что повстанцы не шутят и могут убить отца.

Я бежал, перелезая через каменные и железные ограждения, разделяющие пастбища. Мое лицо горело. Я не позволял себе остановиться и передохнуть — перед моими глазами стоял офицер повстанцев, размахивающий шпагой перед лицом отца. Воздух с хрипом вырывался у меня из горла, а ноги настолько ослабли, что несколько раз я чуть было не упал.

Но перед хижиной Тома Воррапа я остановился. Тонкий дымок, едва различимый на фоне серого неба, вился из трубы. Вход загораживало висевшее одеяло. Я его отодвинул и заглянул внутрь. Огонь в очаге, сложенном из камней, почти догорел, но было еще достаточно светло, и я разглядел, что в хижине нет никого, кроме Сэма. Он спал на животе, на постели Тома Воррапа, укрытый оленьей шкурой. Я слышал его легкое дыхание и видел, как вздымается и опускается его спина. Я подумал, что, наверное, он сильно устал. Впрочем, он всегда спал крепко, и я знал, что его очень трудно разбудить — даже если начать трясти.

Я вошел в хижину и опустился на колени у кровати. Мне стало жалко будить Сэма, но делать было нечего. Я положил руку на постель и неожиданно понял, что дотронулся до чего-то необычного, — под одеялом, на краю кровати, лежало что-то тяжелое и длинное. Это было ружье, во сне Сэм сжимал его ствол. Я подумал, что у Сэма вошло в привычку спать с «Браун Бесс», чтобы никто его не украл.

Моя рука заскользила по стволу, пока я не нащупал приклад, схватил его и осторожно потянул. Сэм захрапел во сне и мотнул головой, как будто пытался отогнать от лица муху, но не проснулся. Я снова потянул ружье. Он что-то забормотал.

Я отпустил ружье и вынул руку из-под одеяла. Надо было решить, что делать дальше. Сэм очень устал и спал глубоким сном. Я подумал, что можно попробовать сбросить его руку с ружья и он вряд ли проснется. Раньше, когда мы спали в одной постели, он не раз закидывал на меня руку или ногу во сне, я ворчал и сбрасывал их с себя, но Сэм не просыпался. Я решил попробовать. Я осторожно стащил одеяло с его руки и ружья и быстро скинул руку Сэма со ствола. Он снова захрапел, но не проснулся. Я схватил ружье и выбежал из хижины, задев головой одеяло, завешивавшее вход. Я бежал через заснеженные пастбища так быстро, как только мог, надеясь добраться до дома раньше, чем там случится что-нибудь плохое. На снегу передо мной была цепочка моих собственных следов, обрывавшаяся только у заборов.

Я был так взволнован и испуган, что не услышал, как за мной бежит Сэм. Лишь у пастбища Рида, когда пришлось перелезать через каменную стену, я услышал звук его шагов. Я обернулся и с высоты увидел его в сотне ярдов позади. Он увидел, что я на него смотрю, но не закричал, боясь, что его могут услышать.

Я спрыгнул со стены и побежал так быстро, как только мог, хотя и знал, что это бесполезно. Сэм был старше, а значит — сильнее, быстрее, выше, чем я. Я снова обернулся, Сэм в этот момент как раз добежал до стены. Ему не надо было на нее взбираться, он просто ее перепрыгнул и побежал дальше. Тогда я побежал налево, к дороге, подумав, что Сэм за мной не побежит — там его могли увидеть. Я пытался молиться, но слова молитвы не приходили мне в голову, поэтому я просто шептал задыхаясь: «Пожалуйста, Господи, пожалуйста».

Сэм был уже в десяти ярдах от меня.

— Тимми, — сказал он, — Тимми, верни мне его, не дай Бог поранишься о штык.

Я обернулся. Мы стояли лицом друг к другу. Вдруг Сэм набросился на меня и попытался выхватить ружье. Он ухватился за ствол, но я сумел вывернуться. Он выругался и засунул пальцы в рот, я понял, что, когда выдергивал ружье, штык порезал ему руку. Я направил ружье ему в живот и сказал:

— Не подходи, Сэм, или я выстрелю.

Я даже не мог правильно держать ружье. Оно было слишком длинным и тяжелым для меня. Я не мог поднять его до плеча, и оно упиралось в бедро — одной рукой я держал ствол, а другая лежала на спусковом крючке.

Сэм смотрел на меня:

— Тимми!

— Не двигайся, Сэм.

— Оно не заряжено, Тим.

— Ты лжец.

Он шагнул ко мне.

— Не подходи, Сэм, или я выстрелю тебе в живот.

Вдруг я расплакался, это были не просто слезы, меня сотрясали рыдания. Мне было стыдно плакать на глазах у Сэма, но все было так ужасно, что я просто не мог остановиться.

— Не сходи с ума, Тимми. Оно не заряжено. Дай сюда!

— Они дома! Они хотят убить отца, если он не отдаст им «Браун Бесс»!

— Кто? Кто дома?

— Солдаты из Фэрфилда.

И тут Сэм набросился на меня. Я так и не узнал, смог бы я выстрелить, потому что Сэм повалил меня на землю, сел верхом и вырвал ружье. Лицо Сэма было смертельно бледным.

— Ты же мог застрелить меня, поросенок! — Он слез с меня, и я сел. — Ты в порядке? — спросил он.

Я вскочил:

— Они уже, наверное, убили отца!

— Тимми, я не могу пойти домой.

— Почему не можешь, они же твои друзья!

— Я не могу, Тимми. Я не должен здесь находиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Я должен быть в Денбери, покупать коров. Они послали меня туда из Кембриджа вместе с капитаном Чемпионом, интендантом, потому что я из этих мест.

— Ты что, убежал?

— Я не дезертировал, я просто решил побыть дома несколько дней. Капитану Чемпиону пришлось поехать за чем-то в Уотербери, вот я и решил улизнуть.

— Чтобы увидеться с Бетси Рид.

— Ну и что с того? Им меня не поймать, — сказал Сэм. — Солдаты всегда смываются домой на пару дней, офицеры часто не знают, где половина парней. Если они ищут тебя, кто-то из друзей всегда скажет, что ты вывихнул лодыжку и плетешься где-то позади.

— Сэм, я боюсь за отца. Пойдем скорей!

— Я думаю, с ним все в порядке. Они разоружают тори повсюду. Это приказ Генеральной ассамблеи[21] Коннектикута. Ты же не думаешь, что они позволят тори хранить оружие?

— Что они сделают с отцом?

— Наверное, просто немного попугают. Они не убивают простых людей.

— Я видел, как офицер хотел проткнуть отца шпагой. Ты должен пойти домой, Сэм, ты должен!

— Я не могу, Тим. Если они увидят меня здесь, то повесят за дезертирство.

— Тогда дай я заберу ружье домой и отдам им.

— Я не могу, Тим. Если я вернусь в лагерь без оружия, они меня точно повесят!

Я задумался.

— Боже, Сэм, зачем ты пошел сражаться?! Почему не остался в колледже?!

— Я не мог, Тим. Как я мог остаться, когда все мои друзья ушли сражаться?!

Я это понимал, но не собирался сдаваться.

— Твоя семья должна быть для тебя важнее всего.

Он выглядел смущенным, но ничего не сказал.

— Ты просто трус! — сказал я.

На самом деле я так не думал — те, кто вступают в армию, чтобы сражаться, не могут быть трусами, но я же злился на него.

— Нет, я не трус! — ответил он.

По правде говоря, трусом был я. Теперь, немного успокоившись, я боялся того, что увижу, вернувшись домой. Вдруг отец лежит на полу с дыркой в животе, истекая кровью?..

— Хорошо, Сэм, если ты не трус, пошли со мной домой и проверим, все ли в порядке.

Он задумался.

— Я дойду с тобой до коровника. — Он быстро зарядил «Браун Бесс», воспользовавшись порохом из рожка, висевшего у него на шее, и дробью из сумки, болтавшейся на поясе.

Меня поразило, сколь привычными жестами он это делал.

— Ты уже кого-нибудь убил, Сэм?

Он снова смутился:

— Мы еще не сражались.

Мы пошли по заснеженным холмам, вверх и вниз по склонам, — той дорогой, которой пришел я. Сэм шагал быстро и энергично. Он привык к ходьбе благодаря постоянным маршам, мне было трудно за ним поспевать, но я был рад, что мы шли быстро, потому что волновался за отца. Через пятнадцать минут мы вышли на нашу дорогу, пересекли ее, пробрались в коровник и оттуда посмотрели на таверну. Из трубы шел дым, было тихо — никаких звуков, никаких мужчин и лошадей.

— Ничего особенного не вижу, — сказал Сэм.

— Пошли со мной, посмотрим, — сказал я.

— Для меня это рискованно, Тим.

— Там никого нет, — ответил я.

Он посмотрел на меня. Мы оба знали, что он должен был пойти, потому что был старшим братом.

— Хорошо, — сказал он, — пойдем.

Мы бросились через коровник на кухню, и неожиданно перед нами появился отец, на его лице была кровь. Он и Сэм стояли в пяти футах и смотрели друг на друга. А потом Сэм развернулся и побежал.

— Сэм, — закричал отец, — вернись, Сэм!

Но Сэм промчался через коровник и побежал через заснеженные поля к лесу, прижимая к себе «Браун Бесс». Мы с отцом смотрели ему вслед и видели, как он добежал до каменной стены на краю нашего пастбища. Он вскочил на нее, распрямился и посмотрел на нас. Потом помахал нам рукой, спрыгнул со стены и исчез в лесу.

Глава 5

До этого самого момента война не казалась настоящей. Мы знали о ней из статей в «Коннектикут джорнал» и из рассказов путешественников в таверне. Один из наших постояльцев участвовал в сражении при Лексингтоне и был ранен в колено. Он хромал и носил на веревке на шее пулю, которая его ранила. Конечно, Сэм не был единственным в Реддинге, кто присоединился к ополчению, были и другие, и мы слышали, что кто-то из них ранен или убит.

Но никого из них я не знал, поэтому война казалась мне чем-то ненастоящим — она не имела ко мне никакого отношения. Но после того, как к нам пришли с обыском, мое отношение к войне изменилось — оказалось, что она может прийти в дом и к нам.

К счастью, солдаты не причинили никому серьезного вреда; несколько мужчин получили легкие ранения, а у отца остался едва различимый тонкий шрам. Тем не менее жители Реддинга были возмущены — у них отобрали ружья. Ружье в наших краях считалось очень ценной вещью, и предназначалось оно вовсе не для охоты — вокруг было не так уж много дичи, хотя иногда фермерам случалось убить оленя или ондатру. Большинству ружья были нужны для защиты от волков, которые иногда приходили из леса и нападали на овец.

Хуже всего было то, что в Реддинге заканчивались запасы еды. Армейским интендантам надо было кормить войска. Иногда они покупали скот, но бывало и так, что солдаты просто угоняли коров с чьего-нибудь поля, не заплатив. Или делали еще хуже: прямо на поле забивали пару коров, разрезали на части и тащили на плечах в лагерь. Это делали обе стороны — и повстанцы, и тори. Для фермера было ужасно потерять молочную корову, это означало, что в доме больше не будет ни молока, ни масла, ни сыра. Но никто не мог ничего с этим поделать. Когда такое происходило, люди начинали писать жалобы, но толку от этого было мало.

К январю 1776 года еда стала для нас проблемой. Сами мы не голодали, но содержать таверну становилось все сложнее — мясо, мука, ром и пиво продолжали повышаться в цене. Из-за этого нам самим пришлось повысить цены, потом цены на продукты снова возросли, и нам пришлось их поднять еще раз.

Но самым страшным было то, что мы не знали, где находится Сэм. Конечно, его и раньше часто не было дома, и мне приходилось выполнять его работу по дому, но тогда он был в Йеле, и мы за него не волновались, не думали все время — не ранили ли его, не заболел ли он, не погиб ли. Хотя, если честно, я ему немного завидовал. Перед моими глазами то и дело вставала картина, как он стоит на каменной стене с «Браун Бесс» под мышкой и машет нам.

Он казался таким храбрым и взрослым, и я мечтал быть похожим на него. Конечно, я не хотел, чтобы меня подстрелили, ранили или убили, но мне казалось, что это так здорово, уметь заряжать ружье как Сэм — так, словно для тебя это пара пустяков. Для младшего брата все, что делает старший, кажется замечательным. Когда я был маленьким, то смотрел, как Сэм доит Старуху Прю, восхищался им и думал, какой же он умный. А потом, когда я подрос и наступила моя очередь учиться доить корову, я понял, что в этом нет ничего замечательного, это просто тяжелая работа, от которой болят руки. Поэтому я мог сообразить, что быть солдатом тоже не здорово — это наверняка очень тяжелое занятие. Но я все равно завидовал Сэму и хотел подрасти, чтобы тоже сделать что-нибудь выдающееся.

Время шло, война продолжалась. Иногда газеты писали о победах повстанцев, иногда — о победах тори. Все казалось очень запутанным, и статьи только сбивали нас с толку. Трудно было понять, кто побеждает на самом деле, потому что обе стороны заявляли о своих победах. Отец говорил: «Повстанцы чертовски глупы. Как они думают одолеть всю британскую армию?! Они могут разбить небольшие отряды, но как только начнутся по-настоящему ожесточенные бои, британцы просто задавят их своей массой… В общем, в результате не выйдет ничего хорошего, только люди зря погибнут».

Иногда ополчение проходило через Реддинг, и тогда офицеры повстанцев заходили в таверну выпить кружку пива. Они никого не трогали, выпивали пиво и уходили. Я стоял у дверей, провожал их взглядом и думал: «Если бы я был солдатом, в какую из армий я бы вступил?» У британцев были красивые мундиры и новые до блеска начищенные ружья, но в то же время не было боевого духа, который присутствовал у повстанцев, сражавшихся с могучей британской армией.

Наступила весна, и однажды утром в апреле 1776 года в таверну заглянули мистер Хирон и Том Воррап, который выполнял поручения мистера Хирона по доставке писем. За окном накрапывал дождь, а у нас в камине горел огонь. Отец чинил сиденье для стула, я ему помогал. В доме было уютно и тепло.

Отец прекратил работу.

— Доброе утро, мистер Хирон, — сказал он.

Отец всегда был с ним вежлив. Мистер Хирон закончил Тринити-колледж в Дублине и стал оценщиком земли. Его избрали в Генеральную ассамблею Хартфорда[22], но патриоты прогнали его оттуда потому, что он был тори. Хирон был богат, но никто не знал, откуда у него такие деньги. У него было много слуг.

— Доброе утро, Лайф, — сказал он отцу и затем, заметив меня, добавил: — Доброе утро, Тим.

— Доброе утро, сэр, — сказал я.

— Твой сын — умный мальчик, Лайф. Такой же, как и Сэм. Надеюсь, он по-прежнему ходит в школу.

Отец покачал головой:

— Я бы хотел, чтобы он учился, но мне тяжело обходиться без него в таверне.

Мне самому, однако, не очень-то хотелось возвращаться в школу. Я считал себя не глупее Сэма, но мне было не так интересно в школе, как ему. Мне нравилось решать задачи и примеры, но я не испытывал никакой любви ни к правописанию, ни к изучению Библии и заучиванию псалмов.

— Сэр, Сэм умнее меня, — возразил я, чтобы не показаться нескромным.

— Когда я смогу обойтись без Тима, то, конечно, отправлю его учиться дальше, — сказал отец, — но пока он нужен мне здесь.

— У него есть способности. Я бы смог сделать из Тима оценщика земли — при условии, конечно, что он будет усердно заниматься. Я могу взять его в ученики на год или даже на два, когда он еще немного подучится арифметике.

Быть оценщиком земли очень хорошо. Можно заработать кучу денег. Отец говорил, что оценщики земли всегда знают, как заключить хорошую сделку на землю, и богатеют за счет спекуляций. Но с другой стороны, я не очень-то хотел опять ходить в школу и тем более учиться с усердием.

— Я не знаю, так ли я умен, — возразил я, продолжая разыгрывать скромность.

— Ты умный мальчик, Тим. — Мистер Хирон сел за стол. — Не сходишь ли ты за кружкой пива для меня и Тома?

Том Воррап не сидел рядом с мистером Хироном, потому что был простым индейцем, а стоял, прислонившись к стене. Я достал три кружки с полки, наполнил их пивом, поставил на стол и снова занялся сиденьем.

— Никаких вестей от Сэма? — спросил мистер Хирон.

— Никаких, — сказал отец. Я знал, что ему не хочется говорить о Сэме, но он не мог быть грубым с мистером Хироном.

— Он вам не пишет?

— Нет.

Они не обращали на меня никакого внимания. Я взглянул на Тома Воррапа. Он стоял у стены с кружкой пива в руках. Его лицо ничего не выражало. Я не мог понять, на чьей он стороне. Его хижина была на земле мистера Рида, а мистер Рид был сторонником повстанцев, но он работал на мистера Хирона, а мистер Хирон был тори.

— Сэм позорит всю семью, — заметил мистер Хирон.

Отец ничего не ответил, только пожал плечами.

Мистер Хирон должен был понимать, что отцу не хотелось говорить о Сэме, но он продолжил:

— Наверняка есть способы узнать, где он.

— Если он захочет с нами увидеться, то знает, где нас искать.

Мистер Хирон кивнул:

— На самом деле я пришел сюда не для того, чтобы говорить о Сэме, я хочу поговорить о Тиме. У меня есть одна работенка, и я подумал, что Тим вполне мог бы с ней справиться. Мне нужен мальчик, чтобы кое-что доставить в Фэрфилд.

Я посмотрел на лицо отца. Его глаза сузились.

— Зачем вам нужен мальчик, мистер Хирон? Чем плох Том?

Хирон покачал головой:

— Индейцу непросто дойти до Фэрфилда. Его будут останавливать через каждые пять миль. Но никто не тронет мальчика.

Это было одновременно пугающее и заманчивое предложение. Вот оно — настоящее приключение! Но конечно, я знал, что никого не волнует мое мнение, поэтому промолчал.

— И что же вы хотите туда передать? — поинтересовался отец.

— Ничего особенного, — небрежно ответил мистер Хирон. — Несколько деловых писем.

Отец ничего не ответил и уставился в кружку с пивом. Мистер Хирон отпил пива и сказал:

— Это безопасно, Лайф, никто не тронет мальчика.

— Деловые письма, — повторил отец.

— Да. Деловые письма.

Я не удержался:

— Я смогу, отец. Я выйду завтра утром и вернусь к ужину.

— Замолчи, Тим!

— Я заплачу ему шиллинг.

Отец снова уставился в кружку, а потом медленно покачал головой.

— Нет, мистер Хирон, — сказал он, — один мой мальчик уже сгинул в этой кровавой войне, я не хочу, чтобы то же самое случилось с Тимми.

Повисло молчание. Потом мистер Хирон повторил:

— Я же сказал, что это деловые письма, Лайф. Деловые письма.

Отец посмотрел на него:

— Нет, мистер Хирон, нет.

Когда отец говорил «нет», спорить было бесполезно. Меня его ответ огорчил. Пешком добраться до Фэрфилда было бы первым настоящим приключением в моей жизни! Я был там всего раз или два, когда отец ездил туда за ромом и брал с собой нас с Сэмом. Если бы я донес письма до Фэрфилда, мне было бы чем похвастать перед Сэмом. Но отец сказал «нет». Мистер Хирон знал — спорить с отцом нет смысла.

Мистер Хирон допил пиво и встал.

— Я верил в вас, Лайф, — сказал он, — я думал, что могу на вас положиться.

Мой отец тоже встал:

— Я уже пожертвовал, мистер Хирон, многим — я потерял своего сына. Вы знаете, что я не испытываю особой любви к повстанцам, но сражаться в этой войне я не собираюсь.

Мистер Хирон кивнул и вышел вместе с Томом Воррапом. Я убрал со стола пустые кружки.

— Ничего бы со мной не случилось, — сказал я.

Отец положил руку мне на плечо:

— Ты не понимаешь, Тим. Это не деловые письма.

— Что? — удивился я.

— Не знаю, какую игру затеял этот Хирон. Я чувствую, что дело не чисто. Лучше держаться от него подальше. Можешь быть уверен: письма, которые он повсюду рассылает, к делам не имеют никакого отношения. А теперь давай забудем, что он вообще сюда заходил.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Хорошо, отец, — сказал я.

Но я, конечно, ни о чем забыть не смог. Мистер Хирон хотел, чтобы я доставил данные разведки или еще что-то столь же важное. Ночью, лежа в постели на чердаке, я думал только об этом. Конечно, идти в Фэрфилд с секретным донесением было опасно, но желание сделать что-то особенное пересиливало страх. Сэм сейчас переживает удивительные приключения; когда он вернется домой, он наверняка расскажет множество страшных историй о службе в армии, о сражениях и обо всем, что с ним происходило. Мне тоже хотелось чем-нибудь похвастать перед ним. Почему ему одному должна достаться вся слава? Мне тоже хотелось хотя бы немного славы, хотелось, чтобы Сэм уважал меня и гордился мной, чтобы он перестал считать меня ребенком. Я не мог одерживать победы в спорах, но мог быть таким же храбрым и мужественным, как Сэм, и совершать отчаянные поступки.

Я рассердился на отца за то, что он меня не отпустил. Это было нечестно, Сэм же пошел воевать! Я ударил кулаком по кровати. В этот момент я как-то забыл о том, что отец не разрешал Сэму идти на войну и брат просто сбежал.

На следующее утро я продолжал думать обо всем этом, когда доил Старуху Прю, и чем больше думал, тем сильнее злился. Подоив Прю и выгнав ее на пастбище, накормив цыплят и собрав яйца, повесив молоко над колодцем, чтобы оно остудилось, к концу дня я просто кипел от злости. Нечестно, несправедливо было так со мной поступать! Когда я вернулся домой, я был полон решимости спорить с отцом.

Он сидел в пивной за столом и пил чай. Я встал перед ним, изо всех сил стараясь держать спину прямо, посмотрел ему в глаза и сказал:

— Отец, почему я не могу отнести письма мистера Хирона? Вы же тоже на стороне тори!

Он посмотрел на меня, потом подул на чай.

— Потому что я так сказал.

— Я не вижу никаких причин запрещать мне выполнить просьбу мистера Хирона, — упрямо продолжил я.

Отец посмотрел на меня:

— Если ты не прекратишь со мной спорить, то получишь, Тимми.

— Мне наплевать, — ответил я, — если мы считаемся лоялистами, то должны помогать…

Отец со всей силы ударил кулаком по столу, а потом ткнул пальцем мне в грудь.

— Не тебе учить меня, кому мы должны помогать! — воскликнул он.

— Отец…

— Тимоти! Проклятье! Я… — Внезапно отец замолчал на полуслове, и я знал почему. Он вспомнил, как кричал на Сэма, и… Сэм сбежал. Отец испугался, что, если будет кричать на меня, я убегу тоже.

— Пожалуйста, Тим, остынь, — сказал он так спокойно, как только мог, — это опасно. Ты думаешь, что они не тронут тебя только потому, что ты ребенок, но ты заблуждаешься. На этой войне им все равно, ребенок ты или нет, — они убьют тебя, глазом не моргнув, или бросят на тюремный корабль и оставят там гнить. Знаешь, что происходит с людьми на этих кораблях? Они долго не живут. Там свирепствует холера, а если не она, то чахотка или еще что-нибудь пострашнее!.. Тим, это того не стоит.

Я знал, что он прав, не стоило так рисковать, но я все равно хотел совершить отчаянный поступок.

Две недели спустя я придумал, как мне поступить. Я убирал улицу перед таверной и чистил доски, которые мы выложили на ней весной, когда на дороге появился Джерри Сэнфорд.

— Куда ты идешь? — спросил я.

— Сельдь пошла, — ответил он и помахал у меня перед носом удочкой. — Отец разрешил мне пойти порыбачить.

— Везет же тебе. Смотри, чем мне приходится заниматься.

— Спроси своего отца, может, он тебе тоже разрешит.

— Он не разрешит, в таверне слишком много дел.

— Спроси его.

Я зашел в дом. Отец оттирал песчаником стол в пивной.

— Отец, Джерри Сэнфорд идет рыбачить. Можно и я пойду?

— В таверне еще много дел.

— Если мы поймаем много рыбы, ее можно будет засолить.

Он задумался на минуту.

— Хорошо, иди. Неплохо для разнообразия поесть рыбный суп.

Мы с Джерри пошли к нему домой, взяли еще одну удочку, крючки и наживку, а потом пошли к мельничному ручью, который на самом деле назывался рекой Эсптак. Там была плотина, а в сотне ярдах ниже по течению — большой пруд. Весной сельдь шла вверх по течению на нерест, но она не могли перебраться через плотину, поэтому пруд был просто заполнен рыбой. Мы с Джерри поймали дюжину рыбин и здорово провели время. Отец был доволен — он любил рыбный суп! Но я радовался больше всех — теперь у меня появилась возможность уходить из дома!

Глава 6

Труднее всего было встретиться с мистером Хироном. Если бы отец увидел, как мы разговариваем, он бы заподозрил, что дело нечисто, а если бы узнал, что разговор начал я, то сразу понял бы, в чем дело. Но к счастью, два дня спустя мистер Хирон сам зашел в таверну, чтобы купить маленький бочонок рома. Отец как раз отлучился по делам, а мама сказала:

— Тим принесет бочонок вам домой, мистер Хирон.

Я взвалил бочонок на плечи и пошел за мистером Хироном. Мы вошли в его дом с черного хода, я отнес бочонок на кухню и поставил на полку. Мистер Хирон протянул мне пенни.

— Спасибо, сэр, — сказал я.

— Ты еще не забыл о моем предложении? Я мог бы позаниматься с тобой и объяснить, как оценивают землю и заключают сделки.

— Честно говоря, нет, сэр, я не думал об этом. Но я помню о другом вашем предложении. Вы сказали, что я могу заработать немного денег…

— А-а-а… — протянул он, — так, значит, твой отец передумал?

— Да, сэр, — ответил я. — Он сказал, что не против… Если я доставлю письмо и ничего ему про это не скажу, он возражать не будет.

Мистер Хирон положил руку мне на плечо и легонько сжал его:

— Ведь это неправда, Тимоти, разве нет?

Я почувствовал, что краснею.

— Да, сэр. Не совсем правда, сэр.

Он отпустил мою руку:

— Твой отец редко меняет мнение.

Я стоял, не решаясь поднять глаза на мистера Хирона.

— Да, сэр, — сказал я, — но мне все равно хотелось бы пойти. Разве мы не должны хранить верность королю?

Он потер подбородок:

— Боюсь, не все с тобой согласятся.

— Но я так считаю, сэр!

На самом деле у меня не было своего мнения на этот счет, но мне казалось, мистер Хирон скорее согласится, если поверит, что я убежденный лоялист.

Он улыбнулся:

— Ты похож на брата, Тимми.

Меня порадовало, что он сравнил меня с Сэмом.

— Я такой же храбрый, как он. Вот увидите! — сказал я.

— Я верю, — ответил он, — допустим, я попрошу тебя отнести письмо, но что ты скажешь своему отцу?

— Я скажу, что ходил на рыбалку.

— И вернулся домой без рыбы?

— Я скажу, что рыба перестала идти на нерест, или придумаю что-нибудь еще. Не всегда же удается что-то поймать!

Он задумчиво почесал затылок:

— Хорошо, приходи завтра рано утром, и я придумаю, что тебе поручить, чтобы ты смог заработать шиллинг.

Тем же вечером я спросил отца, могу ли я завтра пойти на рыбалку. Он разрешил. На душе у меня было скверно, я лгал отцу, ложь была грехом, и грехом было не почитать своих родителей. Но даже если бы это не было грехом, мне все равно было бы скверно — ведь отец доверял мне, а я его собирался обмануть. Но я слишком сильно жаждал славы, чтобы сохранять честность. В среду утром я встал до восхода солнца, когда только начинало светать, взял для маскировки удочку и крючки и пошел к дому мистера Хирона.

В это время года мог лить дождь как из ведра или могли вдруг ударить морозы, но мне повезло с погодой — с первыми лучами солнца легкий весенний ветер разогнал облака, на деревьях запели птицы, а по краям дороги распустились яркие и веселые дикие цветы. У меня было приподнятое настроение, и, идя к мистеру Хирону, я насвистывал «Янки Дудль», совсем забыв, что нельзя шуметь и привлекать к себе внимание.

Добравшись до дома мистера Хирона, я решил войти с черного хода, который вел на кухню, и постучал, но не успел убрать руку, как дверь распахнулась и мистер Хирон схватил меня за руку и втащил внутрь. Мы прошли по коридору в его кабинет. Меня поразило, как богато он был обставлен. Здесь в маленькой печке горел уголь, на письменном столе лежала кипа бумаг, пол украшал ковер. Мистер Хирон сел за стол, написал что-то на листе бумаги и запечатал его. Потом он сказал:

— Тимоти, поторапливайся. Это письмо должно быть доставлено в Фэрфилд. По крайней мере пять часов уйдет на то, чтобы дойти туда, и пять, чтобы вернуться. Тебе надо успеть домой до того, как стемнеет, чтобы не возбудить подозрения. Ты когда-нибудь был в Фэрфилде?

— Пару раз, — ответил я, — когда мы с отцом и Сэмом ездили за ромом.

— Тогда ты знаешь, где находятся доки. А теперь слушай внимательно. Не доходя до доков, сверни налево. Дальше по дороге будет дом, обшитый белыми и зелеными досками. Постучи в дверь и попроси мистера Бара. Отдашь ему это письмо и получишь шиллинг. Понятно? А теперь повтори все, что я сказал.

Я повторил, потом спрятал письмо под рубашкой, вышел из кабинета мистера Хирона и, осторожно выскользнув с черного хода, пробежал через пастбище, прилегавшее к дому, после чего наконец выбрался на дорогу. Солнце вставало над лугами. Я подумал, что сейчас, наверное, около семи. Солнце не должно было зайти раньше семи часов вечера, — значит, у меня в запасе имелось двенадцать часов; если идти быстро, то времени должно хватить. Я запросто мог вернуться во второй половине дня, и мне еще хватило бы времени, чтобы поймать рыбу и показать отцу! На всякий случай я спрятал рыболовные снасти за каменной стеной.

Я торопился. Несмотря на солнце, веяло прохладой. Погода казалась подходящей для прогулки, я чувствовал легкое возбуждение и совсем не боялся. Я беспокоился только о том, чтобы не выронить письмо, поэтому все время проверял, на месте ли оно. Немного погодя я дошел до места, где начиналась дорога на Фэрфилд. Я остановился на минуту, чтобы передохнуть и переложить письмо за пояс — там, мне казалось, оно будет в большей безопасности. И тут меня окликнули. Я обернулся и увидел Бетси Рид.

— Привет, Тим, — сказала она.

— Привет.

Она подошла ко мне:

— Что ты здесь делаешь? Что там у тебя?

Я поспешно засунул письмо под рубашку.

— Ничего.

— Неправда, — сказала она. — Это письмо. — Она улыбнулась. — У тебя появилась девушка?

— Нет, — сказал я, — мне надо идти. Я спешу.

— Я тебя провожу, — сказала она. — Куда ты идешь?

Я испугался, что она увяжется за мной. Бетси ничего не подозревала, и я не думал, что она специально пойдет в таверну, чтобы рассказать о встрече со мной, но вот случайно что-нибудь сболтнуть она, конечно, могла.

— Я иду на рыбалку, — ответил я.

— На рыбалку? По Фэрфилдской дороге?

— В мельничном ручье много сельди.

— Но ты идешь не в том направлении.

— Я там уже был, но сельди тогда не было, и я решил пойти куда-нибудь еще, — сказал я и покраснел, чувствуя, что совсем запутался.

— А хочешь знать, куда иду я? — спросила она.

— Конечно, — сказал я.

— Я иду в Хорснек. Отгадай зачем.

Мне было легче, когда говорила она, это спасало меня от нового вранья.

— Не знаю, наверное, хочешь купить ткань.

— Нет. Попробуй еще раз!

Хорснек тоже был на Лонг-Айленд-Саунд, но гораздо дальше, чем Фэрфилд. Я не мог понять, что ей там нужно.

— Хочешь навестить родственников?

— У меня нет там родственников.

— Тогда зачем?

— Увидеться с Сэмом.

Я замер:

— Как с Сэмом? Он что, в Хорснеке?

— Мне нельзя тебе рассказывать. Ты — тори.

Мы стояли на дороге и смотрели друг на друга. Я был страшно взволнован.

— Но откуда ты знаешь, где Сэм?

— Мне сказал мистер Хирон.

— Мистер Хирон?! А он откуда знает? Он же тори!

Она нахмурилась:

— Я это знаю, но он сказал, что Сэм с интендантом ищет в тех местах коров для закупки.

То, что она говорила, было полной бессмыслицей. Мистер Хирон принадлежал к тори, поэтому он не мог знать, где находятся американские интенданты. Неожиданно я понял, что зря теряю время.

— А ты можешь сказать, где сейчас Сэм? Я тоже хочу его увидеть.

— Я тебе не скажу. Ты — тори.

— Но это нечестно, Бетси. Он же мой брат!

— Тим, ты же чуть не застрелил его!

Я покраснел.

— С ним все в порядке?

— Он сражался. Но думаю, не стоит тебе об этом рассказывать.

— Но раз сражение уже состоялось, ты уже можешь мне о нем рассказать, разве нет?

— Лучше не стоит, — сказала она.

— Послушай, — сказал я, — мне надо идти.

Мы зашагали.

— И все-таки куда это ты так спешишь? — поинтересовалась она.

— Если ты мне ничего не расскажешь, я тоже тебе не расскажу. — Я подумал, что очень достойно ей ответил. Этот ответ напомнил о победах Сэма в спорах.

— Подумаешь! — сказала она. — Я и так знаю, что ты несешь кому-то любовное письмо.

— Из-за Сэма у тебя на уме одна любовь, — сказал я. — Бетси, а почему утром мистер Хирон ничего не сказал мне про Сэма?

— Потому что ты — тори.

— Но он же тоже!

Она остановилась:

— А зачем ты утром ходил к мистеру Хирону?

Я понял, что совершил большую ошибку.

— Да просто шел мимо его дома, а он там стоял.

— Где это там?

— Он стоял во дворе.

— И что же он там делал?

— Откуда мне знать, что он делал!

— Он не мог там стоять… Письмо! Тим, ты лжешь! Письмо! Он дал тебе письмо! Тим, что ты собираешься с делать с этим письмом?!

Она была очень взволнована и чуть ли не прыгала.

— Мне надо идти, Бетси.

Она загородила мне дорогу:

— Ты никуда не пойдешь, пока не расскажешь мне о письме!

Она была выше меня, но ненамного, и я подумал, что раз я мальчик, то сумею отпихнуть ее и убежать, если она попытается меня остановить.

— Это личное письмо, — сказал я, — я не могу тебе о нем рассказать.

— Нет, Тим! — закричала она. — Дай сюда это письмо!

— Нет, — сказал я и попытался пройти, но она снова перегородила мне дорогу.

— Тим! — завопила она. — Ты знаешь, что в этом письме?! Донос на Сэма!

Это шокировало меня.

— Не может быть! Зачем мистеру Хирону доносить на Сэма?!

— Не только на Сэма. Разве ты не понимаешь?! Он узнал, где Сэм и интендант покупают скот, и теперь хочет оповестить об этом красные мундиры. Они найдут Сэма и убьют его! Дай мне письмо!

Она схватила меня за рубашку, но я вырвался:

— Не надо, Бетси! Я обещал мистеру Хирону!..

— Тим, из-за тебя Сэма убьют! Им устроят засаду, а потом убьют!

— Нет! Нет! — закричал я.

— Это правда, Тим! Подумай сам! Ты не должен доставить это письмо!

— Я должен, — ответил я.

Она стояла передо мной и умоляла:

— Тим, давай откроем и посмотрим. Если там нет ничего важного, тогда неси его куда хочешь!

— Я не могу повредить печать, Бетси. Это письмо мистера Хирона. Меня за это посадят в тюрьму.

— Тим, они хотят убить твоего брата! Выкинь письмо, скажешь, что ты его потерял.

Я не знал, что делать. Мне было плохо, я был напуган.

— Тим, дай мне письмо!

— Бетси…

Не успел я договорить, как она набросилась на меня. Она застала меня врасплох, и я упал. Лежа на мне, она пыталась засунуть руку мне под рубашку.

— Черт побери! Бетси! — закричал я и схватил ее за волосы, но она вырвалась. Я начал брыкаться, пытаясь побольнее ударить ее ногой, но никак не мог дать ей хорошего пинка. Я ударил ее рукой по спине. — Слезь с меня!

— Ни за что, пока не заберу письмо! — сказала она, схватила меня за рубашку и попыталась ее стащить.

Тогда я изо всех сил ударил ее по голове.

— Маленький мерзавец! — закричала она и ударила меня по лицу со всей силой, на какую только была способна. Нос пронзила жгучая боль, из глаз потекли слезы.

— Черт побери! — закричал я, схватил ее за плечи, пытаясь оттолкнуть от себя.

В этот момент она схватила письмо и сама отпрыгнула в сторону. Не поднимаясь, я ударил ее ногой по лодыжке. Удар был сильным, она пошатнулась, но не упала и побежала по Фэрфилдской дороге, так быстро, как только могла. На бегу она распечатала письмо, пробежала его глазами и вдруг бросила на дорогу. Я поднял письмо и прочитал: «Если письмо получено — на посыльного можно положиться».

Глава 7

Лето 1776 года прошло так же быстро, как наступило. Я старался держаться подальше от мистера Хирона. Если я видел, что он идет к таверне, то отправлялся чистить коровник или бежал в лес за дровами. Но несколько раз ему удалось застать меня врасплох, чем, однако, он не воспользовался. Казалось, он забыл о письме. Он просто говорил: «Здравствуй, Тимоти» или: «Прекрасный день, не правда ли, Тимоти?» — и я отвечал: «Да, сэр» — или что-нибудь в том же духе.

Война продолжалась. Нас она почти не затрагивала, если, конечно, не считать ушедшего воевать Сэма. Правда, все хуже становилось с едой и самыми разными вещами. К примеру, мужчины, сохранившие ружья, не могли достать ни пороха, ни пуль. Не лучше обстояло дело с кожей и тканью, которые подчистую изымались у населения для обмундирования солдат.

Мы вспоминали о войне, лишь когда ополченцы проходили через город или когда мы видели раненого или отслужившего солдата, возвращавшегося домой.

Мы получили два письма от Сэма, вернее, их получила мама. Одно пришло в августе, а другое — в сентябре. В первом Сэм писал о сражениях в Нью-Йорке. Войска повстанцев были разбиты, и британцы заняли город, но Сэм описывал это так, как будто повстанцы одержали великую победу. Он написал, что его полк прекрасно воевал и британцам повезло, что они смогли уйти оттуда живыми, но мне-то казалось, что все было наоборот. Второе письмо было короче. Сэм писал, что они расположились лагерем где-то в Нью-Джерси и, возможно, там перезимуют. Ему приходилось тяжело. Часто солдаты голодали, ели одни сухари и пили только воду. Их одежда совсем износилась, а новой не было. У некоторых даже не было обуви, и они ходили босиком. В плохую погоду они оборачивали ноги тряпками, чтобы не замерзнуть. Но Сэм писал, что никто не унывает и у всех парней приподнятое настроение.

Мама и отец ссорились из-за этих писем. Когда пришло первое, мама решила на него ответить. Отец запретил. Он сказал, что мама не должна поддерживать Сэма в его упрямстве. Мама спорила с ним, но отец не сдавался: Сэм должен понять, что мы не будем одобрять его поступки, пока он не опомнится, не поймет свою неправоту и не вернется. Но когда пришло второе письмо, мама сказала, что ей все равно, что там думает отец, и она ответит Сэму. Из-за этого они снова поссорились, они думали, что я сплю, и очень громко спорили. Я надеялся, что мама победит в споре. Я представлял, как по вечерам Сэм писал эти письма, и мне грустно было думать, что никто на них не ответит; впрочем, я знал, что Бетси Рид наверняка ему писала.

Отец стоял на своем:

— Мальчишку надо проучить! Он слишком своеволен.

— Он уже не мальчик, — возразила мама.

— Нет, он еще мальчишка, ему же всего шестнадцать, Сюзанна.

— Семнадцать, Лайф. А сколько тебе было лет, когда ты ушел из дома?

— Это совсем другое! — раздраженно воскликнул отец. — Вспомни, нас было восемь детей, слишком много ртов, чтобы всех прокормить!

— И все же ты ушел из дома, когда тебе было всего шестнадцать, Лайф.

— Сэм слишком упрям.

— А ты разве нет?

— Я его отец, и никто не имеет права обсуждать мое поведение!

Мама рассмеялась:

— Ты не любишь, когда тебе говорят, что делать, но сам хочешь, чтобы Сэм тебя слушался. Я напишу ему, Лайф. Он наверняка волнуется о нас.

— Я не хочу, чтобы ты писала ему, Сюзанна.

— Знаю, что не хочешь, Лайф, но я ему напишу.

Я услышал, как отец что-то пробурчал, потом хлопнула дверь, и он пошел в коровник. Я захлопал в ладоши, обрадовавшись, что Сэм получит от нас письмо.

Осенью 1776 года отец, как обычно, собрался поехать в Верплэнкс-Пойнт, и я в первый раз должен был поехать вместе с ним. До города было около сорока миль. Я никогда так далеко не ездил. Обычно отцу помогал Сэм, а когда он пошел в колледж, отец стал брать с собой Тома Воррапа; но на этот раз Том был занят, поэтому ему пришлось взять с собой меня.

Верплэнкс-Пойнт находится на реке Гудзон, к югу от Пикскила. Товары туда доставлялись по воде из Нью-Йорка и Олбани. Наша задача состояла в том, чтобы перегнать в Верплэнкс-Пойнт скот для продажи, а на вырученные деньги купить припасы для таверны и магазина — ром, ткань, горшки, кастрюли, сковородки и другую кухонную утварь, иголки, нитки и тому подобные вещи.

В октябре отец начал собирать скот. Каких-то животных он получил у фермеров в счет долговых выплат, каких-то просто купил, зная, что сможет выгодно перепродать. На перегон скота у нас должно было уйти три дня, хотя вообще-то до Верплэнкс-Пойнта был один день пути на лошади; у нас была также повозка, запряженная волами, — в нее отец собирался погрузить свиней.

По дороге он планировал увидеться со своими знакомыми и переночевать у наших родственников, которых я никогда не видел. Отец всегда останавливался у них. Каждый год родственники ждали его приезда — благодаря этим встречам мы узнавали семейные новости.

Наше отправление было запланировано на конец ноября. Дело в том, что ближе к зиме говядина поднималась в цене. Однако и затягивать до снега было нельзя. Сани с легкостью скользили по снегу, но стадо шло слишком медленно, и к тому же снег лишал животных подножного корма. В начале ноября отец стал внимательно следить за погодой. Он сверялся с календарями и спрашивал совета у тех фермеров, о которых говорили, что они умеют предсказывать погоду. Но и календари, и предсказатели никогда не сходились во мнении; поэтому отец, по правде говоря, всерьез полагался только на себя.

Вообще-то отец не хотел брать меня с собой.

— Ты слишком мал, чтобы управлять повозкой, — сказал он мне.

— Я знаю, как управлять повозкой, отец. Я делал это множество раз!

— Но при этом тебе не надо было смотреть за тридцатью коровами! Кроме того, в лесах полно ковбоев. Они утверждают, что они патриоты и собирают коров на мясо для войск, но они просто воры. А у нас больше нет ружья. Я не хочу подвергать тебя опасности.

Отец был прав, когда говорил о ковбоях. Мы слышали множество историй об этих парнях. Вся территория графства Вестчестер, от границы Коннектикута до реки Гудзон, была ничейной землей, и здесь хозяйничали скотокрады, которые всегда были неотъемлемой частью войны.

— Я не трус, отец, — сказал я.

Он покачал головой:

— Я не хочу брать тебя с собой, Тим, но у меня нет выбора. Кроме тебя, помочь мне некому.

Я был очень рад, что отец не стал искать другого помощника. Ведь нет ничего скучнее, как день за днем сидеть в таверне, разжигать огонь в камине, рубить дрова, убираться и смотреть за цыплятами, Старухой Прю и свиньями. Предстоящая поездка волновала меня, мне предстояло чудесное приключение — одна река Гудзон чего стоила, говорили, она с милю шириной, и я предвкушал, как буду смотреть на идущие по ней корабли. Кроме того, я смогу несколько дней не ходить в школу!

Двенадцатого ноября отец сказал:

— Похоже, дело идет к зиме, я думаю, что через день или два надо трогаться в путь.

Его догадка оказалась правильной. Когда через два дня мы пустились в путь, земля была покрыта тонким слоем снега, который выпал ночью. Утром его растопило солнце, дорога покрылась грязью. Я шел рядом с повозкой, направляя волов и подгоняя их, когда они замедляли ход. В повозке лежали четыре свиньи со связанными ногами. Они вели себя очень беспокойно. Отец ехал позади на лошади по кличке Грей и следил, чтобы коровы не отбивались от стада. Мы двигались довольно медленно. Заняться было нечем, разве что смотреть на холмы и поля, разглядывать дома. Из окон на нас смотрели дети. Под их взглядами я начинал гордиться: я уже был мужчиной и вел стадо. Я покрикивал на волов и стегал их хворостиной — просто, чтобы показать, как легко я управляюсь с волами.

Отец решил пройти до Денбери, а затем повернуть на юг, чтобы пройти через Риджбери и, перейдя через границу, попасть в Нью-Йорк, где мы бы переночевали у наших родственников. На следующий день мы должны были остановиться на ночлег у друзей отца на их ферме рядом с Голденс-Бриджем. Это не был самый прямой путь до Верплэнкс-Пойнта, но отец выбрал его, чтобы навестить родственников.

К обеду мы дошли до Риджбери. Останавливаться, чтобы перекусить, мы не стали, тем более что по дороге поели печенья и выпили немного пива, чтобы утолить жажду. Мы не разговаривали, потому что коровы слишком громко мычали и заглушали наши голоса. Они производили столько шума, что мы не услышали, как к нам приближаются всадники, — они появились прямо перед нами из-за холма.

Их было шестеро, и они были вооружены — в основном старыми мушкетами, но у одного или двоих имелись шпаги и пистолеты. Они были одеты в обычную одежду — коричневые рубашки и штаны и грязные ботинки. Когда они приблизились, я погнал волов на край дороги, чтобы их пропустить. Но они не проехали мимо, а обступили нас со всех сторон. Я прикрикнул на быков. Стадо остановилось и сбилось в кучу. Я обернулся и посмотрел на отца.

Он выглядел очень спокойным.

— В чем дело? — спросил он.

Один из ковбоев пробрался через стадо к отцу.

— Как вас зовут? — спросил он.

— А для чего вам нужно мое имя? — спросил отец.

Я надеялся, что он не станет спорить с этим мужчиной.

— Я действую по поручению правительства, — сказал ковбой.

— Не сомневаюсь, — ответил отец.

— Отвечайте на вопрос, или мы вздернем вас вместе с мальчишкой на ближайшем дереве.

— Микер, — ответил отец.

— Откуда?

— Из Реддинга.

— Из Реддинга?! — Мужчина повернулся в седле и соскользнул на грязную дорогу. — Так вы из города тори! И это стадо закончит свой путь в животах красных мундиров.

Отец пожал плечами:

— Не знаю, где оно его закончит, и, честно говоря, мне все равно. Я уже десять лет продаю скотину в Верплэнкс-Пойнте, и меня еще ни разу не спрашивали, кто ее съест.

— Времена изменились, Микер. Теперь нам есть дело до того, кто ее съест. И мы не хотим, чтобы мясо досталось красным мундирам! Из Верплэнкс-Пойнта говядину поставляют только в Нью-Йорк, а Нью-Йорк в руках у красных мундиров.

Я был очень напуган. Мужчина, разговаривавший с отцом, выглядел жестоким и беспощадным.

Отец снова пожал плечами:

— Не мне говорить тому, кто купил у меня корову, что с ней делать. Это его дело.

— Тогда не надо продавать ее неподходящему человеку, разве нет?

— Я не могу определить, какой человек подходящий, а…

— Слезай с коня, тори!

— Я не люблю, когда мне приказывают, — спокойно сказал отец.

— Пожалуйста, отец! — взмолился я.

— Черт с тобой, — сказал ковбой, — если ты сам не хочешь слезть с лошади, то я тебя помогу.

Он вытащил пистолет и направил лошадь к отцу.

— Отец! — закричал я.

Отец нахмурился и покачал головой, но слез.

— Так-то лучше, — сказал мужчина. — А мальчишка пусть идет в поле и сядет там.

Я посмотрел на отца.

— Делай, что тебе говорят, Тим! Давай! Иди!

Коровы тем временем стали разбредаться повсюду, некоторые вышли на дорогу перед повозкой, другие двигались вдоль дороги в поисках корма. Я прошел мимо двух коров и сел в пятидесяти ярдах от того места, где отец разговаривал с ковбоями. Я знал, что он пытается уговорить их не забирать стадо. Если бы мы его потеряли, нам пришлось бы тяжело…

Я видел, как отец жестикулировал, показывая то на дорогу, то на меня, пытаясь что-то объяснить этим людям. Отец казался таким спокойным и уверенным в себе, но я спрашивал себя, так ли он спокоен на самом деле. Мне было страшно.

Тут вдруг мужчина, который разговаривал с отцом, наклонился в седле и чем-то его ударил — наверное, рукояткой пистолета. Отец закрыл голову руками. Мужчина снова его ударил, и отец упал. Мне не было видно, что с ним, потому что он упал среди коров. Я вскочил на ноги.

— Отец! — закричал я. Ковбои обернулись и посмотрели на меня. — Пожалуйста, — закричал я, — пожалуйста, не бейте его!

Ковбои отвернулись. Человек, ударивший отца, слез с лошади и стал смотреть вниз. Я знал, что он смотрит на отца. Он все еще держал пистолет в руках.

— Пожалуйста, не убивайте его! — закричал я. — Не стреляйте!

Но они даже не обернулись. Мужчина продолжал размахивать пистолетом. Он разговаривал, но я не слышал, что именно он говорит. Я стоял посреди поля, не зная, что делать дальше. Может быть, надо было бежать и звать на помощь. Но если бы ковбои увидели, что я побежал, они бы с легкостью меня поймали. Я посмотрел на ковбоев, они не сводили глаз с отца. Тогда я развернулся и побежал по полю. Я услышал, как позади меня кто-то кричит, а потом топот копыт. Обернувшись, я увидел, что ковбои несутся по дороге туда, откуда появились, оставив на поле и стадо, и телегу. Я смотрел на них с изумлением, пока не увидел приближающихся всадников. Их было очень много, они неслись галопом. Приблизившись к коровам, они осадили лошадей. Двое спешились, а остальные начали прокладывать себе дорогу через стадо в надежде догнать ковбоев. Я увидел, что отец пытается встать, и бросился к нему.

Когда я подбежал к отцу, спешившиеся всадники уже помогли ему встать.

— Не волнуйся, Тим. Со мной все в порядке, — сказал он.

Рана у него на голове кровоточила, а под глазом был глубокий порез. Глаз заплыл и на следующий день превратился в один большой синяк. Отец сел, и один из мужчин промыл ему рану водой из кожаной фляги и перевязал платком.

— Кто были эти люди? — спросил отец. — Ковбои?

— Скорее воры. У нас появились сведения, что они будут здесь сегодня утром, и мы повсюду их искали. Вы ведь тори, сэр?

— Я хочу жить, а не воевать, — ответил отец. — Мы с сыном просто хотели продать стадо в Верплэнкс-Пойнте. Я там торгую каждый год.

— В Верплэнкс-Пойнте? — Мужчина усмехнулся. — Мы проследим, чтобы оно попало в Нью-Йорк. В наших краях еще много людей, верных его величеству.

Они дождались, пока вернутся их товарищи, а потом проводили нас до границы Нью-Йорка. А там нам дали другой эскорт. Я впервые был в Нью-Йорке и чувствовал себя разочарованным. Здесь все было таким же, как у нас. Ничего нового я не увидел.

Глава 8

Мои родственники из Южного Салема Платты держали ферму недалеко от Риджфилдской дороги. Семья была большой — сами хозяева, шестеро детей — четыре девочки и два мальчика — и тетя, сестра то ли хозяина, то ли хозяйки. Они с трудом помещались в доме; четыре девочки спали в одной комнате с тетей: трое младших спали в одной кровати, а старшая девочка и тетя — в другой. Мальчики спали в коровнике и только в холодные дни — в доме; они клали тюфяки на кухне перед очагом. Когда я увидел, как мало у них места, то порадовался, что мы с Сэмом выросли не на ферме, а в таверне и у нас никогда не было недостатка в комнатах.

Мы добрались до Южного Салема, когда уже стемнело. Платты накормили нас хлебом и тушеным мясом с овощами. Вся семья собралась на кухне, чтобы поговорить. Казалось, они хотели беседовать сразу обо всем. Они год не видели отца и теперь хотели узнать все новости: как мама, изменила ли война Реддинг, где находится Сэм и многое, многое другое. Я возбуждал их любопытство — они двенадцать лет слышали обо мне, но ни разу не видели, и наконец у них появилась такая возможность. Я тоже все время слышал о них, и мне тоже было интересно на них посмотреть.

Я стеснялся, а они нет, потому что были у себя дома. Поэтому все начали расспрашивать меня, пока мистер Платт не заставил их замолчать, чтобы поговорить с отцом. Отец рассказал, что произошло с нами по дороге.

Мистер Платт слушал и кивал. Он был высоким и худым, таким худым, что на нем болталась одежда.

— Они называют себя патриотами и говорят, что всего лишь мешают британцам покупать скот, но не верь этому. На самом деле они просто отбирают коров у людей и сами их продают британцам. Они обыкновенные воры. — Он разозлился. — Люди потеряли всякое понятие о приличиях…

— У нас в Реддинге такого нет, — сказал отец.

— И здесь быть не должно!

Наполнив живот горячей пищей и сидя у огня, я старался не заснуть. Я знал, что надо лечь, ведь впереди был еще один тяжелый день, но не хотел пропустить ни слова из того, о чем они говорили.

— Хорошо, что в Реддинге все не настолько плохо, — заметил отец.

— Вам повезло. А здесь людей линчуют, дома поджигают, скот забивают. Причем обе стороны! Одни поджигают дома, а другие мстят. Скоро дойдет до того, что они начнут вешать людей. Точно говорю тебе, Лайф.

— А наш конвой? На чьей стороне он?

— Мы тут создали комитет, который обеспечивает безопасность. Только он и следит за порядком. Вам повезло — комитет вовремя пришел вам на помощь. Да и дальше вам неприятностей не избежать…

Отец покачал головой:

— Думаю, в следующем году я не поеду сюда без охраны.

— Ты прав, Лайф.

Мои глаза закрылись. Я попытался их открыть. Отец потряс меня за плечо и сказал:

— Тим, иди спать!

Мой кузен Иезекиль Платт отвел меня в коровник. Он был ненамного старше меня — высокий, худощавый, как его отец, и рыжий. Мы поднялись на сеновал, взбили тюфяки и, поудобнее устроившись, легли спать. Иезекиль сгорал от любопытства, ему хотелось поболтать.

— А ты испугался, когда появились эти люди?

Мне не хотелось признаваться, что я был напуган, но и лгать тоже не хотелось.

— Немного, — ответил я, — а с тобой когда-нибудь такое случалось?

— Такого нет, но отец говорит, что это только потому, что мы ни во что не вмешиваемся.

— Ты тори? — спросил я.

— Конечно! А ты разве нет?

— Думаю, да, — ответил я, — только иногда я в этом не уверен. Ты знал, что Сэм сражается за повстанцев?

— Мы об этом слышали, — сказал Иезекиль. — Когда отец узнал об этом, то впал в ярость. Он сказал, что Сэм умный мальчик и удивительно, что он дал себя одурачить.

— Он сражался под Нью-Йорком, — сказал я. — Отец говорит, что он очень храбрый и умный, но слишком упрямый.

— А мой отец говорит, что глупо присоединяться к повстанцам. Когда война кончится, их всех, наверное, повесят.

— Они могут и победить, — заметил я.

— Не могут. Как можно победить британскую армию?! Британцы их проучат.

— Ну, не знаю, — сказал я. — Когда Сэм объясняет, то выходит, что правильнее быть повстанцем, а когда отец — то тори. Но если хочешь знать, я думаю, что отцу на самом деле это все равно. Он просто против войны.

С минуту мы молчали.

— А если ты пойдешь в солдаты, то на чьей стороне будешь сражаться?

— Наверное, на стороне тори, — сказал я, но в душе не был в этом так уж уверен. Допустим, я бы пошел воевать на стороне тори, а что, если бы мы сражались с повстанцами и вдруг передо мной оказался бы Сэм?

Мы встали до восхода солнца, запрягли волов в телегу, забрали стадо с пастбища Платтов, где оставляли его на ночь, и отправились в путь. Нам надо было добраться до Пикскила на реке Гудзон, затем повернуть на юг и спуститься вниз по течению реки до Верплэнкс-Пойнта. Из Южного Салема до Пикскила было больше двадцати миль. У нас должен был уйти весь день на то, чтобы пройти пятнадцать миль до следующей остановки у друзей отца, живших по соседству с племенем могикан. Там нас ждал следующий конвой. Я хотел поскорее туда добраться. После происшествия на дороге мне разонравилось путешествовать по стране без охраны.

Мы переночевали у друзей отца, а утром конвой проводил нас до Пикскила. Это был очень большой город, стоящий на берегу реки Гудзон, — там жило несколько сотен людей. Я не мог поверить своим глазам — Гудзон с его высокими, обрывистыми берегами была самой большой рекой, какую мне довелось видеть до сих пор. Река и вид, который с нее открывался, были такими красивыми, что я не мог оторвать глаз.

— Какая она широкая, отец! — воскликнул я.

Он усмехнулся:

— Широкая, Тимми? Вот подожди, когда мы доберемся до Верплэнкс-Пойнта, ты увидишь по-настоящему широкую реку!

От Пикскила мы повернули на юг и поехали по дороге вдоль реки. Как же это было здорово! Меня охватило невольное волнение. По реке вверх и вниз по течению скользили лодки, у пристаней стояли плоскодонки и гребные шлюпки. Мужчины и мальчики рыбачили в доках, а пару раз мы видели, как люди ловят рыбу неводом. Это казалось гораздо веселее, чем работать в таверне!

— Лучше бы мы жили здесь, отец! — воскликнул я.

Он пожал плечами:

— Что об этом говорить…

— Это было бы лучше для нас! — сказал я.

— Конечно, река красивая, — ответил отец, — но ловить рыбу — тяжелый труд. Попробуй как-нибудь закинуть невод из лодки и достать, сам узнаешь.

— А эти люди — тори?

— Здесь все перемешались. Когда-то тут высадились датчане и расселились вдоль берега. Им нет никакого дела ни до короля, ни до его короны.

К концу дня мы добрались до Верплэнкс-Пойнта — длинной песчаной косы, которую омывала река. Отец был прав — здесь Гудзон был по-настоящему широким; я едва различал дома и холмы на другом берегу. Он был похож на огромное озеро со множеством лодок.

— Эту часть реки называют Хэйверстроу-Бэй, — сказал мне отец.

Берег в Верплэнкс-Пойнте был пологий. Повсюду здесь имелись небольшие загоны для крупного скота, овец и свиней. В Нью-Йорке были расквартированы тысячи британских солдат и моряков, да и самих жителей было не меньше двадцати пяти тысяч. Им было нужно много мяса, и поэтому цены все время росли.

Отец нашел мистера Богардуса, которому обычно продавал скот, и мы загнали наше стадо в загон. Туда же поместили снятых с повозки свиней. Отец сказал:

— Мне надо поговорить с мистером Богардусом. А ты можешь прогуляться, но далеко не отходи.

Багровое холодное солнце опускалось за темные холмы. Хорошо, что мы вот-вот продадим скот. Теперь мне не о чем было беспокоиться, и мысль об этом грела душу. Возвращаться будет проще, придется следить только за повозкой с товарами. Конечно, мы можем снова столкнуться с ковбоями, но, кажется, отца это не сильно беспокоило, поэтому я выбросил все страхи из головы и пошел к пристани, чтобы посмотреть, что там происходит. Вода в реке начала темнеть, лодки возвращались назад к пристани. Рыбаки привязывали их и доставали со дна бочонки с рыбой. Среди улова попадались даже осетры. Я понял, что отец прав: они выглядели изможденными. Один из мальчиков примерно моих лет сошел с лодки на берег и сел на землю, не в силах пошевелиться от усталости.

Тут же рыбаки стали чистить рыбу. Я удивился тому, как быстро они это делают — несколько взмахов ножа, и рыбина выпотрошена.

Я замерз и отправился с пристани назад, к загонам. Около животных было теплее. Вскоре сюда же пришел и отец и повел меня в таверну ужинать. Он был доволен, ему хорошо заплатили за наших коров — благодаря этому удалось купить почти все, что было запланировано: два бочонка рома, полдюжины мешков с солью, несколько бочонков патоки, большой ящик чая, мешок кофейных бобов, дюжину медных и два оловянных котла, ящик медных пряжек, сверла, ножи, напильники, топоры и лопаты, а еще черный и ямайский перец, корицу и сахарную пудру.

Мы переночевали в таверне.

— Если бы на улице не было так холодно, то могли бы сэкономить и поспать в повозке, — сказал отец.

На следующее утро мы погрузили покупки на телегу и тронулись в обратный путь. Отец привязал лошадь позади повозки и пошел рядом со мной, помогая управляться с волами. Я радовался, что мы идем вместе, но было жалко прощаться с рекой Гудзон. Когда мы дошли до Пикскила и начали подниматься на холм, я продолжал оглядываться на воду, блестевшую в лучах солнца; наконец река скрылась из виду.

Мы переночевали у друзей отца, живших по соседству с могиканами. Утром мы встали с восходом солнца и снова отправились в путь. Небо было затянуто тучами.

— Скоро пойдет снег, — сказал отец.

— Довольно холодно, — согласился я.

— Ночью будет еще холоднее, — кивнул он. — Я надеюсь, мы успеем добраться домой до того, как выпадет снег. Не хотелось бы путешествовать, когда волы скользят на каждой кочке. У нас проблема, Тим. Я не хочу идти через Риджбери, нет желания снова встречаться с грабителями. Вообще-то я думал, мы повернем немного южнее, в сторону Коннектикута к Уилтон-Пэришу, а затем направимся через Ампавог в Реддинг, но это займет полдня, и, если выпадет снег, я не уверен, что стоит это делать.

Я вздрогнул от одной мысли о ковбоях.

— Они могут нас поджидать?

Отец пожал плечами:

— Они знают, что нам придется вернуться. Могикане говорят, что два дня назад на дороге в Риджбери ранили перегонщика скота из Норфилда, а скот угнали.

— Его убили?

— Никто не знает. На слухи нельзя полагаться. — Он покачал головой. — Не знаю, что делать, Тим. Если выпадет снег, то лучше добираться самым коротким путем, но мне не хотелось бы проходить через Риджбери.

— Если пойдет сильный снег, ковбои вряд ли станут дежурить на дороге.

— Может быть, — сказал отец.

Я замолчал.

Мы пошли быстрее. Я вел волов, а отец то шел рядом со мной, то садился на лошадь и ехал впереди. Я знал, зачем он это делает, — высматривает, нет ли впереди ковбоев.

Во второй половине дня пошел снег. Сначала слабый — легкие снежинки медленно кружились по небу.

— Проклятье! — воскликнул отец. — Проклятье!

— Может быть, он прекратится, — сказал я.

— Нет, — сказал он, — мы влипли.

Мы снова ускорили шаг. Скоро снег пошел сильнее и гуще. Холодало, и время от времени сильный порыв ветра бросал снег нам в лицо.

— Скоро он пойдет еще сильнее, — сказал отец.

— Может быть, он пройдет, — сказал я.

— Боюсь, что нет, Тим. — Он нахмурился. — Думаю, все-таки лучше пойти через Риджбери.

К часу дня уже шел настоящий снегопад. Ветер усиливался, снег хлестал по нашим лицам. Мы шли, опустив головы, я спрятал руки под рубашку, чтобы согреться.

К полудню мы достигли развилки дороги.

— Придержи волов, — сказал отец. Он стоял около повозки и осматривался. Выпало уже шесть дюймов снега, и конца этому не было видно. — Отсюда мы можем повернуть в Уилтон-Пэриш, — сказал отец. Потом покачал головой. — Не получится, Тим. В такую погоду мы не сможем идти всю ночь. Нам надо поспешить и добраться до Южного Салема, переждать у Платтов, пока снег не прекратится, а потом попытаться пройти через Риджбери.

Я чувствовал себя скверно. Лицо и руки замерзли, ботинки промокли насквозь, и ноги тоже начали замерзать. Я все время думал о ковбоях. Нам повезло, что мы ушли от них живыми. Теперь они наверняка кипели от злости и неизвестно, что сделают, если мы им снова попадемся.

— Отец, а нам могут дать конвой до Риджбери?

— Не знаю, — ответил он. — Мы попросим об этом.

Дорога казалась бесконечной. Из-за ветра и снега волы шли с трудом. Нам с отцом пришлось идти по обе стороны от них, чтобы они шли прямо. Они моргали, трясли большими головами и мычали, но разбушевавшийся ветер заглушал их мычание. Волов приходилось все время подгонять. Несколько раз они останавливались, как вкопанные. Тогда мы хлестали их, чтобы заставить сдвинуться с места. Казалось, это будет длиться бесконечно. Из-за метели я не мог понять, где мы находимся. Видимость была не больше двадцати ярдов, мы различали только лес и дома по краям дороги. Но отец ориентировался хорошо.

— Держись, Тим, — говорил он, — до таверны Гринов осталась только миля, а там еще три.

— А мы можем согреться у Гринов?

— Чем меньше людей будет знать, куда мы идем, тем лучше, — сказал отец.

Темнело. Волы упирались, и мы шли все медленнее и медленнее. Снега навалило уже по колено, волы скользили и спотыкались. Наконец стало так темно, словно нас похоронили заживо. Я шел впереди, а отец погонял волов сзади. Мы не разговаривали, только иногда отец произносил короткое ругательство. Было трудно не потерять дорогу, ориентироваться мне помогали ограды. Оборачиваясь, я с трудом различал в темноте волов и телегу. Отец сказал:

— Это перекресток. Осталось всего две мили, Тим.

Но эти две мили показались мне бесконечными.

Наконец впереди забрезжил свет, и мы увидели дом. Свет падал из его окон. Мы провели волов в коровник. Я дал им сена и пошел в дом вслед за отцом. На кухне в камине горел огонь, пахло кукурузными лепешками и горячей подливкой. Платты столпились вокруг меня, помогая снять промокшую одежду. Я разделся догола, и мне было все равно, что на меня смотрели девчонки. Меня завернули в одеяло, усадили у камина и дали тарелку с бобами и горячую кукурузную лепешку. Я вдруг засмеялся — так хорошо почувствовать себя в тепле и в безопасности.

Глава 9

Наутро снег перестал идти и в небе сияло солнце. Вода ручейками стекала по крыше. Было так красиво — снег на полях искрился под лучами солнца. Но эта красота совсем меня не радовала. Я знал: идти по колено в снегу с повозкой, запряженной волами, до самого Реддинга будет нелегкой задачей. Наши ноги сразу промокнут и всю дорогу останутся мокрыми, а когда снег начнет таять, нам придется идти по скользкому месиву. Миссис Платт приготовила нам завтрак. Мы поели, попрощались со всеми, запрягли волов и вышли на дорогу.

— А нам дадут охрану? — спросил я отца.

— Не знаю, — ответил он. — Вчера вечером Платты пытались договориться об этом, но в такую метель найдется немного охотников ездить верхом. Однако у этой погоды есть и свои плюсы, — возможно, разбойники этого тоже не захотят. Ты пойдешь с волами и будешь за ними смотреть, а я поеду впереди.

Так мы и сделали. Отец проезжал две или три мили, а затем возвращался, чтобы проверить, как у меня дела, а потом снова уезжал вперед. Если бы он вдруг увидел впереди ковбоев, то смог бы вернуться ко мне и мы могли бы спрятаться.

— Если я закричу, не жди меня, сразу беги к лесу. По такому снегу они в лес на лошадях не поедут.

Единственным недостатком в этом плане было то, что в здешних краях рядом с дорогой не было леса. Большинство фермеров уже вырубили все деревья поблизости от своих домов. Пробираясь по снегу, я думал, куда бежать, если что-нибудь произойдет. Хотя понимал, что не так-то просто убегать по такому снегу.

Волы шли быстрее, чем вчера. Но они продолжали скользить, особенно на подъемах и спусках. Почти все время я был один — отец ехал далеко впереди. Он возникал передо мной всякий раз неожиданно, убеждался, что со мной все в порядке, и тут же снова исчезал впереди.

Мне было страшно находиться одному. А что, если ковбои едут позади и вот-вот догонят меня? Или может быть, они спрятались в одном из домов или коровников вдоль дороги? Продвигаясь вперед, я смотрел по сторонам и постоянно оборачивался. Каждые пять минут мне казалось, что я слышу топот копыт, и я вздрагивал. Но потом оказывалось, что, кроме покрытых снегом холмов и полей, у меня за спиной ничего нет.

Обедали мы в повозке — выпили пива и съели печенье.

— До Риджбери еще две мили, — сказал отец. — Я проеду вперед, а потом вернусь, и тогда мы поедем вместе. Я успокоюсь, только когда мы проедем это чертово место. — Он покачал головой. — Мы должны ехать дальше, мы должны справиться с этим, Тим, — сказал он. — Держись! Скоро все закончится.

Мы спокойно проехали через Риджбери. Люди, сидевшие в таверне, смотрели на нас. Я подумал, что, наверное, им кажется странным, что мы едем по такому снегу. Отец помрачнел.

— Если раньше никто не знал, что мы здесь, то теперь об этом узнают все, — сказал он.

Когда мы выбрались из города, он снова выехал вперед.

Мои ноги промокли и замерзли, и я снова проголодался — когда ты тратишь столько сил, то одним печеньем и пивом не обойтись. Чтобы отвлечься, я стал вспоминать названия стран мира, которые изучал по географии. Некоторые вспоминались легко — Англия, Франция, Швеция, Россия… Тяжелее всего было с такими маленькими странами, как Гессен, Тоскана или Пьемонт. Я задумался, можно ли считать страной Америку? Если повстанцы выиграют войну, то мы станем страной, но отец был уверен, что они проиграют, поэтому я решил пока Америку страной не считать. Было трудно удерживать все страны в голове. Поэтому, вспомнив больше двадцати стран, я забыл, посчитал ли я Сербию или Индию, и начал вспоминать снова. Я дошел до Аравии, когда неожиданно сообразил, что уже давно не видел отца.

Мне стало не по себе. Как давно он в последний раз показывался передо мной на дороге? Я не мог вспомнить. Наверное, это было примерно полчаса назад или час. Я вспрыгнул на телегу и посмотрел назад, пытаясь понять, как далеко я продвинулся с тех пор, когда видел его в последний раз. Все вокруг было покрыто снегом — деревья, дома, и лишь грязный черный след от нашей повозки тянулся по дороге. Где же я был, когда в последний раз видел отца? Я не мог вспомнить.

Но может быть, я ошибался? Может быть, мне только кажется, что это было давно? Может быть, пока я перечислял все эти страны, мне только показалось, что прошло много времени?

Но нет — мы прошли за это время несколько миль от холмов, которые я теперь с трудом различал. Я начал волноваться. Конечно, причины могли быть самыми простыми. Отец мог встретить кого-то знакомого и остановиться, чтобы поговорить и дождаться меня. Или он мог заглянуть к какому-нибудь фермеру, чтобы раздобыть для нас еду. В общем, можно было найти происходящему простое объяснение, но в то же время я знал: если бы отец решил оставить меня ненадолго одного, он бы меня предупредил.

Так что же произошло? Может быть, просто что-то случилось с Грей? Она могла споткнуться и пораниться. А может быть, поранился отец? Может быть, он упал с лошади и сломал ногу? Главное было поскорее его найти. Я хлестнул волов, чтобы они шли быстрее. Они замычали, затрясли головами и прибавили шагу, но через пять минут пошли медленно. Я снова ударил их, на этот раз сильнее. Но опять не прошло и трех минут, как они замедлили шаг. Они просто не могли двигаться быстрее из-за снега.

Страшные картины возникали в моем воображении: отец мог истекать кровью или лежать без сознания в снегу. Я решил найти его, а уж после продолжить путь. Я отвел волов на край дороги, разгреб снег, чтобы они могли достать до травы, и пошел по дороге так быстро, как только мог, — почти побежал.

По дороге тянулась цепочка следов Грей. Было ясно, что, кроме отца, здесь никто не проезжал. Я пристально вглядывался вперед. Если на краю дороги оказывался высокий валун или пень, я забирался на него, но и сверху видел только цепочку лошадиных следов.

За пятнадцать минут я прошел добрую милю, а может быть, и больше и наконец увидел тсуг[23] и, растущие вдоль левой стороны дороги. За ними на холме стоял дом фермера. Может быть, отец зашел туда, чтобы купить еды или еще за чем-то. Я решил сократить дорогу, пробежав к дому через поле, но потом подумал, что лучше идти по лошадиным следам. Я продолжил путь, пока не дошел до тсуг. И тут мне все стало ясно. На дороге, покрытой снегом и грязью, и на земле около тсуг было множество лошадиных следов, а от них по дороге вели цепочки из трех или четырех следов. Вероятно, ковбои ждали в засаде, прячась за тсугами, потом набросились на отца и куда-то его увезли.

Я стоял на снегу, решая, как поступить, но в голову ничего не приходило. Я только знал, что отца пленили и его больше нет рядом. Слова молитвы полились сами собой: «Пожалуйста, Господи, пожалуйста, помоги». А потом я подумал, что ковбои могут быть рядом, что они прячутся и наблюдают за мной. Я повернулся, оглядел поля, заглянул за тсуги. Там никого не было. Стояла тишина — только легкий ветер качал верхушки тсуг.

Почему же они не отправились за повозкой? Очевидно, отец заставил их поверить в какую-то историю. А может быть, они решили сначала расправиться с отцом, а уж потом вернуться за повозкой и за мной. Мне хотелось бежать домой, не останавливаясь. Дом находился в двенадцати или пятнадцати милях. Если бы я поторопился, то добежал бы за три часа. Я был по-настоящему напуган. Я был сильно напуган и чувствовал, что вот-вот заплачу.

Чтобы прийти в себя, я несколько раз подпрыгнул и похлопал в ладоши. Таким образом немного согревшись, я начал думать.

Первое, что пришло мне в голову, — спрятаться в тсугах, если вдруг кто-то появится. Потом я спросил себя, что бы сделал на моем месте Сэм — ведь он был храбрым и умным и всегда находил выход из сложных ситуаций. Конечно, он не побежал бы домой. Он бы совершил какой-нибудь отчаянный поступок. Самым отчаянным было идти по следам отца, сделать это было просто, потому что следы отчетливо выделялись на снегу. Это и вправду было бы предприятием отчаянным: у меня не было ни ружья, ни шпаги, у меня не было ничего, кроме ножа и палки.

Но тут я подумал, что отчаянный поступок не обязательно будет умным. Поэтому я задался вопросом, что бы сделал отец. А он, скорее всего, отвел бы волов и телегу с товарами домой, чтобы мы смогли содержать магазин и таверну зимой. Немного поразмыслив, я пришел к выводу, что это единственное правильное решение. А вдруг отцу удастся сбежать или сами ковбои отпустят его через какое-то время? В любом случае он наверняка рассчитывает, что я доставлю телегу домой.

Я выбежал из тсугового леса и пошел назад к повозке. Волы не должны были потеряться, они не могут бродить, когда запряжены в тяжелую повозку. Правда, кто-то мог угнать их. Я шел так быстро, как только мог, и все время смотрел, нет ли поблизости людей; через несколько минут я благополучно добрался до повозки. Все было в порядке, с ней ничего не случилось. Я поднял хворостину, хлестнул волов, и они поднялись, замычали и пошли.

Теперь я уже не прислушивался, едут ли ковбои. Я был уверен, что рано или поздно они все равно появятся — после того, как сделают что-нибудь ужасное с отцом. Надо было придумать, как убедить их не трогать ни меня, ни повозку. Сам я, конечно, мог убежать в поле и спастись, но важно было доставить повозку домой в целости — от этого зависело, как мы будем жить зимой.

Через полчаса я дошел до того места у тсугового леса, где ковбои схватили отца. Никаких новых следов здесь не появилось. Я пошел дальше, пытаясь придумать как можно более правдивую историю, чтобы рассказать ковбоям, когда они появятся.

За моей спиной заходило солнце. Скоро должно было стемнеть. Становилось холодно, поднимался пронизывающий ветер. Но я радовался наступающей ночи. Мне казалось, что в темноте было безопаснее. Я решил нигде не ночевать, а просто идти, пока не дойду до дома. Впрочем, если бы даже я и захотел, мне негде было остановиться. В этих краях жили друзья отца, но я никого из них не знал. Я все думал, что же рассказать ковбоям, и наконец мне в голову пришла идея.

Я шел и шел, иногда ударяя волов, когда они замедляли шаг. Солнце опустилось за холмы, оставив на небе розовое зарево, которое постепенно темнело. Я дрожал, мне хотелось есть. В повозке в мешке оставались печенье, вяленое мясо и бутылка вина, которую подарил отцу мистер Богардус. Вино могло бы меня немного согреть. Но я решил пока ничего не есть и не пить. Я знал, что скоро по-настоящему устану, замерзну и почувствую себя очень плохо, поэтому надо поберечь еду до этого времени.

Но, увидев ковбоев, я пожалел, что не выпил немного вина. Они перегородили дорогу, сидя на лошадях в двадцати ярдах от меня — три черные фигуры, бесшумно застывшие в темноте. Вид этих безмолвных фигур так напугал меня, что я чуть не убежал, но я взял себя в руки и продолжил идти прямо на них. Я шел, погоняя волов, как будто мне не было никакого дела до тех, кто перегораживал дорогу. Одна из лошадей ударила копытом, и ее уздечка зазвенела в ночи.

Я тихо прокашлялся, чтобы мой голос не звучал испуганно. А потом закричал:

— Вы конвой? Как здорово, что вы здесь!

Один из них сбросил покрывало с фонаря. Круг туманного света прорезал темноту ночи, и я увидел лошадей, лица, ружья и затоптанный снег.

— Останови волов! — прокричал державший фонарь.

Я остановил волов и сделал несколько шагов вперед. Мужчина наклонился и посветил фонарем на меня.

— Это тот самый мальчишка! — сказал он.

— Да, сэр, — ответил я, — отец сказал, что конвой скоро будет здесь, но вас так долго не было, что я уже начал бояться, что первыми до меня доберутся ковбои!

— Мы не… — начал один из них.

— Замолкни, Картер! — сказал мужчина с фонарем. — Подойди ближе, мальчик.

Я снова сделал несколько шагов вперед. Теперь свет от фонаря бил мне прямо в глаза, мне неудобно было смотреть на них снизу вверх. Все, что я видел в этот момент, — ноги лошадей и снег. Голос мужчины звучал за стеной ослепительно яркого света.

— Когда, твой отец сказал, кон… мы должны были появиться?

— Он говорил, что вы должны были появиться час назад, поэтому я так волновался. Он сказал, чтобы я не волновался, но я никак не мог успокоиться. Он сказал, что, когда начнется перестрелка, надо упасть плашмя и со мной ничего не случится. — Я сделал паузу. — Я думал, вас будет больше. Отец говорил, в конвое будет с полдюжины человек. Он сказал просто лечь на землю, когда начнется перестрелка.

Наступила тишина, а потом один из них сказал:

— Мне все это не нравится. Кажется, нам хотят устроить засаду.

Мужчина с фонарем повернулся в седле:

— Ты что же, хочешь сказать, тебя пугают россказни этого мальчишки?

— Что, сэр? — переспросил я.

— Ничего, мальчик.

— Не найдется ли у вас чего-нибудь поесть, сэр?

— Замолчи, мальчик.

— Мне все это не нравится! Давайте уберемся отсюда!

Мужчина поднял фонарь, чтобы посмотреть на двоих своих товарищей. Теперь я мог немного разглядеть их лица. Какими же страшными они выглядели — небритые, грязные, вооруженные шпагами, пистолетами и ружьями.

— Вы оба боитесь этих россказней? — прорычал он грозно.

— Откуда ты знаешь, что это все россказни?

— Перестаньте вести себя, как малые дети! Нам ничего не угрожает.

— Не стоит так рисковать, Джадсон. Давай просто уберемся отсюда.

— Не стоит так рисковать?! Да в этой повозке добра на сотни фунтов!

— Джадсон, за кражу рома могут и повесить! Я не хочу…

Вдалеке залаяла собака. Заревели волы.

— Проклятье! — воскликнул один из них.

— Это они!

— Да, это же просто собака лает! — воскликнул Джадсон.

— Я не буду так рисковать. — Первый всадник развернул лошадь, другой поехал за ним.

— Проклятье! Да вы свихнулись! — сказал Джадсон. Но они уже неслись галопом по заснеженной дороге. Заворчав, он набросил покрывало на фонарь, тоже развернул лошадь и вскоре скрылся из виду.

Я стоял, прислушиваясь к звуку копыт, затихавшему вдали, а потом засмеялся и заплакал одновременно. Мои руки так сильно дрожали, что я выронил хворостину, а ноги подкашивались — я едва шел. И в то же время я ликовал — я одурачил их, здорово было бы рассказать об этом Сэму! Но все было так ужасно! Отца увели, и я не знал, что с ним; я был один на занесенной снегом дороге в полной темноте, а до дома было еще идти и идти.

Я залез в повозку, поел печенья, вяленого мяса и выпил полбутылки вина. Думаю, я опьянел, потому что помню только, как шел шаг за шагом — и к полуночи добрался до дома.

Глава 10

С тех пор как отец исчез, в таверне стало холодно и пусто; это можно сравнить с ощущением, когда просыпаешься ночью и понимаешь, что огонь в камине потух. Мать плакала только раз — в ту ночь, когда я рассказал ей, что произошло. Она продолжала верить, что отец жив.

— У них не было причин убивать его, Тимоти. Я думаю, они просто где-то его держат и скоро отпустят, — говорила она. Но проходило время, а отец все не возвращался, и скоро мама стала говорить иначе. — Он на одном из тюремных кораблей, — повторяла она. — Как только закончится эта ужасная война, он снова вернется домой.

Я не знал, верила ли она сама в то, что говорила, или просто не хотела, чтобы я считал отца мертвым. Теперь, когда с нами не была ни отца, ни Сэма, наша жизнь изменилась. Мама и я выполняли всю работу и почти не отдыхали. Нам приходилось работать даже по воскресеньям, а это был грех.

— Бог простит нас, Тим, — говорила мама, — не волнуйся, я знаю, Он простит.

Я не стал говорить ей, что я и не волнуюсь.

Что действительно беспокоило меня, так это работа. Каждый день я должен был заботиться о Старухе Прю, цыплятах и овцах, убираться и готовить, а скоро наступит весна, и надо будет сажать овощи и зелень. И естественно, кто-то должен был постоянно находиться в пивной, чтобы наливать пиво, и подавать еду путешественникам, и стелить постель постояльцам. В те дни у нас останавливалось много людей — это и посыльные, и интенданты, и просто люди, переезжающие из одного места в другое. Поэтому казалось, что наши дела хороши, но это только казалось, потому что многие, в основном солдаты, расплачивались долларами, которые были простыми, ничего не стоящими бумажками; ценность у них могла появиться только в случае победы повстанцев. На эти доллары почти ничего нельзя было купить; большинство людей отказывалось их принимать — исключение составляли только убежденные патриоты, которые считали себя обязанными это делать, чтобы доказать свою верность Джорджу Вашингтону.

Мы торговали всем, что удавалось добыть, — одеждой, сельскохозяйственными орудиями, пшеницей, сахаром, ромом, всем, чем можно. Мы даже начали продавать уже использованные вещи. Фермеры отчаянно нуждались во всем — в лопатах, в лемехах, в формах для свечей, в маслобойках… Иногда до мамы доходили слухи об овдовевших женщинах, которые не могли управлять фермой в одиночку. У таких женщин мы покупали старые сельскохозяйственные орудия и перепродавали их по хорошей цене.

Но даже это плохо помогало нам сводить концы с концами. Цены продолжали расти, бумажные деньги обесценивались. Продаешь в лавке мешок гвоздей за шиллинг и тут же обнаруживаешь, что оптовая цена гвоздей уже поднялась до двух шиллингов за мешок. Таким образом, мы порой торговали себе в убыток. Цены росли быстрее, чем мы успевали за ними следить. Правда, вышло правительственное постановление, которое зафиксировало все цены, но толку никакого от этого не было — никто его не соблюдал. Поэтому нам тоже приходилось обходить закон. Мы хитрили: продавали гвозди за два шиллинга, а потом брали еще шиллинг за мешок, в котором их продавали. Это было нечестно, но у нас просто не было выбора. Конечно, меня огорчало, что, работая от рассвета до заката, мы не могли свести концы с концами. Но что нам оставалось делать? Только молиться, чтобы война поскорее закончилась и отец с Сэмом вернулись бы домой.

Мы пытались передавать письма Сэму. Мама думала: если Сэм узнает, что его собственные товарищи схватили и, возможно, убили отца, он вернется домой и поможет нам.

— Он должен был уже устать от этой игры в солдатики, — говорила мама. — Я думаю, она не принесет никому славы.

Она сказала то же самое полковнику Риду. Полковник Рид поначалу возглавил народное ополчение, но потом оставил этот пост. Он объяснял свое решением тем, что уже слишком стар, но все знали, что это просто предлог, — Рид ушел, потому что был против войны и не хотел принимать в ней участие. Он был патриотом, но не одобрял войну.

Он сказал маме:

— Миссис Микер, даже если бы вам удалось уговорить Сэма вернуться домой, ему могут не позволить.

— Но это же неправильно!

— Конечно, Сэм может сказать, что его семье приходится очень трудно — отец пропал, и в доме остался только младший брат. Но то, что мистера Микера считают тори, может сослужить плохую службу.

На это мама сказала:

— Надеюсь, ему хватит ума не рассказывать им о взглядах отца, как вы думаете, полковник Рид?

Полковник улыбнулся:

— Думаю, хватит, миссис Микер.

Но я не был так уверен, что Сэма удастся переубедить. Он вбил себе в голову, что надо выиграть войну и выкинуть британцев из страны, чтобы мы стали свободными, а когда Сэм вбивал что-то себе в голову, то обычно доводил дело до конца. Некоторые называли его упрямым, но я — никогда. Конечно, я все еще не понимал, за что он сражается. Мне-то казалось, что мы всегда были свободными. Разве английское правительство делало мне когда-нибудь что-то плохое? Я много об этом думал, но так и не смог вспомнить, чтобы оно хоть раз причинило мне вред. Конечно, в церкви нам приходилось молиться за короля и парламент, и это было досадно, потому что из-за этого служба длилась дольше. Кстати, теперь нам больше не надо было за них молиться. Генеральная ассамблея заявила, что молитвы за короля и парламент будут приравниваться к государственной измене. Но мистер Бич, который был очень храбрым, хотя ему уже было больше семидесяти пяти лет, все равно продолжал за них молиться. Несколько раз повстанцы врывались в церковь, стаскивали его с кафедры и начинали запугивать, но он был неробкого десятка. Как и раньше, он призывал нас молиться за короля и парламент, и мы молились.

Но дополнительные молитвы были единственным, что король заставлял меня делать против воли. Впрочем, Сэм так не считал, и я не был уверен, что он вернется, когда узнает, что случилось с отцом.

В нашей жизни происходило много перемен, но самая большая случилась во мне. С тех пор как я привел домой волов и повозку, я перестал чувствовать себя мальчиком. Мне скажут, что такое не может произойти за одну ночь, — но со мной произошло. Естественно, я смертельно устал, когда добрался до дома и проспал почти сутки. А когда я проснулся, то был уже другим. Я впервые заметил это за завтраком. Обычно я садился перед тарелкой с кашей, жалуясь самому себе на то, что приходится так много работать, или что придется идти в школу, или на что-нибудь еще. А когда мама отворачивалась, я брал полную ложку черной патоки из кувшина и клал себе в молоко. И всегда медленно ел завтрак, чтобы оттянуть время работы.

Но тем утром, после ужасного возвращения домой, сразу после того, как мы прочитали молитву, я начал планировать, что сделаю — что надо сделать в первую очередь и как сделать это лучше всего. Странно, что мне даже в голову не приходило попытаться увильнуть от работы. Я не ждал, когда мама скажет мне, что делать. Я сам принимал все решения.

— Мне надо разгрузить повозку прямо сейчас, — сказал я ей, — там, в коровнике, все может промокнуть от сырости. Может быть, Джерри Сэнфорд поможет мне перенести бочки.

Мама кивнула. Я подумал: должно быть, она удивлена, что я так разговариваю, но она ничем этого не показала.

— Тебе в помощь нужен кто-нибудь покрупнее Джерри. Может быть, тебе удастся нанять Неда, негра Сэма Смита.

Мы обсудили это, затем я продолжил завтракать и неожиданно понял, что изменился. Я уже вел себя не так, как раньше, а как взрослый. Нельзя сказать, что я на самом деле стал взрослым, но, несомненно, я больше не был ребенком. Теперь я вполне мог сказать Сэму, когда он вернется домой, что-нибудь вроде: «Знаешь, Сэм, мы решили, что не стоит в этом году сажать овес, лучше использовать это место под маис» или: «Мы решили не поддерживать огонь в камине все время — у меня нет времени рубить дрова».

Но хотя мне и было приятно почувствовать себя взрослым и по-другому себя вести, я сильно скучал по отцу — особенно в конце дня, когда уставал, замерзал и был голоден, а еще надо было принести дрова, почистить коровник, подоить Старуху Прю. В такие моменты я начинал жалеть себя и мечтать, чтобы отец вернулся. Я представлял, что подниму голову и увижу, как он входит в коровник, и я поднимал голову, а отца не было. Я чувствовал себя обманутым и ужасно злился на повстанцев за то, что они развязали войну, и на Сэма за то, что он пошел играть в солдатики; ему должна была достаться вся слава, тогда как я вынужден выполнять работу по дому. Это было нечестно. Я злился, и мне было все равно, что так думать грешно.

Зима пришла и ушла, а война продолжалась; как и раньше, казалось, что она идет где-то далеко. Конечно, она влияла на нашу жизнь — цены поднимались, ничего не хватало, приходили новости, что такой-то и такой-то убиты в сражениях. Но самое главное, что приходит в голову, когда думаешь о войне, — битвы, пальба из пушек, марширующие войска, мертвые и раненые, — ничего этого мы не видели. Не считать же за военных посыльных и интендантов, проходивших через наш город.

Наступила весна 1777 года. Теперь вдобавок к тому, чтобы рубить дрова, чистить коровник и собирать сено для скотины, приходилось весь день копать и сажать в саду за домом со стороны кухни овощи. Как раз этим я и занимался в субботу утром 26 апреля, когда издалека донесся рокот. Он был похож на грозу. Звук был необычный. Я воткнул лопату в землю и вышел на улицу перед таверной, чтобы посмотреть, что происходит. Казалось, звук шел с юго-запада, откуда-то из-за церкви, но там ничего не было видно. А потом я увидел Неда, негра Сэма Смита, бежавшего по дороге. Из-за двери своего дома высунулся капитан Беттс. Капитан Беттс был в ополчении повстанцев.

— В чем дело, Нед? — закричал он.

— Британские войска, капитан! — прокричал Нед и побежал дальше.

Стоя в дверях, капитан Беттс прокричал:

— Джерри! Быстро приведи сюда мистера Роджерса!

Джерри Сэнфорд промчался мимо него и побежал по дороге к дому Роджерсов. Капитан Беттс продолжал стоять на месте и прислушиваться.

— Как вы думаете, что они собираются делать, капитан Беттс? — спросил я.

Он помрачнел:

— Ничего хорошего. Их много.

— А ополчение не попытается их остановить?

Он нахмурился:

— В Реддинге патриотов не хватает, даже чтобы остановить пару коров. — И вернулся в дом.

Я вернулся в таверну. Мама мыла горшки.

— Сюда идут британские войска, — сказал я ей, — как ты думаешь, что они собираются делать?

— Выпьют и не заплатят, — ответила она. — Все солдаты так поступают. Забери хорошую посуду из бара и спрячь в сене.

Я так и сделал, а потом побежал на улицу, чтобы посмотреть на солдат. Теперь я увидел за церковью клубы пыли. Шум нарастал. Я уловил за изгородью какое-то движение и вспышки света. Через минуту из-за поворота дороги появился отряд. Впереди бил в барабан маленький барабанщик, за ним шел знаменосец, потом ехали два офицера на лошадях, а за ними маршировали солдаты. Они проходили прямо передо мной. Это выглядело очень устрашающе. Они все шли и шли, и казалось, ничто в мире не может их остановить.

Потом я увидел пушки, каждая из них была двенадцать футов в длину, и ее тянула пара лошадей. Должно быть, это были очень мощные пушки, во всяком случае, так было написано в книгах, которые я прочел. За ними везли повозки с ядрами и порохом в мешках. На дороге клубилась пыль, она покрывала красные мундиры, пушки и повозки толстым слоем. Они прошли строем мимо таверны, дошли до площади и нарушили строй.

Тут же Роджерс и Джерри Сэнфорд вбежали в дом капитана Беттса. Я надеялся, что они не пытаются собрать ополчение, чтобы сражаться с британцами. Это было попросту невозможно: на площади собралось больше сотни английских солдат — может быть, даже больше тысячи.

Люди высыпали во дворы и смотрели, что происходит. Дети сбежались к площади, чтобы посмотреть на англичан, напуганные матери тащили их обратно в дома. Солдаты тем временем бросали свои ранцы на землю и составляли мушкеты в козлы — по четыре, по пять вместе. Я надеялся, что кто-нибудь из офицеров зайдет в таверну за ромом, пивом или чтобы поесть. Я хотел рассмотреть их поближе и послушать, о чем они говорят. Войско выглядело очень впечатляюще — со всеми своими ремнями и пряжками, рожками с порохом и штыками и тому подобным. Как люди вроде Сэма надеялись их побить?

Офицеры не зашли в таверну, но трое или четверо подъехали на лошадях к дому мистера Хирона. Он открыл дверь и впустил их внутрь. Я подумал, что, наверное, мистер Хирон заранее знал, что они окажутся здесь. Возможно, он накрыл для них хороший стол. Было так странно, что, пока мистер Хирон угощал британских офицеров ромом и говядиной, капитан Бэттс и мистер Роджерс сидели в доме Бэттса в нескольких ярдах от них и, возможно, замышляли их убийство.

Дети, стоявшие на краю площади, начали задавать солдатам вопросы, убили ли они кого-нибудь и не страшно ли им воевать. Солдаты отшучивались; я сам подошел поближе, чтобы послушать, что они говорят.

— Куда вы направляетесь? — спросил я одного из солдат.

— Если бы я знал, то тьебе бы не сказал. — У него был смешной акцент.

— Откуда ты? — спросил я.

— А ты сам откуда, парень?

— Оттуда. — Я указал на таверну.

— Ну а я из старого доброго Дублина, — сказал он, — как бы я хотьел бы оказаться там прьямо сейчас, а не маршировать по этому проклятому месту!

— А какая она, Ирландия?

— О, это прекрасная страна! Зеленая и прохладная как летний дождь. Ты — тьори?

— Здесь почти все — тори, — сказал я.

— А-а-а… — протянул он.

Тут к площади подъехал офицер и закричал:

— Катитесь отсюда, янки! Убирайтесь к своим мамашам!

Я вернулся во двор нашего дома. Офицер прокричал что-то солдатам. Все засуетились, восемь солдат вскинули ружья, сформировались по двое и зашагали вслед за офицером. Он развернул лошадь и поскакал, показалось — прямо на меня. Я отскочил и бросился в таверну. Он промчался к дому Бэттса, остановил лошадь и выкрикнул какие-то приказания. Солдаты бросились к дверям, распахнули их прикладами ружей и ворвались в дом. Через пять минут они вышли, толкая перед собой капитана Беттса, мистера Роджерса и Джерри Сэнфорда. Джерри был смертельно бледен. Он сдерживал слезы, но они все равно катились из его глаз, и он вытирал лицо рукавом. Солдаты вытолкнули всех троих на дорогу, связали им руки за спиной и повели на площадь. Теперь я понял, что офицеры заходили к мистеру Хирону вовсе не за тем, чтобы позавтракать, а чтобы узнать, кто здесь поддерживает повстанцев.

Мама стояла в дверях за моей спиной.

— Животные! — сказала она. — Мальчик-то при чем? Неужели думают, что он опасен?!

— Что они собираются сделать с ними, мама?

— Храни их Бог, — сказала она. — Господи, прости мистера Хирона.

— Они же не застрелят Джерри, не застрелят?

— Война превращает людей в животных. Дешевле убить мальчика, чем его кормить.

— Не думаю, что они убьют его, мама. Они не застрелят Джерри. — Казалось невероятным, что они могут это сделать, но я все равно похолодел от ужаса.

Она пожала плечами:

— Может быть, и не застрелят. Только Господь знает, что будет. Пойдем в дом, пока они не взялись за тебя. Кто знает, что мистер Хирон рассказал им про твоего брата.

— Я их не боюсь, мама.

— Пойдем в дом, Тимоти. Я уже потеряла двоих, я не хочу потерять тебя.

Я пошел в дом, испытывая смешанные чувства. Сначала, когда войско только пришло, британцы выглядели такими отважными и нарядными, что я восхищался ими. Но когда они толкали перед собой Джерри Сэнфорда, я почувствовал к ним отвращение. Я не думал, что они застрелят его, — они забрали его просто потому, что он жил у капитана Беттса и был в его доме, когда туда ворвались солдаты. Но они могли пытать Джерри, чтобы узнать какие-нибудь секреты, — ведь он же жил у одного из лидеров повстанцев и, возможно, знал их планы и где они прятали свои боеприпасы.

Я стоял у окна и смотрел. Мама велела мне заняться делом, но я ее не послушался и продолжал смотреть. Наконец полтора часа спустя офицеры оседлали своих лошадей и стали выкрикивать приказы. Через несколько минут солдаты построились на площади, готовые двинуться дальше. В этот момент мы услышали звук лошадиных копыт. Я выбежал на улицу и увидел, что на дороге со стороны Денбери показался всадник. На нем была обычная одежда, и я подумал, что, наверное, он — посыльный повстанцев. Вдруг он увидел британский войска, стоявшие строем, и развернул лошадь. Пригнувшись, он вонзил шпоры в лошадиные бока и быстро поскакал обратно. В рядах британцев произошло смятение, а потом раздалась стрельба. Мужчина выпрямился в седле, взмахнул руками, его голова задергалась, и он соскользнул на землю, оставшись лежать на пыльной дороге. Британский офицер отдал команду, и войска двинулись мимо тела. Никто из солдат даже не взглянул на него. Когда последняя повозка британцев скрылась за поворотом дороги, я побежал к телу. Другие люди тоже побежали.

Мужчина лежал на животе, его лицо было повернуто в сторону. Рубашка была порвана на спине, и через одежду просачивалась кровь, по бледному лицу мужчины стекал пот, дышал он с трудом.

— Поднимите его и отнесите в таверну, — скомандовал мистер Рид. — Микер, иди к доктору Хобарту и скажи, что у нас здесь раненый.

До дома доктора Хобарта было две мили. Сначала я решил седлать лошадь, но по направлению к его дому маршировали британцы, и я испугался, что, если поеду на лошади, они примут меня за посыльного и начнут стрелять. Я решил добежать до него полем.

Я решил опередить британцев и добраться до дома мистера Хобарта раньше них. Хотя сделать это было непросто: колонна британцев растянулась на милю.

Я бежал, спотыкаясь на жнивье и бороздах вспаханного поля. Я пробежал уже немало, когда услышал выстрелы — сначала только один или два, а потом началась беспорядочная стрельба. Я упал на землю за каменной стеной, потом поднял голову и огляделся. Я ничего не видел, только пустое поле, лежавшее передо мной, и дорогу за ним. Я перелез через каменную стену и, припадая к земле, перебежал к следующей стене на другой стороне поля, окаймлявшего дорогу. Добравшись до стены, я припал к земле и прислушался. Стрельба продолжалась. Я рискнул, поднял голову и осмотрелся.

Колонна британцев исчезала за поворотом, но два небольших отряда задержались. Солдаты выстроились в линию, опустились на одно колено и открыли огонь по дому капитана Стара — он стоял как раз напротив того места, где лежал я. Из-за каменной стены, за которой я прятался, было видно, что происходит за окнами подвального этажа дома. Там были повстанцы, и они тоже стреляли по красным мундирам. Я подумал, что повстанцы устроили засаду и открыли огонь по британцам, когда те маршировали мимо. Я узнал среди повстанцев капитана Старра и негра Неда, который первым сообщил о прибытии британцев.

Вдруг один из британцев покачнулся и упал замертво на дорогу, а остальные продолжали стрелять по зданию, как будто пули, летевшие в них, не могли причинить им никакого вреда. Британцы всегда храбро сражались.

Наконец офицер отдал приказ, и солдаты поднялись на ноги. Штыки их мушкетов блестели. Офицер поднял шпагу и направил лошадь к дому, солдаты пошли за ним. Когда они дошли до двери, офицер отъехал в сторону, а солдаты стали бить в дверь мушкетами. Когда она поддалась и с грохотом распахнулась, солдаты ввалились внутрь. Я услышал чей-то крик:

— Здесь чертовы черномазые, что нам с ними делать?!

— Убейте их! — выкрикнул офицер. Он ворвался в дом, размахивая шпагой.

Я увидел Неда, который пытался поймать на мушку офицера. Но офицер опередил его. Он вонзил шпагу в живот Неда и выдернул ее. Нед зашатался, все еще сжимая ружье. И тут шпага молнией сверкнула в воздухе. Я увидел, как голова Неда отделилась от тела. Я не заметил, куда она упала. Я свалился за каменной стеной, и меня вырвало. Потом я встал, пробежал через поле, с трудом перелез через еще одну стену, лег под ней и замер… Прошло довольно много времени, пока я решился подняться. Стрельба прекратилась. Я вспомнил о мужчине в таверне. Он умирал, и я не хотел быть виновным в его смерти. Я пробрался вдоль живой изгороди и, пройдя мимо дома Старра, оказался на поле и побежал к дороге. Через какое-то время я обернулся. Дом Старра горел — это британские солдаты подожгли его.

С этого мига я уже больше не был тори.

Глава 11

Доктор Хобарт оседлал лошадь и поскакал в таверну, а я медленно побрел следом. Теперь мне не надо было спешить. Я пытался выкинуть из головы то, что увидел. Не заходя в дом, я пошел в коровник и попытался привести в порядок одежду, а потом прошел в пивную. Там было полно народу, люди собрались, чтобы поговорить о британцах.

Раненый был жив. Пуля застряла у него между ребер, не причинив особого вреда. Доктор Хобарт дал ему огромную кружку рома, а когда раненый выпил и алкоголь подействовал, четверо мужчин положили его на стол и держали, пока доктор Хобарт делал надрез, вытаскивал пулю хирургическими щипцами и затем обрабатывал рану.

— Пара сломанных ребер, — сказал он, — но они заживут.

Он перевязал раненого, и мы усадили того на стеганые ватные одеяла у огня, налили ему еще рома и дали поесть. Раненый был сильно пьян, но сумел все-таки рассказать свою историю.

— Они хотят найти склады боеприпасов в Денбери, — сказал он. — Я ехал, чтобы предупредить об этом. Мы думали, что кому-то удастся их остановить. Но я опоздал.

Доктор Хобарт покачал головой.

— Бессмысленное поручение, — сказал он. — В этих краях ополчение очень малочисленно.

— Я знаю, — ответил раненый, — но мы думали, что здесь будут войска континентальной армии. Я думаю, вы слышали о генерале Бенедикте Арнольде? Он и генерал Силлимен преследуют британцев от Компо. Они надеялись, что кто-то задержит британцев и тогда их удастся догнать. Хотя мне кажется, что из этого не вышло бы ничего хорошего, у Арнольда не хватит людей, чтобы справиться с таким количеством красных мундиров.

Я выдохнул. Сэм был в отряде капитана Арнольда. Или по крайней мере, был там раньше.

— Сэр, вы хотите сказать, что отряд генерала Арнольда пройдет через Реддинг?

— Таков был план. Хотя, конечно, никогда нельзя сказать, что может произойти во время войны. Все время что-то меняется.

Я знал: это будет очень большой удачей, если Сэм окажется в отряде генерала Арнольда, но, когда желаешь чего-то очень сильно, все равно продолжаешь надеяться. Я спрашивал себя, помнит ли мама, что Сэм служил у генерала Арнольда? Она никогда не обращала внимания на такие вещи.

Я подошел к окну и выглянул наружу. Небо затянуло тучами, пошел дождь. По площади бежал какой-то человек. Когда он приблизился, я увидел, что это — капитан Беттс. Он подбежал к таверне, открыл дверь и вошел.

— Стивен?! — воскликнул кто-то из посетителей. — Ты сбежал?!

— Они отпустили кое-кого, — ответил он.

— Сколько?

— Девять человек. Почти всех. Задержали только троих.

— А с Джерри Сэнфордом все в порядке, сэр?

Он покачал головой:

— Нет, его не отпустили. Не спрашивайте меня, почему они задержали мальчика.

— Они задержали Джерри?! А что они сделают с ним, сэр?

— Не знаю, — угрюмо ответил он. — А что произошло здесь?

— Они отправились на север в Денбери. Сожгли дом Старра и убили людей, которые там были.

— Дэн Старр? Они убили Дэна Старра?!

— Да.

Взгляд капитана ожесточился.

— Ублюдки! Мы еще можем их поймать. Я соберу ополчение. Мы последуем за ними через поля и перережем всех за стенами. Тим, иди звони в церковный колокол! Звони изо всех сил!

Я не хотел быть в этом замешанным, но пришлось подчиниться. Я пошел к двери, но мама схватила меня за воротник.

— Нет! Нет! — вскричала она. — Только не мой мальчик. Вы больше ни одного Микера не вовлечете в эту ужасную войну! Посылайте вашего ребенка играть в солдатики, если хотите, Стивен Беттс, но своего я вам больше не отдам!

Беттс удивленно уставился на маму:

— Где твой патриотизм, женщина?

— Ха! Патриотизм! Из-за вашего патриотизма мой муж сидит в тюрьме, а один из моих сыновей бродит где-то там под дождем в грязи, стреляет в людей и в любую минуту сам может погибнуть, а наш бизнес наполовину разрушен. Продавайте ваш патриотизм в другом месте, я уже сыта им по горло!

— Они убивают ваших соседей, Сюзанна! — закричал капитан Беттс. — Они убили Дэна Старра!

— Тем более, и так уже слишком много людей погибло!

— Тим… — начал он.

Мама схватила кочергу с камина.

— Оставь в покое моего мальчика, Стивен Беттс! — закричала она, подняв кочергу над головой. По безумному ее взгляду я понял, что, если придется, она ударит капитана Беттса.

— Мама! — крикнул я.

— Я не могу терять с вами время, — сказал Беттс.

Он развернулся, вышел из таверны и с шумом захлопнул за собой дверь. Через несколько минут зазвонили в церковный колокол, оповещая об опасности. Люди начали уходить из таверны. Я знал, что некоторые из них были ополченцами, — они уходили, чтобы вооружиться. Другие, почувствовав, что неприятностей не избежать, спешили убраться восвояси. Скоро в таверне осталось всего несколько человек. Раненый заснул у огня. Ветер хлестал дождем по оконным стеклам. Наступала ночь.

Мама села за стол и уронила голову на руки.

— Тимоти, я хочу помолиться. Сядь рядом и помолись со мной. — Она взяла меня за руку и усадила на скамью. Я склонил голову. — Господи, — сказала она, — пожалуйста, пусть эта война прекратится. Чем мы заслужили такое наказание? Почему она так затянулась? Господи, в чем мы перед Тобой провинились, что заслужили такое зло?

Она замолчала, потом встала и начала нарезать лук в горшок, в котором тушила мясо с овощами на ужин.

Через час мы снова услышали громкие звуки. Я посмотрел на маму. Раненый, сидевший у камина, открыл глаза.

— Они возвращаются, — сказал он.

— Может быть, это ополчение, — сказал я.

Но мое сердце забилось сильнее — я знал, что это те, кого я так надеялся увидеть. Я выбежал во двор. Почти стемнело, дождь хлестал по моему лицу. Я посмотрел на Фэрфилдскую дорогу. В такую погоду тяжело было что-то увидеть, но мне удалось разглядеть скачущих людей. Я прижался к стене дома и смотрел, как они приближаются. Через какое-то время мне удалось различить фигуры всадников на лошадях. Это не были красные мундиры. Я бросился назад в таверну.

— Это континенталы! — закричал я.

— Слава Богу! — воскликнул раненый.

Мы с мамой подошли к окну. Отряд прошел мимо, нарушил строй и начал рассредоточиваться по городу. Дверь таверны с шумом распахнулась, и вошли несколько мужчин. Впереди шел генерал, на нем были длинная голубая шинель и треуголка с перьями. Ничего нам не сказав, он просто сел за стол. Помощники окружили его.

— Ром для генерала Вустера, мальчик! — приказал один из его помощников. Потом он посмотрел на маму. — Вы — хозяйка таверны, мэм?

— Да, сэр.

— Мы хотим пообедать.

Значит, подумал я, тушеное мясо с овощами, которым мы собирались поужинать, достанется им, но мне было наплевать. Генерал Дэвид Вустер был главой милиции Коннектикута. Мне никогда не доводилось видеть генерала так близко. Его вид меня разочаровал, в нем не было ничего выдающегося — передо мной сидел обычный уставший пожилой человек, взволнованный и нахмурившийся. Пока я смотрел на него во все глаза, он зевнул и потер глаза.

— Тимоти, — прикрикнула на меня мама, — принеси джентльменам обед.

Неожиданно раненый с трудом поднялся на ноги и поприветствовал их.

— Кто вы? — спросил генерал Вустер.

— Рядовой, сэр. Днем я получил пулю от британцев.

— Так, значит, они уже здесь побывали?

— Да, сэр. Около восьми часов назад, они ушли в Денбери.

Генерал Вустер закрыл глаза рукой.

— Восемь часов, — сказал он тихо, — проклятье! — Он убрал руку от глаз. — Садитесь, сэр. Скажите, пытался ли кто-то их остановить?

— Нет, сэр. По крайней мере, я не видел, сэр.

Я шагнул вперед:

— Сэр, ополчение стреляло по ним из дома, около дороги. Красные мундиры убили их всех и сожгли дом Старра. — Я вспомнил, как голова Неда упала с плеч.

— Сколько человек было в доме, сынок?

— Не знаю, сэр. Может быть, пятеро или шестеро.

Неожиданно дверь снова распахнулась. На пороге стоял, окидывая комнату взглядом, еще один офицер Континентальной армии. Он вошел вместе со своими помощниками и направился прямо к генералу Вустеру. Я увидел нашивки у него на плечах. Это тоже был генерал. Генерал Вустер встал.

— Бен, — сказал он, — как я рад тебя видеть! Мальчик, кружку рома генералу Арнольду!

Значит, это был генерал Арнольд — здесь в Реддинге! Я принес ром, воду и несколько кусков хлеба, и мы выскребли горшок до дна, чтобы накормить генералов и их помощников. За едой они разговаривали, а я стоял у них за спинами и прислуживал, внимательно прислушиваясь ко всему, что они говорили. Они разговаривали о маршрутах, о приказах, о передвижении войск и о других вещах, связанных с войной, которых я не понимал. Несколько раз они упоминали Вильяма Хирона и тепло о нем отзывались. Я подумал, что это странно, но меня это не сильно волновало, потому что я думал только о том, что сейчас Сэм, может быть, где-то здесь, в Реддинге. Но я не знал, как его найти. Конечно, он не знал, что отца забрали, и меня беспокоило, что, возможно, он боится вернуться домой.

Впрочем, он, может быть, больше не служил у генерала Арнольда, а был где-то в сотнях миль от Реддинга. Я знал, что глупо надеяться, что сейчас я, возможно, увижу Сэма, но ничего не мог с собой поделать и через какое-то время сказал:

— Мама, я пойду посмотрю, как там скотина?

— Хорошо, — сказала она, — но не задерживайся, мне может понадобиться твоя помощь.

Я прошел через кухню на скотный двор, а оттуда — на улицу. Стемнело, моросил дождь, капли текли по моему лицу. Перед церковью через дорогу стояли солдаты и курили трубки. Я подошел к ним, солдат перегородил мне дорогу.

— Я ищу Сэма Микера, — сказал я. — Он здесь?

— Ты кто?

— Я его брат, — ответил я.

— Ты должен получить разрешение у офицера.

Мое сердце подпрыгнуло.

— Сэм здесь?

— Пойди поищи офицера, — сказал он.

К нам подошел другой солдат.

— Зачем поднимать так много шума из-за пустяков? — сказал он. — Пропусти его.

— Это страна тори, я никому из них не доверяю.

— Да ладно, мальчик не лжет. Я знаю, Сэм из этих мест.

— Тогда найди его и приведи сюда, — сказал первый солдат. — Я не собираюсь в этом участвовать.

— Подожди здесь, — сказал мне другой, — я постараюсь найти Сэма.

Он вошел в церковь, оставив дверь открытой. Я увидел солдат, пытавшихся заснуть, — растянувшихся на церковных скамьях, лежавших в проходах между рядами. Некоторые из них пили из фляг или жевали черствые ломти хлеба. Тем, кто хотел курить, приходилось выходить на улицу, потому что в церкви курить было нельзя. Они выглядели неряшливо — некоторые были в грязных и рваных мундирах, а у кого-то мундиров вообще не было.

Я видел, как солдат пробирается через толпу и осматривается. Наконец он наклонился и тронул кого-то за плечо. Это был Сэм, он встал и пошел по проходу ко мне. Он повзрослел и выглядел усталым, его мундир тоже превратился в лохмотья, и он давно не брился. Сэм подошел к двери. Какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Потом мы обнялись.

— Тимми, — сказал он, а я не мог говорить. Я был так счастлив, что он здесь, что я могу его обнять… Слезы полились у меня из глаз. Он тоже заплакал. Мы стояли у дверей церкви, обнимали друг друга и плакали. Через несколько минут нам стало стыдно плакать на глазах у солдат, и мы разжали объятия.

— Я хотел повидаться с тобой, — сказал он, — но подумал, что, наверное, вы все меня ненавидите.

— Ненавидим тебя?

— Я думал, наверное…

— Сэм, отец…

— Я знаю, — ответил он, — поэтому я подумал, что, наверное, вы не захотите меня видеть. Я не знал, что мне делать.

— А как ты узнал про отца? — спросил я.

— Интенданты узнали, что я понимаю толк в торговле скотом. Поэтому меня часто посылали закупать коров. Во время одной из поездок я встретил человека из Салема, который рассказал, что случилось с отцом. Я думаю, он узнал это от Платтов. — Сэм положил руку мне на плечо. — Как мама?

— Она не сердится на тебя. Никто из нас не сердится.

— Пойдем домой, — сказал он. — Я уже два года там не был. Кто в таверне?

— Генералы.

— Тогда мне придется побыть в коровнике. Мне нельзя оставлять отряд. Подожди здесь, я скажу кому-нибудь, куда иду, если вдруг меня будут искать.

Он вошел в церковь. Через минуту он вернулся, и мы пошли по дороге под дождем.

В коровнике я зажег фонарь.

— Ты изменился, Тим.

— Я повзрослел.

— Я вижу. Вам с матерью, наверное, приходится нелегко?

— Нам приходится работать даже по воскресеньям, — ответил я. — Сэм, что они сделали с отцом?

Он вдохнул:

— Не знаю. Наверное, посадили его в тюрьму.

— Но за что? Он же ничего не сделал! Он даже не был тори, просто он был против войны!

— Он продавал скот британцам.

— Нет, не продавал! Он продавал скот мистеру Богардусу. Отцу было все равно, кто покупает скот.

— Какая разница?! Скот доставляли британцам! Значит, он продавал его британцам! Он продавал скот врагам!

— Ты против отца, Сэм?

— Нет! Это отец против меня!

— Ты сбежал, — сказал я.

— Он выгнал меня. Я не хотел с ним ссориться, но он вывел меня из себя.

— Он плакал, когда ты ушел, — сказал я.

— Я знаю. Ты мне уже рассказывал. Думаешь, я был рад убежать? Я чувствовал себя ужасно. Помню, я бежал по дороге под дождем, злясь и проклиная его за то, что он сделал. Но, проклиная его, я вспоминал о наших поездках в Верплэнкс-Пойнт, как он отвез меня в Нью-Хейвен, чтобы меня приняли в Йель, как он покупал мне там новую одежду и еще много чего, и тогда я перестал проклинать его. Я чувствовал себя отвратительно — как же я хотел, чтобы мы не ссорились!.. С тех пор уже два года прошло, Тим.

— Что же делать, как помочь отцу, Сэм?

— Собственно говоря, я думал, что смогу его вытащить. Я даже говорил об этом с генералом Арнольдом, но так и не смог узнать, где его держат. Никто не знает.

— Может быть, ты еще раз попытаешься?

— Тим, сейчас у меня нет сил об этом говорить. Я слишком устал.

Он и в самом деле выглядел уставшим.

— Неужели ты не можешь написать кому-нибудь письмо?

— Тим! Я больше не хочу об этом говорить!

— Я не буду об этом говорить, если ты пообещаешь вытащить отца.

— Я не могу его вытащить.

— Ты можешь еще раз попытаться, — сказал я.

— Тим! Замолчи ради Бога!

Я замолчал. Я боялся испортить радость от нашей встречи. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. А потом Сэм спросил:

— Ты можешь принести мне что-нибудь поесть?

— Я скажу маме, что ты здесь.

Я прошел на кухню, а оттуда — в таверну. Генералы и их помощники уже закончили есть и теперь пили ром и обсуждали свои планы. Мама сердито посмотрела на меня:

— Где ты был?

— У Старухи Прю что-то с ногой. Я думаю, тебе лучше сходить и посмотреть самой.

— Ничего, подождет, — сказала она.

— Я думаю, тебе надо посмотреть на нее прямо сейчас, мама, — сказал я.

Обычно я ни на чем так не настаивал, и она поняла, что что-то случилось.

— Хорошо, сейчас схожу, — сказала она. — Посмотри, не надо ли джентльменам еще рома.

Я наполнил кружки и помог ей вымыть тарелки, а потом мы пошли в коровник.

— Что случилось, Тим?

— Сэм в коровнике.

Она замерла на месте и побледнела:

— Сэм здесь?

— Я уходил, чтобы найти его. Я подумал, что, наверное, он должен был прийти с отрядом генерала Арнольда.

Она побежала, но потом, испугавшись, что кто-то услышит, умерила шаг и просто быстро пошла в коровник. Сэм сам вышел нам навстречу из темноты. Какое-то время они с матерью просто стояли на месте и смотрели друг на друга, а потом обнялись; я подбежал к ним и обнял обоих. Потом мама разжала объятия и посмотрела на него.

— Я не видела тебя два года, Сэм, — сказала она.

Он усмехнулся:

— Я изменился?

— Ты еще чумазее.

Он засмеялся:

— Неужели это все?

— Нет, — сказала она, — ты стал старше.

— Тим тоже стал старше. Я с трудом его узнал.

— Ему приходится быстро взрослеть, — сказала мама. — У него нет выбора.

— Я думал, вы все злитесь на меня, — сказал он. — Я не знал, станете ли вы со мной разговаривать.

— Мы хотим поговорить с тобой прямо сейчас, — сказала мама. — Мы хотим, чтобы ты остался здесь. Ты нужен нам дома.

— Тим, я думал, ты принесешь мне что-нибудь поесть. — Сэм попытался сменить тему.

— Я забыл, — сказал я.

— Тим, сходи принеси своему брату хлеба и кусок окорока из кухни.

Я пошел на кухню и взял еду. Я знал, что они сейчас начнут спорить. Когда я вернулся в коровник, мама говорила:

— Сэм, мы даже не знаем, жив ли он. Тебе надо вернуться домой. Ты нам нужен.

Я впервые слышал, чтобы она говорила, что отец, возможно, мертв. Сэм вздрогнул. Ее слова причинили ему боль.

— Я думаю, что он жив, мама.

Я протянул ему еду.

— Замечательно! — сказал Сэм. — Спасибо.

Он откусил кусок окорока, запихнул в рот кусок хлеба.

Я спросил:

— А что, все в армии так едят?

Я не хотел, чтобы мама и Сэм поссорились, и попытался отвлечь их от этого разговора. Сэм проглотил еду.

— Если нам везет и у нас появляется что-то съедобное, то нам плевать, как это есть.

Но мама не сдавалась:

— Сэм, ты должен вернуться домой. Ты нам нужен. Твои сослуживцы забрали у нас отца, они должны отдать нам тебя взамен.

— Мама, я не могу бросить товарищей! Это дезертирство! За него вешают!

— Когда закончится срок твоей службы, Сэм?

Он нахмурился:

— Через два месяца. Но я собираюсь продлить его.

— Нет, Сэм! Ты должен вернуться домой!

— Мама, — вмешался я, — не спорь с ним. Тебе все равно не удастся его переубедить.

— Он просто упрямится, — сказала она.

— Боже мой! Мама! — воскликнул он. — Я не вернусь, пока не закончится война! Мой долг — остаться и сражаться!

— У тебя есть долг перед твоей семьей!

— Страна важнее семьи! Пожалуйста, перестаньте спорить со мной!

— Тебя могут убить, — сказала она.

— Возможно, — ответил он.

Какое-то время мы все молчали. Потом Сэм сказал:

— Ребята из нашего отряда пообещали друг другу, что мы никуда не уйдем, пока не побьем красные мундиры.

— О, Сэм, это же просто глупо!

Я сказал:

— Мама, не надо с ним спорить.

— Вы оба — дураки, — ответила она.

Сэм разозлился:

— Ради Бога, мама! Да за тебя же люди умирают!

— Так пусть перестанут умирать! — ответила мама. — Мне ничьи смерти не нужны!

— Оставь его, мама, — сказал я, — он не передумает.

Мы замолчали.

— Хорошо, — наконец сказала она, — хорошо.

Мы сменили тему — поговорили об урожае и о людях, которых знали, а потом Сэм попросил нас передать послание Бетси Рид.

— Мы, наверное, скоро уйдем, — сказал он, — я не знаю когда. Передайте ей, что я постараюсь с ней увидеться, если смогу. — С минуту он молчал. — Я лучше сейчас уйду, пока меня никто не хватился.

Он обнял маму, а потом меня, развернулся и вышел из коровника в дождь и темноту. Мы, не сговариваясь, подумали, что, может быть, видим его в последний раз.

После встречи с Сэмом меня охватило странное чувство. И дело было не только в том, что, хотя он был старшее, я чувствовал себя не менее взрослым. Просто впервые в жизни я увидел, что Сэм в чем-то ошибается. Я понял, что разбираюсь в каких-то вещах лучше него. О, я и раньше с ним спорил, но только для того, чтобы показать, что не собираюсь всегда и во всем с ним соглашаться. Но сейчас все было по-другому, теперь я понимал, что он ошибается. Он оставался в армии, потому что хотел в ней остаться, а совсем не потому, что это было его долгом или чем-то еще. Ему нравилась сама обстановка, в которой он находился. Конечно, ему часто бывало нелегко, когда замерзал, или когда приходилось голодать, или когда его могли застрелить, но все равно он ощущал себя частью чего-то, что, как ему казалось, делало его более значительным. Ему нравилось чувство собственной значимости, и я знал: в этом-то и кроется настоящая причина того, почему он не хочет возвращаться домой.

Понимание того, что происходит с Сэмом, заставило меня ощутить себя иначе. Я уже больше не был его маленьким глупым братом, я чувствовал, что мы равны.

Глава 12

В июне того же 1777 года мы узнали, что отец умер месяц назад. Все произошло почти так, как мы догадывались. Его посадили на тюремный корабль в Нью-Йорке. Поразительно было то, что это была тюрьма не повстанцев, а британцев. Нам никогда не приходило в голову, что такое может произойти. Просто случилась ошибка, какие не раз случаются во время войны. Хотя какое это теперь имело значение? Условия в этих плавучих тюрьмах были просто ужасающими — летом в них было грязно и жарко, как в печах, а зимой — очень холодно, а кроме того, заключенным вместо еды давали какое-то отвратительное месиво. Хуже всего обстояло дело с болезнями: если кто-то один из заключенных серьезно заболевал, то почти наверняка болезнь подхватывали все остальные. Именно это и произошло с отцом: в плавучей тюрьме, где он сидел, началась эпидемия холеры. Почти пятьдесят человек умерли, в том числе и отец. Его похоронили где-то на Лонг-Айленде, но мы не знали, где точно. Мама сказала, что, когда война закончится, мы найдем его могилу и поставим надгробный камень, но я думаю, она сама не верила, что мы сможем найти это место.

О смерти отца мы узнали от человека, которого захватили во время налета на Реддинг той весной. Он оказался на том же корабле и был с отцом в его последние минуты. Этот человек сказал нам:

— Перед смертью он попросил меня сообщить вам, что произошло. Он сказал: «Передай им, что я их всех люблю, скажи, что я прощаю Сэма. Он храбрый мальчик, хотя и упрямый». Последние его слова были: «А теперь, я собираюсь насладиться свободой, которую мне принесла война».

Два дня спустя, после того как мы узнали о смерти отца, в таверну зашла Бетси Рид. Я дал ей кувшин с пивом.

— Ты слышал про Джереми Сэнфорда? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Он мертв, — сказала она.

— Джерри?! Мертв?!

— Его посадили в плавучую тюрьму, он заболел и умер через три недели. Это ужасно! Понятно, почему они взяли мистера Роджерса и капитана Беттса, но зачем сажать в тюрьму десятилетнего мальчика?

— Что он мог им сделать? Все эта война! Она превратила людей в животных! — сказала мама.

— Они положили его тело в мешок с камнями и бросили в Лонг-Айлендский пролив, — сказала Бетси. — Его родители даже не смогут перезахоронить тело. Не понимаю, зачем им нужно было сажать мальчика?

— Они просто животные, чудовища! — воскликнула мама.

— Да, — согласилась Бетси. — А что касается Сэма… Он должен был вернуться домой.

Я впервые услышал, чтобы она высказала несогласие с Сэмом.

— Я сказал ему то же самое, — сказал я, — он ответил, что они с друзьями пообещали держаться до конца и бороться, пока не победят.

— Неужели он все еще думает, что они победят? — спросила Бетси.

— Может, и победят, — сказал я.

Бетси покачала головой:

— Даже отец говорит, что для патриотов настали плохие времена.

Я удивленно посмотрел на нее:

— Неужели ты не хочешь, чтобы они победили?

— Мне все равно, кто победит. Я просто хочу, чтобы война закончилась.

— Сэму не понравилось бы, что ты так говоришь.

— Мне все равно, — сказала она, — когда я его увижу, то так ему и скажу. Они уже три года сражаются, а в результате вокруг только смерть и голод. Твой отец погиб, Джереми Сэнфорд тоже погиб, погиб Сэм Бэрлоу, и Дэвид Фэрчайлд погиб, Стивен Фэрчайлд был ранен, а сколько людей пострадало!

Мама кивнула:

— Когда война только началась, Лайф предсказал, что все так и будет. Он сказал: во время войны мертвецы оплачивают долги живых. Но он не думал, что ему самому придется расплатиться собственной жизнью.

Но отец простил Сэма, и думаю, мама тоже его простила, хотя никогда этого не говорила. Вот только я не знал, смогу ли я его простить. Я знал, что обрадуюсь, если снова его увижу, если он вернется домой, но считал, что он виновен в смерти отца. Конечно, не он схватил отца и бросил в тюрьму, не он заразил его холерой, но он боролся на другой стороне, и я не мог так просто взять и забыть об этом. Правда, отец умер в британской тюрьме, но мне казалось, что в его смерти виноваты все. Я решил, что теперь ни за что не приму чью-то сторону — ведь они все ошибались.

Прошло лето, снова наступила зима, а страдания людей все усугублялись. К счастью, в Реддинге больше не было стрельбы. Вообще зимой воевали мало — никому не нравилось сражаться в таком холоде. Континентальная армия расположилась лагерем в долине Фордж, где-то за границей Пенсильвании. Мы не знали, был ли там Сэм. Мы знали, что они почти голодают и у них нет одежды. Я радовался, что повстанцы находятся в безвыходном положении; была надежда, что они скоро сдадутся и тогда эта ужасная война закончится. Я не расстраивался, что Сэм, может быть, тоже голодает и замерзает. Это послужило бы ему уроком; впрочем, мы тоже голодали.

Каждые два или три месяца от Сэма приходили письма; он стал писать чаще, когда узнал, что отец умер. Он не сообщал, где находится, а в основном описывал места, где был раньше. Иногда письма от него получала Бетси Рид, тогда она заходила к нам и рассказывала, о чем он пишет. Шло время. Закончился 1777 год, наступил следующий — 1778-й. Пришла весна, ее сменило лето, а потом — осень, и мы собрали урожай. Как же я ненавидел войну! Вся наша жизнь превратилась в непрерывный безрадостный труд. Мне исполнилось четырнадцать, я должен был ходить в школу и учиться, но теперь школа стала недостижимой мечтой. Может быть, если бы не было войны, я бы уже задумался о том, что надо ехать в Нью-Хейвен и поступать в Йель. Меня не очень интересовали латынь и греческий, но в последнее время я многое узнал о торговле и хотел изучать счетоводство, земельную экспертизу и сельскохозяйственные науки. Я подумал, что, возможно, смогу сделать карьеру в бизнесе. Я мог податься в подмастерья в Нью-Йорк, Нью-Хейвен или даже в Лондон, чтобы обучиться торговле и какому-нибудь ремеслу. Сэм находился передо мной в долгу — он должен был вернуться домой и помогать матери в таверне, пока я буду пробиваться в люди.

Но пока война не закончилась, я мог об этом только мечтать. Цены продолжали расти, запасы еды у людей сокращались с каждым днем, и все были кому-то должны. Невозможно было отказать дать в долг голодной вдове, потерявшей на войне мужа, ткань или черную патоку, но в итоге нам самим порой нечем было расплачиваться.

Той осенью нам не удалось поехать в Верплэнкс-Пойнт. Повстанцы заняли всю северную часть графства Вестчестер — Пикскил, Верплэнкс, Кормпонд. Перегнать стадо по этим землям было невозможно. Хотя едва ли то, что имелось у нас, можно было назвать стадом. Постепенно люди забили почти весь скот. Тем не менее у нас с мамой еще оставалось восемь тощих коров — раньше они принадлежали нашим должникам. Когда у нас почти не осталось еды, я решил, что мы сможем выгодно продать этих коров, если доберемся до британских интендантов. Меня не волновало, какой из сторон мы их продадим, а деньги были только у британцев, у них была вся английская казна, континенталы же расплачивались обесцененными долларами. Я слышал, что британцы закупали продовольствие в Вайт-Плэйнс, в двадцати пяти милях к юго-западу от границы штата Нью-Йорк. Я решил, что смогу перегнать туда стадо через лес. Это было очень рискованно, но все лучше, чем сидеть сложа руки и голодать. Мы нуждались в деньгах, чтобы поддерживать существование таверны.

Голодать по-настоящему ужасно. Это то же самое, что весь день проходить с гвоздем в башмаке. Пытаешься не думать о голоде, но не очень-то получается. А когда что-то напоминает о еде — например, читаешь в книге, как кто-то ест, или про какое-нибудь блюдо, — так сразу все внутри сводит. Голодному легко подхватить любую болезнь. Той зимой болели все — ходили и шмыгали носами. А некоторые заболевали очень серьезно. Я не хочу сказать, что люди прямо умирали от голода. Это будет слишком сильно сказано — все-таки никто с голода не умирал. Но голодали мы часто.

Весь ноябрь я пытался хоть что-то разузнать про британский закупочный центр — существует ли он, и если да, то где точно находится. Но нигде не мог получить достоверные сведения. Одни говорили, что коров надо гнать в Вайт-Плэйнс, другие — что вовсе не в Вайт-Плэйнс, а в Хорснек. Третьи соглашались, что в Вайт-Плэйнс, но утверждали, что Вайт-Плэйнс окружен повстанцами. И так далее. Я не хотел выступать в поход, пока точно не буду знать, как обстоят дела на самом деле. Если бы я наткнулся на повстанцев, то потерял бы стадо и мог попасть в тюрьму. Уж лучше было бы самим съесть этих коров…

Утром 3 декабря 1778 года Сэм неожиданно вернулся в Реддинг. Он сильно похудел и выглядел очень уставшим. Вокруг глаз у него легли темные круги, а мундир был разорван. Вместо ремня на поясе у него была веревка, а на голове армейскую шляпу заменяла обычная меховая шапка. Сэм вошел в таверну и улыбнулся.

— Привет всем, — сказал он.

Мама была на кухне, а я подкладывал дрова в камин.

— Сэм!!! — закричал я. — Мама! Сэм пришел!!!

Мама обняла Сэма. А потом брат присел у огня и съел тарелку каши с медом.

— Я в первый раз за неделю по-настоящему согрелся! — сказал он.

Мы засыпали его вопросами: где он был, что делал и так далее.

— Я еще какое-то время проведу в Реддинге, — сказал он. — Генерал Путман приведет сюда два полка, они встанут здесь лагерем на зиму. Мы собираемся в Лоунтаун, где пробудем до весны. Говорят, мы должны отправиться либо на запад, либо на юг к Лонг-Айлендскому проливу. А еще ходят слухи, что мы здесь только для того, чтобы охранять склады боеприпасов в Миддлтауне.

— Как же тебе разрешили уйти домой?

— Мне повезло. Полковник Парсонс — Сэмюэль Холден Парсонс — перебрался в дом Беттса. Его адъютант спросил, кто из нас из этих мест, и я ответил, что я, и полковник Парсонс взял меня с собой в качестве сопровождающего. — Сэм усмехнулся. — Ему хотелось побывать у леди. Я сказал ему, что, кроме моих матери и невесты, в Реддинге леди нет. Он сказал, что они подойдут. Так что, мама, тебе лучше надеть свое лучшее платье.

Мама улыбнулась, но я не думаю, что шутка показалась ей такой уж смешной.

— Ты такой худой, Сэм, — сказала она, — армия, наверное, голодает?

— В стране все голодают, — ответил он, — а зимой будет еще хуже. У вас еще осталась скотина, Тим?

Мне польстило, что он спросил меня, а не маму.

— Восемь коров, — ответил я, — но они совсем тощие.

— Зарежьте их всех и спрячьте мясо. Или продайте. Вы получите хорошую цену, если спрячете их от солдат. Продайте то, что сможете. Тогда их не украдут.

Мама нахмурилась:

— Ты хочешь сказать, что твой отряд крадет коров?

— Человек, умирающий с голоду, украдет еду даже у ребенка! — Сэм покачал головой. — Вы многое не понимаете. На наших глазах убивали наших лучших друзей! Моего друга прокололи штыком, он умирал шесть часов и все время кричал. Все, что мы могли сделать, — держать его за руки и ждать. Я видел, как пушечное ядро разорвало пополам капитана, которого я любил. Он был лучшим офицером в отряде, заботился о людях и больше всего ценил их жизни. Он никогда не ел, пока мы не были накормлены, и я видел, как он свою еду отдавал раненым. А красные мундиры разорвали его на две части, и из каждой торчали его кишки! — Сэм вздрогнул. — Да если бы вы такое увидели, вам было бы на всех наплевать, кроме ваших друзей! Вы бы резали красномундирников, как свиней! Войска знают, что Реддинг — город тори. Для них забрать скотину у тори — то же самое, что отомстить! Конечно, некоторые из них украли бы у любого. Люди, когда голодают, становятся абсолютно беспринципными, а кто-то беспринципен от природы и возьмет все, что сумеет унести. Конечно, большинство наших людей честные и воровать не станут, но если решат, что вы — тори, то не будут мучиться угрызениями совести, если заберут ваших коров. И позвольте вам сказать, очень легко решить, что кто-то тори, если неделями не ел ничего, кроме сухого пайка и свиного жира. Я сам тоже крал.

— Сэм!

— Я извиняться не стану!

— Война превращает мужчин в животных! — воскликнула мама.

— Всякий раз потом мне становилось стыдно, — сказал Сэм, — но не очень. Зато я наконец-то смог наесться. — Он кивнул. — Тим, зарежь коров, заморозь мясо и спрячь на чердаке под сеном. Достанешь, когда понадобится. — Он посмотрел в окно, на дом Беттса. — Мне надо идти. Полковник Парсонс, наверное, уже ждет меня.

— Задержись немного, Сэм, — сказала мама, — ты же только пришел!

— Я всю зиму время от времени буду появляться, мама. Может быть, мне даже удастся войти в окружение полковника Парсонса. Я постараюсь получать увольнительные. Кроме того, я буду приходить к вам по ночам, хотя это и рискованно. Полковник Парсонс не строгий, но главный здесь не он, а генерал Путман. А он настоящий патриот, и он очень жесток и бескомпромиссен с теми, кто пренебрегает своими обязанностями. За дезертирство получаешь сто ударов плетью, а когда сбегает слишком много парней, то он, чтобы преподать урок, может повесить нескольких солдат. Такой он человек. Но я в любом случае еще к вам загляну.

Сэм ушел. Он пересек дорогу и вошел в дом Беттса.

— Он такой худой! — сказала мама. — Я боюсь, как бы он не заболел. Я не переживу, если потеряю и его, Тим!

Мама зарыдала. Потом она вернулась в дом; когда минуту спустя я последовал за ней, она уже спокойно мыла свеклу.

Мы постепенно привыкли к тому, что город наводнили солдаты. Повсюду сновали посыльные, и повозки с продовольствием со скрипом катили по снегу; иногда солдаты заходили в таверну выпить пива. Для нашего бизнеса было хорошо, что в город пришли солдаты. Некоторые из офицеров расквартировались в домах недалеко от таверны. По вечерам они заходили к нам поиграть в карты и немного выпить. Дела у нас шли хорошо — они шли бы еще лучше, если бы у нас было что продавать, а у людей — чем платить, кроме бумажных ничего не стоящих денег.

Самый высокий спрос был на ликер. Единственным спасением от холода для военных была выпивка. Казалось, им безразлично, что пить — ром, виски или сидр, — они пили все, что нам удавалось достать. Хуже всего дело обстояло с виски. Генеральная ассамблея запретила дистиллировать спирт, потому, что его делали из зерна, а зерно должно было идти в пищу. Ром добывался проще, а еще легче было достать сидр, потому что его делал почти каждый фермер. Я целыми днями объезжал фермеров и покупал у них ром, который сами они купили на деньги, вырученные от продажи скота. Я предлагал им хорошую цену, потому что мы сами могли выручить большие деньги — офицерам было все равно, сколько платить за выпивку. Они постоянно напивались. Наверное, потому, что никто из них не знал, сколько осталось жить, — ведь они могли погибнуть в любую минуту.

У простых солдат вообще не было никаких развлечений. Они не успели достроить свои бараки, как разразилась настоящая снежная буря. А потом почти все время шел снег. Так что дальше заниматься строительством им пришлось в непогоду. Они сильно страдали от холода. Когда же бараки были достроены, оказалось, что известь, которой замазывали щели в печах, не хочет затвердевать. Поэтому половина дыма просачивалась обратно внутрь барака. Впрочем, даже в этих бараках солдатам приходилось размещаться по двенадцать — четырнадцать человек в одной комнате, и стоило кому-то пошевелиться, как он натыкался на соседа.

Снег все не прекращался. В январе он покрыл землю слоем снега в три фута. Можно было ездить на санях как угодно, и не важно, где была дорога.

Сэм бывал у нас не чаще раза в неделю. Полковник Парсонс использовал его как посыльного, потому что Сэм очень хорошо знал Реддинг. Иногда он заходил с интендантом, который брал его с собой, потому что Сэм лучше знал, у кого что покупать. Они искали известь, гвозди, кожу, сотню других вещей, в которых нуждалась армия. Часто Сэм заходил в таверну один и спрашивал, не знаю ли я, кто продает сено или что-нибудь еще.

Если честно, мне не хотелось снабжать его информацией. Интенданты платили щедро, но бумажными деньгами, а фермеры не имели права им отказывать. Но я не мог солгать Сэму — я никогда ему не лгал.

Сэм хотел, чтобы мы прирезали наших коров, а я не знал, что делать. Идея продать их британцам отпала сама по себе, повсюду были повстанцы — слишком рискованно было перегонять стадо. Гнать коров по такому снегу было просто безумием. Но я все еще надеялся, что смогу найти кого-то, кто предложит мне за них хорошие деньги. Однако Сэм давил на меня:

— Я тебя предупреждаю, Тим, рано или поздно кто-нибудь их у вас все заберет.

— Разве генерал Путман не запретил воровство в приказном порядке?

— Да, запретил. Зная генерала, можно быть уверенным, что он повесит любого солдата, которого поймают на краже. Он очень жестокий, но зато честный. Кроме того, он хочет, чтобы люди были на нашей стороне, а если он позволит войскам грабить население, он потеряет популярность. О, я его знаю! Он уже выпорол множество солдат за то, что они ослушались приказов, и я уверен, что он просто жаждет поймать кого-нибудь на воровстве и поучить других на его примере.

— Так стоит ли волноваться?

— Не глупи, Тим! Все равно солдаты попытаются увести коров!

Мы с мамой не раз обсуждали это между собой. Она считала, что Сэм прав.

— Ты же знаешь, что произошло с телкой Салли Майлз!

Вдова Салли Майлз жила одна в крошечной лачуге в Реддинге. У нее были тощая корова и несколько цыплят. Все доходы она получала от продажи молока и яиц соседям и едва сводила концы с концами. За несколько дней до нашего разговора полдюжины пьяных солдат зарезали ее корову прямо в коровнике, там же разделали ее и под покровом темноты отнесли говядину в лагерь.

— Знаю, — ответил я, — но нам нужен ром, а мы сможем заплатить за него, только если продадим коров.

Этот разговор состоялся в начале января. Мы решили подождать еще месяц. Говорили, что британцы в Нью-Йорке. Никто не знал, что это означает для нас, но ходили слухи, что повстанцы отправятся туда сражаться с ними.

Прошло еще несколько недель. Все хотели только одного — как-нибудь дотянуть до конца этой ужасной зимы. Почему-то всем казалось, что весной война должна закончиться. Даже Сэм так думал. В конце январе мы сидели с ним в пивной у камина.

— Я думаю весной наступит переломный момент, — сказал он, — английское правительство поймет, что им не добиться легкой победы.

— А может, они решат, что вы слишком измучены голодом, чтобы продолжать сражаться?

Он кивнул головой и сказал серьезно:

— Тогда они, возможно, будут правы. У большинства из нас нет одеял, люди голодают, а жалованья никому не платят. Кое-кто даже хотел идти в Хэртфорд и потребовать выплаты жалованья, но приехал генерал Путман и отговорил их. А потом приказал расстрелять зачинщиков мятежа. Он беспощаден, когда думает, что прав. — Неожиданно Сэм замолчал. — Что это за звуки?

Я тоже услышал — сначала тяжелый удар, а потом замычала корова.

— Кто-то залез к коровам, — сказал я.

— В коровнике люди! — вскричал Сэм. — Пойдем!

Мы бросились через кухню в коровник. Было темно, но лунный свет отражался от снега, и можно было разглядеть, что происходит. Дверь коровника была открыта настежь. У входа стояли четыре коровы. Мы кинулись в коровник — еще четырех коров не было.

— Черт возьми! — воскликнул я в отчаянии.

— Запри этих в коровнике! — крикнул мне Сэм. — А я поищу воров. Они наверняка собираются зарезать коров где-нибудь поблизости. По такому снегу их далеко не угонят!

Он обежал вокруг дома и побежал по следам. Я загнал оставшихся четырех коров в коровник. Они упрямились, и прошло немало времени, прежде чем мне удалось запереть дверь на задвижку. Потом, обогнув дом, я бросился бегом по снегу на дорогу. Там я остановился. Я ничего не увидел, а только услышал крики, доносившиеся издалека. Я побежал дальше и вдруг неожиданно увидел мужчин, идущих мне навстречу по дороге, залитой лунным светом. Я остановился, выжидая. Они приблизились. Двое солдат держали Сэма. У него из носа шла кровь, руки были связаны за спиной.

— Сэм! — закричал я.

— Тимми, найди полковника Парсонса, — закричал он в ответ, — они хотят выдать меня за угонщика скота!

Я похолодел от ужаса, развернулся и бросился бежать.

Глава 13

— Пожалуйста, сэр, мне надо поговорить с полковником Парсонсом.

Адъютант смерил меня взглядом через полуоткрытую дверь:

— Зачем?

— Меня послал Сэм Микер. Его арестовали за угон скота.

— Я не буду беспокоить полковника по таким пустякам.

— Но это ошибка! — закричал я. — Он же ничего не делал, он просто преследовал настоящих воров!

Адъютант засмеялся:

— Конечно! Он не угонял коров, они сами за ним пошли. Вышли из коровника по собственному желанию!

— Пожалуйста! — взмолился я. — Это правда! Мы сидели на ку…

— Довольно! — сказал он. — Полковник Парсонс в постели. Приходи завтра утром, и, может быть, он захочет тебя принять.

Я понял, что с ним бесполезно спорить. Придется увидеться с полковником утром. Коровы до сих пор где-то бродили, и надо было их найти.

— Спасибо, сэр, — сказал я, развернулся и побежал по снегу к площади.

В ярком свете луны я увидел трех коров, стоявших на заснеженном поле. Я побежал к ним так быстро, как только мог. Приблизившись, я увидел четвертую корову, лежавшую на земле. Она была мертва и наполовину закопана в снег, ее живот был разрезан, и выпущенные наружу мокрые кишки блестели в лунном свете.

На краю поля, там, где начинался лес, я отломил ветку и погнал коров домой. Это было ужасно — им совсем не нравилось барахтаться в снегу, и они постоянно ревели. У меня ушло полтора часа, чтобы довести их до коровника. Я набросал им немного сена, а потом пошел в таверну.

Мама сидела перед камином. Она выглядела встревоженной.

— Я видела, как ты идешь по дороге, — сказала она, — где Сэм?

— Они арестовали его, — ответил я. — Солдаты, которые украли коров, избили его, а потом его же обвинили в воровстве и куда-то увели.

— В лагерь?

— Думаю, да, — сказал я. — Они ведь отпустят его утром, правда? Нам надо только объяснить, что произошло на самом деле.

Мама покачала головой:

— У меня ужасное предчувствие, Тимоти. Я хочу помолиться за твоего брата.

— Мертвая корова все еще там, мама. Я хочу забрать ее, пока это не сделал кто-нибудь еще.

— Если у нас нет времени, чтобы молить Бога о помощи, у нас вообще ни на что нет времени, разве не так?

Мы опустились на колени и помолились за Сэма. А потом я взял ножи, которыми разделывают мясо, и мы пошли на занесенное снегом поле и разделали корову. Туша уже начала замерзать, и ее было очень трудно резать. Кроме того, нам пришлось порезать ее на мелкие кусочки, потому что никто из нас не был достаточно силен, чтобы унести большие куски мяса. У нас ушло больше часа на то, чтобы разделать корову и унести мясо домой. Мы спрятали его в коровнике на чердаке под сеном, в такой холод оно не должно было испортиться.

Утром я снова пошел в дом капитана Беттса, чтобы поговорить с полковником Парсонсом. Мне пришлось прождать снаружи полчаса, прежде чем меня впустили. Полковник Парсонс показался мне довольно приятным человеком, хотя и очень занятым. Я рассказал ему, что произошло, но он только развел руками:

— Я удивлен, что Сэма арестовали за воровство скота. Мне он всегда казался настоящим патриотом, но любого можно обвести вокруг пальца.

— Он не делал этого, сэр! Другие парни…

Он остановил меня движением руки:

— Я знаю, ты уже мне рассказал. Но, так или иначе, я ничем не могу ему помочь. Они отвели его в лагерь, и теперь генерал Путман будет решать, что с ним делать. На его месте я бы уносил оттуда ноги! Генералу не терпится кого-то наказать в назидание другим. Сэму придется нелегко. Генерал Путман — суровый человек.

Теперь я начал волноваться по-настоящему. Сначала казалось, что надо только рассказать, что произошло на самом деле, и все будет в порядке. Ведь украли-то наших коров! Разумеется, они должны были нам поверить, что их увел не Сэм. Но слова полковника Парсонса взволновали меня. Казалось, его совсем не волновало, виновен Сэм или нет. Для него это не имело ровно никакого значения. Я рассказал о нашей встрече матери.

— Солдаты уже видели столько смертей… Что для них значит жизнь одного человека? — Она вздохнула. — Мы должны пойти в лагерь и сами попытаться его спасти.

Но мы не могли пойти вдвоем. Кому-то надо было остаться, чтобы присматривать за таверной. По закону она должна была быть открыта весь день, чтобы усталым путешественникам было где передохнуть. И вообще было слишком рискованно оставлять таверну без присмотра. Мы решили, что будет лучше, если пойдет мама, — генерал Путман скорее прислушается к ее словам, чем к моим. Мама надела шляпу, накинула на плечи шаль и отправилась в путь. Я стоял во дворе и провожал ее взглядом, пока она шла по дороге; наконец она превратилась в черную точку на белом от снега поле. Потом я пошел в коровник, чтобы внимательнее осмотреть стадо и проверить, не поранилась ли какая-нибудь корова. Я решил, что прирежу их всех как можно скорее — как только мне представится такая возможность.

Полчаса спустя в таверну пришла Бетси Рид. Ее волосы растрепались, выглядела она испуганной.

— Что случилось с Сэмом? Говорят, его за что-то арестовали!

— За кражу наших собственных коров, — сказал я.

— Сэм этого не делал! — Она разозлилась.

— А я и не говорил, что он это сделал. — Я рассказал ей, как все произошло. — Мама очень волнуется. Я никогда раньше не видел ее в таком подавленном состоянии, даже когда мы узнали о смерти отца. Она стойко держалась, когда мы узнали, что он умер, но сейчас ей едва хватает сил.

Бетси села за стол и уронила голову на руки.

— Как же нам помочь Сэму?

— Не знаю, мама пытается выяснить.

— А если они решат, что он виновен, его повесят?

— Не знаю, — ответил я. — Наверное, они просто посадят его в тюрьму.

— Пускай сажают, — сказала Бетси, — там он хотя бы будет в безопасности и больше не навлечет на свою голову неприятностей.

Я ничего не сказал, только подумал про отца и Джерри Сэнфорда.

— А твой отец не может ничего сделать?

— Не знаю, — ответила она. — Я с ним поговорю.

Я обрадовался, когда она ушла. Не хотелось даже задумываться о том, что может произойти с Сэмом. Кроме того, мне было чем заняться. Я решил сейчас же зарезать и разделать коров, и надо было прикинуть, как развесить мясо в коровнике. Мы раньше никогда не резали восемь голов сразу, и я не знал, хватит ли места для этого.

В таверну все время заходили люди: офицеры, которые хотели поесть, солдаты, хотевшие согреться, обычные покупатели. Некоторые заходили, просто чтобы узнать, что случилось с Сэмом. Слухи разносились быстро, и люди захотели узнать, что произошло на самом деле. Мистер Бич, мистер Хирон и капитан Беттс тоже зашли.

Я ожидал, что мама вернется в полдень, но она не вернулась, а во второй половине дня я уже начал волноваться. Каждые пять минут я выглядывал в окно, но ее все не было. Я начал готовить обед — тушеное мясо с овощами, — собственно, это было единственное блюдо, которое мы подавали посетителям. С наступлением сумерек мама наконец вернулась. Измученная, она упала в кресло у камина. Я подал ей кружку с ромом, чтобы она согрелась, и только собирался расспросить, удалось ли ей поговорить с генералом Путманом, как в таверну вошли офицеры, и мы пошли накрывать на стол. Только час спустя, когда офицеры уже наелись и пили ром, мы вышли на кухню, и ей наконец удалось мне все рассказать.

Маме пришлось полдня прождать генерала. Его помощники все время пытались от нее избавиться, они говорили маме, что генерал занят, и гнали ее домой, но она не сдавалась, и наконец ее пустили к нему. Генерал был краток, ему не хотелось терять время. Она рассказала ему, что произошло, а он просто развел руками.

— Понимаешь, Тим, солдаты, которые привели Сэма, поклялись, что это он украл коров, — мама говорила медленно, ее голос был уставшим и звучал безнадежно, — Сэм не должен был здесь находиться, ему следовало быть при полковнике Парсонсе.

— Но ведь полковник Парсонс сам разрешил Сэму приходить к нам, когда он захочет.

— Это не имеет значения, он не должен был приходить сюда. Считается, что Сэм оставил свой пост. Почему они должны верить Сэму, а не другим солдатам? Почему они должны верить мне? Я его мать и, конечно, могу солгать, чтобы спасти ему жизнь. — Мама замолчала. — Пойди посмотри, не нужно ли чего офицерам. И принеси мне еще рома, я замерзла.

Нам не разрешили увидеться с Сэмом, но через несколько дней в таверну, чтобы поговорить с мамой, зашел полковник Рид. Он выглядел озабоченным.

— Я был в лагере, — сказал он, — и говорил с офицерами. Боюсь, у Сэма дела плохи.

— Не хотите рома, полковник? — спросила мама. Ее голос прозвучал неожиданно резко. — Я тоже выпью. — И, не дожидаясь его ответа, принесла ром и налила две кружки.

— Спасибо. — Полковник Рид взял кружку.

— Почему у Сэма дела плохи? — спросил я.

Полковник выпил рома.

— Дело в том, что солдаты, якобы поймавшие Сэма за воровством, до смерти боялись, что генерал Путман решит их повесить, чтобы преподать урок другим. Поэтому они готовы рассказывать про Сэма любые небылицы, чтобы самим выйти сухими из воды. Если бы на Сэма наговорил только один человек, возможно, все было бы иначе, но их двое, и если они расскажут одну и ту же историю, то их показания могут прозвучать убедительно. — Он покачал головой. — Кроме того, Сэм из семьи тори.

— Но мы ведь не тори! — воскликнул я. — Отец не был тори, и мы тоже не тори!

— Не думаю, что генерал Путман с тобой бы согласился.

— Но разве не будет суда, сэр?

— Будет, — сказал полковник Рид. — Обычный трибунал с председательствующим судьей и офицерами, выступающими в роли присяжных. Но присяжные примут такое решение, которое, как им кажется, устроит генерала Путмана. А если они решат, что Путману хочется провести показательное наказание, то они повесят Сэма. Они готовы ходить на задних лапах только для того, чтобы удовлетворить генерала, и правда им не важна.

— Что же мы можем сделать?

— Помолиться, — сказал полковник Рид. — Суда ожидают и другие задержанные: мясник Эдвард Джонс из Риджфилда, которого поймали, когда он шпионил на британцев, мужчина, укравший башмаки, и, кажется, дезертир. Так что пока есть надежда, что присяжным вполне хватит крови этих ребят и они отпустят Сэма. Он хороший солдат и не раз отличался в бою, я думаю, это должно помочь.

Суд назначили на шестое февраля — через три недели. Нам оставалось только ждать. Я не знал, что и думать. Я не понимал, как вообще можно признать Сэма виновным — он три года сражался на их стороне, он рисковал своей жизнью, как же теперь они могли наказать его за то, что он не делал? Это была просто какая-то бессмыслица.

Два или три раза я ходил в лагерь, чтобы повидаться с Сэмом, но меня к нему не пускали. Они заперли его в одной из лачуг, потому что настоящей тюрьмы у них не было, но не говорили, в какой именно, боясь, что я передам ему оружие, или помогу бежать, или еще что-нибудь сделаю. После того как я побывал там несколько раз, они начали узнавать меня и перестали пускать в лагерь. Я решил проникнуть туда ночью. Солдаты срубили большинство деревьев вокруг лагеря, но на крутом обрывистом холме, с которого можно было спуститься в лагерь, оставались валуны, и я рассчитывал пройти, прячась за ними. Правда, я так и не сумел узнать, где они заперли Сэма, и поэтому решил подождать со своей вылазкой.

Появилась и еще одна проблема: меня все сильнее беспокоила мама. Она никогда не пила много — только иногда, когда замерзала или простужалась, выпивала кружку рома. Но теперь она пила каждый день. Я не хочу сказать, что она все время пила. Вовсе нет, но я часто заставал ее, одиноко стоявшей с кружкой рома в руках.

Наконец наступило шестое февраля. Утром к нам зашел полковник Рид.

— Я иду в лагерь, — сказал он, — и вечером расскажу все, что узнаю.

Весь день я нервничал так сильно, что кусок в горло не лез, я даже сидеть не мог. Ходил взад-вперед и радовался, когда люди приходили поесть или выпить, потому что дела меня отвлекали. Днем к нам зашли два офицера и заказали горячего рома, чтобы согреться. Один из них спросил у другого:

— Ты когда-нибудь ходил на заседания трибунала?

— Нет, — ответил другой, — зачем зря терять время! Все равно генерал Путман их всех вздернет.

Я вздрогнул, но ничего не сказал.

Уже стемнело, когда к нам зашел полковник Рид. Он выглядел мрачно. Ему не надо было ничего говорить, я и так все понял.

— Где твоя мама?

— На кухне.

Я позвал маму, она вошла и застыла в дверях.

— Миссис Микер, у меня плохие новости. Они решили казнить Сэма.

Она жалко улыбнулась:

— Уже три недели, как для меня это не новость, полковник.

Рид рассказал, что произошло в суде. Мужчину, укравшего башмаки, приговорили к ста ударам плетью, дезертира тоже к ста ударам. Мясника решили повесить, а Сэма Микера, укравшего коров, — расстрелять. Казнь назначили на 16 февраля. А за неделю до этого в воскресенье должна была состояться церковная служба, чтобы люди могли помолиться за спасение душ приговоренных.

Меня удивило, что я не заплакал и не упал в обморок — ничего такого. Я оцепенел от ужаса, но сумел взять себя в руки и наметил план действий. Первое, что сделал, сходил к полковнику Парсонсу. Два раза он отказывался меня видеть, потому что понимал, что мне от него нужно, но, поскольку он и его помощники квартировали в доме по соседству, рано или поздно ему пришлось со мной встретиться.

— Я ничем не могу тебе помочь, — сказал он прямо, — трибунал принял свое решение, и теперь его уже никто не отменит.

— Но есть хоть кто-то, кто может мне помочь? — спросил я с мольбой.

Он посмотрел на меня:

— Генерал Путман. Только генерал Путман.

— Хорошо, тогда дайте мне записку для него, сэр!

— С какой стати я буду это делать? — спросил он удивленно.

— Потому что Сэм не крал коров! И вы знаете, что это правда!

Он пристально посмотрел на меня.

— Сэр! Сэр!..

Он уронил голову на руки.

— Война — жестокая штука, сынок. И нам часто приходится делать то, чего нам совсем не хочется. На этой войне погибло очень много хороших людей, и все, что нам остается, — надеяться, что это того стоило и они не зря отдали свои жизни. А может быть, зря? Может быть, мы в конце концов поймем, что все было напрасно? Но я так не думаю, несмотря на смерть и разруху, мы сражаемся за правое дело. — Он поднял голову и посмотрел на меня. — Нет, я не думаю, что Сэм украл этих коров. Но мы с тобой никак это не докажем. Кто знает, может, он и в самом деле их украл! Может, это он пытается спихнуть вину на тех двоих?

— Что вы говорите такое?!. Сэм никогда бы так не поступил!

Полковник ударил кулаком по столу.

— Думай, с кем говоришь! — закричал он.

Я покраснел:

— Простите, сэр.

Он откинулся на спинку стула:

— Хочешь знать, о чем думает генерал Путман? Так вот, он думает о том, что вряд ли выиграет войну, если люди не будут на его стороне. И они не будут на его стороне, если вышедшие из-под контроля солдаты продолжат нападать на население — насиловать женщин, воровать скот, поджигать дома. Он намерен выкорчевать эту заразу и навести порядок! Солдатам необходима дисциплина! И ему все равно, кого он казнит. Сколько уже мужчин погибло! Сколько матерей оплакало своих сыновей! Сколько братьев и сестер рыдало! Он думает, что если проведет показательное наказание одного, то спасет немало других жизней и война кончится быстрее. И ему безразлично, кого именно он казнит. Смертельная агония одного мало чем отличается от агонии другого, слезы, пролитые одной матерью, не горше слез другой. Поэтому-то он и казнит Сэма, сынок.

— Но Сэм не виновен, сэр!

— Трибунал решил, что он виновен.

— Но трибунал ошибается!

Он замолчал, а я стоял, выжидая. Наконец он сказал:

— Я верю тебе и поэтому дам тебе письмо для генерала Путмана. Но предупреждаю прямо сейчас, оно ничем тебе не поможет… Если генерал хочет, чтобы солдаты его слушались, то он не отпустит ни твоего брата, ни других заключенных.

Полковник Парсонс взял лист бумаги, черкнул на нем пару строк, сложил его, запечатал, написал имя генерала на конверте и отдал мне.

Я бежал до самого лагеря. Небо было затянуто облаками, собирался пойти снег. Я добежал до ворот, дыханье с хрипом рвалось у меня из горла, я не мог говорить. Передал письмо караульному. Он взял его и позвал солдата.

— Отведи этого мальчика к генералу Путману, — приказал он.

Мы пошли по лагерю к вытянувшимся в ряд к постройкам. Они были совершенно одинаковыми — сотни лачуг с голубым дымом, выходившим из труб. Солдаты были повсюду — одни рубили дрова, другие что-то чистили, третьи маршировали. Потом мы подошли к дому, который был побольше остальных и возвышался над ними, хотя и был построен из того же самого дерева. Солдат передал мое письмо караульному, стоявшему у дверей. Караульный зашел внутрь и через пять минут вернулся.

— Подожди здесь, — сказал он.

Прошло полчаса, затем час, потом два. Офицеры входили и выходили, а я все ждал. Я проголодался, но не осмеливался отойти от дверей хотя бы на миг. В час дня из дома вышел солдат и позвал меня.

Генерал Путман сидел за грубым кухонным столом, который ему поставили вместо бюро. На нем были аккуратно сложены бумаги, расставлены чернильницы, перья, стояла склянка с песком, чтобы посыпать чернила, и лежало множество карт. Генерал был крупным человеком лет шестидесяти, с шапкой седых волос. На нем был желто-голубой мундир Континентальной армии. Добрым он не выглядел.

— Микер?

— Да, сэр.

— Хорошо, говори.

Он устремил на меня пронзительный взгляд. Его голос был глухим, а глаза блестели. Я рассказал ему, как все произошло на самом деле, и в довершение сказал:

— Сэм не стал бы красть наше собственное стадо! Он не стал бы! Он три года воевал и был хорошим солдатом. И он не делал этого, сэр, клянусь вам. Я знаю, потому что…

— Довольно, — сказал он. — У меня нет времени. — Он взял лист бумаги и что-то быстро на нем написал. А потом сказал: — Я с этим разберусь. Разговор окончен.

— Сэр, могу я увидеть своего брата?

Он грозно посмотрел на меня, а потом прокричал:

— Сержант! Проводите этого мальчишку в тюрьму к Сэму Микеру! Проследите, чтобы они стояли в шести футах друг от друга и ничего друг другу не передавали!

— Спасибо, сэр, — сказал я и пошел следом за караульным.

Тюрьма находилась под склоном холма. Это была такая же деревянная лачуга, как и прочие, но окруженная частоколом, по углам которого стояли часовые. В частоколе были прорезаны небольшие квадратные отверстия. Караульный приблизил лицо к отверстию и прокричал:

— Микер, к тебе пришли! — Затем он провел носком сапога линию на снегу на расстоянии около шести футов от частокола. — За линию не заходи, — сказал он мне.

Лицо Сэма появилось в отверстии. Грязный, небритый, волосы нечесаные.

— Тимми… — тихо сказал он.

— Как ты, Сэм? — спросил я.

— Неплохо для приговоренного к смерти!

— Не сдавайся, я только что говорил с генералом Путманом. Он сказал, что постарается разобраться в твоем деле.

— Так и сказал? — переспросил Сэм. — Правда?

— Сказал, что разберется.

— А что именно он сказал? — спросил Сэм. — Он верит, что я невиновен?

— Не знаю, — ответил я, — этого он не говорил.

— Ты хороший мальчик, Тим.

— Сэм, как же так вышло, что они признали тебя виновным?

— Думаю, на этот раз мне просто не повезло в дебатах.

— Ты все шутишь…

— Солдаты очень складно врали… О, они умные ребята! Они придумали целую историю, как услышали чей-то крик «Держи вора!», потом увидели, как я гоню коров, и бросились ко мне, чтобы арестовать. А ведь я в это время должен был дежурить в доме Беттса. В общем, все свидетельствовало против меня. Вот так…

— Чем мы можем помочь тебе, Сэм?

— Молитесь. Бог услышит вас скорее, чем генерал Путман. — Брат улыбнулся. Я улыбнулся ему в ответ, но внутри у меня все перевернулось.

— Время вышло, парни! — сказал караульный.

— Я постараюсь прийти еще, Сэм, — сказал я.

— Передай Бетси от меня привет, — попросил он.

— Передам.

— И маме тоже.

— Хорошо, — пообещал я. — Я постараюсь придумать, как победить генерала Путмана в диспутах.

Он улыбнулся:

— Ты лучший в мире брат, Тим!

Я попытался улыбнуться ему в ответ:

— Я стараюсь.

— Эй ты, закругляйся! — крикнул караульный.

Я помахал Сэму на прощание и ушел.

Глава 14

Теперь оставалось только ждать, что решит генерал Путман. И мы ждали. Бетси Рид часто заходила в таверну, и мы обсуждали с ней планы — планы побега и тому подобное. Но ни один из них не казался подходящим. Прошла неделя. И вот в субботу, 13 февраля, полковник Рид вернулся из лагеря с известием, что генерал Путман отклонил нашу просьбу о помиловании.

Я заплакал:

— Это так несправедливо! Он сражался за них три года, а теперь они собираются его расстрелять ни за что.

Полковник Рид грустно покачал головой.

— Тим, — сказал он, — война никогда не бывает справедливой. — Он дотронулся до моего плеча. — Придется с этим смириться. Мужайся и помоги матери пережить страшное горе. Сейчас ей больше всего нужно, чтобы кто-то был рядом.

Но я не ощущал в себе ни мужества, ни сил, чтобы кому-то помогать и самому держаться стойко. Я чувствовал горечь и злость и хотел кого-то убить — если бы только знать кого!

Мама отказалась идти на воскресную службу.

— Мама, приказали прийти всем.

— Я не пойду, — сказала она. — Они могут убивать, кого хотят, и молиться за кого угодно, но я не пойду. Для меня война закончилась.

Я пошел один. И, просидев полчаса на балконе, где мы обычно сидели вдвоем с Сэмом, я не выдержал и заплакал, а потом поднялся и ушел. Никто не попытался меня остановить. Я думаю, они понимали, что я чувствую.

Рано вечером мы закрыли таверну. Все равно не было ни одного посетителя. Я думаю, никому и не хотелось заходить к нам в этот день.

— Я хочу навсегда закрыть таверну, — сказала мама.

— Но это же таверна отца! — воскликнул я.

— Я больше не хочу обслуживать офицеров из Континентальной армии, — сказала она. — Никогда больше не буду делать этого! Никогда!

Я знал, что не засну этой ночью, и был уверен, что мама тоже не будет спать. Я подбросил еще поленьев, принес два стула и поставил перед камином.

— Мы должны что-то придумать, мама.

— Ничего тут не придумаешь, — сказала она. — Сэму уже ничем не помочь.

— Но он еще не мертв, мама! Он еще жив!

— Он мертв, Сэм, — сказала она. — Он мертв так же, как и твой отец.

— Нет! — воскликнул я, встал и снял со стены отцовский штык, висевший над камином. Потом пошел на кухню, достал с полки точило и начал точить штык. Мама молча сидела в кресле. Я довольно долго точил штык, пока его конец не заострился настолько, что смог бы пройти сквозь человека, как горячий гвоздь сквозь масло. Потом стал одеваться.

Не отрывая глаз от пламени, мама сказала:

— Хочешь, чтобы тебя тоже убили?

— Я хочу спасти своего брата, — ответил я.

— Не спасешь, — прошептала она, — тебя убьют. Ну что ж, давай! Давай покончим со всем разом. Как говорится, мужчины должны сражаться, а женщины их оплакивать, но я не буду по тебе плакать. Я уже достаточно наплакалась за эту войну.

Я пристально на нее посмотрел. Потом развернулся и вышел за дверь, застегивая пальто на ходу.

Ярко светила луна. Из-за снега, отражавшего ее свет, было светло, почти как днем. Я не хотел идти по дороге — никогда не знаешь, кого можно встретить, — и пошел через пастбище. К счастью, снег начал уплотняться, поэтому мои ноги погружались всего на несколько дюймов. Я чувствовал себя странно — я был спокоен, и, казалось, меня ничто не тревожило. У меня не было никакого плана действий. Я просто шел к лагерю.

Наконец я дошел до деревьев вблизи лагеря. Их осталось не так много: большинство срубили солдаты на дрова. Прячась в их тени, я остановился и огляделся. Внутри лагеря вдоль хижин тянулась дорога и то там, то тут стояли пушки или повозки. Людей видно не было. Их присутствие выдавал свет из хижин, которые отбрасывали на снегу причудливые тени.

За частоколом было тихо. Тюрьма — такая же маленькая лачуга, все отличие в десятифутовом заборе. На углу частокола стоял караульный. Я подумал, что он замерз и, наверное, только и думает, как бы согреться. У меня все еще не было никакого плана, хотя о каком плане можно было говорить в такой ситуации? Единственное, что я мог сделать, — незаметно подкрасться к караульному, убить его, открыть ворота и выпустить пленников. Ну, а если бы караульный меня заметил, следовало, вероятно, попытался перебросить штык через частокол, и, может быть, во время поднявшейся неразберихи Сэму удалось бы выбраться самому. Конечно, план был так себе, но это было единственное, что пришло мне в голову.

На склоне холма между мной и тюрьмой все деревья были срублены, но хватало больших пней и валунов, и я подумал, что если буду осторожен, то смогу, переползая от одного укрытия к другому, добраться до тюрьмы. От последнего пня до частокола было футов пятьдесят. Это расстояние мне предстояло преодолеть одним броском. Я подумал, что снег там, должно быть, утоптан и бежать будет легко. Я пополз, не сводя глаз с караульного; впрочем, он, казалось, вообще не смотрел по сторонам.

Мне вдруг пришла в голову мысль, а думают ли заключенные о том, чтобы согреться, зная, что скоро умрут. Я решил, что, наверное, думают.

Караульный не двигался. Я без проблем дополз до последнего пня и перед открытым заснеженным пространством. Я снова посмотрел на караульного. Он стоял, опираясь на мушкет и склонив голову, и вдруг я понял, что он уснул. Я вытащил штык из-за пояса и крепко сжал его в руке. Если Сэм убивал людей, то, значит, и я смогу. Я решил, что перережу караульному горло, чтобы он не закричал. Сердце стучало в висках, я почти не дышал, у меня тряслись руки.

Я встал, вышел из-за валуна и, больше не таясь, пошел по пустырю, залитому лунным светом, снег хрустел под моими ногами. Почему-то я был уверен, что караульный не проснется, но он пошевелился. Я пошел быстрее. Караульный поднял голову и удивленно уставился на меня. Я бросился бежать.

— Стой! — закричал он, схватил мушкет и навел на меня. Между нами было двадцать футов.

Я замер.

— Сэм! — закричал я. — Сэм! — закричал я изо всех сил.

Караульный бросился ко мне. Я высоко подбросил отцовский штык. Он сверкнул в сете луны, несколько раз перевернулся в воздухе и упал за частоколом. После этого я развернулся и побежал по снегу так быстро, как только мог к валунам, за которыми можно было укрыться. Но не успел я сделать и двух шагов, как раздался выстрел. Я почувствовал, как что-то зацепило мое плечо, но удержался на ногах и, пошатываясь, продолжал двигаться прочь. За моей спиной раздались крики, топот и ржанье лошади. Снова раздался выстрел, за ним последовали другие. Я услышал, как за моей спиной пуля ударила по пню. Дыханье с хрипом рвалось у меня из горла; наконец я добежал до деревьев и упал от изнеможения. Теперь они до меня не доберутся! Немного отдышавшись, я посмотрел назад. Несколько солдат бежали по направлению ко мне, но явно меня не видели. По лагерю бегали люди и седлали лошадей, кричали офицеры. За частоколом было тихо, и я понял: там никого нет. В тюрьме больше не было пленников — их куда-то перевели… Плечо слегка кровоточило, я зажал рану и побежал домой.

Мама спала на кресле перед камином. Стараясь не шуметь, я снял рубашку и осмотрел рану. Пуля задела левое плечо, сорвав кусок кожи. Я промыл рану, перевязал ее и спрятал рубашку с дырой от пули в матрас. Потом лег в постель и сразу же заснул.

Мама не пошла на казнь Сэма, а я все-таки решился. Я подумал, что Сэм захотел бы, чтобы кто-то из нас там был, а кроме того, кто-то должен был забрать тело. На холме недалеко от лагеря построили эшафот, вокруг него собралась толпа. Я стоял на дороге и ждал. Впереди шли барабанщики, за ними — солдаты, и уж потом ехала повозка с Сэмом и Эдвардом Джонсом. Их руки были связаны за спиной, шеи обвивали веревки, привязанные к повозке. Замыкал шествие еще один отряд солдат. Генерал Путман хотел, чтобы все его войско присутствовало на казни.

— Сэм! — закричал я, когда повозка ехала мимо меня.

Сэм посмотрел на меня. Он был смертельно бледен; он улыбнулся мне — немного криво, но все же улыбнулся. Повозка проехала мимо. Я подождал, пока пройдут солдаты, и стал проталкиваться через толпу к эшафоту. Завидев меня, люди расступались. Я пробрался в первые ряды, и при этом меня не покидало желание спрятаться, скрыться. Я не хотел стоять на виду у всех.

Эдвард Джонс уже стоял на эшафоте. Ему надели на голову мешок. Над его головой болталась веревка. Солдат набросил петлю ему на шею. Мои глаза затуманились, я плохо видел, что происходит. Натаниэль Барлетт, пресвитерианский священник, поднялся на эшафот и прочитал молитву. Я опустил глаза и стал смотреть под ноги. Раздался глухой звук, и толпа охнула. Я поднял глаза. Тело Джонса болталось на веревке. Его ноги почти доставали до земли, они подрагивали в воздухе.

Потом вывели Сэма. Солдаты подтолкнули его на пустое место перед эшафотом. У него на голове тоже был мешок, и я подумал, каково ему в мешке, не зудит ли от жары голова? Мистер Барлетт подошел к Сэму и прочитал молитву. Я сам попытался молиться, но в горле пересохло, и я не смог ни слова сказать. Сэма поставили лицом к толпе. Три солдата встали перед ним на расстоянии нескольких шагов и подняли мушкеты. Я закричал:

— Не стреляйте в него! Не стреляйте!

И тут Сэм упал, как подкошенный. Я так и не услышал выстрелов. Он свалился на живот, потом задергался и перевернулся на спину. Они выстрелили в него с такого близкого расстояния, что на нем загорелась одежда. Он был еще жив — его тело содрогалось и билось, словно рыба, выброшенная на берег. Сэм бился в конвульсиях, а одежда полыхала у него на груди. Один из солдат выстрелил еще раз, и он перестал дергаться.

Эпилог

Я записал эту историю в 1826 году в пятидесятую годовщину основания США, в память о короткой жизни моего брата Сэмюэля Микера, который сорок восемь лет назад погиб за свою страну. Сейчас мне шестьдесят четыре года. Я надеюсь благополучно прожить еще какое-то время, но большая часть моей жизни уже прошла.

Я больше не живу в Реддинге. После смерти Сэма я возненавидел этот город и решил уехать, но война продолжалась еще три года, и пока шли сражения, нельзя было даже подумать о том, чтобы начать жизнь на новом месте.

Первое время после смерти Сэма я с трудом справлялся даже с обычными обязанностями в таверне и магазине, но время лечит раны, и следующей осенью я задумался о своем будущем. Под руководством мистера Хирона я начал учиться на землемера. Он давал мне уроки бесплатно. Когда война закончилась, мы с мамой продали таверну и переехали в Пенсильванию, где была нужда в оценщиках земли. Переезжая с места на место, мы наконец осели в небольшом городе Уилкиз-Бэрре, где открыли таверну. Кроме того, я занялся торговлей землей. Постепенно доходы мои росли, я построил лесопильный завод, а потом, объединившись с группой других людей, основал банк. Я женился, и у нас родились дети; с Божьей помощью дела у меня шли хорошо — так что сегодня живу безбедно и радуюсь внукам, правнукам и фруктовым садам.

Мама так никогда и не смирилась со смертью Сэма. Она сдержала свое слово и, пока шла война, отказывалась обслуживать офицеров Континентальной армии. Мне приходилось делать это самому. Она дожила до глубокой старости и в конце жизни часто вспоминала Сэма в разговорах и рассказывала внукам, каким он был упрямым. Впрочем, она держалась молодцом.

Я уверен, что у нашей страны будет славная история. Освободившись от британского господства, она стала богатеть, и я вместе с ней. Возможно, однажды, в какую-нибудь будущую годовщину Соединенных Штатов, кто-нибудь прочтет мою историю и узнает, какой ценой нам все досталось. Отец говорил: «Во время войны мертвые платят по долгам живых».

Даже сейчас, спустя пятьдесят лет после событий, унесших отца и Сэма, я думаю, что путь к достойной жизни можно найти и без войны…

Что в этой книге — правда?

У историков есть множество способов выяснить, что и почему произошло в прошлом, но даже им не дано знать все. Когда мы писали нашу книгу, то старались придерживаться исторических фактов настолько, насколько возможно, но, конечно, что-то нам пришлось изменить. В Коннектикуте действительно существует город Реддинг. Дом, который мы назвали таверной Микеров, все еще стоит на пересечении шоссе 58 и Кросс-Хэйвей. Старая церковь сгорела, и в 1833 году на ее месте была построена новая. Во дворе церкви, на кладбище, могильные плиты членов семей Хиронов и Микеров.

Место, где когда-то расположился лагерем генерал Путман, теперь известно в Реддинге, как парк Путмана. Там заново построили несколько лачуг, чтобы показать, как они выглядели в те дни; если вы когда-нибудь окажитесь в Реддинге, то увидите холм, по которому кто-то мог спускаться, перебегая от пня к пню; стоит учесть только, что в наши дни холм снова весь порос деревьями.

Многие из людей, упомянутые в этой книге, существовали на самом деле. Генерал Израэль Путман был известным американским патриотом, жестким, преданным и храбрым человеком. Полковник Рид тоже невымышленный персонаж. Том Воррап тоже не выдуман, он в самом деле жил в лачуге за домом полковника Рида. Раб Нед существовал реально — он умер в точности так же, как мы и описали. Уильям Хирон, весьма загадочная личность, был, похоже, двойным агентом и работал и на американцев, и на британцев. Впрочем, историки точно не знают, какова была его роль. Капитан Беттс, Дэниель Старр, Амос Роджерс, маленький Джерри Сэнфорд, священник Джон Бич — тоже реально существовавшие люди.

Конечно, все, что говорят эти люди в нашей истории, — выдумка. Мы постарались, чтобы они поступали так, как по нашему мнению, должны были бы поступить в сложившихся обстоятельствах, но это только наше предположение.

А как же Микеры? В Реддинге жила семья Микеров, им принадлежала мельница на реке Эспектак, куда ходили рыбачить Джерри и Тим. Больше о Микерах нам ничего не известно. Можно сказать, что мы их выдумали — Тима, Сэма и их родителей. И Бетси Рид мы тоже выдумали. Но старались сделать так, чтобы наши герои делали только то, что было возможно в то время. При этом мы сознательно использовали современный язык — во-первых, чтобы книгу было проще читать, а во-вторых, потому, что на самом деле никто не знает, как разговаривали люди в то время.

Что касается развернувшихся в книге событий, то они произошли на самом деле. Студенты из Йеля в 1775 году в массовом порядке покидали университет, чтобы принять участие в войне. Повстанцы прошли через Реддинг и отобрали у жителей города оружие, потому что большинство из них сочувствовали тори. Путешествие Микеров в Верплэнкс-Пойнт придумано, но сам Верплэнкс-Пойнт существует — вы можете побывать в городе Верплэнксе и сейчас. Ковбои — такие, какими мы их описали, — на пути в Верплэнкс-Пойнт угоняли стада и грабили путников. Набег на Реддинг британцев под предводительством генерала Тирона тоже не выдуман, и сражение в доме Дэниеля Старра, включая обезглавливание Неда, происходило, по свидетельству очевидцев, точь-в-точь как мы его описали. Известно, что капитан Беттс, мистер Роджерс, Джерри Сэнфорд и некоторые другие были позже отпущены, но спустя какое-то время Джерри Сэнфорд попал в плавучую тюрьму, где и умер.

Конечно, казни Сэма Микера не было, потому что никакого Сэма не существовало. Но мясник Эдвард Джонс и семнадцатилетний солдат Джон Смит были казнены Путманом. Свидетельства очевидцев казни противоречивы, так что нельзя быть уверенным в деталях, но мы постарались сгладить противоречия и дать по возможности объективную картину происшедшего.

Остается только один вопрос: неужели США не могли стать государством без этих жертв? Нам кажется, что каждый должен сам найти ответ на него.

Об авторах

Джеймс Линкольн Кольер и Кристофер Кольер написали в соавторстве более двадцати романов, в том числе восемь исторических романов для детей, включая книги «Проклятая страна», «Кто такая Кэрри?» и «С каждой каплей крови»; известность получила их историческая серия «Американская трагедия». Кристофер Кольер — профессор, специалист по ранней истории США — снабжает романы ценными историческими сведениями. Его брат Джеймс — музыкант, издатель и писатель — придумывает сюжеты и героев.

Тим Микер с родителями и старшим братом Сэмом жил в маленьком городке Реддинг, оказавшемся в центре событий Войны за независимость США от Британской короны, которая началась в 1775 году и длилась восемь лет. Спустя многие годы — уже стариком он взялся за перо, чтобы рассказать о своих детских приключениях…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Ополченцы, сыгравшие большую роль в Войне за независимость и в период, ей предшествовавший (от minute — минута, т. к. в любую минуту они были готовы вступить в бой). Особенно прославились минитмены штата Массачусетс. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Адамс, Сэмюэл (1722–1803) — один из организаторов освободительной борьбы английских колоний в Северной Америке. Его подпись стоит под Декларацией независимости.

3

Хэнкок, Джон — президент Континентального конгресса, на котором была принята Декларация независимости, первым поставил под ней подпись.

4

Город в штате Массачусетс. 19 апреля 1775 г. в Лексингтоне произошло первое столкновение американских повстанцев с английскими войсками.

5

Город в штате Массачусетс. 19 апреля 1775 г. в нем произошло второе столкновение американских повстанцев с английскими войсками.

6

Йель — Йельский университет, ныне один из крупнейших учебных и научно-исследовательских центров страны. Основан в 1701 г., с 1716 г. находится в Нью-Хейвене.

7

Город в центральной части штата Калифорния.

8

Арнольд, Бенедикт (1741–1801) — герой Войны за независимость, генерал, ставший позднее предателем. В 1775 г. как капитан местных ополченцев принял участие в захвате форта Тикондерога, в 1776 г. нанес поражение англичанам в битве при озере Шамплейн. Вступив в тайную переписку с англичанами, предложил им продать секреты форта Уэст-Пойнт за 20 тыс. фунтов стерлингов. Впоследствии бежал в Англию.

9

Лоялисты (тори) — сторонники английской короны в тринадцати североамериканских колониях во время Войны за независимость. После победы колоний часть из них была выслана из новообразованных штатов с конфискацией имущества.

10

Событие в ходе борьбы английских колоний в Северной Америке за независимость, вошедшее в историю под названием Бостонское чаепитие. В знак протеста против беспошлинного ввоза английского чая в Северную Америку члены организации «Сыны свободы» в декабре 1773 г., переодевшись индейцами, проникли на английские корабли в Бостонском порту и выбросили в море партию чая.

11

Берк, Эдмунд (1729–1797) — английский публицист и философ, один из лидеров вигов. Автор памфлетов против Великой французской революции.

12

Город в штате Коннектикут.

13

Город в центральной части штата Коннектикут. В 1640 г. в Уэзерсфилде состоялось одно из первых выступлений против метрополии: жители города сформировали органы самоуправления, не дожидаясь согласия колониальных властей.

14

Стратфорд — город на юго-западе штата Коннектикут. Известен своим Шекспировским театром, назван по имени родного города У. Шекспира. Денбери — город на юго-западе штата Коннектикут. В 1777 г. Денбери, который был во время Войны за независимость тыловым центром снабжения повстанцев, разорили и сожгли англичане. Литчфилд — городок на западе штата Коннектикут. В 1776 г. здесь была расплавлена свинцовая статуя короля Георга III, а из свинца отлиты 42 тыс. пуль для американской армии. Норуолк — город в штате Коннектикут.

15

Папист — пренебрежительное название католика.

16

Холм близ Бостона, штат Массачусетс, где в июне 1775 г. произошло сражение между американскими повстанцами и английской регулярной армией. Повстанцы оказали серьезное сопротивление англичанам и отступили лишь после того, как израсходовали все боеприпасы. Битва при Банкер-Хилле — первое существенное сражение Войны за независимость 17 июня 1775 г. Американцы потерпели поражение, но считали, что одержали моральную победу.

17

Форт на берегу озера Шамплейн (север современного штата Нью-Йорк), построен французами в 1755 г. Позже был занят англичанами. В 1775 г. во время Войны за независимость был захвачен американскими войсками под командованием Б. Арнольда и повстанцами, которыми руководил И. Аллен.

18

Город в штате Коннектикут.

19

Вооруженная борьба, которая велась на протяжении 300 лет (в XVII–XIX вв.) за земли, ныне составляющие территорию США, между индейскими племенами, населявшими эти земли, и белыми переселенцами из европейских стран. Итогом этих войн было сокращение индейского населения на территории современных США до 400 тыс. к 1900 г. и расселение оставшихся племен в резервациях.

20

Континентальная армия — американская армия в годы Войны за независимость, организованная и возглавленная Дж. Вашингтоном в 1775 г. Состояла примерно из 5 тыс. добровольцев, к которым время от времени присоединялась милиция штатов (общее число воевавших на стороне Континентальной армии иногда достигало 20 тыс. человек). Финансировалась отдельными штатами и за счет иностранных ссуд и практически всегда нуждалась в деньгах, еде, одежде и амуниции, что не мешало ей побеждать англичан.

21

Наименование законодательного собрания в штатах Айова, Колорадо, Коннектикут, Миссури и др.

22

Город в штате Коннектикут.

23

Хвойное дерево, распространенное в северной части американского континента.

Content

Джеймс Линкольн Кольер, Кристофер Кольер
Мой брат Сэм
Дневник американского мальчика

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Эпилог

Что в этой книге — правда?

Об авторах

Примечания